Анни Коэн-Солаль

Пикассо. Иностранец. Жизнь во Франции, 1900–1973

«Я знаю, что все, что я говорю тебе, я порой преувеличиваю, но в одном я уверена без всяких преувеличений – в том, что ты самый лучший».

Из письма Марии Пикассо-и-Лопес сыну Пабло

«“Писать картины – это просто еще один способ вести дневник”, – сказал художник в 1932 году. И реалии его жизни, которые открылись благодаря изучению архивов полиции, позволили мне по-другому прочитать “дневники”

Пикассо за тот период, когда он жил во Франции. И странным образом эти “дневники” перекликаются со многими самыми животрепещущими вопросами современного общества».

Анни Коэн-Солаль

«Когда вы начинаете творить, вы повсюду находите красивые вещи. Не бойтесь переделывать картину несколько раз. Каждый раз, когда вы уничтожаете свое прекрасное открытие, вы на самом деле не избавляетесь от него – вы трансформируете его, делаете более существенным. Успех – это результат отвергнутых открытий. В противном случае вы превратитесь в фаната собственного творчества».

Пабло Пикассо

Посвящается художникам, готовым преодолеть любые препятствия, чтобы подняться на вершину своего творческого пути.

С искренней благодарностью Марку и Арчибальду, вдохновившим меня на этот труд.

Annie Cohen-Solal

PICASSO THE FOREIGNER

An Artist in France

1900–1973

В оформлении обложки использовано фото Пабло Пикассо, сделанное в 1962 г. журналом Vea y Lea (Аргентина)

В оформлении форзаца и нахзаца использованы коллажи из рисунков Пабло Пикассо, писем из его личного архива и документов французской полиции

© Annie Cohen-Solal, 2023

© Лифинцева О. Ю., перевод на русский язык, 2023

© Захарова О. Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Подозрительный иностранец

При желании любой человек в удобное для него время может ознакомиться с архивами парижской полиции. Для этого нужно лишь спуститься в метро, доехать до станции «Гош», дальше по унылым улочкам маленькой коммуны Пре-Сен-Жерве на северной окраине Парижа добраться до здания, напоминающего фабрику 1950-х годов, и войти в него… За стойкой регистрации вас встретит сотрудник полиции и с холодным формализмом заведет вам читательскую карточку. Потом он вручит вам ключ от серого шкафчика, в котором вы сможете оставить пальто и сумку с личными вещами. После того как коробка с запрашиваемыми документами будет найдена, вам дадут чистую бумагу и карандаш и проведут в холодную комнатку со стеклянной стеной. Там вы и сможете под надзором трех сотрудников изучить архив и выписать на листочки то, что вас заинтересует.

Предметом моего интереса был подозрительный иностранец, прибывший в Париж 25 октября 1900 года и довольно быстро успевший привлечь внимание французской полиции. Год от года его досье разрасталось: отчеты; стенограммы допросов; вид на жительство; фотографии, удостоверяющие личность; отпечатки пальцев; квитанции об аренде; запросы на натурализацию (получение французского гражданства); документы, собранные в ходе расследований; информация о жене, сыне, родителях, друзьях; свидетельства очевидцев; краткое изложение политических взглядов; адреса; переписка, причем не только с начальниками полиции, но и с высокопоставленными политиками, такими как министр иностранных дел и премьер-министр… Среди огромного вороха всех этих бумаг я не обнаружила ни одного документа, свидетельствующего о каком-то преступлении, за исключением единственного: этот человек не был французом, и слово «ИСПАНЕЦ», напечатанное заглавными буквами на всех бумагах, делало его изгоем с позорным клеймом.

Приведу лишь несколько цитат из архива, которые подчеркивают, сколь высока была нетерпимость французских властей к этому чужестранцу:

«Хотя в 1914 году ему было за тридцать[1], он не служил нашей стране во время войны… Он считался так называемым современным художником, что позволяло ему наслаждаться всеми прелестями французской жизни. Зарабатывая миллионы франков (которые, очевидно, хранились за границей), он проживал в собственном замке близ Жизора и при этом не скрывал своих экстремистских идей и склонности к коммунизму».

Иногда выдвинутые в его адрес обвинения больше напоминали сплетни, как, например, вот этот рапорт:

«Седьмого мая в кафе на бульваре Сен-Жермен, 172, он открыто критиковал нашу страну и защищал Советы. И из-за этого какой-то польский офицер, находившийся на тот момент в отпуске, затеял с ним драку…»

В некоторых случаях ему выдвигали обвинения на основании действий его знакомых:

«Еще в 1905 году наши службы заподозрили его в связях с анархистами, так как в это время он проживал на бульваре Клиши, в доме 130Б, с одним из своих соотечественников-анархистов, состоявшим под наблюдением парижской полиции».

Другие фразы просто свидетельствовали о недоверии к нему как к иностранцу:

«Консьерж, служивший в этом доме, утверждал, что никогда не слышал, чтобы он высказывал подрывные идеи, но поскольку он очень плохо говорил по-французски, консьерж, вероятно, не всегда мог его понять…»

Последние документы из его досье представляют собой неумолимый, как гильотина, вердикт властей: «Этот иностранец не имеет права на получение гражданства Франции; более того, с учетом всех ранее собранных сведений о нем, его следует считать человеком, не вызывающим доверия и крайне опасным для страны».

Просматривая одну запись за другой, я поймала себя на мысли, что передо мной словно бы разворачивается вся история страны с ее призраками…

«Настоящим документом подтверждаю, что не являюсь евреем. Данная запись произведена в соответствии с положениями закона от 2 июня 1941 года», – эту приписку иностранец сделал красными чернилами 30 ноября 1942 года в своем заявлении на продление вида на жительство.

Все то время, пока я пролистывала десятки пожелтевших страниц этого досье, у меня из головы не выходило слово «клеймо». Я много лет работаю в архивах, собирая информацию для своих исследований, и давно убедилась, что все эти «справки и отчеты» не могут вызывать ничего, кроме отвращения. Но благодаря им можно увидеть человека совершенно по-новому. Так, образ этого иностранца, жизнь которого я раньше изучала по чужим исследованиям{1}, стал для меня значительно объемнее после того, как я лично поработала с собранными на него документами.

Тем же вечером, возвращаясь домой на метро, я обратила внимание на названия станций Пятой линии: на юге она начиналась с «Пляс д'Итали», на северном участке шли «Гош», «Эглиз де Пантен», «Бобиньи-Пантен-Раймон Кено»… и конечная станция «Бобиньи – Пабло Пикассо», носящая имя того самого подозрительного иностранца под номером 74 664, чье досье я в тот день изучала. Первые документы в этом деле появились более ста лет назад… Сегодня, вероятнее всего, каждая из этих папок шла бы с пометкой «Файл S», обычно обозначающей досье иммигранта, находящегося под пристальным наблюдением полиции и «подозреваемого по целому ряду причин в деятельности, наносящей серьезный вред государству»…

* * *

Через несколько дней после моей работы в полицейских архивах на набережной Сены я натолкнулась на поразившую мое воображение черно-белую афишу, извещавшую жителей города о том, что в Музее на набережной Бранли открылась новая выставка: «Примитивизм Пикассо». С внушительных размеров постера на парижан торжественно и спокойно взирал шестидесятилетний Пикассо, а рядом с его лицом была изображена одна из его африканских масок с пустыми глазницами. На кого он смотрел? На посетителей, толпящихся в садах музея? На Сену, некогда воспетую его другом Аполлинером[2]? Или на что-то другое? Может, взгляд художника был направлен в сторону моста Альма, куда в октябре 1900 года, едва прибыв в Париж, он ринулся сразу, чтобы взглянуть на свою картину, представленную на Всемирной выставке в испанском павильоне Гран-Пале? Тогда будущему мэтру было всего восемнадцать, он еще ни слова не говорил по-французски и впервые попал в город, в котором ему предстояло прожить много лет. Эта выставка стала для него огромным событием! Не всякий художник удостаивался чести продемонстрировать на ней свои работы – для юного Пикассо это был огромный прорыв!

Весной 2017 года, когда сразу после посещения полицейских архивов я наткнулась на афишу выставки Пикассо, мне бросилась в глаза очевидная дистанция между тем человеком, каким он был, когда только приехал в Париж, и той мировой знаменитостью, легендарным художником, каким стал годы спустя.

Так каким же он был накануне своего девятнадцатилетия, когда приехал в Париж с другом Карлосом Касагемасом[3] и, подобно метеору, влетел в испанский павильон Всемирной Парижской выставки? Абсолютно убежденным в собственной гениальности, дерзким и смелым молодым человеком с надменным взглядом! Именно таким, каким в мае 1901 года во время своей второй поездки в Париж он изобразил себя на автопортрете «Я, Пикассо»{2}. «Нет стен, которые я бы не мог разрушить!» – напишет он вскоре после этого на одном их своих снимков.

Но уже через несколько месяцев, в декабре того же 1901 года, на автопортрете голубого периода{3} он запечатлел себя совершенно другим: его фигура смещена влево; поникшие плечи, затравленный взгляд. Окружающий его мир тяжел и непроницаем, без полутонов, как бирюзовый фон картины и темно-синее пальто, в которое он закутан, точно в кокон. Нежные, голубоватые тени на бледном, словно маска, лице отражают его ранимость, подавленность и неприкаянность. Молодой человек, изображенный на портрете, бездействует, не задает вопросов, не пытается привлечь внимание. Чуть прищуренные глаза неподвижны, смотрят рассеянно, не выражая никаких эмоций. Именно так выглядел Пикассо в свой ранний период жизни в Париже, после череды первых побед и восторгов, когда жизнь его заметно изменилась и стала трудной, тревожной, почти зловещей.

Сколько раз ему еще предстояло приезжать в Париж и возвращаться в Барселону, прежде чем он освоился в чужой стране и смог наконец продемонстрировать местным художникам-авангардистам все свое мастерство и доказать собственное превосходство? Что, если бы я действительно была способна проследить за взглядом художника, изображенного на той черно-белой афише, висевшей на берегу Сены? Смогла бы я передать хотя бы часть из того, что было скрыто за кулисами его жизни во Франции более ста лет назад?.. Как мне отследить траекторию этого пути, опираясь лишь на документы из полицейских картотек? Для этого мне придется установить сотни взаимосвязей, перепроверить не один источник, разыскать нераскрытые архивы, заполнить большое количество форм, вскрыть множество конвертов, расшифровывать десятки рукописных манускриптов, раздобыть неопубликованные записи, развязать одну за другой белые ленточки на десятках папок со старыми справками, бумагами, заявлениями, отчетами, показаниями, письмами и рисунками… и все это в попытке обнаружить малейшие следы живого голоса Пикассо…

Часть I

В лабиринтах Парижа: 1900-1906

Иностранец ощущает себя в чужой стране не как в безопасном приюте, а скорее как в лабиринте, где легко заблудиться{4}.

Альфред Шютц

1

Каталонцы Монмартра

Художники и поэты, хулиганы и анархисты… Между ними есть что-то общее. Видимо, поэтому и те и другие стремятся найти свое пристанище на Монмартре{5}.

Луи Шевалье[4]

В то время когда центр Парижа уже был обустроен бароном Османом{6}, а на Больших бульварах появилось электрическое освещение, на тихих и таинственных улочках Монмартра горели лишь газовые фонари. На их фоне, как поэтично выразился Франсис Карко[5], «ночь внезапно озарялась вспышками яркого света из “Мулен Руж”»{7}. Такая магическая атмосфера придавала исключительное очарование Монмартру. Но это еще не все. Ролан Доржелес[6] дополнил этот образ: «Художники чувствовали себя свободно в любом уголке этого района – обедали в местных кафе с малярами, пили горячий шоколад с паломниками на улице Сен-Рустик и аперитивы с хулиганами в барах на площади Аббатис»{8}.

Двадцать пятого октября 1900 года юный Пабло Руис Пикассо и его друг Касагемас приехали в Париж. Пабло попал в этот город впервые. До этого он с четырнадцати лет жил в Барселоне, где его отец преподавал в Школе изящных искусств. Там Пабло общался с художниками-авангардистами и зачитывался статьями Сантьяго Русиньоля[7]. Увлекательные рассказы Русиньоля о сказочных видах Монмартра и веселых пирушках в «Мулен де ла Галетт»[8] захватили воображение юноши. Пикассо мечтал оказаться на вершине холма Монмартра и увидеть, как вдали «в серебристом мареве широких куполов и высоких шпилей едва уловимо простирается призрачно-бледный Париж»{9}.

Приехав в столицу Франции, Касагемас и Пикассо первое время находились в эйфории от путешествия. Они писали своим друзьям, братьям Ревентосам, восторженные письма, в которых на каталонском и испанском языках делились впечатлениями, иллюстрируя свои слова рисунками.

«Мы встретились здесь с Пейо! – писал в одном из посланий Касагемас. – Он прислал нам письмо и предложил увидеться где-нибудь ближе к полуночи. Разумеется, мы приехали на встречу. Примерно через час к нам присоединились Утрильо и Риера, и наша пирушка затянулась до самого утра. Пикассо рисовал окружающих, я писал короткие стишки, а потом мы все это отправили Маркине… А завтра будет большая встреча каталонцев в ресторане – мы собираемся пообедать. С одним из них, неким Кортада, мы уже знакомы. Этот тип богат, как Крез[9], но скуп, как шлюха. Обожает выдавать себя за интеллектуала, хотя на самом деле он настоящая заноза в заднице и к тому же страшный брюзга. Здешние умники вообще обожают сплетни – даже больше барселонцев. Но при этом шутки у них, как у школьников. Вечно всех осуждают, всем недовольны, а чуть что – готовы спрятаться за чужие спины…»{10}

Сегодня мы уже забыли имена людей, с которыми Пикассо и Касагемас общались на Монмартре. Мы не помним, кто такие Пейо, Микель Утрильо-и-Морлиус, Эдуард Маркина и Александр Кортада[10]. «Рассказы иммигрантов почти всегда связаны с определенной диаспорой, которая заботится о вновь прибывших и помогает освоиться на новом месте»{11}. Неудивительно, что двое друзей с гордостью козыряли своим знакомством с обосновавшимися в Париже каталонцами, сообщество которых заметно выросло на Монмартре в те годы.

«Вы знаете Нонеля? – продолжал Касагемас. – Он отличный малый! Честно говоря, он и Пихот – единственные приятные люди из тех, кого мы здесь встретили. Впрочем, сегодня мы познакомились с Итуррино, и он тоже показался нам хорошим парнем. Есть новости от Перико? Все так же скучает? Скажите ему и Маноло, чтобы приезжали в Париж. У нас тут хватит места на всех. Да и денег будет достаточно, но для этого, конечно, нужно хорошо поработать. Если бы не Нонель, с которым мы передаем вам письма, мы вряд ли бы писали так много – почтовая пересылка здесь довольно дорогая… Когда увидите Описсо, передайте ему…»{12}

В своих письмах Касагемас упоминал тех, кто составлял тогда каталонскую колонию в Париже: Исидре Нонель-и-Монтуриоль, Рамон Пихот-и-Жиронес, Франсиско Итуррино, Мануэль Мартинес-и-Уге (он же Маноло), Пере Ромеу-и-Боррас, Пау Кукурни, Рикард Описсо Виньяс… Все эти художники, иллюстраторы, коллекционеры, писатели, владельцы кафе жили в чужом городе такой же организованной и сплоченной жизнью, как если бы были в родной Барселоне. Они оказывали друг другу поддержку, обменивались адресами и рекомендациями, соблюдая традицию взаимопомощи, свойственную иммигрантам во всем мире.

В октябре 1900 года Нонель сдал свою студию в субаренду Касагемасу и Пикассо. Он же познакомил юных художников с говорящими по-испански натурщицами Жермен и Одеттой. Нонель даже нашел для них арт-дилера из Барселоны Педро Манача. Именно Нонель, Жермен, Одетта и Манач станут первыми гидами Пикассо и Касагемаса в новом для них мире Парижа.

Касагемас, Пикассо и их друг Мануэль Пальярес[11] обустроили собственную мастерскую в студии, которую они сняли у Нонеля. Она находилась на улице Габриэль, в доме 49, на живописных склонах Монмартра. Там повсюду располагались небольшие площади и скверы с множеством деревьев, а высокий холм был словно усеян уютными барами и кафе. К ним можно было подняться лишь по длинным лестничным пролетам, которые соединяли улочки в этом квартале. Это было весьма отдаленное от центра место, по атмосфере абсолютно сельское. Как писал Ролан Доржелес: «В нескольких шагах от площади Бланш изумленные туристы могли обнаружить вековые деревья по соседству с фермерскими домами, шумными курятниками и открытыми верандами, заполненными игроками в петанк». Однако из окон домов открывался вид на город внизу, и его присутствие ощущалось постоянно…

Пикассо писал не так много. Да ему это было и ни к чему. Он мог запечатлеть мгновение жизни, сделав лишь несколько штрихов карандашом или пастелью. Персонажем его набросков мог стать кто угодно. Например, высокая худая женщина в оранжевом платье с собранными в пучок рыжими волосами. На ее губах улыбка, нос чуть вздернут, тонкие черные бретели платья небрежно приспущены… Или полноватая дама в синем костюме. Рядом семенит маленькая белая собачка. На даме кокетливая соломенная шляпка-канотье и оранжевый шарф… У нее тоже чуть вздернутый нос, выдающий приятную, утонченную натуру. Именно такими Пикассо видел парижанок. Или он мог нарисовать сцену в крошечном кафе, битком набитом людьми… Все эти зарисовки в стиле Тулуз-Лотрека можно рассматривать как дневниковые записи, рассказывающие о Париже начала XX века. Причем персонажи, которые первые шесть лет жизни на Монмартре, привлекали внимание Пикассо, – это молодые проститутки, пожилые лесбиянки или кокаинисты.

«Мы уже приступили к работе! – писал Касагемас, не скрывая восторга. – У нас даже есть натурщица! Нам приходится работать как проклятым, потому что мы уже сейчас думаем о картинах, которые отправим на следующий Парижский салон. И еще мы готовимся к выставкам в Барселоне и Мадриде. Трудимся все время. Как только становится светло (я имею в виду дневной свет, потому что здесь всегда искусственное освещение), мы отправляемся в нашу студию… У нас все получится! Да вы и сами это скоро увидите!»{13}

Примерно 11 ноября 1900 года Пикассо завершил одно из своих первых полотен в Париже. Это была картина «Мулен де ла Галетт»: темный танцевальный зал в мерцании электрических ламп, бесформенная масса обнимающихся в танце парочек буржуа в цилиндрах и фраках, проститутки в коротких жакетах, шляпках и длинных юбках. На переднем плане соблазнительная женщина зазывает кого-то игривой улыбкой. Сразу за ее спиной – пара целующихся на глазах у всех лесбиянок.

Внимание Пикассо привлекают люди, целующиеся или обнимающиеся в кафе и на улицах. Монмартр, объединяющий высшее общество и преступный мир, приветствующий супружеские измены и запретную любовь, оказал на Пикассо мощное влияние. Он написал немало картин с эротическими сценами в общественных местах, хотя эта тема ранее уже прослеживалась в работах Дега, Тулуз-Лотрека и Мане. Однако Пикассо не только демонстрировал свою симпатию к миру удовольствий во французской столице, он пробовал новые ракурсы и уникальную манеру изображения.

«Мы обнаружили, что встаем слишком поздно, а едим когда вздумается. Все это нас очень расхолаживает, – писал Касагемас в очередном письме. – Кроме того, у Одетты вошло в привычку каждую ночь напиваться до одури… В общем, мы решили, что пора взяться за ум. Спать теперь будем ложиться не позже полуночи, обед заканчивать до часу дня, а после обеда все время будем посвящать картинам. А пока мы работаем, Одетта и Жермен будут заниматься своими женскими делами – вязать, наводить порядок, целовать нас и ублажать ласками… Сам видишь, мой друг, в какой Аркадии, в каком непристойном Эдеме мы живем…»{14}

Выпивка, секс и работа. Двое друзей осваивали все грани парижской реальности… Вскоре Касагемас в одном из своих писем уже начнет называть свою подругу Жермен «королева моих мыслей»{15}.

Манач продал «Мулен де ла Галетт» владелице галереи Берте Вайль[12]. Она нашла для этой картины достойного покупателя в лице Артура Хука, редактора тулузской газеты. Тот купил ее за 250 франков – по рекордной для работы начинающего художника цене. Позже Манач, получивший за эту сделку двадцатипроцентную комиссию, продал миссис Вайль и другие полотна Пикассо – три пастели со сценами корриды. Он пообещал юному художнику ежемесячную плату в размере 150 франков. В общем, все начиналось хорошо. Однако, несмотря на эти первые успехи и разгульную жизнь, следующие четыре года стали для Пикассо настоящей одиссеей. Самоубийство Касагемаса, три года лишений, конфликты с Маначем, метания между Барселоной и Парижем… Со всем этим он и не думал столкнуться, когда только приехал Париж. Тогда, в 1900 году, у него была лишь одна цель, которая стала его основным приоритетом в жизни: работа.

«Всемирная выставка вот-вот закроется, – писал Касагемас, – а единственное, что мы видели, – это раздел испанской живописи». Пикассо и Касагемас могли бы посетить Лувр, Люксембургский музей или другие галереи, но друзья пренебрегли всем этим. Пикассо запечатлел это время в черно-белом наброске углем, который назвал «Покидая Всемирную выставку». Он изобразил себя смехотворно маленьким на площади Согласия. Рядом с ним – комично огромный Рамон Пихот, Карлос Касагемас, Микель Утрильо и разодетые в меха Одетта и Жермен. Четыре испанских художника и две парижанки танцуют, взявшись за руки, вдали от экстравагантной Всемирной выставки и еще дальше от просыпающегося в предрассветной дымке мегаполиса.

2

«Улица будущего» и «гений Франции»

Позвольте поздравить от имени Республики тех наших сограждан, которые во многих сферах своей деятельности безупречно олицетворяют гений Франции!{16}

Эмиль Лубе, президент Французской Республики

В одной из своих памятных речей по случаю проходившей в Париже Всемирной выставки президент Французской Республики Эмиль Лубе однажды с воодушевлением произнес: «Выдающиеся представители других наций могут видеть, что Франция по-прежнему верна своей истории – мы остаемся страной самых смелых инициатив, разумного прогресса, мира и труда! Мы предоставляли и будем предоставлять ученым, художникам, крестьянам и рабочим из других государств возможность обмениваться опытом и знаниями, делиться результатами своих экспериментов»{17}.

На Монмартре, вдали от выступлений французского президента, Пикассо и Касагемас ужинали с Рамоном Пихотом, напивались с Микелем Утрильо, Помпеу и Эдуардом Маркиной и ходили (только один раз, по их словам) в публичный дом. Нет, во время их первой поездки в Париж Пикассо и Касагемас не встречались с художниками со всего мира, как напыщенно предлагал в своей речи президент. Они посетили Всемирную выставку лишь раз, и то только чтобы посмотреть на картину Пикассо. У них было слишком мало времени, чтобы открыть для себя великие чудеса Парижа: электрическое освещение, первую ветку метрополитена, соединившую Порт-Майо и Порт-де-Венсен, или новый мост Александра III, перекинутый через Сену между Елисейскими полями и Домом инвалидов, не говоря уже о недавно открытых Большом и Малом дворцах. Однако все поразительные контрасты Парижа были ярко продемонстрированы на экспозициях Всемирной выставки. Она длилась семь месяцев и пропустила через свои двери пятьдесят миллионов посетителей. Там можно было не только насладиться произведениями искусства, собранными со всего мира. Желающие могли посетить исторические павильоны, такие как «Старый Париж», и в то же время заглянуть на «Улицу будущего»[13], чтобы увидеть достижение технического прогресса – «движущийся электрический тротуар».

«Я укрылся в “Старом Париже”, – писал журналист Андре Алле[14]. – Поистине это меланхоличное место! Средневековые переулки, темные кабаре в стиле “Ша Нуар”[15], магазинчики с разными мелочами вроде вееров и колец для салфеток, домики ярморочных артистов, напоминающие декорации к операм…»{18} Все это, по мнению Алле, вступало в противоречие с построенным вдоль южного берега Сены самым значимым экспонатом Всемирной выставки – движущимся тротуаром. «Мы слышим здесь несмолкающий рев – стук молотков рабочих, забивающих гвозди, скрипки цыган, гудки проходящих по Сене барж, металлический лязг лифтов Эйфелевой башни… Эти чудеса непоследовательности, глупости и суеты ошеломляют…»{19}

Несоответствия между «Старым Парижем» и «Улицей будущего», эти разрывы между официальными речами о гении Франции, полными напыщенного национализма, и очевидной геополитической реальностью также были подчеркнуты каталонским художником и критиком Микелем Утрильо. В своих колонках для испанской газеты «Ла Вангуардия» (La Vanguardia) Утрильо недвусмысленно заявлял: «Если Париж не научил нас ничему новому за семь месяцев Всемирной выставки, в перспективе он будет расплачиваться за последствия своей жадности, теряя все больше и больше влияния, которым еще пользуется в основных развитых странах»{20}. Каждая из статей Утрильо была основана на эстетике новой живописи, которую он противопоставлял структурам академической школы: «Мы будем повторять при каждом удобном случае, что во Франции существует пропасть между великими художниками и общественным мнением. Публика с восхищением смотрит на картины академической живописи – холодные работы Мейссонье[16], безупречные цвета Бугро[17], раскрашенные восковые фигуры Детайля[18] и перенаселенные портреты Бонна[19]. А произведения отошедших от классицизма Мане, Коро, Моне, Дега, Уистлера зачастую вызывают в обществе негативную реакцию. И только настоящие ценители живописи понимают, что именно эти гениальные мастера идут по истинному пути в искусстве»{21}. В своих статьях Утрильо уверенно описывал, как во Франции продолжали душить радикально новых художников. «У Родена, величайшего из скульпторов, на этой выставке представлено только две работы. И для того, чтобы понять весь масштаб его творчества, вам придется посетить его частную экспозицию»{22}.

Слышал ли молодой Пикассо во время своего первого пребывания в Париже о существовании «Улицы будущего»? Разделял ли он критику, которую высказывал Микель Утрильо по поводу бесконечного хвастовства Франции? В любом случае, если бы Пикассо посетил ретроспективу французского искусства в Малом дворце, то увидел бы еще один пример жесткости французской системы – строгую иерархию, разграничение между высоким искусством (живописью и скульптурой) и «второстепенным» (керамикой, гобеленами, изделиями из бронзы, серебра, кожи и дерева), которую установили члены комиссии Всемирной выставки Эмиль Молинье[20], Роже Маркс[21] и Франц Марку[22]. Но именно Пикассо суждено было вступить в прямое противостояние с этой традиционной академической классификацией и в течение следующих семидесяти лет утвердить во Франции свою собственную концепцию создания шедевров. Именно он своими первыми кубистическими экспериментами разрушил границу между «высоким искусством» и «второстепенным»{23}.

3

«Поездка в экипаже так и осталась неоплаченной»

И тогда Касагемас выстрелил в нее, но промахнулся. Решив, что убил ее, он пустил себе пулю в правый висок. (Свидетельство доктора Дж. Виллетта, улица Лепик, дом 27.) (Поездка в экипаже так и осталась неоплаченной.){24}

Регистрационный журнал полицейского участка 18 округа, квартал Гранд-Карьер

Французская нация с ее манией величия плавно скользила в будущее по движущемуся тротуару. Путь в мир парижского искусства, который в это время прокладывали два молодых художника, недавно прибывшие на Монмартр, оказался гораздо сложнее. Но какой у них был выбор? Странную, должно быть, пару представляли собой Пикассо и Касагемас! Касагемас выглядел нервным и болезненным: слишком высокий и худой, даже тщедушный, лицо, на котором выделялись длинный нос и безвольный, скошенный подбородок, сохраняло вечно обиженное выражение. И рядом с ним – абсолютная его противоположность, Пикассо: приземистый, коренастый, невероятно подвижный и энергичный. В декабре они оба вернулись в Барселону. А через несколько недель, в феврале 1901 года, Касагемас снова отправился в Париж, на сей раз в одиночестве, и уже через несколько дней покончил с собой… Пикассо не был свидетелем самоубийства товарища, и все же многие из его картин пронизаны болезненной темой его смерти.

Почему-то мне пришло в голову, что это событие должны были зафиксировать во французской полиции, и я снова отправилась в архив в Пре-Сен-Жерве. Там в течение нескольких часов я просматривала журналы регистраций, в которых упоминались самые разные происшествия, связанные с тайной проституцией, бродяжничеством, самоубийствами, сутенерством, супружескими изменами, вооруженными ограблениями, абортами, делами о беспризорниках, поджогах, попрошайничестве, нарушениях закона иностранцами… В общем, в них была отображена подробная хроника повседневной жизни рабочего квартала начала XX века с рассказами очевидцев, достойными пера Эжена Сю[23]. В одном из таких документов меня заинтересовало сообщение об инциденте на улице Габриэль, в доме 49: «Педро Манач (!): нападение при отягчающих обстоятельствах, порча имущества и оскорбительное поведение…»

Эта запись меня удивила и озадачила. Педро Манач?! Тот самый? Да, речь шла именно о первом арт-дилере Пикассо. Происшествие случилось на улице Габриэль, в доме 49, в том самом, где друзья-испанцы обустроили свою студию. А дата, вписанная в полицейский документ, – 28 декабря 1900 года – сообщала о том, что это было на следующий день после возвращения Пикассо и Касагемаса в Барселону. Я поймала себя на мысли, что имена в документе выглядели, как на театральной афише, где каждое действующее лицо «спектакля» вписывалось по мере значимости: Дэвид Шуз, 58 лет, консьерж дома 49 по улице Габриэль; Педро Манач, 30 лет, родился в Барселоне 28 марта 1870 года, сын Сальвадора и Марии Жорди, не женат, арт-дилер, проживает на улице Антрепренер, дом 27; Жан Монкойу, 38 лет, офицер полиции; Антуан Жозеф Джордани, 25 лет, студент, улица Соммерар; Жак Эмиль Вайян, 21 год, студент школы изящных искусств, улица Серизетт, дом 7». И далее следовало описание самого происшествия: «Арестован в три часа дня после обращения в полицию консьержа, служащего в доме 49 по улице Габриэль; обвиняется в порче имущества. Ранее этот человек посещал данную студию по приглашению одного из арендаторов, гражданина Испании, господина Пайере{25}, который на момент происшествия отсутствовал в Париже. Накануне ночью господин Манач попытался вынести из студии несколько вещей, но упомянутый консьерж не позволил ему это сделать и запер дверь студии на замок. На следующий день, около трех часов пополудни, Педро Манач снова пришел в дом и, сломав висячий замок, проник в студию, взял несколько картин и попытался их вынести. Когда его задержали на выходе, он затеял драку с консьержем и соседями, прибежавшими на помощь. Кроме этого, Манач ударил по лицу офицера полиции Монкойу и обозвал полицейских свиньями…»{26}

Да, все так и было: 28 декабря 1900 года Манач предпринял попытку проникнуть в первую парижскую студию Пикассо и вынести из нее картины! Но знал ли Пикассо об этом инциденте? Догадывался ли, что Манач пытался ограбить его сразу после отъезда? Все биографы утверждают, что Пабло Пикассо довольно быстро распознал истинную натуру своего арт-дилера и перестал ему доверять. Однако в мае 1901 года даже был вынужден остановиться у него во время второго визита в Париж на выставку своих работ в галерее Воллара, организованную Маначем. Позже он изобразил арт-дилера чопорным и напыщенным, в белой рубашке и красном галстуке. Сейчас этот ироничный портрет находится в Национальной галерее искусства в Вашингтоне.

Хайме Сабартес[24] так описывает в своих воспоминаниях обстоятельства разрыва художника с его арт-дилером зимой 1901 года: «Мы провели ночь в студии Дуррио и оказались на улице в очень ранний час. Пикассо хотел пойти в студию Манача, открыл дверь и увидел, что тот лежит в одежде на кровати лицом вниз, разговаривая сам с собой, словно в бреду… Окинув его презрительным взглядом, Пикассо тут же вышел из студии… И по его выражению лица я понял, что больше он не сможет с ним работать…»{27}

Документальные свидетельства самоубийства Касагемаса я нашла в папке, помеченной датами «1 октября 1900 года – 4 июня 1901 года». Девятнадцатого февраля 1901 года капитан полиции записал: «Касагемас – попытка убийства и самоубийства». Главные герои были перечислены в следующем порядке: «Карлос Касагемас, 20 лет, родился в Барселоне, испанский художник, проживал на бульваре Клиши, в доме 130Б; Лаура Флорентин (урожденная Лаура Гаргалло), 20 лет, натурщица, проживает на улице Кьяппе, в доме 11; Луиза Ленуар, натурщица, проживает на улице Кьяппе, в доме 11; Мануэль Пальярес, 28 лет, художник, проживает на бульваре Рошешуар, гражданин Испании; Мануэль Уге, 26 лет, художник, проживает на бульваре Клиши, в доме 130Б». И далее следовало описание инцидента: «17 февраля около девяти часов вечера перечисленные выше участники происшествия ужинали в винной таверне, расположенной по адресу бульвар Клиши, дом 128. Свидетели утверждают, что господин Касагемас был влюблен в госпожу Лауру Флорентин, но не состоял с ней в любовной связи. В конце ужина он вручил госпоже Флорентин пачку писем и попросил их прочесть. Она отказалась это сделать. Тогда господин Касагемас выстрелил в нее из револьвера, но промахнулся. Решив, что убил ее, он пустил себе пулю в висок. Раненого доставили в больницу Биша в сопровождении офицера полиции Прата. Экипажем управлял Мишель Беккер (№ 5/915). В тот же день около половины одиннадцатого вечера господин Касагемас скончался в больнице. (Свидетельство доктора Дж. Виллетта, улица Лепик, дом 27.) Поездка в экипаже так и осталась неоплаченной»{28}.

Лаура Гаргалло была той самой натурщицей Жермен, которая стала для Касагемаса первым гидом по Парижу и которую в своих письмах к друзьям он называл «королева моих мыслей». Позже из других документов я выяснила, что нервный срыв Касагемаса был обусловлен не только нестабильной психикой, но и импотенцией{29}…

После самоубийства друга Пикассо посвятит множество полотен его трагической гибели. Он изображал Касагемаса на смертном одре на картинах «Смерть Касагемаса» (The Death of Casagemas), «Касагемас в гробу» (Casagemas in His Coffin), «Похороны Касагемаса» (The Burial of Casagemas). А иногда, как в своих работах «Жизнь» (The Life) и «Проворный кролик» (Au Lapin Agile), применял трогательный зеркальный эффект, перемещая персонажей в фантастические ситуации, в которых соединялись любовь, жизнь и смерть.

Нечестные поступки арт-дилера, отвергнутый любовник-импотент и его возлюбленная, полицейский Монкойу тридцати восьми лет, Мишель Беккер, управлявший экипажем № 5/915, чей труд так и остался неоплаченным, несостоявшееся ограбление и самоубийство – все эти эпизоды биографии Пикассо были зафиксированы в документах французской полиции. Но сам художник даже не догадывался об этом. Мечтая о славе, он понятия не имел о том, что полиция отслеживает чуть ли не каждый его шаг, а в стране, где ему предстояло жить, давно уже приняты строгие меры в отношении иностранцев. «Хочешь, я скажу тебе, почему Морено Карбонеро[25] считается лучшим рисовальщиком? Потому, что он уехал в Париж. Мы не такие уж и глупые – просто у нас недостаточно хорошая школа. Если бы у меня был сын, который захотел бы стать художником, я бы никогда не позволил ему остаться в Испании…»{30}, – писал юный Пикассо своему другу Хоакину Басу за три года до переезда во Францию.

Тем временем указ французского правительства от 2 октября 1888 года гласил: «Параграф 1. Любой иностранец, вознамерившийся обосноваться во Франции, должен в течение двух недель после своего прибытия подать заявление в мэрию коммуны, где он планирует проживать, и указать свое полное имя, национальность, место и дату рождения, предыдущий адрес проживания, род занятий, семейное положение, наличие детей, состояние финансов. Параграф 2. В Париже заявления будут направляться префекту полиции».

Несколько лет спустя глава Сюрте Женераль, французской тайной полиции, обратил внимание префектов на «большое количество иностранцев, которые не сдали заявления». Есть все основания установить особое наблюдение за такими лицами. Недопустимо, чтобы иностранцы продолжали избегать исполнения закона»{31}, – писал он.

Пикассо и предвидеть не мог, что помощь и гостеприимство, которые ему оказывали каталонцы Монмартра, через некоторое время будут использованы против него. Французская полиция считала каталонских иммигрантов «испанскими анархистами». Пикассо знал их всех, ел и пил с ними, а в доме одного из них даже останавливался и, разумеется, сразу попал в число неблагонадежных.

4

Информаторы шефа полиции Рукье: Фино, Фурер, Борнибус и Жирофле

Из вышеизложенного можно сделать вывод, что Пикассо разделяет идеи своего соотечественника анархиста Манача, который предоставляет ему убежище. Следовательно, его тоже можно считать анархистом{32}.

Начальник полиции Андре Рукье

В то утро, впервые обнаружив в Национальном архиве досье «Заговоры анархистов. 1899–1901», я окунулась в мир информаторов рубежа XIX века. Этот мир был полон доносов и отчетов, многие из которых, вероятно, составлялись людьми, находившимися на грани безумия. Одно из таких донесений, составленное осведомителем по фамилии Дюпон, проживавшим в Версале по адресу: улица Турнель, дом 14, мне запомнилось особенно. Дюпон отправил полиции портрет импозантного мужчины, сделанный в студии фотографа Э. Аппера, и написал следующее: «Я хороший психолог и могу с уверенностью утверждать, что этот человек принадлежит к числу анархистов – за ним нужно наблюдать»{33}. Но были и другие сообщения, в которых предпринимались попытки более глубокого анализа диссидентствующей среды Монмартра: «На анархистов не слишком повлияли последствия дела Дрейфуса[26]. В назначенный час они вернутся на сцену, а в настоящий момент они подобны репетирующим актерам. Среди них есть иконоборцы, которые каждую среду собираются в кафе художников на улице Лепик, в доме 11. Там были замечены…»{34}

Вскоре мое внимание привлекли отчеты информаторов Фино, Фурера, Борнибуса и Жирофле для начальника полиции Андре Рукье. Эти тексты были настоящим барометром деятельности анархистов Монмартра. И именно эти шпионы местной полиции отработали четкий механизм слежки и собрали досье на Пабло Пикассо во время его второй поездки в Париж.

Пятого мая 1901 года Пикассо вернулся в Париж, чтобы написать несколько работ к выставке в галерее Воллара[27], организованной Маначем. Пикассо остановился в квартире своего арт-дилера на бульваре Клиши, в доме 130Б и прожил в ней следующие десять месяцев. Пикассо написал для этой выставки шестьдесят четыре картины, а двадцать пять работ – его друг Франсиско Итуррино. Пикассо стоило больших трудов, чтобы всего за семь недель создать такое огромное количество полотен, но его усилия не прошли даром – именно после этой экспозиции критики заговорили о нем как о «талантливом молодом испанском художнике».

Подавал ли Пабло Пикассо «заявление в отдел по делам иностранцев», как того требовал указ от 2 октября 1888 года? Он зарегистрировался в органах власти только 6 июня 1901 года, потому что, как и во время своего первого пребывания в Париже, был занят исключительно работой, создавая по три картины в день. Его друг Сабартес, приехавший к нему из Барселоны несколько месяцев спустя, оставил замечательные воспоминания, в которых описал, с какой сумасшедшей энергией работал Пикассо. «Его палитра лежала на полу: изобилие темного синего цвета оттеняли более светлые краски. Я не помню, чтобы Пикассо когда-нибудь держал палитру в руках. Хотя сам он утверждал, что, как и все художники, он это делал… Может, оно и так. Но при мне он всегда смешивал краски на палитре, когда она находилась на столе, стуле или на полу…»{35}

Пока Пикассо работал, информатор Фурер строчил свои отчеты, сообщая начальнику парижской полиции о том, что «со времен кампании Дрейфуса у анархистов вошло в привычку посещать по вечерам публичные собрания, либертарианские лекции и небольшие местные заседания. Они распадаются на все более мелкие группы, однако совсем не исчезают»{36}.

«Палитра Пикассо лежала на стуле, а сам он работал стоя или сидя на низком шатком табурете, – продолжал описывать процесс работы Пикассо его друг Сабартес. – Он совсем не беспокоился о комфорте и даже, казалось, намеренно его избегал и получал удовольствие от неудобств. При этом он был очень сосредоточен. Пикассо писал картины, установив холст в самом низу мольберта, и из-за этого ему приходилось сгибаться чуть ли не пополам. Он был так поглощен работой, что единственное, чего хотел в этот момент – просто перенести на холст все образы, что роились в его голове… Он ни на что не отвлекался, хотя видел и слышал все, что делалось и говорилось вокруг»{37}.

Информатор Фино тем временем писал свой очередной отчет: «Новостей по-прежнему никаких. На данный момент в этом нет ничего удивительного, потому что анархисты действуют поодиночке. Это препятствует наблюдению. Изолированные люди могут проводить серьезные операции, о которых мы узнаем слишком поздно, поскольку не в курсе всех деталей подготовки»{38}.

А в это время на бульваре Клиши, вдали от взглядов доносчиков, Пикассо работал в студии, полностью сосредоточившись на своем искусстве. «Он настолько задумчив, так погружен в молчание…, – отмечал в своих воспоминаниях Сабартес. – Звуки города и голоса людей, доносившиеся с улицы, растворялись в тишине студии и изредка прерывались только ритмичным скрипом табурета, на котором он сидел…»{39}

Большинство картин, созданных Пикассо к выставке в галерее Воллара (среди них «Любительница абсента», «Ожидание» («Марго»)», «Нана», «В Мулен Руж»), выполнены в ярких цветах с похожими на раны красными вкраплениями. Пикассо изображал обычных жителей Парижа, которых можно было встретить на улицах и в кафе Монмартра, но все его образы были незабываемо колоритны: броская танцовщица-карлица по имени Нана, любительница абсента с остекленевшими глазами, кокетливые старушки с ярко раскрашенными лицами, уставшие мамаши, волочащие за собой тщедушных детей. Драматичные сюжеты его картин со всей очевидностью показывали, что Пикассо в тот период жизни останавливал свой взгляд исключительно на людях, оказавшихся на обочине жизни, – нищих, убогих, истощенных, потерянных.

Между тем совсем недалеко от студии Пикассо информаторы Фино, Фурер, Борнибус и Жирофле сидели в питейных заведениях с кружками пива и тоже наблюдали за жизнью Монмартра. Но их интересовали иные сюжеты. Слившись с общей массой посетителей кафе, ничем не примечательные, эти четверо мужчин подслушивали, записывали, а потом доносили обо всем, домысливая факты. Они видели вокруг себя совершенно другую жизнь, нежели ту, что изображал на своих картинах начинающий художник. «Нам хорошо известно, что информаторы лгут, искажают истину или преувеличивают, – напишет через много лет в своей книге историк Марианна Энкель[28]. – Им достаточно было дважды упомянуть чье-то имя в полицейских отчетах, и на этого человека тут же навешивали ярлык опасного анархиста. Но это совсем не означало, что человек на самом деле им был»{40}.

Первый полицейский отчет о Пикассо, составленный шефом Рукье, был датирован 18 июня 1901 года. Дата здесь имеет значение, как и во всех последующих полицейских досье. Несмотря на то, что какую-то информацию о художнике уже успели собрать с начала мая, именно статья, опубликованная в газете Le Journal 17 июня 1901 года, помогла сформировать окончательный документ. Это была рецензия критика Гюстава Кокийо[29] на выставку Пикассо и Итуррино в галерее Воллара{41}. Гюстав Кокийо восхваляет работы Пикассо, называя художника «неистовым любителем современной жизни», и предсказывает ему блестящее будущее. Но шефа полиции Рукье заинтересовали в статье только персонажи картин Пикассо – юные девушки печального вида, пьяницы, воры, убийцы и нищие. Опираясь на отчеты своих информаторов, Рукье быстро состряпал досье на Пикассо, превратив его полотна в улики, которые могли быть использованы против него: «Недавно он написал несколько картин, на которых изобразил иностранных солдат, избивающих упавшего на землю… и мать, выпрашивающую милостыню у буржуа…» А позже дополнит эту заметку обрывками сплетен, собранных у консьержа многоквартирного дома, в котором Пикассо останавливался: «…Его посещают неизвестные люди. Письма он получает в основном из Испании и выписывает какие-то газеты… Каждый вечер он куда-то уходит с Маначем и возвращается довольно поздно…»{42}. «Из вышеизложенного можно сделать вывод, что Пикассо разделяет идеи своего соотечественника анархиста Манача. Следовательно, его тоже можно считать анархистом»{43}.

И неважно, что никто из информаторов Рукье никогда не видел художника ни на одном из анархистских собраний! Единственное, что Пикассо сделал «предосудительного», – это вместе со многими другими подписал петицию об амнистии испанских дезертиров в декабре 1900 года. Он никогда не брался за оружие и благодаря деньгам своего дяди Сальвадора освободился от военной службы. Так, может быть, именно пацифистские взгляды Пикассо привлекли к нему внимание французских властей? Пикассо сочли неблагонадежным и к тому же обвинили в отсутствии патриотизма.

Сегодня шестьдесят четыре картины, написанные девятнадцатилетним Пикассо для первой выставки в парижской галерее, считаются бесспорными шедеврами и продаются за баснословные суммы. Однако в 1901 году все они были использованы в качестве улик против него, виновного лишь в том, что он хотел работать в Париже и пользовался поддержкой проживавших на Монмартре каталонцев. «На протяжении последних двух столетий, изучая французское чиновничество, – писал социолог Жерар Нуарьель, – мы постоянно сталкиваемся с этим навязчивым страхом перед “чужеродными группами”, которые могут преследовать политические цели»{44}. Этот страх десятилетиями подталкивал французские власти к тому, чтобы проводить политику, направленную на преследование беженцев, и с фанатичной подозрительностью относиться к каждому их шагу. И по этой же причине покровительство каталонской диаспоры, которая пригласила Пикассо на Монмартр, где «мир удовольствий встречался с миром анархии»{45}, очень быстро превратилось для художника в проклятие, от которого он не мог отделаться на протяжении более сорока лет.

Столкнувшись с этим безумием, один яркий политик – депутат Монмартра Кловис Гюг, в течение многих лет изучавший движение анархистов, – попытался донести свою позицию до министра внутренних дел в правительстве Казимира-Перье Давида Рейналя{46}. «Наша бессмертная революция защищала свободу личности! – писал Кловис Гюг. – Но, похоже, правительство напрочь об этом забыло. Оправдывая все тем, что в партии анархистов встречаются люди заблудившиеся, готовые совершить любую подлость, вы решили подавлять всех подряд – не только тех, кто поддерживает насилие на практике, но и тех, кто интересуется анархизмом лишь как учением. Из-за того, что один бедняга, не нашедший места ни в своей семье, ни в обществе, так сильно страдал от собственной униженности, что забыл о ценности жизни других людей, вы обыскиваете дома более двух тысяч ни в чем не повинных граждан, которые не имели никакого отношения к терроризму и взрыву бомбы Вайяна[30]. Вы провели более шестидесяти арестов, подозревая всех в “широкомасштабном” заговоре. Но был ли на самом деле заговор?»{47}

Пикассо не интересовали ни заговоры анархистов, ни доносы информаторов. Он с головой был погружен в творчество. Вдохновлялся картинами в Лувре, вспоминал полотна испанских мастеров, которые рассматривал в Национальном музее Прадо, вел внутренний диалог с художниками XIX века, чьи работы обнаружил в подвалах галереи Воллара, и продолжал общаться со своими каталонскими друзьями…

5

Загадочные взгляды анархистов

Анархисты снова обмениваются загадочными взглядами, и на это нужно обратить внимание{48}.

Анонимное сообщение префекту парижской полиции

Заинтригованная своими открытиями о полицейских осведомителях на Монмартре, я решила поглубже исследовать эту тему и отправилась в Сен-Дени, в Национальный архив. Там, в душной комнатке, я несколько часов подряд изучала материалы экстремистских заговоров конца XIX века.

«Следует принять специальные меры против иностранных анархистов, – сообщалось в первой попавшейся мне депеше Министерства внутренних дел, разосланной в свое время по полицейским участкам Франции. – В нынешних обстоятельствах все иностранцы, распространяющие анархические (!) и революционные взгляды или придерживающиеся их, должны быть высланы из страны. Ваши предложения по этому вопросу присылайте…» А в газете La Libre Parole я обнаружила вот такое сообщение: «Возможно, именно на Монмартре в баре на улице Аббатис чаще всего происходят внезапные аресты подозрительных лиц»{49}. Но бо́льшая часть документов относилась к самому громкому на тот момент делу об убийстве президента Франции Франсуа Сади Карно. Трагедия произошла 24 июня 1894 года на Международной колониальной выставке в Лионе – итальянский анархист Санте Казерио нанес Карно смертельное ножевое ранение. «Да здравствует анархия! Да здравствует революция!» – крикнул убийца, когда его схватили. Во время суда Казерио отказался признать себя невменяемым и был приговорен к обезглавливанию на гильотине. «Мужайтесь, друзья мои! Да здравствует анархия!» – крикнул он перед казнью{50}.

После этого события по всей Франции прокатилась волна протестов. Один за другим префекты полиции принимали необходимые меры для наведения порядка. «Повсюду проходят выступления против итальянцев с погромами и криками “Долой итальянцев! Долой Италию! Да здравствует Франция! Да здравствует Карно!” Грабят и поджигают кафе и рестораны…» – докладывал своему руководству об обстановке в городе начальник полиции Лиона. В это же время префект Гренобля сообщал, что и у них в городе «повсюду идут крупные выступления против итальянцев и Италии. А рабочие, вооружившись кирками и лопатами, собираются в центре города и готовы устроить погром…» Газета L'Intransigeant в статье «Призыв к спокойствию» гневно осуждала насилие над итальянцами: «Вчера в Лионе было сожжено несколько домов, принадлежащих итальянцам. В Тулоне один итальянец был убит. Все это немедленно следует прекратить!» Между тем в других газетах журналисты, напротив, только еще больше разжигали конфликт: «Иностранцы вторгаются в нашу страну, создают конкуренцию на рынке труда. Мы требуем принять меры и защитить французских рабочих!»{51}

В папке с пометкой «Слежка за иностранными анархистами» я нашла досье на Санте Казерио, убийцу президента Франсуа Сади Карно. Эти документы оказались весьма любопытными. Оказалось, что личное дело на Казерио было заведено за четыре месяца до совершенного им преступления. Сведения о нем были краткие и стандартные. На обложке серой папки крупными буквами от руки было выведено: «Казерио Сан-Джеронимо, работник пекарни в Сетте, анархист». Далее просто перечислялось: «Имя: Казерио Сан-Джеронимо; адрес проживания: улица Пон-Нёф, дом 50; город проживания: Сетт; род деятельности: пекарь; возраст: около 19 лет, родился в Италии, в Мотта-Висконти, провинция Милан; родители Антуан и Мартина Броглио; семейное положение: женат. Описание внешности: рост: 1 м 68 см; лоб правильный; подбородок круглый; волосы каштановые; глаза серые; лицо овальное; брови каштановые; нос орлиный; рот средний; отличительные черты: плохо говорит по-французски»{52}.

Невольно я сравнила этот документ с самым первым досье Пикассо. В личном деле художника формулировки выглядели намного жестче, чем в досье будущего убийцы президента Франции. Информация о Казерио была составлена с очевидной небрежностью, тогда как характеристики Пикассо чрезмерно преувеличивались и особо подчеркивалось, что «этот испанец находится под постоянным наблюдением как подозреваемый в анархизме».

Чем объяснить различия между этими двумя досье? И можно ли оправдать такое предвзятое отношение французской полиции к начинающему художнику тем, что в период с 1894 по 1901 год Франция изо всех сил пыталась устоять в условиях возросшей политической и экономической нестабильности?

Убийство президента Сади Карно стало кульминацией десятилетия социальной напряженности во Франции, наиболее очевидными симптомами которой были возросшая активность анархистов и дело Дрейфуса. Газеты пестрели репортажами о насилии, репрессиях, судебных процессах и смертных приговорах. Из номера в номер повторяли имена террористов, казненных на гильотине: Франсуа Клавдий Кенигштайн (он же Равашоль), который организовал серию взрывов в Париже в знак протеста против жестокости полиции; Эмиль Анри, сын коммунара, подбросивший в полицейский участок бомбу, убившую пять человек; Огюст Вайян, взорвавший самодельное устройство на заседании Национальной ассамблеи. Часть политиков выступила за отмену смертной казни, а часть, наоборот, требовала ужесточить меры против террористов. «Я испытываю невыразимое отвращение к этой административной бойне, которую видные функционеры проводят без вынесения приговора, – писал Жорж Клемансо[31]. – Совершенные преступления были жестоки. Но реакция общества на это выглядит как постыдная месть»{53}.

Политический климат в стране становился нестабильным из-за гнева, направленного на убийц-анархистов и «вредителей-иностранцев, вторгшихся во Францию»{54}. Французское общество было крайне обеспокоено притоком иммигрантов, особенно после того, как перепись населения 1881 года показала, что в стране проживает более миллиона иностранцев.

Во Франции на протяжении всего XIX века, помимо возраставшего националистического экстремизма, активно распространялись и другие формы ксенофобии. Столкновения между французскими и иностранными рабочими сопровождались антииммигрантскими протестами и перерастали в политические выступления. В 1898 году французский писатель Морис Баррес, выступая перед избирателями города Нанси, сказал: «Иностранцы, от верхушки общества до проживающих на периферии отбросов, конкурируют с французскими рабочими в мире торговли, промышленности и сельского хозяйства. Они отравляют нас, подобно паразитам. Поэтому одним из важнейших принципов французской политики должна стать защита нашего народа от их вторжения»{55}.

В условиях роста индустриализации, старения населения и нехватки рабочей силы Франция стала привлекать иностранных рабочих и первой среди других стран использовать иммиграцию как средство борьбы с «жесткостью рынка труда». Благодаря массовому набору мигрантов, которые не обладали равными правами с гражданами страны, работодатели могли «законно принуждать этих людей выполнять тяжелые работы, от которых отказывались французы»{56}. Но было и нечто большее: спровоцированный ростом промышленности массовый исход крестьян из сельской местности. Все эти события происходили в тот самый момент, когда Франция находилась в процессе формирования социальной концепции нации и впервые провела «различие между французским гражданином и иммигрантом»{57}. И со временем это неравенство между гражданами и негражданами возросло еще больше.

Пикассо прибыл в Париж, как раз когда власти страны, изменившие свое «определение иностранца», решили усилить надзор за «группами, которые подлежали контролю»{58}. Разделение, возникшее между «гражданами» и «негражданами»{59}, заметно усилилось. Эта разрастающаяся пропасть между «французами» и «другими», между «гражданином страны» и «иностранцем» стала основой для полицейских досье, заведенных на Пикассо.

Знал ли девятнадцатилетний Пикассо о бедах, постигших Францию в то время? Мечтая о раскованных парижанках, осознавал ли он, что вступает в общество, которое находится на грани гражданской войны? Слышал ли о деле Альфреда Дрейфуса? Дошли ли до него вести о том, что Всемирную выставку чуть было не отменили из-за давления зарубежной общественности, потому что после процесса в Ренне, на котором Альфреда Дрейфуса признали «виновным в государственной измене»{60}, другие европейские страны публично раскритиковали действия французского правительства и этим поставили под угрозу международный имидж Франции?

Я с любопытством читала найденный в архиве рукописный документ от 23 апреля 1894 года, в котором излагались руководящие принципы информаторов: «Используя всех сотрудников, полиция будет осуществлять наблюдение за анархистами в местах их собраний: в кабаре, кафе, барах и т. д. Само собой разумеется, что наблюдение будет проводиться тайно. Мы составляем полные списки всех анархистов, проживающих в пригороде и самом Париже. Наши сотрудники получили распоряжение вести круглосуточное наблюдение за ними. Каждое утро, а иногда даже два или три раза в день, они проходят мимо домов, в которых живут эти личности, и посещают места их развлечений. Подводя итог, ответственно могу заявить, что наши агенты делают все возможное, чтобы дать понять этим людям, что полиция внимательно за ними следит»{61}.

Именно после этого распоряжения и начался сбор данных для «досье Пикассо». И поскольку он общался с «подозрительными личностями» и из-за этого автоматически сам попадал в их разряд, информаторы Фино, Фурер, Борнибус и Жирофле со всей ответственностью выполняли возложенную на них работу и добывали на него улики.

В начале ноября 1897 года префект парижской полиции получил донесение анонимного осведомителя о том, что «анархисты снова обмениваются загадочными взглядами, и на это нужно обратить внимание». Префект дал распоряжение шефу полиции Эжену Андре «разузнать как можно больше об этих “загадочных взглядах”». «Мы давно о них знаем, – написал в ответ Андре, – и уже выявили различие между анархистскими лидерами, которые принадлежат к клану либертарианцев, и анархистами-индивидуалистами, которые на самом деле являются наполовину сутенерами и наполовину грабителями и всегда держатся на расстоянии от либертарианцев, – пояснил он. – Благодаря хорошей работе наших секретных агентов, мы имеем возможность знать обо всех передвижениях анархистов. Причем мы наблюдаем не только за местными, но и за анархистами-иностранцами. Мы знаем все об их адресах проживания и местах встреч, о способах связи и фальшивых документах, которыми они пользуются. Но, похоже, что сами анархисты заметили, что за ними ведется наблюдение, и поэтому стали более осторожными и подозрительными. Вот почему они окутывают себя такой великой тайной, шифруются на каждом шагу и даже самые банальные вещи сообщают друг другу с осторожностью – они уверены в том, что вчерашний друг сегодня может стать информатором. Половина анархистов теперь рассматривает другую половину как тайных агентов, нанятых полицией, – этим и объясняются их загадочные взгляды»{62}.

Все эти документы заставили меня глубоко погрузиться в то тяжелое время, когда французское общество находилось под постоянным контролем полиции, а в стране главенствовали насилие и репрессии. И я невольно взглянула по-новому на картины Пикассо того периода.

Третья поездка Пикассо в Париж в октябре 1902 года стала для него, пожалуй, самой тяжелой и тревожной. Молодому художнику приходилось жить практически без средств, на грани нищеты. На его полотнах появлялись бледные, оцепеневшие проститутки, бездомные дети, нищие старики и отверженные женщины… Исчезло разнообразие красок, уступив место пронзительному по своей эмоциональности сине-голубому «холодному цвету скорби»{63}. Произведения Пикассо наполнились чувством потерянности, безысходности, тоски и одиночества.

6

«Завтрак слепого»

Я пишу слепого, сидящего за столом. В его левой руке хлеб, а правой он ощупывает кувшин с вином{64}.

Пабло Пикассо Максу Жакобу

Начиная с 1900 года Пикассо, подобно генералу, разрабатывающему план сражения, детально продумывал свое вхождение в парижскую жизнь. Он собирался много работать, регулярно выставляться, затмить всех и обрести стабильность. Пикассо представлял, что ворвется в новое пространство, подобно метеору. Но он не думал, что ему придется продвигаться вслепую, словно в лабиринте. На его пути окажется слишком много препятствий: махинации арт-дилеров, трудности с оформлением документов, недоверие властей, излишнее внимание полицейских и безденежье. Он хотел поскорее освободиться от всего, что мешало бы ему достичь цели. Ради этого Пабло даже отказался от испанской фамилии отца (Руис), потому что фамилия матери (Пикассо), на его взгляд, звучала более нейтрально. Также он довольно быстро понял, что для того, чтобы освоиться в чужой стране, ему нужно прежде всего обзавестись надежными друзьями среди французов, которые помогали бы ему преодолевать языковой барьер и разбираться в бюрократических вопросах лучше других испанцев-эмигрантов.

Первым французом, с которым подружился Пикассо, был Макс Жакоб. Он родился в Бретани, был поэтом, гомосексуалистом, евреем и поэтому тоже в какой-то степени ощущал себя неприкаянным в Париже. Как и Пикассо, Жакоб постоянно находился в поисках новых миров, был очень чувствительным, сопереживающим и преданным.

«Это похоже на первую искру фейерверка! Такого рода живые звезды встречаются крайне редко, и ими могут быть только люди, предопределенные Богом. Он искусен во всех искусствах»{65}, – описывал свои впечатления о Пикассо Макс Жакоб через несколько месяцев после их первой встречи. Жакоб с самого начала боготворил Пикассо и отзывался о нем с теплотой и восторгом. «Как только я познакомился с Пикассо, он мне сразу сказал, что я поэт. Это было одним из самых важных откровений в моей жизни, не считая откровения о существовании Бога», – признался Макс Жакоб в одной из своих бесед, состоявшихся в 1931 году{66}.

А для Пикассо Макс Жакоб был не только другом, который с радостью поделился с ним своим жильем и теми скромными финансами, какие у него имелись. Жакоб стал его наставником и учил французскому языку по стихам Виньи и Верлена[32]. Более поздние заметки Макса Жакоба сохраняют яркость его первых впечатлений о художнике, и эти воспоминания можно читать почти как социологическое исследование:

«Пикассо.

Маленький, смуглый, коренастый,

Встревоженный, с темными пронзительными глазами,

С широкими жестами и маленькими руками.

Грубый, яркий, хаотичный,

Которому все рады за столом,

Но который не создан для Парижа…

Свирепый, как преступник,

В эспадрильях, старой кепке и рубашке из грубого хлопка, купленной за два франка на площади Сен-Пьер.

В мягкой маленькой старой шляпе, которую он надевает лишь для обедов с арт-дилером.

Элегантен во времена удачи,

А в остальное время пахнет псиной и краской.

Профессор Школы изящных искусств»{67}.

Пикассо познакомился с Максом Жакобом в июне 1901 года, через несколько дней после открытия выставки в галерее Воллара, и сразу привязался к нему. Вернувшись в Барселону, Пикассо отсылал своему французскому другу печальные письма о своей жизни, причем писал на французском, который знал еще плохо, и сопровождал послания рисунками. В июле 1902 года в одном из своих писем, сетуя на то, что обстоятельства не позволяют ему переехать в Париж, он описал контраст между парижской и каталонской творческой атмосферой. Пикассо огорчало, что ему приходится общаться с местными псевдохудожниками, рисующими «идиотские» картины на скучные, старомодные темы, и плохими писателями, сочиняющими бездарные книги. Пабло проиллюстрировал письмо небольшим наброском «Пикассо в Испании», на котором изобразил себя запертым в узком пространстве между церковью и ареной для корриды, словно попавшим в ловушку.

«Мой дорогой Макс, я давно не писал тебе, но это не значит, что я о тебе забыл. Я много работал, поэтому молчал. Мои друзья, местные художники, говорят, что в моих картинах слишком много души, но нет формы. Никто из них не сказал ничего вразумительного. Нет никакого смысла разговаривать с глупыми людьми, которые сами пишут плохие книги и рисуют глупые картины. Но такова жизнь – с этим ничего не поделаешь! Посылаю тебе свой рисунок: две сестры. Это набросок картины, которую я сейчас пишу. Шлюха из Сан-Лазара и ее мать. Прощай, мой друг. Пиши. Твой Пикассо»{68}.

На неуклюжем, ломаном французском Пикассо как мог делился с Максом Жакобом разъедающей его изнутри болью: «Если я смогу здесь работать, то останусь. Но если увижу, что ничего у меня не получается, – уеду обратно в Париж»{69}. В Барселоне Пикассо чувствовал себя не в своей тарелке, словно был заключен в тюрьму. Но, помимо эстетической изоляции, больше всего его мучили тяжелые жизненные обстоятельства и безденежье.

«Я работаю изо всех сил. Возможно, скоро раздобуду немного денег и смогу поехать в Париж, но, когда это будет, я пока не знаю»{70}, – сообщал он в письме от 29 августа 1903 года. Та же тема звучала и в письме от 6 августа 1903 года: «Я все время тружусь, но, к сожалению, не могу заниматься тем, что меня действительно интересует. И понятия не имею, когда смогу, потому что для этого нужны деньги…»

Все письма только о работе: «Посылаю новый рисунок – это набросок будущей картины. Я уже написал одну в этой же манере. Ты правильно делаешь, что ни с кем не встречаешься. Не стоит доверять мужчинам – они глупые и подлые. Лично мне они совсем не нравятся»{71}.

Почти в каждом письме к Максу Жакобу Пикассо повторял, что ему очень не хватает общения с ним. «Это правда, я пишу тебе нечасто. Но поверь мне, это совсем не значит, что я тебя забыл. Это все из-за того, что я плохо знаю французский. Знал бы я его лучше, я бы писал каждый день, – признавался Пикассо в одном из посланий и тут же добавлял: – Ну хотя бы ты пиши мне чаще. Хорошо? Прощай, старина. С любовью, твой брат Пикассо»{72}. И еще: «Пиши, когда сможешь, я всегда радуюсь твоим письмам. Прощай, дорогой»{73}.

Если он долго не получал вестей от Жакоба, то начинал беспокоиться и забрасывал письмами своих друзей, художника Луи Бержеро или скульптора Хулио Гонсалеса, которые имели возможность чаще ездить из Барселоны в Париж и обратно. «Амиго Пабло, – отвечал ему Гонсалес, – я видел Макса несколько дней назад, и он сказал, что как раз в тот день относил издателю твои рисунки. Если твои планы будут реализовываться так быстро, как он пророчит, ты меня сильно порадуешь. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я»{74}.

Пикассо чувствовал себя подавленным. Его первые две поездки в Париж принесли неоднозначные результаты, и он испытывал муки одиночества и отчаяния. Третье (и самое мрачное) путешествие в столицу Франции в 1902 году тоже доставило ему гораздо больше разочарований, чем побед. Выставка, организованная Бертой Вайль, не получила такого большого резонанса, какой он ожидал. Он жил в борделях и грязных меблированных комнатах на левом берегу Сены, искал крышу над головой, словно бродяга. Ему постоянно приходилось выпрашивать деньги, а потом отбиваться от тех, кому он был должен. В тот период Макс Жакоб оказал ему ощутимую поддержку. Именно он помог Пикассо написать грамотное и вежливое послание владельцу отеля «Марокко», когда тот выселял его из номера за неуплату.

«Месье, в данный момент я не могу выплатить вам деньги, которые должен за аренду комнаты, но обещаю, что заплачу в течение четырех или пяти дней. Прошу Вас отнестись к моей просьбе с пониманием: в комнате остались мои вещи. И я очень надеюсь, что с ними ничего не случится за то время, пока я отсутствую. Даю Вам слово, месье, что через пару дней выплачу весь долг. Благодарю Вас за понимание! До свидания. Пабло Р. Пикассо, художник. Отправлено через месье Макса Жакоба, бульвар Вольтера, 150»{75}.

На несколько месяцев Пикассо в буквальном смысле пришлось стать бездомным, прежде чем он обрел убежище у Макса, а затем вернулся в Барселону.

«Мой старый друг Макс, – напишет он позже, – вспоминаю наши дни, проведенные в твоей комнатушке на бульваре Вольтера: омлеты с фасолью и сыром бри, жареный картофель… экономия на всем, непроходящее уныние, встречи с соотечественниками-испанцами, о которых я вспоминаю с отвращением. Все это я помню очень хорошо. В Барселоне я, вероятнее всего, проведу всю зиму. Надеюсь, что буду работать. С любовью, твой старый друг Пикассо»{76}.

Вскоре Макс Жакоб прислал ему письмо, в котором предложил остановиться у него хотя бы на время, пока Пикассо будет искать в Париже постоянное жилье. «Само собой разумеется, ты в любой момент можешь приехать ко мне. Моя комната в твоем полном распоряжении. Вдвоем мы здесь вполне поместимся – даже на одном матрасе. Я с нетерпением жду тебя. Только сообщи, на какой вокзал прибудешь. До скорого, дорогой»{77}. А несколько дней спустя, вдогонку, Макс Жакоб отправил ему еще одно письмо: «Постельных принадлежностей у меня предостаточно. Не беспокойся об этом. И ты меня совсем не стеснишь! Если же считаешь, что у меня тебе будет неудобно, то лучше сними номер в гостинице – только не останавливайся в меблированных комнатах! Все необходимое для сна я тебе дам. А мебель тебе вряд ли понадобится. До скорой встречи, дорогой. Макс. P.S. Захвати с собой мой чемодан – он мне нужен. Я сложу в него свои рукописи»{78}.

Разве мог Пикассо после всего этого не привязаться к Максу Жакобу? «Дают ли тебе в твоей газете выходные или короткий отпуск? – спрашивал он у друга в ответном письме. – Если дают, то приезжай в Барселону, я буду счастлив увидеться с тобой»{79}.

Четвертая попытка Пикассо покорить Париж, предпринятая вместе с Себастьяном Жуньером-и-Видалем[33] в 1904 году, принесла ему прорыв. «Пикассо постоянно возвращался в этот город. Именно в Париже его не только осуждали, но и обсуждали»{80}, – напишет позже о том периоде Карлес Жуньер-и-Видаль. Харизма художника, его рвение к успеху и друзья в конце концов помогли ему надолго обосноваться во французской столице.

«Вскоре после своего приезда в Париж, вероятно, 6 мая 1904 года, Пикассо переехал в “Бато-Лавуар”. Он обзавелся кое-какой мебелью и необходимыми для хозяйства вещами: раскладушкой, матрасом, стулом, столом и тазиком (все это обошлось ему в восемь франков). Пабло нанял мальчишку-испанца, который довез на своей ручной тележке весь этот нехитрый скарб чуть ли не через весь Париж до нового жилища Пикассо на крутом холме Монмартра, на улице Равиньян. Пикассо пообещал пареньку пять франков за доставку вещей, и тот, обливаясь потом, тащил тележку в гору практически в одиночестве. Но когда они добрались до нужного адреса и речь зашла об оплате, Пикассо сказал, что, к сожалению, не сможет заплатить, потому что это были все его деньги, и если он их отдаст, то ему самому просто нечего будет есть»{81}.

Прошло несколько месяцев. Так же, как когда-то давно, в 1900 году, Пикассо писал с Касагемасом общие письма своим друзьям братьям Ревентосам, так и сейчас он начал вести одну записную книжку на двоих с Максом Жакобом{82}. Они по очереди оставляли в ней свои впечатления: Макс записывал там свои стихи, а Пабло делал зарисовки. Пикассо и Макс Жакоб стали очень близки в этот период жизни. Они оба пытались пробить себе дорогу и продвигались вперед вслепую, не видя своего будущего. Вот так, наощупь, Пикассо шел к своей цели и в творчестве. Это прослеживается в одном из, пожалуй, самых трогательных его набросков будущей картины «Завтрак слепого», который он отправил Максу Жакобу еще в 1903 году. Тогда он коротко подписал рисунок: «Я пишу слепого, сидящего за столом. В его левой руке хлеб, а правой он нащупывает кувшин с вином»{83}. А позже, в 1935 году, эта тема зазвучит еще пронзительнее в его душераздирающей графической работе из цикла «Сюиты Воллара» – «Слепой Минотавр».

7

«Бато-Лавуар» и другие позорные жилища

В настоящее время Руис состоит под наблюдением полицейских Департамента гарнос[34].

Начальник полиции Рукье, архив главного управления полиции{84}

В углу комнаты лежал пружинный матрас. У стены стояла старая чугунная печурка, на которой была установлена широкая глиняная миска, заменяющая раковину для умывания. Чуть поодаль располагался белый деревянный стол с лежащими на нем полотенцем и куском мыла. В другом углу примостился маленький черный сундучок, который можно было использовать как табурет, рядом с ним – плетеный стул, несколько мольбертов и приставленные к стене подрамники всех размеров с натянутыми на них холстами. Повсюду валялись кисти, тюбики с краской и склянки со скипидаром. Окно было без занавесок, а в ящике стола жила маленькая белая мышка, о которой Пикассо с нежностью заботился…»{85}

Это подробное описание мастерской художника принадлежит его музе и любимой женщине, Фернанде Оливье, с которой Пикассо прожил там около трех лет. После первых неудачных попыток обосноваться в столице он наконец-то обрел пристанище в студии своего барселонского друга Пако Дуррио, в здании, которое Макс Жакоб метко назвал «Бато-Лавуар» («баржа-прачечная»).

В течение пяти лет – с 1 апреля 1904 года по 1 сентября 1909 года – это место было единственным жилищем Пикассо. Дом напоминал собой тесный улей, в котором селилась довольно странная, разношерстная публика – бедные художники, иммигранты, бродячие артисты. И Пикассо был частью этой общины. Само по себе строение уже на тот момент было ненадежным и крайне ветхим, и потому неудивительно, что через несколько десятилетий оно было полностью уничтожено пожаром. «Месье, все мое имущество погибло в огне, дом разрушен, опорные балки сгорели, а лестница обвалилась, поэтому я не могу попасть в свою комнату. По этой причине я прошу Вас отменить в этом году мой налог на недвижимость»{86}, – писал некий господин Мукьелли вскоре после катастрофы.

Это странное сооружение получило название «Бато-Лавуар» из-за своей внешней схожести со старыми баржами, на которых прачки стирали белье. Кроме того, в возникновении такого прозвища сыграло роль и развешенное прямо на окнах (больше было негде) постиранное белье. В регистрационном журнале Национального архива недвижимости это здание было записано по адресу «Париж, Монмартр, улица Равиньян, строение номер 13. Фасад дома одноэтажный, а с его противоположной стороны, выходившей на улицу Гарро, три этажа. Вся эта часть дома практически полностью деревянная, а под ней фундамент и погреб»{87}. Это было убогое, невероятно грязное местечко. Вот как описывает его Фернанда Оливье: «На втором этаже по обеим сторонам узкого коридора располагались отапливаемые при помощи печей-буржуек тесные комнатушки со скрипучими полами. На весь дом имелся единственный водопроводный кран и общий клозет. В нем не было освещения, а дверь не запиралась на засов и распахивалась при малейшем сквозняке, стоило только кому-то войти в дом с улицы или выйти наружу… Электричество и газ отсутствовали, что, впрочем, в те времена было нормой для многих старых жилых домов Парижа. От рассвета до поздней ночи это своеобразное общежитие было наполнено всевозможными звуками: разговорами, песнями, криками, сомнительными стонами, доносившимися из-за закрытых хлипких дверей, звоном ведер, в которые наливалась вода, смехом, плачем и руганью… В общем, ни о какой приватности там не могло быть и речи…»{88}

«Бато-Лавуар» – одно из тех постыдных жилищ, которые столица Франции предлагала своим иммигрантам и маргиналам. Там то и дело случались страшные пожары. Как полиция в те времена классифицировала жителей города? Она сортировала их по месту проживания: на тех, кто «арендовал обычное жилье; тех, кто жил в убогих отелях с меблированными комнатами («гарнисами»); и, наконец, тех, кто жил на речных баржах, в деревянных сараях, крытых передвижных повозках, трейлерах или приютах»{89}.

Лачуги, ночлежки, притоны – существует довольно много терминов для описания такого рода маргинальных мест. В чем нельзя сомневаться, так это в том, что здание «Бато-Лавуар» принадлежало к той категории строений, которые заселялись людьми, находившимися в самом низу социальной лестницы. В настоящее время «Бато-Лавуар» является историческим памятником, а «в 1867 году этот барак принадлежал слесарю, который в 1899 году продал его некоему господину Тибувилю, а тот перестроил его под мастерские для художников. Возведенные в основном из дерева, эти мастерские изначально были ветхими и ненадежными. В 1978 году, после последнего пожара, на их месте соорудили новое здание, сохранив таким образом “Бато-Лавуар” как исторический объект»{90}, – говорится в одном из документов архива Министерства культуры Франции.

В полицейском архиве Парижа я нашла две справки, датированные маем 1905 года. Они помогли мне выявить странную взаимосвязь, которую проводили полицейские между социальным статусом человека и его политическими взглядами. В одном из документов под номером 6420 в деле № 36 942 директор главного управления полиции Парижа давал распоряжение руководству полиции 18-го округа: «Прошу возобновить наблюдение за Пабло Руисом Пикассо, родившимся 25 октября 1881 года в Малаге (Испания) и с 18 июня 1901 года состоящим на учете Третьей бригады полиции. Необходимо установить его нынешние убеждения». За период с 1901 по 1905 год Пикассо дважды надолго уезжал в Барселону, и если и появлялся в Париже, то на очень короткий срок. Однако в глазах полиции он оставался неблагонадежным. В очередной раз вернувшись в столицу Франции и переехав в трущобы «Бато-Лавуар», Пикассо автоматически снова привлек к себе внимание полицейских. Так что же стояло за этим всплеском интереса к нему в мае 1905 года? Документ был написан 17 мая 1905 года и, несомненно, спровоцирован выставкой картин художника в галерее Серрюрье, которую организовал критик Шарль Морис[35]. Он упомянул Пикассо в статье, опубликованной 15 марта 1905 года в литературных журналах Le Mercure de France и La Plume. Схема ничем не отличалась от той, что была применена в июне 1901 года, когда после выставки Пикассо в галерее Воллара на него завели досье. Этот же прием будет снова использован в июле 1932 года во время ретроспективы работ художника в галерее Жоржа Пети[36].

Почему во всех этих досье и сообщениях такой взволнованный тон? Почему полицейские озабочены местонахождением Пикассо и его деятельностью? Почему они вели себя как параноики? Полагаю, что все эти нагромождения лжи были порождены порочным кругом стереотипов и домыслов, классифицирующих аутсайдеров по их месту жительства, политической принадлежности и административному статусу. Более чем красноречиво это подтверждает ответ из полицейского участка 18-го округа, в котором сообщалось, что Пабло Руис Пикассо «с 6 июня 1901 года исчез из-под наблюдения полиции, и какое-то время о нем ничего не было известно», но «в настоящее время Руис состоит под надзором полицейских Департамента гарнос»{91}.

В начале ХХ века Департамент гарнос был подразделением криминальной полиции, в состав которого входил Отдел нравов. Таким образом, этот Департамент держал под наблюдением всех, кто проживал в гарнисах (дешевых общежитиях с меблированными комнатами). В основном это были прибывшие в столицу иностранцы. «Ни статус, ни доходы не позволяют мигрантам владеть собственностью, которая им все равно не нужна. Иммигранты с собственностью – это, в общем-то, немыслимое явление для французской полиции»{92}. Что касается Пикассо, то я не смогла найти в его личных архивах и воспоминаниях никакого намека на стесненные условия жизни и работы. В течение всех пяти лет проживания на улице Равиньян он ни разу не посетовал. Напротив, это был чрезвычайно плодотворный период для Пикассо. Ведь именно в то время он создал серию картин, посвященную цирковым артистам, жемчужиной которой стала «Семья комедиантов» (Family of Saltimbanques), написанная в 1905 году{93}. А осенью следующего года он превратил свою мастерскую в горнило кубизма, и всякий раз, когда в последующие годы его спрашивали, как ему жилось в «Бато-Лавуар», Пикассо говорил, что провел там лучшие годы жизни и испытывает по этому месту неподдельную ностальгию{94}.

Тем не менее легендарный владелец галереи Даниэль-Анри Канвейлер[37] через много лет оставил очень эмоциональные воспоминания о своем первом визите к Пикассо летом 1907 года: «Я вошел в комнату, которая служила ему мастерской, и меня до глубины души поразили бедность и убожество обстановки. С тонких деревянных стен клочьями свисали обои. Составленные у стены картины и подрамники были покрыты слоями пыли. Свернутые рулоны картона и холстов грудой были свалены на диван. Вокруг печки скопились копоть и горы золы. Это было ужасное зрелище…»{95}

Французское общество до сих пор не решило вопрос ни с позорным жильем, которое государственные власти предлагают иностранцам, ни с владельцами этих трущоб, наживающихся на бедняках, проживающих в антисанитарных условиях. В период с апреля по август 2005 года в 3-м, 13-м и 14-м округах Парижа пожары уничтожили три полуразрушенных здания, в которых проживали иммигранты, что привело к гибели 52 человек. За несколько лет до этого здание на улице Руа-Доре – последнее из сгоревших – было включено в «обширный план по ликвидации некачественного жилья», но Бертран Деланоэ, мэр Парижа, заявил, что они «не смогли предотвратить случившееся из-за юридических проволочек»{96}. Тремя годами ранее эта ветхая пятиэтажка, занимаемая семьями иммигрантов из западноафриканской республики Кот-д'Ивуар, уже была признана «необратимо антисанитарной», но никаких мер по ее сносу или реконструкции так и не приняли.

Президент Франции выразил «глубокие соболезнования» семьям погибших при пожаре, а посол Кот-д'Ивуара признался, что испытал «большое разочарование» по поводу этой третьей катастрофы, случившейся за такой короткий срок. Он подчеркнул важность решения проблемы с жильем для парижских иммигрантов. Французский профессор социологии Клэр Леви-Вроелан в своей книге утверждает, что «без дешевых гостиничных номеров и гарнисов Париж не смог бы стать той столицей, какой стал». Может, оно и так. Но по иронии судьбы здание на улице Руа-Доре, пострадавшее во время пожара 29 августа 2005 года, в результате которого погибли семь человек, располагалось в непосредственной близости от великолепного особняка «Отель Сале», в котором с 1985 года находится Национальный музей Пикассо.

8

Письма к сыну

Целую тебя тысячу раз. Твоя любящая мать. Ты всегда в моем сердце. Мария{97}.

Мария Пикассо-и-Лопес своему сыну

На пересечении улиц Вьей-дю-Тампль и Ла Перль, за высокими стенами и впечатляющими голубыми воротами скрывается величественный особняк XVIII века, отель «Де Рохан», в настоящее время являющийся частью Национального архива Франции.

Встретивший меня сотрудник архива Пьеро Эжен был не особо разговорчив. Тем не менее позже он любезно познакомит меня с Жанной Судур[38], с которой они несколько десятилетий вместе проработали в Музее Пикассо. И она поведает мне немало занимательных историй о самом Пикассо и его друзьях – Хосепе Палау-и-Фабре[39], Кристиане Зервосе[40] и многих других.

А в тот день, 11 января 2017 года, миновав внушительную главную лестницу, мы сразу проследовали к лифту, поднялись на шестой этаж и оказались в неотапливаемом, холодном коридоре, который из-за реконструкции здания находился в жутком аварийном состоянии. Пьеро Эжен провел меня в неуютный крошечный читальный зал со сломанными жалюзи на единственном окне, после чего принес три большие коробки из архива и торжественно объявил: «Вот здесь все письма Марии, матери Пикассо!»{98}

Я расположилась за столом напротив окна и приступила к просмотру переписки. Стараясь разобрать незнакомый почерк, я начала читать одно из писем, относящееся к периоду первого длительного пребывания Пикассо в Париже, после его переезда в «Бато-Лавуар»…

«Барселона, 11 августа 1904 года.

Дорогой мой сын Пабло, мы с огромной радостью получили твою открытку! Каждый раз, когда от тебя приходит какая-то весточка, мое сердце ликует от счастья и я наконец-то успокаиваюсь, зная, что у тебя все хорошо. Ты пишешь, что жара вам не очень докучает – и я этому рада. У нас, напротив, лето выдалось очень неудачным. Но мы надеемся, что скоро станет прохладнее. Я рада, что ты решил отказаться от обедов в ресторане и нашел возможность питаться в другом месте, где намного лучше. Целую тебя тысячу раз. Твоя любящая мать. Ты всегда в моем сердце. Мария»{99}.

«Барселона, 1 марта 1905 года.

Дорогой мой сын Пабло, если бы у меня были деньги, я бы приехала в Париж повидаться с тобой. Я вышлю тебе нашу местную газету, когда в ней напишут о выставке. Ты сможешь сам почитать… У папы болит плечо. Манач сказал, что получил твои картины. Он спросил, не хотим ли мы выбрать какую-нибудь из них себе. Папе понравилась одна работа, и Манач в тот же вечер нам ее прислал. Эта та картина, которую ты написал здесь, в своей студии, – сцена в кафе. Папа очень рад твоей новой выставке. Пришли ему каталог и дяде Сальвадору тоже. Обнимаю тебя со всей своей нежностью. Твоя любящая мать, Мария»{100}.

«Барселона, 27 января 1906 года.

Дорогой сын Пабло, спасибо тебе за письмо. Пока у тебя все идет благополучно, не забывай о стабильности, думай о том моменте, когда ты уже не будешь таким энергичным, как сейчас. Так делал твой отец. Что было бы с ним, если бы он заранее не позаботился о своем будущем и не мог рисовать, например, из-за плохого зрения? Что бы мы делали? Ты спрашиваешь, что мы рассказываем о тебе дяде, и пишешь, что тоже хотел бы повидаться с нами. Я верю, что ты и правда этого хочешь, раз пишешь об этом. Ты знаешь, как сильно мы все этого хотим! И, конечно, ты помнишь, что, пока я жива, каким бы маленьким ни был наш дом, в нем всегда найдется для тебя кровать. Я до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что ты больше не живешь с нами. Но ты можешь в любое время к нам приехать и получишь все самое лучшее, что у нас есть. Я хотела отправить тебе письмо от Марии{101}, чтобы ты увидел, о чем она пишет, но я не могу его найти. Она говорит, что уже год не получает от тебя писем. Тебе следовало бы уделять ей больше внимания. Я знаю, ты будешь злиться на меня за то, что я напоминаю об этом, – ты терпеть не можешь, когда я даю тебе советы. Но мы все так ждем от тебя вестей и очень радуемся, когда ответы от тебя приходят быстро. Папа, Лола и Хуан передают, что любят тебя, а я шлю воздушные поцелуи. Твоя любящая мать, Мария»{102}.

«Барселона, 29 сентября 1906 года.

Дорогой сын Пабло, я просто хочу, чтобы ты сказал мне, могу ли я рассчитывать на тебя, когда мне что-то понадобится, как делают все матери, у которых есть сыновья. Если тебя не будет рядом, мне будет очень грустно, и я буду понимать, что ты не сильно ко мне привязан. Пойми, ведь когда ты проявляешь ко мне знаки внимания, интересуешься моими проблемами и тревогами, тогда я чувствую твою любовь. Обнимаю тебя со всей своей нежностью. Люблю тебя и всегда помню. Твоя мать, Мария»{103}.

«Барселона, 18 марта 1907 года.

Сейчас девять часов утра… Еще недавно я рыдала от обиды, но сейчас плачу от радости, потому что наконец-то получила от тебя письмо и вижу, что ты не забыл нас. Накануне я не спала всю ночь – все гадала, почему ты нам не пишешь. Я думала: неужели ты забыл, сколько любви я тебе отдавала с первых дней твоего рождения, неужели не помнишь, что я жила только тобой и делала для тебя больше, чем любая мать для своего сына? А ты для меня ничего сейчас не делаешь. Если бы я могла приехать к тебе в Париж, я бы сразу приехала. Я очень хочу с тобой повидаться. Мне становится очень больно, если я долго не вижу тебя и не получаю от тебя писем. Я не такая сильная, как ты, может быть, думаешь… Я всегда смотрю на твои рисунки, которые стоят у меня на комоде. Ты же помнишь, что я начала собирать их с тех пор, как тебе исполнилось шесть лет. И если я не получаю от тебя никаких известий или новых рисунков, мне становится ужасно грустно»{104}.

На протяжении тридцати четырех лет, начиная с 1904 года, Пикассо получал от матери до ста писем в год. Она писала сыну через день или даже каждый день. Последнее письмо пришло в 1938 году. В этом году мать Пикассо умерла, а самому художнику было уже почти шестьдесят. И все эти письма Пикассо сохранил. Сейчас они находятся в архиве Министерства культуры Франции. Часть конвертов художник вскрывал вручную (это письма, относящиеся ко времени его жизни на улице Равиньян), а с 1911 года, когда он переехал на бульвар Клиши, всю корреспонденцию Пикассо уже вскрывал ножом для бумаг. Самые старые письма, испачканные кофе, вином или краской и, вероятно, хранившиеся в беспорядке, выглядят очень потрепанными. Письма позднего периода, когда жизнь художника стала намного стабильнее, имеют более аккуратный вид. И уже по виду одних только конвертов можно отследить, как со временем менялся его социальный статус.

Письма матери Пикассо очень эмоциональны – в их тоне чувствуются болезненная и даже удушающая привязанность, назидательность и требовательность. Эти послания пронизаны чарующей красотой. Они, как долгая, непрерывная песня о любви, не только рассказывают о безусловной любви матери к сыну, но и являются в какой-то степени хроникой отдельных событий традиционной испанской семьи начала ХХ века.

Мария регулярно и подробно информировала Пабло о состоянии здоровья каждого члена семьи (у отца болело плечо, позже у него заболело горло, затем ему сделали операцию на предстательной железе и установили катетер). Она часто пересылала Пикассо письма, которые получала от дочери Лолы и зятя Хуана Вилато после того, как те покинули Барселону. Мария была связующим звеном между Пабло и его ближайшими родственниками (отцом, сестрой Лолой, дядей Сальвадором), а также его друзьями (Канальсом[41], Сабартесом, Маначем, Пальяресом, Сото[42]), которые приезжали к ним в дом, чтобы забрать какие-то вещи или подарки и отвезти их в Париж.

Эту переписку можно читать и как провинциальную хронику. Мария Пикассо-и-Лопес рассказывала сыну обо всем, что случалось в их городе. Она описывала впечатления от местных выставок, рассказывала о погоде или делилась своими тревогами по поводу природных катастроф. А в первые годы пребывания сына в Париже даже регулярно отсылала ему экземпляры барселонской газеты El Noticiero Universal. Ее разговор с Пабло никогда не прекращался. И, конечно же, любви в ее посланиях было гораздо больше, чем разочарований или упреков. Из писем видно, как происходило становление Пикассо, что сопутствовало его мощному прорыву и как он отстаивал себя во враждебном окружении. Несмотря на бесчисленные переезды, встречи, любовные похождения и метаморфозы, происходящие в его жизни, любовь матери оставалась неизменной, и Мария Пикассо-и-Лопес писала о ней Пикассо в каждом новом письме.

Чем больше писем я читала, тем больше понимала всю сложность этой семейной истории. В какой-то момент Пикассо удалось ослабить контроль матери и очертить собственные границы. Он вырвался из мира андалузской семьи с ее вековыми традициями и создал свой собственный – мир творца, большого художника, сфокусированного только на самовыражении и работе. И лишь благодаря письмам Марии связь между этими двумя мирами сохранилась, несмотря на то, что мать и сын были далеко друг от друга.

Обо всем этом я думала, когда бродила по дому родителей Пабло Пикассо в Малаге и рассматривала их семейные реликвии: прекрасные белые вышитые простыни, безупречно накрахмаленный жилет Хуана Руиса, фотографию двухлетнего Пабло, одетого в черное для похода в фотостудию. Глядя на эти вещи, я легко представляла себе Марию – невысокую, всегда элегантно одетую, пухленькую женщину, родившуюся в семье преуспевающего буржуа. Графологи, несомненно, отметили бы ее размашистый почерк с крупными, четко выведенными буквами. Часто в конце письма Мария начинала писать поверх своих же слов, наслаивая их друг на друга, как будто хотела уместить на одном листе переполнявшие ее мысли и чувства. Это напоминало палимпсест – древнюю рукопись на пергаменте, которую наносили поверх другого текста. И, возможно, эта метафора о множестве видимых слоев, составляющих одно целое, станет ключом к следующим главам этой истории.

9

Бары Монмартра и апаши Бельвиля

Я все время очень волнуюсь за тебя. Думаю о том, не опасно ли тебе ходить по ночам – боюсь, как бы ты не нарвался на этих проклятых апашей[43]. Скорее бы уже Господь нашел на них управу{105}.

Мария Пикассо-и-Лопес своему сыну Пабло

Когда негодяи и проходимцы вроде апашей понимают, что за ними ведется наблюдение, они прячутся в каких-нибудь пригородных притонах, где полиции сложно их выследить{106}.

Атаназ Бассине, радикальный парижский сенатор, газета Journal officiel

У нас в Париже существуют банды преступников, которые в Менильмонтане ведут себя так же безнаказанно, как и индейцы-апачи в североамериканских Скалистых горах, – писал французский политик и журналист Анри Фукье в одной из своих газетных статей об уличных шайках грабителей, орудовавших во многих районах Парижа в начале ХХ века. – У этих молодчиков нет ни семей, ни профессий, ни постоянного адреса проживания. Они занимаются исключительно разбоем и грабежом, а полиция давно считает их отъявленными преступниками и ведет на них охоту»{107}.

То, что Пикассо мог рассчитывать на поддержку каталонской диаспоры, обосновавшейся на Монмартре, не означало, что в Париже он мог чувствовать себя в совершенной безопасности. Париж конца XIX – начала ХХ века был очень опасным городом, и столичные газеты кричали об этом на каждом углу.

«Начиная с 1899 года, – отмечает в своей книге французский историк Доминик Калифа, – тема бандитизма на окраинах Парижа стала особенно актуальна. Пригороды французской столицы буквально кишели преступниками»{108}. Но Пикассо это ни в коей мере не волновало. Он неуклонно продвигался вперед к своим целям, не задумываясь о том, насколько угрожающей для него может оказаться жизнь на Монмартре. А его мать жила в постоянной тревоге, то и дело отправляя ему взволнованные письма: «Мой дорогой сын Пабло, почему же ты так долго не писал?! Я все время очень волнуюсь за тебя. Думаю о том, не опасно ли тебе ходить по ночам – боюсь, как бы ты не нарвался на этих проклятых апашей. Скорее бы уже Господь нашел на них управу!»{109}

Несмотря на беспокойство его семьи, Пикассо прокладывал свой собственный путь в Париже и продолжал приспосабливаться к чужой среде. Он неустанно расширял круг знакомых. Собирал визитные карточки и методично вносил в небольшую записную книжку имя каждого нового человека, входившего в его жизнь.

«Макс Жакоб, бульвар Барбес, 33, – читаем мы вверху одной страницы, затем: – Нонель (зачеркнуто), Солер, Касас, Сабартес, Рафаэль Льопис, Монтуриоль, доктор Жюльен Шосе-д'Антен, 12, Фернандо Лоринг Брюссель, Хасинто Ревентос, доктор Салмон, мисс Вайль, улица Виктора Массе, 3, Гюстав Кокийо, улица Арен (зачеркнуто), Карлес Жуньер»{110}.

Записные книжки Пикассо – это увлекательный отчет о его знакомых, у которых он останавливался в те годы, когда как неприкаянный мотался между Парижем и Барселоной.

«Макс, улица Дю Парк, 8, Кемпер, Кокийо, улица де Верней, 4, (зачеркнуто), улица Пуллетье, 9, Салмон, улица Фейянтин, 33».

Друзья, критики, арт-дилеры… все они влияли на творческий рост Пикассо. Его друг, итальянский художник Арденго Соффичи вспоминал, что Пикассо «ходил из музея в музей, изучая работы старых мастеров и художников нового времени. И поскольку я делал то же самое, мы довольно часто оказывались вместе, например, в зале импрессионистов Люксембургского музея. Или сталкивались в Лувре, где он, как охотничья собака в поисках дичи, бродил между экспонатами Древнего Египта и Финикии – базальтовыми идолами, папирусами и ярко раскрашенными саркофагами»{111}.

Со временем обстоятельства жизни Пикассо изменились, и вокруг него образовался новый круг друзей, заметно отличавшийся от того, что был на Монмартре в первый год его пребывания в Париже.

Папаша Фреде (Фредерик Жерар), владелец кабаре «Черт» (Le Zut), в тот период переехал на угол улиц Сол и Сен-Венсан и на пару со своим партнером открыл там кабаре «Проворный кролик» (Le Lapin Agile), завсегдатаем которого стал Пикассо. Это кабаре быстро приобрело популярность. В нем любили собираться поэты, начинающие журналисты и писатели, заурядные комедианты, студенты и художники всех мастей. Владельцы «Кролика» сами были творческими людьми, и поэтому в их заведении всегда царила непринужденная, легкая атмосфера, которую великолепно описал в своем романе «Замок туманов» (Le Château des Brouillards) Ролан Доржелес:

«В “Кролике” рады всем! – перекрывая шум, воскликнул папаша Фреде, обращаясь к собравшейся за столом разношерстной публике. – Так выпьем же за праздник жизни! Выпьем из чаши искусства и любви!

В этом кабаре действительно были рады всем. Оно было излюбленным местом богемы. Здесь собирались в том числе и те, кто не столько создавал произведения искусства, сколько просто хотел сойти за творческую личность. Все эти люди были одеты кто во что горазд: в яркие бретонские жилеты поверх ослепительно-белых манишек с туго завязанными бархатными галстуками, испанские плащи и гусарские лосины. Посетители «Кролика» приходили в кабаре также и для того, чтобы обсудить с друзьями свои новые картины, эскизы, статьи или продекламировать новые стихи. Никому из посетителей и в голову бы не пришло заявиться в «Проворного кролика» без папки со своими новыми творениями»{112}.

Итальянский график и скульптор Джино Северини вспоминал: «Летом мы в основном сидели снаружи, расположившись на открытой террасе, отгороженной бетонной балюстрадой, и вели бесконечные разговоры обо всем подряд, не только об искусстве. А зимой теснились внутри. Стены двух небольших залов были увешаны работами художников, посещавших кабаре, – все, включая Пикассо, оставляли в дар заведению свои картины. А в задней части второго зальчика на стене висело огромное гипсовое распятие – Христос на нем выглядел так, словно сошел с фрески Маттиаса Грюневальда[44].

Парижские буржуа выдумывали о «Проворном кролике» и его завсегдатаях самые страшные небылицы и с презрением называли его «Кабаре убийц».

«И снова мы пишем об апашах! – сообщала в июле 1900 года газета Le Matin. – Мы уже рассказывали нашим читателям об их дерзких злодеяниях в Бельвиле и Ла-Виллетте. Банды этих опасных налетчиков все еще там разбойничают, не оставляя парижан в покое»{113}.

Пикассо в тот период много работал, находя натуру для своих картин буквально на каждом шагу. Для кабаре «Проворный кролик» он написал картину с тем же названием и изобразил на ней себя в костюме Арлекина. Погруженный в свои мысли, угрюмый, художник сидит со стаканом в руке, не проявляя никакого интереса к тому, что происходит вокруг. Его не интересует даже сидящая рядом с ним соблазнительная «дама полусвета» с ярко-красными губами и в шляпе с перьями. Это та самая Жермен, натурщица, из-за которой Касагемас покончил с собой и с которой у Пикассо после смерти друга была непродолжительная связь. А на заднем плане картины изображен папаша Фреде, играющий на гитаре и не сводящий глаз с Жермен. Эту работу художник отдал владельцам кабаре в обмен на еду.

В 1914 году картина «Проворный кролик» была куплена немецким галеристом Альфредом Флехтхаймом. А уже в конце ХХ века ее за 40 миллионов долларов приобрел на аукционе Уолтер Анненберг[45]. Через несколько лет он передал ее в дар Музею искусств Метрополитен в Нью-Йорке, где она и висит до сих пор.

Небольшую картину «Женщина с вороной» (Woman with a Crow), выполненную на бумаге гуашью и пастелью, Пикассо написал в тот же период, когда был завсегдатаем кабаре «Проворный кролик». Именно странная атмосфера этого заведения, в котором по дерзости владельцев, кроме необычной публики, «привечали» и необычных животных (осла, ворону и много еще кого), вдохновила Пикассо на создание этой работы. Глядя на картину, можно заметить, что на ней преобладают преимущественно два контрастных оттенка – оранжевый и синий. Плечи молодой женщины высоко подняты, выражение ее лица задумчивое. Лицо прорисовано очень тонкими линиями и из-за светлых тонов палитры выглядит, словно освещенное солнцем. Склонившись над вороной, эта загадочная, нежная, болезненно бледная молодая женщина прижимается губами к голове птицы и словно что-то нашептывает ей. Пальцы левой руки изящные и длинные, с нежностью ласкают черные перья «зловещей, величественной птицы», которая появилась словно из ниоткуда, как в стихотворении Эдгара Аллана По.

На картине Пикассо запечатлел очаровательную молодую женщину, Марго, невестку папаши Фреде, помогавшую ему обслуживать посетителей. Несколько лет спустя муж этой молодой женщины, сын папаши Фреде, был убит в кабаре «Проворный кролик» в результате перестрелки апашей.

Сколько ни пытались полицейские восстановить порядок в городе, это не удавалось сделать вплоть до 1910 года. На борьбу с апашами город выделил дополнительные средства, сформировал новые отряды полицейских, и постепенно количество преступлений снизилось. «Мы предоставили запрошенные деньги, и апаши сразу стали мирными, а цыгане исчезли полностью, – читаю я в одном из полицейских отчетов, и вслед за этой фразой следует предостережение: – Но это лишь временная передышка, определенно временная»{114}.

10

«Мужчина, взявший фамилию матери, непременно плохо кончит…»

Знаешь, что сказал на днях твой отец? «Мужчина, взявший фамилию матери, непременно плохо кончит…» Конечно же, твой отец пошутил{115}.

Мария Пикассо-и-Лопес Пабло сыну Пабло Пикассо

Во французском национальном архиве я обнаружила целую коробку с досье испанских иммигрантов по фамилии Руис, которые, так же как и Пикассо, подозревались в анархизме и за которыми полиция вела наблюдение. Хуан Руис-и-Лопес, родился 6 мая 1888 года в Сантелисесе, Испания, ВЫСЛАН из страны 3 февраля 1921 года; Бенито Хосе Руис де Габаретта, гражданин Испании, родился 21 марта 1886 года в Памплоне (Испания), парикмахер в Бордо (Жиронда), и его брат Мигель Руис де Габаретта, АНТИМИЛИТАРИСТЫ-АНАРХИСТЫ; Франсиско Руис Гомес, родился 1 января 1905 года в Мелилье (Испания), ВЫСЛАН из страны по приказу префекта полиции Приморской Сены; Амайя Руис Ибаррури; Бартоломе Руис Искьердо; Эдуардо Руис Хименес; Мануэль Руис Гарсия; Риккардо Руис Фернандес; Инносент Руис Мартинес; Лусио Руис Серрандо; Хиларио Руис Гомес…»{116} Досье на всех этих людей хранятся в архиве, и у всех у них то же имя, что и у художника Пабло Руиса Пикассо, известного как Пабло Пикассо.

В 1895 году, когда Пабло было четырнадцать, он подписывал свои рисунки «П. Руис Пикассо», используя свое полное имя в испанском стиле, добавляя фамилию отца (Руис) к фамилии матери (Пикассо). В 1900 году его картина «Последние мгновения» (Last Moments), которая была отобрана для демонстрации на Всемирной выставке в Париже, тоже была подписана «П.Р. Пикассо». Но начиная с выставки в галерее Воллара в июне 1901 года, художник начал подписывать свои произведения просто «Пикассо». И дальше всегда ставил на них только эту подпись.

В чужой стране с фамилией Пикассо ему было проще стать своим. Во всяком случае, на него бы не навешивали ярлык иностранца, который автоматически навешивался на любого человека с фамилией Лопес, Гомес или Руис. Однако все письма, приходившие от его матери на улицу Равиньян или бульвар Клиши, неизменно были адресованы «сеньору Пабло Руису Пикассо». Именно так подписывала каждое свое письмо Мария крупным, закольцованным каллиграфическим почерком.

«Почему ты не пишешь? – задавала она вопрос в очередном послании. – Ты же не забыл, что в четверг, девятнадцатого, день Святого Хуана?»{117} Следующее письмо полно разочарований: «Ну что ты за сын?! Тебе, вероятно, на нас наплевать, раз ты нам не пишешь!»{118} И тут же беспокойство: «Я все время думаю о тебе – о том, как бы с тобой чего не случилось. Особенно я волнуюсь, когда думаю о том, что по ночам ты бродишь бог знает где…»{119} «На той фотографии, что ты нам прислал, ты выглядишь ужасно! Я очень расстроилась. Если ты и в самом деле выходишь на улицу в таком непотребном виде, без шляпы, то мне стыдно за тебя!»{120} – отчитывала его Мария в своем очередном письме – Не пытайся делать вид, что тебе все равно! Ты обязан внести свой вклад в свадьбу сестры»{121}. Или отдавала распоряжения: «Меня до глубины души взволновал сюрприз, который ты нам преподнес! И все-таки напоминаю: завтра день рождения твоего отца, а в пятницу – день Святой Долорес. Поздравь, пожалуйста, папу»{122}. Иногда она обрушивала на сына свой гнев и тут же в этом раскаивалась: «Вчера, до того как я получила от тебя открытку, я была вне себя от отчаяния! Я села писать тебе письмо и высказала тебе все, что было у меня на сердце. Но пока я писала, я понемногу успокоилась. Я хотела, чтобы ты понял, сколько огорчений ты нам с отцом приносишь. Твой отец очень тобой недоволен»{123}. Много позже, когда в местной прессе начали появляться первые статьи о кубизме, тон ее писем изменился: «Мой дорогой сын Пабло! На днях, когда я была у врача, я случайно увидела газету, в которой было написано о тебе. Это была статья Утрильо, и он тебя в ней очень хвалил. Жаль, я не могу вспомнить, в какой газете это было написано. Тебе бы эта статья понравилась – он писал в ней о кубизме»{124}.

Однако в 1901 году, когда сын решил взять ее фамилию вместо фамилии отца и подписываться «Пабло Пикассо», Мария была недовольна и прямо написала ему об этом: «Ты же раньше всегда подписывал свои картины “Руис Пикассо”. И в газетах, когда о тебе писали, называли эту фамилию. Что случилось? Теперь я вижу, что тебя везде называют Пабло Пикассо. Разумеется, твой отец не обижается на это, но на днях он признался, что стыдно терять такую древнюю благородную фамилию, как Руис Альмогера. Ты же помнишь, что у него было генеалогическое древо семьи? Он передал его твоему дяде, теперь оно у его дочерей. Но на самом деле оно принадлежит тебе. Знаешь, что сказал на днях твой отец? “Мужчина, взявший фамилию матери, непременно плохо кончит…” Конечно же, твой отец пошутил. Целую тебя, твоя мать, Мария»{125}.

Постепенно она смирилась с выбором сына. В 1911 году, когда Пикассо жил на бульваре Клиши, она отправляла ему письма, подписывая: «Сеньору Пабло Р. Пикассо». В 1915 году, когда он переехал на улицу Виктора-Шельшер, она адресовала конверты «сеньору Пабло Пикассо», а затем просто «Пабло Пикассо». Наконец однажды она сдалась и написала: «Что касается фамилии. Перед тем как ты прислал открытку, твой отец сказал, что согласен с тобой. И привел в пример Веласкеса, а вместе с ним и многих других, кто использовал только свою вторую фамилию»{126}.

Пикассо, как и все эмигранты, перемещался между несколькими мирами. Один мир – в Испании – организовывала и поддерживала его мать. Там он был частью своей семьи и сыном своих родителей. И другой – мир его друзей и коллег по цеху, где он был самим собой и чувствовал себя намного свободнее. Рассматривая записные книжки Пикассо 1900–1906 годов, можно заметить, сколько мест он сменил – Малага, Ла-Корунья, Барселона, Мадрид, Париж… И эти совершенно разные вселенные пересекались, перемешивались, наслаивались друг на друга. Так же и работы Пикассо того периода свидетельствовали о его эстетических и творческих поисках. «Нана» (1901, музей Пикассо в Барселоне) была данью Тулуз-Лотреку. В «Странствующих акробатах» (1901, Государственный музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, Москва) определенно ощущается влияние Понт-Авенской школы (Эмиля Бернара, Поля Гогена). В «Автопортрете» 1901 года (Национальный музей Пикассо, Париж) Пикассо предстал братом-близнецом Винсента Ван Гога. Картина «Мулен де ла Галетт» (1900, музей Соломона Р. Гуггенхайма, Нью-Йорк) перекликается с работами Дега и Ренуара. «Расчесывание волос» (1906, музей Метрополитен, Нью-Йорк) – с работами Пюви де Шаванна. А меланхоличные сцены «голубого» периода отсылают к работам Касаса, Русиньоля и Нонеля{127}.

Пикассо себя ни в чем не ограничивал и мог играючи заговорить на языке Гойи в своей работе «Отрубленная голова» (The Cutter of Heads, 1901, Национальный музей Пикассо, Париж), процитировать Эль Греко в картинах «Похороны Касагемаса» (The Burial of Casagemas, Evocation, 1901, Музей современного искусства, Париж) и «Двое» (Couple, Коллекция Мерцбахера) или почувствовать себя немного Веласкесом, создавая «Портрет сеньоры Бенедетты Канальс» (Portrait of Benedetta Canals, 1905 год, Музей Пикассо в Барселоне).

Казалось, ему все давалось легко…

«Обряды интеграции» иностранца с новым обществом сопровождаются «обрядами разделения» со старым, и, следовательно, иностранец оказывается «парящим между двумя мирами»{128}. Этот феномен хорошо известен антропологам. Пикассо тоже не отступал от этого правила: постепенно отдаляясь от своей семьи в Барселоне, он планомерно внедрялся в новый мир. Создавал свою собственную этику, расставлял личные приоритеты, главным из которых для него была работа. Словно демонстрируя семье, друзьям и публике свою индивидуальность, он коротко и решительно, как отдавая приказ, подписывал свои работы: Пикассо!

11

Комедианты и самый великий из ныне живущих поэтов

Я Крониаманталь, самый великий из ныне живущих поэтов. Я часто встречался лицом к лицу с Богом. Я выдержал божественный огонь, мои человеческие глаза умерили его. Я жил в вечности. Но пришло время, и пришел я, – чтобы явиться перед вами{129}.

Гийом Аполлинер. Перевод Михаила Яснова

Гюстав Флобер в одном из своих писем к Жорж Санд признался: «Восемь дней назад я увидел цыганский табор и едва не лишился чувств. Самое поразительное – это то, что все эти люди, на которых обыватели привыкли смотреть с ненавистью и испугом, абсолютно безобидны. Они совершенно как овцы! Разобраться в причине этой ненависти к ним сложно. Она кроется где-то очень глубоко. Это те же недоверие и скрытая неприязнь, какую люди проявляют к бродягам, еретикам, отшельникам, философам и поэтам. И в основе этой неприязни всегда лежит страх»{130}. Это письмо было написано 12 июня 1867 года – за четырнадцать лет до рождения Пикассо, за тридцать три года до его первого приезда во Францию и почти за четыре десятилетия до того, как художник написал цикл работ на тему комедиантов и странствующих акробатов.

Полагаю, что Пикассо была близка мысль Флобера о дихотомии – разделении общества на «людей порядка» и бродяг, еретиков, отшельников, философов и поэтов. Не случайно же он посвятил так много своих работ странствующим комедиантам. И это доказывает, что к концу 1905 года, когда художник завершил одну из последних картин, посвященных циркачам, «Семья комедиантов» (Family of Saltimbanques), в обществе ничего не изменилось. Хотя и сегодня не изменилось ничего.

После знакомства с миром проституток, бунтарей и сумасшедших из больницы Сен-Лазар, с которыми Пикассо познакомился еще в 1901 году; после бесчисленного количества набросков, сделанных в парижских кафе, когда его внимание привлекали пристрастившиеся к морфию или абсенту люди странного вида, художник в конце концов заинтересовался богемой, о которой несколько десятилетий назад писал Флобер.

Пикассо сделал серию работ, посвященных цирку. Можно сказать, что он был фанатом этого искусства, о чем свидетельствуют сохранившиеся в его архивах восемьдесят цирковых билетов. Пикассо любил посещать представления цирка Медрано на Монмартре и цирка д'Ивер, с 1852 года обосновавшегося в собственном здании на бульваре Филь-дю-Кальвер недалеко от площади Республики. Целый год (с декабря 1904 года{131} по декабрь 1905 года) он прорабатывал эту тему, применяя разные техники: рисунок, акварель, гуашь, живопись, офорты, гравюры, скульптуры. Художник использовал самые разнообразные материалы: бумагу, картон, холст, глину, карандаш, тушь. Персонажами его работ становились артисты цирка во всевозможных жизненных ситуациях – на сцене, а чаще в момент репетиций, за кулисами во время отдыха, в компании своих детей или животных (обезьянки, собаки, лошади). Герои его картин проживали широкий спектр эмоций – грусть, усталость, опустошенность, умиротворенность, нежность, сострадание.

Так родилось множество картин Пикассо, например «Актер» (The Actor), «Девочка на шаре» (Young Acrobat on a Ball), «Акробат и молодой Арлекин» (Acrobat and Young Harlequin), «Два акробата с собакой» (Two Acrobats with a Dog), «Сидящий Арлекин на красном фоне» (Seated Harlequin with Red Background), «Семья акробатов с обезьяной» (Family of Acrobats with Monkey), «Наездница верхом» (A Horsewoman), «Жонглер с натюрмортом» (Juggler with Still Life). Однако из всей этой многоликой толпы цирковых артистов в памяти остаются именно герои с трогательными, индивидуальными чертами, такие как «Сидящий Арлекин на красном фоне» (Seated Harlequin with Red Background), похожий на задумчивую куклу со стеклянными глазами, или Арлекин и танцовщица, нежно склонившиеся над своим младенцем под внимательным взглядом примостившегося рядом павиана, как на картине «Семья акробатов с обезьяной» (Family of Acrobats with Monkey){132}.

Начиная с 1900 года Пикассо с болезненной дотошностью, как будто пробираясь по лабиринту, исследовал Париж и в конце концов сосредоточил свое внимание на клоунах, акробатах и уличных комедиантах. К этой теме уже обращались другие художники – Ватто, Сёра, Мане, Дега, Боннар, Тулуз-Лотрек и Ренуар. Поначалу Пикассо не стремился быть новатором{133}. Но все же, применяя оригинальный подход, изображая сцены закулисья, делая бытовые зарисовки, фиксируя безмолвные диалоги и монологи, Пикассо, несомненно, раскрыл эти сюжеты по-своему. А с появлением Аполлинера – еще одного творческого духа в этом безумно амбициозном начинании – затронутая Пикассо тема странствующих артистов стала восприниматься намного глубже.

«Дружище, непременно привези свои работы на бульвар Османа, там будет новая выставка. Мы ждали тебя вчера в час дня. Обязательно приезжай и развесь свои работы»{134}, – такое письмо получил Пикассо от Шарля Мориса 18 февраля 1905 года.

Через неделю Морис открыл в галерее Серрюрье выставку трех художников: Альберта Трахселя, Огюста Жерардена и Пабло Пикассо. Пабло представил на суд зрителей тридцать четыре работы. Это были рисунки, гравюры, живопись, в основном относящиеся к серии «Комедианты»{135}. Они вызвали восторг у его нового друга, большого поэта, Гийома Аполлинера, и позже он напишет о художнике немало хвалебных статей.

Аполлинер впервые услышал о Пикассо от своего «верного помощника, секретаря, поклонника и спонсора»{136} Жана Молле. А тому в свою очередь о Пикассо рассказал Мануэль Мартинес-и-Уге (он же Маноло), каталонский скульптор, которого Пикассо и Касагемас убедили приехать в Париж в 1900 году. С легкой руки Маноло Пикассо и Аполлинер вскоре очень сблизились.

Аполлинер был старше Пикассо на год. Во Франции он жил, тоже не имея гражданства. Его родиной была Италия – он родился в Риме. Но, в отличие от Пикассо, имевшего в роду художников, в семье Аполлинера не было поэтов. Он был внебрачным ребенком, не знал своего отца, а его матерью была польская аристократка, не один раз переживавшая трудные времена.

При рождении его назвали звучным именем – Вильгельм Аполлинарис де Костровицкий. С самого юного возраста он был захвачен силой слов, заучивал целые страницы из словарей, сопоставлял странные звуки, искал эзотерические термины. Много путешествуя по Европе, Аполлинер жил как перекати-поле, находя себе временные пристанища в Риме, Монако, Ницце, Мюнхене, Вене, Праге, Кельне, Кобленце, Лондоне… Все эти города стали для него ступенями, по которым он, подталкиваемый своим призванием, поднимался все выше и выше.

Вероятно, именно этот кочевой образ жизни поэта и покорил Пикассо. Ведь он, как и Аполлинер, с юности тоже много путешествовал, перемещаясь по Пиренейскому полуострову (Малага, Ла-Корунья, Барселона, Мадрид). И когда эти два творца, каждый со своей сложной историей, встретились в Париже, то мгновенно осознали, что их роднит очень многое, в том числе и отсутствие постоянного места жительства. Между Пикассо и Аполлинером сразу завязалась тесная дружба. А вскоре к их совместному путешествию присоединились и другие попутчики: Макс Жакоб и Андре Сальмон[46].

«Аполлинер таскал нас за собой по Парижу, и мы бродили по нему днем и ночью, переходя с одной улицы на другую, из одного района в другой, – вспоминал Жакоб. – Мы веселились, наблюдали, а Аполлинер рассказывал нам разные истории о прошлых столетиях. Его карманы были набиты листами, исписанными стихами. Он то смеялся, то выглядел взволнованным и напуганным…»{137}

Помимо интереса к Парижу с его богатым прошлым, друзья разделяли и общую любовь к цирку. Аполлинер посвящал Пикассо в свои детские воспоминания, чтобы «оплодотворить его воображение». Эти таинственные и мистические истории «прорастали» в картинах художника. «Мы высыпали на улицу, чтобы поглазеть на процессию бродячих артистов, – рассказывал Аполлинер, – а потом мама захотела отвести нас в цирк… Но как она ни старалась уговорить меня, я ни в какую не хотел заходить внутрь – я был в ужасе от клоунов. Сколько помню, я всегда испытывал необъяснимый страх, глядя на них. В них было что-то пугающее меня, парализующее…»{138}

Талант Аполлинера и его вера в священную миссию поэта, его влечение к бродяжничеству, любопытство ко всему экзотическому, его радостное нарушение общепринятых норм, эпатажность и шокирующие эротические опусы, позже опубликованные под псевдонимами, очаровывали, волновали и подстегивали воображение сдержанного испанца{139}. Пикассо в свою очередь с помощью бесконечных зеркальных эффектов бомбардировал Аполлинера своими дружескими карикатурами.

Вдохновляемый бесстрашием поэта, Пикассо – прирожденный карикатурист – мог посвятить этому занятию целый день, соединяя в своих талантливых пародийных набросках «высокое и низкое, священное и профанное, серьезное и тривиальное…»{140} до тех пор, пока от нагромождения абсурдных деталей не начинала кружиться голова. Он изображал Аполлинера то моряком, то пикадором, то дуэлянтом, то папой римским, а то и кофейником.

В один прекрасный день, немного обеспокоенный тем, что от Аполлинера давно не было никаких вестей, Пикассо отправил ему записку: «Ты мертв? Неужели я тебя больше не увижу?» – и нарисовал на ней поэта, стоящего перед зданием парижской фондовой биржи с зонтом, стопкой книг и смехотворно крошечной собачонкой на поводке. При этом лицо его выглядело чуть придурковатым и смахивало на грушу. Но в этом искаженном образе были уловимы и нежность, и восхищение другом.

«Новому сознанию предстоит охватить весь мир, и поэты обретут доселе неведомую свободу, – напишет позже Аполлинер в своей пророческой попытке определить современное искусство. – Дирижеры получат в собственное распоряжение весь мир – все звуки, все проявления человеческой мысли и языка, песни, танцы и разные виды искусства…»{141} Пикассо был очарован этим творческим манифестом Аполлинера, предвосхищающим тесную дружбу художника с поэтами на протяжении всей его жизни, начиная с Макса Жакоба и заканчивая длинным списком других людей, которые повлияли на его творчество. Аполлинер в свою очередь превозносил Пикассо не только за его талант, но и за феноменальную работоспособность, врожденную харизму и магнетизм и говорил о его гениальности с огромной силой убеждения. В конце концов, не без влияния Аполлинера, Пикассо вышел на передний план авангардного искусства.

«Его слава еще не распространилась за пределами Бьютта, – писал поэт, – но его синий комбинезон электрика, резкие суждения, странность его искусства были хорошо известны на Монмартре. Пол его мастерской был усеян рисунками с мистическими Арлекинами, из-за которых порой некуда было ступить! Любому разрешалось взять рисунок с собой… Его мастерская была местом встречи всех молодых художников и поэтов»{142}.

Сознавая дружеское соперничество, опьяненные собственной эрудицией, своим дерзким мастерством, Пикассо и Аполлинер неосознанно ставили друг перед другом высокие задачи и влияли друг на друга.

«Больше, чем все поэты, скульпторы и другие художники, этот испанец ранит нас в самое сердце. Он медитирует в тишине. Он пришел к нам издалека – из брутального убранства Испании XVII века»{143}.

Как два виртуоза, вступившие в новый мир и объединившиеся в своем приключении, Пикассо и Аполлинер с радостью оставляли позади предшествующее столетие и, подобно триумфаторам, осваивали новые территории. Пикассо превозносил циркачей, Аполлинер превозносил искусство Пикассо, – и оба они, влияя друг на друга, поднимались по лестнице Иакова, которая не имела конца.

Париж напугал такого отчаянного смельчака, как Пикассо? Каталонцы открыли перед ним двери Монмартра? Его друг Макс научил его французскому языку? Дружба с Аполлинером побудила его противостоять современному мегаполису и быстро придала смелости? В своем произведении «Убиенный поэт» (The Poet Assassinated) (опубликованном в 1916 году, после пятнадцатилетнего периода вынашивания) Аполлинер, продолжая прославлять их дружбу, описал Пикассо и себя как двух мифических персонажей – поэта по имени Крониаманталь и художника по имени Бенинский Птах.

«В самом начале 1911 года плохо одетый молодой человек быстро поднимался по улице Гудона. На его необыкновенно подвижном лице попеременно сменялись радость и беспокойство. Глаза его пожирали все, что видели, а веки смыкались быстро, словно челюсти, и поглощали вселенную, которая бесконечно обновлялась усилиями бегущего; он воображал малейшие детали огромных миров и насыщался ими. Рокот и гром Парижа разражались вдали и окружали молодого человека, который, запыхавшись, остановился, словно долго преследуемый и готовый сдаться налетчик. Этот рокот, этот шум свидетельствовали о том, что враги почти загнали его, как воришку. Он ухмыльнулся, хитро сощурился и медленно двинулся дальше: он укрылся в своей памяти и шел вперед, тогда как все силы его судьбы и сознания раздвигали время, чтобы проявить истинный смысл того, что происходит, того, что было, и того, что будет.

Молодой человек вошел в одноэтажный дом. Объявление на открытой двери гласило: «Вход в мастерские». Он прошел по коридору, где было так темно и так холодно, что ему показалось, что он умер, и со всей силы, сжав зубы и кулаки, вдребезги разбил вечность. Тут внезапно он вновь почувствовал время и услышал, как стенные часы чеканят секунды, которые падали со звоном разбитого стекла; жизнь вернулась к нему, и время снова пошло. Но в тот момент, когда он остановился возле двери, чтобы постучать, сердце его забилось гораздо сильнее от страха, что он никого не застанет.

Он постучался и прокричал: «Это я, Крониаманталь!» По ту сторону двери послышались тяжелые медленные шаги человека, который, казалось, изнемогал от усталости или был чем-то угнетен, а когда дверь открылась, вдруг сверкнула резкая вспышка света – вспышка сотворчества двух существ и их мгновенного соединения.

В мастерской, похожей на хлев, лежало бесчисленное стадо: это были уснувшие полотна, а охраняющий их пастырь улыбался своему другу.

Желтые книги, сложенные стопкой на этажерке, казались брусками сливочного масла. А ветер проникал в плохо закрытую дверь и приводил с собой неведомых существ, которые тихо стонали, жалуясь на свои горести. Тогда все волчицы нужды завывали за дверью, готовые пожрать и стадо, и пастыря, и его друга, чтобы подготовить на том же месте фундамент для нового Города[47].

Но кроме «Убиенного поэта» и множества статей, в которых прямо или косвенно Аполлинер упоминал о Пикассо, он посвятил другу стихотворение «Бродячие акробаты» (The Saltimbanques). А художник написал для него картину «Юный акробат и клоун» (Jester Holding a Child){144}.

Послужили ли стихи Аполлинера толчком к созданию картины Пикассо «Семья комедиантов» (Family of Saltimbanques)? Определенно, это полотно в розовых тонах словно пропитано атмосферой стихотворения «Бродячие акробаты», в котором Аполлинер описывал, как «вдоль по равнине мимо садов / минуя кров постоялых дворов / по нищим селеньям с зари до заката / идут бродячие акробаты… / обручи вертят гири несут / бьют в барабан созывая люд / их мудрые звери мартышка с медведем / обходят круг собирая медь им»[48].

«Семья комедиантов» с шестью отстраненными друг от друга персонажами знаменует собой очевидный отход Пикассо от вариаций на тему странствующих артистов, затронутую еще Эдуардом Мане в своей картине «Старый музыкант» (The Old Musician), где тоже изображены шесть усталых персонажей. Но комедианты Пикассо, объединенные в одном пространстве, порождают гораздо больше толкований. Несомненно, что фокусник-Арлекин слева, стоящий спиной к зрителю, напоминает самого художника, а в тучном клоуне, одетом в красное трико, можно узнать Гийома Аполлинера. Но кто остальные? Могут ли два подростка-акробата быть Максом Жакобом и Андре Сальмоном?{145} А маленькая девочка, кто она? А «женщина с Майорки», сидящая справа, отдельно от остальных? «Возможно, я поеду на Майорку, на «золотой остров», говорят, там очень красиво», – писал Пикассо Максу Жакобу в 1903 году из Барселоны{146}. На самом деле художник никогда там не был. Может, эта «женщина с Майорки» остается воплощением его мечты о «золотом острове» – архетипичной, отчужденной, неприступной незнакомкой, которую Пикассо мог встретить и написать, если бы, как его друзья Себастьян Жуньер-и-Видаль и Исидре Нонель, побывал там?

И все же Арлекин, шут в красном трико, два юных акробата, маленькая девочка и «женщина с Майорки» остаются неразгаданными. В их настроении преобладают меланхолия и задумчивая созерцательность. Они стоят неподвижно, держа тюки и корзины. Их крепкие, мускулистые ноги прочно стоят на земле, а тонкие пальцы рук словно размыты; глаза пусты и похожи на черные дыры; взгляд отчужден, без всякого выражения. Но при этом создается впечатление, что они непрерывно идут вперед, направляясь неизвестно куда, продвигаясь сквозь время и пространство. Они как незнакомцы, каждый сам по себе, если не считать едва уловимую близость между маленькой девочкой и Арлекином. Он крепко держит ее за руку, и в этом жесте ощущаются защита, нежность и покровительство. Но кто они, эти странники? Куда направляются? Что их связывает? Все эти вопросы, заданные художником, остаются без ответа. Картина словно не завершена.

Я провела немало часов перед «Семьей комедиантов» в Национальной художественной галерее искусств в Вашингтоне. Беседовала с хранителем и кураторами музея, изучала обширную литературу о художнике{147}. И все это время я задавалась вопросами: «Почему эти комедианты так притягивают меня? Почему я снова и снова к ним возвращаюсь?» Ответ пришел после разговора с галеристкой Илеаной Соннабенд[49], которая сказала: «Больше всего мне нравится то, чего я не понимаю». Свои отношения с этой картиной я могла объяснить этим же феноменом. В отличие от любой другой работы Пикассо, посвященной странствующим артистам, на этом полотне он не пытается воссоздать мир комедиантов, а, напротив, уводит нас в какое-то иное место. Под влиянием рассказов Аполлинера о путешествиях, которые Пикассо усилил собственным воображением, он повествует о таких же странниках, как он сам, его друг поэт и многие другие «бродяги», которые стекались в Париж в начале ХХ века с разных концов света.

* * *

Взгляд Пикассо вылавливает странствующих комедиантов из многоликой толпы людей. Именно они, кочевники всех времен, такие же, какими были Одиссей, Орфей или Дон Кихот, становятся его героями. Обладая абстрактной силой мифа, они знаменуют триумф «бродяг» над «людьми порядка». Но это еще не все. Они также являются героями пустынного, безмолвного мира «деревень без церквей», о которых рассказывает картина. Об этом еще в 1967 году в одном из своих трудов написал французский философ Мишель Фуко: «Есть страны без места и истории без хронологии; города, планеты, континенты, вселенные, следы которых мы никогда не сможем найти ни на одной карте или на небе, просто потому что они не принадлежали ни к какому пространству. Эти города, континенты и планеты, по всей видимости, рождались только в умах людей или даже в промежутке между словами…»{148}

Своим печальным фоном «Семья комедиантов» в точности перекликается с понятием «контрпространства», описанным Мишелем Фуко. «Контрпространство принадлежит одновременно мифическим и реальным мирам, в которых мы живем, – писал он. – Это пространство, в котором разные реальности одновременно и представлены, и опровергнуты. Оно присутствует вокруг, но все же остается чужим, потому что мы отказываемся его воспринимать. Общество отодвигает контрпространство на задворки»{149}.

Менее чем через десять лет после того как картина была закончена, после череды невзгод, о которых речь пойдет впереди, «Семью комедиантов» купила фрау Герте фон Кёних[50] и повесила в своем мюнхенском доме. А один из ее друзей, поэт Райнер Мария Рильке, очарованный этим шедевром, посвятил хозяйке картины свою пятую элегию из цикла «Дуинские элегии», в которой написал о могущественной магии комедиантов{150}: «Но скажи мне, кто они, эти скитальцы, еще скоротечней, чем мы?..»[51]

12

О мантильях и веерах

Сейчас я быстро вышла из дома и купила тебе мантилью. Думаю, она тебе понравится… Напиши как можно скорее, подошла ли она тебе{151}.

Мария Пикассо-и-Лопес сыну Пабло Пикассо

Барселона, 1 ноября 1905 года.

Дорогой сын Пабло, сегодня к нам пришел Канальс и сказал, что едет в Париж. Он спросил, не хочу ли я что-то передать для тебя. В тот момент я не могла выйти, потому что ждала возвращения твоего отца, но сейчас я быстро вышла из дома и купила тебе мантилью. Думаю, она тебе понравится… Она красивая, легкая и даже современная (но, в общем-то, мало отличается от обычной). Спасибо, что пишешь нам, хотя ты по-прежнему глух к тому, что я тебе говорю. Целуем тебя. Папа, Лола и твоя любящая мать, Мария».

Зачем Пикассо понадобилась мантилья, которую можно было купить только в Испании? Вероятно, он хотел придать более каталонский вид своей новой модели – итальянской невесте его друга Рикардо Канальса Бенедетте Бьянко, чей портрет собирался писать. Почему мать художника с такой ответственностью отнеслась к его просьбе и отправила в Париж мантилью, значимый аксессуар католической Испании, которым с XVI века местные аристократки закрывали лица, когда ходили в церковь? Вероятно, потому что всерьез была заинтересована в том, чтобы ее обожаемый, одаренный сын вырос в большого художника. «Портрет сеньоры Бенедетты Канальс» (Portrait of Benedetta Canals), написанный после получения этого письма так быстро, что выглядит почти незаконченным, выполнен тем не менее виртуозно.

Классическая красота модели, элегантность черной мантильи, розовый фон и крупный розовый цветок в темных волосах женщины сразу вызывают в памяти один из самых совершенных и загадочных портретов Веласкеса «Портрет дамы с веером» (The Lady with a Fan) (1640).

За десять дней до получения Пикассо этого письма, 18 октября 1905 года, в Париже открылась ежегодная художественная выставка – Осенний салон[52] в Малом дворце. Это была третья по счету выставка в рамках Осеннего салона, но на сей раз она вызвала большой скандал. Президент Франции Эмиль Лубе, известный своими консервативными вкусами, отказался ее посещать. Это был первый случай за недолгую историю Осеннего салона. На этот раз демонстрируемые работы заметно продвинулись в сторону авангарда, и критикам это не понравилось. Они осудили и «дикие цвета», и «случайные безвкусные сочетания», и «бешеные кисти», и «банку с краской, брошенную публике в лицо», и «смесь бутылочного воска и перьев попугая». Но зрители тем не менее устремились в зал № 7, желая открыть для себя Матисса, Вламинка и Дерена, чьи картины с кричаще резким колоритом и намеренно упрощенными формами буквально взрывались от неожиданных сочетаний ярких красок. Среди этих скандальных работ была и картина Матисса «Женщина в шляпе» (Woman with a Hat), на которой художник изобразил свою жену в очень экстравагантном головном уборе.

Почему Пикассо, который, конечно же, посещал зал № 7 Осеннего салона, написал свою даму в мантилье в такой традиционной манере, не следуя за своими старшими коллегами Матиссом и Вламинком? Почему он, виртуозно осваивающий любую технику, решил выполнить «Портрет сеньоры Бенедетты Канальс» в стиле, столь не схожем с парижским авангардом? Зачем ему было прятаться за щитом Веласкеса, рискуя оказаться в ловушке Великого века? Ему было двадцать четыре. Матиссу и Вламинку, соответственно, тридцать шесть и двадцать девять. Он мог бы последовать за ними. Впрочем… прошло совсем немного времени – всего год – и Пикассо, изначально стремящийся проложить свой собственный путь в искусстве, перешел в наступление и возглавил авангард, шокировав публику своими «Авиньонскими девицами» (Les Demoiselles d’Avignon), над которыми усердно трудился с осени 1906 по осень 1907 года. А в 1908 году своей работой «Женщина с веером» (Woman with a Fan) он ответил Веласкесу, а заодно и Матиссу. Художник изобразил модель с веером – аксессуаром столь же испанским, как и мантилья, – но применил совершенно новый эстетический язык, словно объединивший живопись и скульптуру, Западную Европу и Африку. Пикассо сделал необратимый шаг вперед, который ознаменовал рождение кубизма.

В марте 1906 года благодаря выставке «Мане-Редон» в галерее Дюран-Рюэля[53] Пикассо познакомился с гением Мане, о котором высказывался кратко, но емко: «Мане – гигант!»{152} Он восхищался двенадцатью последними картинами Сезанна в галерее Воллара. В Лувре открыл для себя иберийскую скульптуру, посетив экспозицию, посвященную находкам с археологических раскопок в Осуне и Серро-де-лос-Сантос. И, наконец, познакомился с двадцатью пятью работами Гогена у Гюстава Файе[54] на улице Бельшасс. Но, кроме этого, в течение того же месяца Пикассо полностью осознал и место Матисса в «движении, которое вело новую живопись к цвету»{153}. В то время в Париже о Матиссе говорили все подряд. В галерее Эжена Друэ[55] появились пятьдесят пять его новых работ, в частности картина «Радость жизни» (Le Bonheur de Vivre). В салоне Независимых[56] также было выставлено много его новых картин, а несколько полотен приобрели коллекционеры из Америки Лео и Гертруда Стайн. Пикассо был под большим впечатлением от прорывов своих коллег-авангардистов, но себя он чувствовал чужим в их компании. Он не интересовался цветом и уделял гораздо больше внимания исследованию контура как генератора света и объема. Пикассо обращал внимание на разговоры об африканских открытиях Дерена в Британском музее. Но сам он топтался на месте.

Однако после Осеннего салона 1905 года и короткого периода, когда он был под влиянием Веласкеса, Пикассо внезапно обрел вдохновение. Как раз в то время он познакомился с Лео и Гертрудой Стайн, которые, как и он когда-то, приехали во французскую столицу сразу после Всемирной выставки. Эта встреча коренным образом изменила условия его работы в Париже. «Осенний салон окончен, – писал в октябре 1905 года Лео Стайн своему другу. – К сожалению, все наши недавние приобретения – это в основном работы художников, о которых ты никогда не слышал, поэтому нет особого смысла их тебе описывать. Но есть две работы одного молодого испанца – его зовут Пикассо, – которого я считаю гением и одним из лучших рисовальщиков современности»{154}. На Осеннем салоне и салоне Независимых Лео Стайн купил картины Сезанна, Матисса, Пикассо и Гогена, а еще посмотрел работы Ван Гога и Сёра (о котором раньше не слышал). Одним из первых мест, которые посетил Лео Стайн, была галерея Воллара. «Мы с ним поладили, – позже писал Стайн. – Полотна, которые он выбрал для нас, – новаторские, и у большинства вызовут сарказм или безразличие. Это надменная «Мадам» (Portrait of Madame Cézanne) Сезанна, дерзкая «Женщина в шляпе» (Woman with a Hat) Матисса и любопытная «Семья акробатов с обезьяной» Пикассо. Некоторые, как и я, отмечали Пикассо, – писал Стайн, – у Матисса были свои почитатели, но я оказался единственным, кто сразу опознал в них обоих больших художников»{155}.

Таким образом, 1905 год стал важным для Пикассо не только из-за того, что Стайны купили у него несколько картин, которые позже были признаны шедеврами, но и потому, что в лице этих коллекционеров он обрел верных поклонников, друзей и спонсоров. Между ними мгновенно возникла симпатия, переросшая во взаимную любовь. Брат и сестра Стайн оказывали ему ощутимую поддержку: Лео покупал у него картины, а Гертруда была его моделью. Пикассо никогда не приходилось лукавить перед ними, если он нуждался в деньгах, он так напрямую и говорил. Вот его письмо от 11 августа 1906 года, в котором художник абсолютно прозрачен и прямолинеен: «Мой дорогой Стайн, мы пробыли здесь три недели и, увы, сейчас остались без гроша в кармане. Наше небольшое наследство было счастливо потрачено в горах. Не мог бы ты одолжить мне от 50 до 100 франков? Я верну деньги при первой возможности. С наилучшими воспоминаниями о тебе и о твоей сестре, ваш Пикассо»{156}. Вскоре художник смог радостно объявить: «Воллар пришел сегодня утром, и мы оформили сделку (2500 франков)»{157}. Финансовые операции и покупка-продажа новых работ – таковы были темы писем этих двух эмигрантов на языке, которым ни один из них не владел в совершенстве. И все же в течение пяти лет Лео Стайна и Пикассо связывала дружба и «общее поклонение» Сезанну, Гогену, Тулуз-Лотреку и Эль Греко{158}. «В следующий понедельник мы приедем к вам с сестрой смотреть Гогена, но перед этим пообедаем. Ваш искренний друг, Пикассо», – написал художник на рисунке с названием «Очень красивый языческий танец» (A very beautiful heathen dance){159}.

Что еще добавить к этому? Рассказ о девяноста визитах сестры коллекционера в мастерскую Пикассо в период с зимы 1905 года по весну 1906 года, когда она позировала для знаменитой картины «Портрет Гертруды Стайн» (Portrait of Gertrude Stein)? Эти встречи были мифологизированы до такой степени, что трудно докопаться до истины. Все, что осталось, – это переписка из архивов Музея Пикассо в Париже и Библиотеки редких книг и рукописей Бейнеке в Йеле, позволяющая нам узнать, как строились их отношения с декабря 1905 года до начала Первой мировой войны. Но можно ли назвать эти отношения дружбой?

Как и в случае с Максом Жакобом и Аполлинером, Пикассо и Гертруду Стайн объединяла любовь к творчеству, одержимость работой и смелость самовыражения. «Я приду к тебе в студию завтра днем позировать для портрета», – написала Гертруда Стайн 9 марта 1905 года на открытке с изображением «Семьи художника» (Artist’s Wife and Children) Ганса Гольбейна{160}. Но сразу после открытия салона Независимых (в понедельник, 20 марта) Пикассо неожиданно прекратил работу над портретом Гертруды. «Наступила весна, наши сеансы подходили к концу, – вспоминает она. – В один прекрасный день Пикассо внезапно положил кисти и сердито сказал: “Я больше не вижу тебя, когда смотрю на тебя”. И оставил портрет в том виде, в каком он есть сейчас»{161}.

Между тем в конце апреля того же года Пикассо впервые встретился с Матиссом. Матисс был старше его на одиннадцать лет, и Пикассо считал его своим главным соперником. «Пикассо понимал, что имеет дело с художником очень высокого уровня, с мастером, который мог соперничать с ним в смелости»{162}, – писал биограф Пикассо Пьер Декс. В квартире Стайнов на улице Флерюс, где все стены были увешаны полотнами, приобретенными коллекционером, Пикассо сразу бросались в глаза два портрета. Один принадлежал кисти Сезанна, написанный в 1881 году, другой – кисти Матисса, написанный в 1905 году. На каждом из них художники изобразили своих любимых натурщиц, собственных жен. Пикассо был ошеломлен этими работами. В тот период он как раз писал портрет Гертруды Стайн, который был для него своего рода вызовом, брошенным самому себе. Но он так и не закончил этот портрет, не пожелав, вероятно, состязаться с «Мадам» (Portrait of Madame Cézanne) Сезанна и «Женщиной в шляпе» (Woman with a Hat) Матисса.

После выставок в галерее Воллара в 1901 году, галерее Вейля в 1902 году и галерее Серрюрье в 1905 году Пикассо не показал публично ни одной своей картины. Дом Стайнов стал для него единственным настоящим выставочным пространством. Однако в то время, когда в апреле 1906 года гости Стайнов уже могли любоваться и «Семьей акробатов с обезьяной» и «Девочкой с цветочной корзиной» (Jeune fille nue avec panier de fleurs) Пикассо, сам художник был не удовлетворен портретом Гертруды Стайн и, оставив работу незавершенной, покинул Париж.

13

«Здесь я работаю так, как научил меня Бог!..» Госоль

Гора есть гора. Другими словами – это препятствие. И в то же время – это убежище для свободных людей. Потому что здесь на человека не давят никакие ограничения цивилизации{163}.

Фернан Бродель

Весело танцуя и кружась под звуки гобоев и барабанов, два симпатичных великана (каждый высотой три с половиной метра) продвигаются вдоль узкой, круто поднимающейся в гору улочки. Следом за ними тянется пестрая толпа взрослых и детей, с радостью глазеющих на этих двух гигантов, чьи силуэты четко вырисовываются на фоне ясного голубого неба и горы Педрафорка.

В середине августа 2018 года я специально приехала в Госоль посмотреть на давно уже ставший обычаем уличный парад «Гигантов и большеголовых» – неотъемлемую часть Фестиваля Грасия в Испании. Жители горной деревушки – женщины в традиционных для этого торжества широких серых юбках и белых шарфах, покрывающих их головы и плечи, с букетами цветов в руках; мужчины с каталонскими флагами и в обязательных для этого региона черных плащах и красных беретах – ликуют и танцуют вместе с великанами. В этой же толпе, подобно чудовищным эльфам, резвятся несколько карликов в уродливых масках с пугающими гримасами, с ними за компанию пляшет наводящий ужас рогатый красный дьявол, и тут же можно заметить мелькающего в процессии персонажа в полосатой матроске с палитрой и кистью в руках, в маске хмурого Пабло Пикассо…

Какую победу празднуют все эти люди? Может, они рады тому, что покорили легендарную гору, возвышающуюся над ними? Я наблюдала за народным гуляньем, которому по-детски радовалась вся эта толпа, и для меня становилось очевидным, что жители Госоля – настоящая община. Можно было только удивляться, как в XXI веке крошечная горная деревушка собрала такое количество людей на невероятное шествие, зародившееся в глубине веков! Несомненно, эта местность, в которой в течение нескольких месяцев 1906 года жил и творил двадцатичетырехлетний Пикассо, должна была произвести на него огромное впечатление и повлиять на творчество. Но смогу ли я расшифровать все связи, до сих пор объединяющие художника и Госоль?

Хотя даты и обстоятельства этого путешествия долгое время оставались расплывчатыми и загадочными, мы, по крайней мере, знаем, что Пикассо и Фернанда Оливье провели здесь лето 1906 года. Сохранились кое-какая переписка и несколько редких снимков, сделанных Видалем-и-Вентосой перед тем, как все трое отправились в кафе «Гуаяба» в Барселоне. Лишь недавно были установлены точные даты этого «творческого отпуска» – он длился с 27 мая по 23 июля 1906 года. И сегодня, несмотря на споры экспертов о том, является ли период Госоля продолжением «розового» периода или это был всего лишь временный перерыв, все сходятся во мнении, что пребывание здесь разделило творчество Пикассо на «до» и «после». За пятьдесят девять дней, которые он провел в этой пиренейской деревне, в его творчестве произошел серьезный переворот. «Мы можем быть совершенно уверены в том, что именно в Госоле Пикассо создал свои первые современные работы{164}, – утверждает философ и исследователь творчества Пикассо Джессика Жак Пи. – Именно работы этого периода заложили фундамент его нового направления».

Триста две работы, из них семь больших полотен, двенадцать полотен среднего размера, две скульптуры и огромное количество эскизов и рисунков – в них Пикассо совершенно по-новому подошел к использованию цвета и формы, отказавшись от традиции репрезентации, господствовавшей со времен Ренессанса, и тем самым продвинул «свой собственный стиль». Этот эстетический перелом в его творчестве{165} произошел в значительной степени из-за того, что он покинул шумный и пестрый Париж и поселился в тихой, маленькой горной деревушке в Испании. И уже после Госоля преображенным, воодушевленным, восстановившим свои силы и совершенно по-новому оценивающим себя, он вернулся во французскую столицу и с новыми силами вступил в битву за авангард.

Со всех точек зрения местонахождение этой деревни имело решающее значение для Пикассо. Но что знал художник о Госоле, когда 27 мая 1906 года в сопровождении Фернанды, верхом на муле, начал свое изнурительное путешествие по представлявшейся ему бесконечной средневековой дороге, протяженность которой на самом деле составляет всего двадцать семь с половиной километров?

«Женская рука на плече танцора»{166}.

«Правая рука женщины в ладони танцора»{167}.

«Каталонская записная книжка» Пикассо – крошечный предмет, размером с ладонь, использовалась художником в Госоле как своего рода дневник, в котором он делал наброски и рисунки, чертил карты маршрутов и записывал на трех языках – каталанском, кастильском и французском – свои наблюдения, стишки, новые слова и адреса{168}. Эта потрепанная книжка – ценный документ, раскрывающий Пикассо как этнографа. Он вносил в нее заметки на абсолютно разные темы: фольклор, антропология, лингвистика, социология, литература, география, эротика… и попутно фиксировал здесь же свою радость и грандиозные планы, горя желанием «заставить мир ему подчиниться»{169}. Хотя миром для него на тот момент была практически недоступная обывателям крошечная деревушка, расположенная на высоте полутора километров над уровнем моря.

Двадцать восьмого мая 1906 года, во время своего первого ночного пребывания в Госоле – на ритуальном воскресном вечернем балу на Пласа Майор, Пикассо достал свою маленькую записную книжку и очень быстро сделал в ней несколько виртуозных набросков, на которых изобразил две танцующие пары, захваченные ритмом сарданы[57]. Все четверо – двое мужчин и две женщины – в традиционных каталонских костюмах. Широкие женские юбки развеваются, ноги танцующих взлетают в воздух, руки крепко удерживают партнеров. Снова и снова Пикассо прорисовывает жесты: левая рука женщины лежит на плече партнера-мужчины, а ее правая рука – в его ладони и сжимает его большой палец. Наброски, подписи, крупные планы рук, ног, голов – с яростной настойчивостью совершенствуя уже сделанные детали и попутно записывая свои эмоциональные комментарии, Пикассо фиксирует все нюансы движений и жестов…

Действительно ли Пикассо был под таким впечатлением от рук танцующих и от чуда слияния мужчины и женщины в одно целое? Или его взгляд был просто прикован к танцующим парам, захваченным музыкальным ритмом? О чем говорили его ненасытность и исступление, с которыми он рисовал своих моделей?

В течение пятидесяти девяти дней путешествия Пикассо продолжал знакомиться с деревней, органично вписывающейся в горный пейзаж, изучал жителей и их костюмы, вникал в технику ткачества и ковки, зарисовывал местную архитектуру и асимметрию крыш… Заинтригованный странной этимологией слов «плоскогубцы» или «тимьян», он сам перевел их с каталанского на кастильский: «els molls = las tenazas»{170}, «farigola = timó»{171}. Нарисовал женщину в капюшоне, сделав акцент на ее чистом греческом профиле, попытался перевести для Фернанды с каталанского на французский одно из стихотворений Жоана Марагаля[58]. Он даже с идеальной точностью составил маршрут их обратного путешествия – «Госоль, Валлве, Пучсерда, Акс, Париж» – и пометил для себя (частично на каталанском, частично на испанском), каким видом транспорта им нужно будет воспользоваться на каждом этапе поездки: «мул, дилижанс, автомобиль, поезд»){172}. Любознательность, точность и контроль – эти качества характеризуют его как человека бдительного, динамичного, восприимчивого, схватывающего информацию на лету и тщательно исследующего окружающий мир. Он творец, находящийся в постоянном диалоге с самим собой и готовый непрерывно осваивать новые территории.

«Я больше не вижу тебя, когда смотрю на тебя», – сказал он Гертруде Стайн, прекратив работу над ее портретом. Это было в марте. А 15 мая 1906 года он сел на поезд до Барселоны, потратив на предстоящее путешествие 2000 франков, полученные от продажи Амбруазу Воллару двадцати семи своих работ{173}. Собственно, всех картин, которые были на тот момент в его мастерской, за исключением огромного полотна «Семья комедиантов».

В Барселоне он рассказал друзьям о своих заботах, неудовлетворенности и тупике, в котором, по его мнению, он оказался. Скульпторы Энрик Казановас и Мануэль Мартинес-и-Уге предложили Пикассо поехать в Госоль. То же советовал и еще один его друг – врач Хасинт Ревентос. Все трое произносили название этой деревни как заклинание. У Энрика там был дом, Хасинт отправлял туда своих пациентов. Они описали эту деревню в горной лощине как идеальное место, где Пикассо смог бы спокойно работать и, возможно, найти выход из тупика.

Писем в тот период он писал мало, возложив все заботы об общении с миром на Фернанду Оливье. Сам же за перо брался в исключительных случаях. «Здесь я работаю так, как научил меня Бог и как умею только я», – признавался он Лео Стайну. Пару раз он написал несколько строк Энрику Казановасу с просьбой прислать ему «боеприпасы» (бумагу и инструменты для работы с деревом). Он спешил – и это означало, что все его друзья должны были следовать его темпу. «Не мог бы ты срочно прислать мне двадцать листов бумаги “Энгр”[59] в картонном тубусе? – спрашивал он у Энрика. – Я израсходовал все, что привез из Барселоны. Прости, что пишу тебе об этом, но ты единственный, к кому я могу обратиться с этой просьбой. Считай, что я твой должник. Напиши, выслать ли тебе сейчас деньги или я смогу отдать их, когда мы встретимся. Только отвечай честно. До сих пор здесь было довольно холодно, но сегодня стало теплее, светит солнце, и нет дождя»{174}.

Фернанде Оливье и до знакомства с Пикассо было трудно обрести опору в этом мире, а рядом с ним жизнь для нее стала еще бо́льшим испытанием. В течение десяти лет быть для него музой, любимой женщиной, компаньонкой, другом – нелегкая работа. Но Фернанда обладала большим терпением и выносливостью. Позже она опишет, чего ей стоило проехать двадцать семь с лишним километров на муле из Гвардиола-де-Берга по труднодоступным горным тропам Ками-Реала, нагруженной собственными чемоданами, принадлежностями для рисования Пикассо (свернутыми холстами и кистями с отломанными ручками для экономии места), с маленькой собачкой, которую ей недавно подарили. Это была настоящая пытка! У нее так сильно кружилась голова, что она всю дорогу ехала с закрытыми глазами, чтобы не упасть в обморок. «Здесь невыносимо холодно… и дождь льет не переставая. Иногда он идет так долго, что деревня утопает в воде… И даже более храбрые люди, чем я, были бы напуганы громом, когда в этих высоких горах начинается гроза. Этот гром отзывается чудовищным эхом! И это меня страшно пугает! – писала она Аполлинеру. – Но зато какой здесь пейзаж!.. Горы впереди, горы позади, горы справа, горы слева, и мы между всеми этими горами… В этом местечке нет ни кондитерской, ни пекарни, ни галантерейного магазина – нет ничего-ничего! В табачной лавке невозможно купить никаких марок… и бо́льшую часть времени сам табачник пропадает в поле, а его магазин закрыт»{175}.

Пикассо не обращал внимания ни на штормы, ни на грозы. И головокружения от путешествия вверх по горе Педрафорка он не испытывал. Для него это все было источником вдохновения. Фернанда Оливье описывала Пикассо в этот период как «жизнерадостного, счастливого искателя, взобравшегося на гору выше облаков»{176}. В гостинице «Кэл Тампанада», окна которой выходили на Пласа Майор, Пикассо работал в своей комнате на втором этаже, служившей спальней и мастерской, или в обеденном зале, сидя за большим столом рядом с импозантным девяностотрехлетним хозяином гостиницы Хосепом Фонтдевилой. Художник рисовал в маленьком блокноте или на больших листах бумаги «Энгр», на холстах или досках. Еще он играл в карты с местными жителями – мастеровыми, пастухами и фермерами-скотоводами, которые знали, как выгодно продать свой вьючный скот в Сео-де-Уржель. Или общался со стригалями, тоже хорошо разбиравшимися в своем деле, путешествующими по всей Каталонии, виртуозно стригшими овец и отправлявшими шерсть на прядильные фабрики. Пока Фернанда хандрила, Пикассо расцветал.

За свои двадцать четыре года он уже немало покочевал по Пиренейскому полуострову, поэтому пребывание в Госоле было ему не в тягость. Находясь в центре собственного созвездия, между несколькими мирами (андалузским, галисийским, каталонским, кастильским, французским), он легко адаптировался в новом климате и новых культурах. В этом ему помогал его талант, который день ото дня проявлялся все ярче. В Госоле был его первый опыт жизни в высокогорье на территории, известной «своей бурной историей и первобытной жестокостью… Если вообще можно вести речь о пиренейской цивилизации»{177}. Описывая в письмах к друзьям свое пристанище, Пикассо каждый раз экстравагантно преувеличивал высоту гор, на которых обосновался. «Мы находимся на высоте пяти тысяч метров и полностью окружены снегом и солнечным светом»{178}, – писал он Аполлинеру. Через несколько дней, в письме Стайну, вершина горы становилась еще круче: «Дорогой друг Стайн! Здесь я нахожусь на высоте – точно не скажу, – но определенно, это несколько миллионов метров над уровнем моря»{179}.

Чтобы по достоинству оценить лето, которое Пикассо провел в 1906 году в Госоле, туда нужно приехать. Добраться до деревни можно по небольшой зигзагообразной дороге, которая пересекает с запада на восток Кади-Мойшеро, грозную горную крепость, расположенную на высоте двух с половиной тысяч метров. Но независимо от того, отправитесь ли вы туда со стороны Сео-де-Уржель и Хоса-де-Кади или из Пучсерды и Сальдеса, вам придется проехать несколько деревень – Туиксент, Соррибес-де-ла-Ванса, Корнеллана, Форнольс и Адраен, возвышающихся на головокружительной высоте над стеной крутых гор.

Оказавшись в Госоле, научи́тесь правильно произносить его название (тоническое ударение на первом слоге, фонетическое раскрытие первого о, каталонское преобразование s в z, «Го-соль»). Ознакомьтесь с расположенными на северном склоне богатыми жилищами, защищенными высокими каменными стенами, и с более скромными строениями, расположенными на южном склоне. Осмотрите церковную колокольню, соседствующую с горой Педрафорка. По утрам ее красиво освещает солнце, а во второй половине дня живописно обволакивают облака. Эта гора, наряду с Монсеррат («христианской» горой), одна из самых таинственных и мифических вершин каталонских Пиренеев. Но Педрафорка (местные жители называют ее Эль-Педра) остается языческой горой. Вероятно, поэтому, когда вы на нее смотрите, вас захватывают возвышенные чувства. И Пикассо, несомненно, вдохновлялся этим величественным видом, когда изображал Педрафорку за спиной Фернанды или позади проходящей мимо деревенской женщины, несущей вязанку хвороста. Если хотите проникнуться атмосферой этой чарующей местности, вам нужно пережить те ужасающие ночные штормы и громы за окном, которые когда-то повергали в панику Фернанду Оливье. Так же как она когда-то, спрятавшись за плотно запертыми дверями и ставнями, усыпить себя жалкой иллюзией, что вы защищены от стихии. Пережить ночь и дождаться утра, чтобы поделиться с друзьями эмоциями, по силе сравнимыми с теми, какие испытали выжившие в Ноевом ковчеге.

14

«Я тенор, который берет на ноту выше, чем написано в партитуре!»

Я тенор, который берет на ноту выше, чем написано в партитуре!{180}

Пабло Пикассо

Лето 2018 года. Госоль наводнен туристами, гуляющими по центральной площади. С балкона мэрии свисает баннер, украшенный желтой лентой с лозунгами: «За демократию! Защитим наши права! Свободу политзаключенным!» По соседству с мэрией, перед входом в Центр Пикассо, прямо на земле, сидят подростки и играют в карты…

Госоль расположен чуть меньше чем в десяти километрах к югу от Сердани, пограничной территории, поделенной между Испанией и Францией по Пиренейскому договору 1659 года. «Французское государство “аннексировало”, “интегрировало” и в конечном счете “ассимилировало” ту часть долины, которую приобрело в 1659 году. Испанское государство сделало то же самое, но совершенно по-другому, и в результате там сформировалась совершенно иная реальность»{181}, – писал в одном из своих исследований американский историк Питер Салинс. Так и Госоль, не принадлежа к Сердани, но соседствуя с ней, тоже сформировал свою собственную реальность. «Поселения Сердани были организованы по принципу “общин”, которые благодаря относительной слабости сеньориальной монархии Каталонии обладали некоторой независимостью и могли сами управлять своими делами»{182}, – поясняет Салинс.

Как же чувствовал себя на этой уникальной территории Пикассо, приехавший сюда прямиком из Парижа? Он покинул столицу, прекрасно сознавая, что обстановка во Франции становится все более напряженной. Из-за беспрецедентного роста преступности, из-за разгула банд апашей парижское общество Третьей республики с подозрением относилось ко всем отщепенцам – к тем, кого называли цыганами, бродягами, богемой. А Пикассо, напротив, испытывал ко всем этим маргиналам и отверженным искреннее сочувствие{183}, они постоянно привлекали его взгляд, не случайно же в его работах раннего парижского периода так много проституток, нищих, акробатов и странствующих комедиантов…

В марте 1906 года новым министром внутренних дел Франции был назначен Жорж Клемансо. Вступив в должность, он первым делом начал крупномасштабную реформу полицейского ведомства, ранее не имевшего ни должного финансирования, ни управления. «Полиция должна раскрывать преступления и защищать граждан страны. Но сил у полиции явно недостаточно»{184}, – говорил он в одной из своих речей, имея в виду тех самых людей, которые в 1901 году по ошибке поставили на Пикассо клеймо: «анархист под наблюдением».

Желая переменить обстановку, Пикассо делает выбор в пользу «мелких торговцев, коммивояжеров и контрабандистов, которые ездили на мулах по десяткам горных тропинок». Он отправляется к тем, кто со времен Средневековья благодаря своей мобильности, прагматизму и изобретательности построил на Пиренеях подпольную трансграничную экономику. «Пограничные патрули там контролировались бандитами. Горные жители проложили “торговые пути” так, чтобы избежать дорожных и таможенных сборов»{185}. Начиная с XIII века «основные товары отправлялись морем, а предметы роскоши перевозились по суше… Караваны мулов, нагруженные дорогими шелками цвета индиго, золота и серебра, продвигались по большим дорогам, преодолевая горные перевалы. И поток этих торговцев был нескончаем». Так обстояло дело в Госоле, где с XIII века «коммивояжеры занимались распространением ароматических масел – высокодоходного продукта, который перевозился с большими рисками из-за хрупкости стеклянных бутылок. Если бутылки разбивались, то по специфическому запаху разлитого масла полиция легко могла выследить контрабандистов и отправить их на виселицу»{186}. До 1829 года в испанских портах и на границах не было финансового надзора, поэтому «контрабандой занимались практически все испанцы»{187}. Это была своего рода «неформальная» экономика, в которой смешивались религиозные, финансовые и социальные аспекты.

В течение этих двух летних месяцев Пикассо жил в гостинице «Кэл Тампанада», хозяином которой был пользовавшийся в Госоле большим уважением Хосеп Фонтдевила, когда-то тоже занимавшийся контрабандой. В этой гостинице Пикассо расцвел. Жители деревни до сих пор с восхищением говорят о его мастерстве показывать карточные фокусы. Рассказывают даже, что старый Пеп Фонтдевила настолько проникся симпатией к молодому художнику, что хотел присоединиться к нему в Париже.

Так что же на самом деле происходило с Пикассо в горах? Для чего он обрек себя на добровольное отшельничество? Ему нужно было отыскать путь, который бы вывел его на дорогу авангарда. В Госоле он увидел мир совершенно по-другому, получил ценный опыт, нащупал свой собственный почерк. Точно так же когда-то искали себя Гоген в Полинезии и Понт-Авене; Матисс, уединившись в Коллиуре; Дерен в Англии, бродя по залам Британского музея. Каждому из этих художников нужно было на какое-то время сменить привычное пространство и увидеть мир по-новому, с другого ракурса. Пожив всего несколько недель в Госоле, Пикассо сразу почувствовал себя своим в этих горах и в письмах к друзьям даже стал подписываться по-новому: «Обнимаю, твой друг Пикассо, Эль Пау{188} де Госоль»{189}. Перемена в нем после Парижа произошла колоссальная, достаточно сравнить два его автопортрета, чтобы это обнаружить, – «Автопортрет с палитрой» (Self-Portrait) 1906 года, на котором он изобразил себя суровым, угловатым мальчишкой с коротко стриженными волосами и торчащими ушами, со взглядом, обращенным внутрь себя, и колоритный, динамичный автопортрет 1901 года «Я, Пикассо!» (Yo, Picasso!), на котором он выглядит самоуверенным, довольным и полным жизни, готовым завоевывать Париж.

«Здесь я много работаю, как и в Париже. Уже начал несколько новых вещей»{190}, – писал он Гертруде Стайн, имея в виду картины «Мальчик, ведущий лошадь» (Boy Leading a Horse), начатую еще до Госоля, и «Гарем» (The Harem), на которую его вдохновило полотно Энгра «Турецкая баня» (The Turkish Bath).

«Деревня очень красивая, и вчера я кое-что начал. Посмотрим, что получится…»{191} – сообщал он своему другу Энрику Казановасу.

После всех клоунов и акробатов, проституток и любителей абсента он сосредоточил внимание в Пиренеях в основном на трех моделях: Фернанде, Фонтдевиле и местной жительнице по имени Эрминия. Но создавая их портреты – «Фернанда с шалью» (Fernande with Shawl), «Посмертная маска» (Death Mask) Хосепа Фонтдевилы и «Женщина с хлебами» (Woman with Loaves), он все время искал что-то свое. Его опыт работы в Госоле послужил связующим звеном, объединившим все его предыдущие периоды, когда он был под влиянием Энгра, Гогена, Эль Греко, Веласкеса, иберийского искусства и прежде всего Сезанна{192}. Поэтому неудивительно, что в Госоле он вдохновлялся деревянной иконой Божьей матери, которую обнаружил в местной церкви.

Постепенно он отказался от повествования и перешел к стилизациям и упрощениям. «Женский торс» (Woman’s Torso) – пожалуй, один из лучших примеров таких работ, где художник изобразил «персонаж без истории»{193}. Кем была эта неопознанная девушка? Мы не знаем, и сейчас это не имеет значения. Слева от модели – два глиняных кувшина и часть стола. Лицо отвернуто, мы видим только ухо, шею, плечо, обнаженные грудь и живот. Левая рука девушки держит приспущенную до талии белую сорочку с упавшей бретелькой. И еще множество картин в этом же стиле, по которым заметно, что он пробовал работать в упрощенной манере: «Лежащая обнаженная» (Reclining Nude), «Два юноши» (Two Youths), «Крестьяне» (Peasants), «Обнаженный мальчик» (Nude Boy), «Девочка с козой» (Girl with a Goat), «Подростки» (Teenagers), «Расчесывание волос» (The Hairstyle), «Стоящая обнаженная женщина» (Standing Female Nude), «Туалет» (La Toilette). И в этой же манере он создает суровый, исполненный достоинства портрет Хосепа Фонтдевилы «Посмертная маска» (Death Mask) – работа, которую можно считать открытием, где отсутствуют «эмоции, выражения, чувства, детали, где личность персонажа невозможно определить»{194}.

Нет ничего удивительного в том, что, сосредоточив взгляд исключительно на своем внутреннем мире, уединившись в своем пиренейском заточении, в «стране свободных людей», Пикассо сумел найти эстетические решения для создания своей собственной новой современной стилистики.

В августе того же года Пикассо записал в своем маленьком блокноте этнографа короткую фразу, которая пришла к нему, как внезапное осознание: «Я тенор, который берет на ноту выше, чем написано в партитуре!» Теперь он был точно убежден в своей способности возглавить авангард. Он с честью прошел свою инициацию в деревне под горой Педрафорка и больше не испытывал ни малейших сомнений в своей гениальности. Можно было возвращаться назад, в Париж… Отправив срочное письмо Энрику Казановасу, в котором он просил друга никому (и особенно матери) не рассказывать о его решении возвращаться во Францию, он отправился в обратный путь, следуя по маршруту, прописанному в записной книжке: «Госоль, Валлве, Пучсерда, Акс, Париж… мул, дилижанс, автомобиль, поезд».

Сегодня создается впечатление, будто Пикассо никогда и не покидал Госоль. Помимо того, что здесь есть Центр Пикассо, жители деревни называют именем Пикассо дорогу, по которой он возвращался в Париж, и улицу, где находится гостиница «Кэл Тампанада». А когда местные семьи сидят вместе на скамейках на площади Пласа Майор, в центре которой стоит скульптура, созданная по мотивам картины Пикассо «Женщина с хлебами» (Woman with Loaves), они словно наблюдают за историей собственной деревни глазами художника. И уж тем более когда на уличном параде «Гигантов и большеголовых» во время деревенского праздника в толпе появляется персонаж в маске Пикассо, у всех складывается полное ощущение, что художник вернулся в Госоль…

Торжества 2018 года по случаю Фестиваля Грасия плавно подходили к концу. Где-то в половине второго ночи на площади Пласа Майор начался традиционный бал, на котором девушки в шалях и эспадрильях танцевали сардану, взмахивая своими длинными юбками и держа левую руку на плече партнера, а правую – в его левой ладони. А в качестве завершающего аккорда после сумасшедших четырех дней фестиваля в деревне устроили волшебный шабаш ведьм. Веселая, шумная процессия несколько часов подряд бродила по крутым узким улочкам Госоля, танцевала, кружилась, пела под бой барабанов, и тысячи сверкающих фейерверков с шипением взрывались в ночном небе.

15

Визит мировых лидеров в «Бато-Лавуар»

Только когда президент Макрон отпраздновал во Франции столетие Компьенского перемирия 1918 года[60], я осознала, насколько же разителен разрыв между приемом, оказанным Пикассо, когда он впервые приехал в Париж, будучи молодым иностранным художником, и отношением к нему сегодня, когда он стал значимым и известным мастером, завоевавшим всемирное признание.

Музей д'Орсе, суббота, 10 ноября 2018 года. Накануне крупномасштабного празднования очередной годовщины первого Компьенского перемирия шестьдесят мировых лидеров, официально приглашенных французским правительством в Париж, собрались здесь, в музее, на выставке «Пикассо. Голубое и розовое», чтобы посмотреть на шедевры мастера. При входе посетителей встречает молодая женщина, специально прибывшая из Соединенных Штатов. Ее правая ладонь поднята, словно своим жестом она останавливает посетителей, а левая рука, в которой она держит веер, немного опущена. Эта таинственная, бесстрастная, надменная дама будто сошла с картины художника «Женщина с веером» (Woman with a Fan, 1905) и защищает триста выставленных здесь произведений Пикассо.

Сама по себе выставка – настоящее чудо, демонстрация силы, впечатляющее событие. В залах один за другим появляются люди Пикассо – те, с кем он общался с 1900 по 1906 год в бедных богемных кварталах Парижа: безвкусно одетые карлицы; наркоманки с остекленевшими взглядами и одурманенными ухмылками; старушки, набросившиеся на еду, словно голодные собаки; одинокие, истощенные девушки; измученные работой гладильщицы со сгорбленными спинами; матери, устало волокущие за собой тощих детей; бледные проститутки, избитые, в синяках, продрогшие до костей и вынужденные носить специальные шляпы в знак своего ремесла; дамы, слоняющиеся ночами по барам; улетевшие в свои грезы любители абсента – все они в голубых тонах, точно тени, слабые и замученные жизнью, «влажные и синие, как глубины бездны», по точному определению Гийома Аполлинера. А следом за всеми этими женщинами-тенями шествует процессия в розово-красных тонах: бродячие артисты, элегантные и гибкие, с отстраненными взглядами; клоуны и Арлекины; юная акробатка, опасно балансирующая на мяче; прирученная ворона; выдрессированная обезьяна.

Высокие гости приехали в Париж, чтобы говорить о миллионах погибших людей и обсуждать вопросы мира, патриотизма, необходимости некой гибридной формы правления перед нависшей угрозой новой войны. Но удастся ли им оценить значение этой выставки? Кто из этих шестидесяти лидеров прочтет документы и письма, выставленные в зале № 12? Кто поймет смысл увеличенного черно-белого снимка, занимающего всю стену в центральном коридоре? Кто узнает в жалком, кишащем блохами, убогом строении, запечатленном на снимке, трущобы «Бато-Лавуара», в которых Пикассо создавал свои работы? Кто будет интересоваться этим ветхим общежитием с единственным краном, обеспечивающим питьевой водой жильцов более тридцати студий, обосновавшихся на склоне Монмартра? Кто установит связь с пожаром в Марселе, всего за несколько дней до открытия этой выставки унесшим десять человеческих жизней и уничтожившим одну из таких же трущоб? Кто, в конце концов, почувствует всю иронию этого визита?

На самом деле эти шедевры, столь высоко оцененные сегодня, казались совсем другими во Франции 1901 года, когда шеф полиции Рукье использовал их в качестве улик против молодого Пикассо-«злоумышленника», «иностранца и анархиста под наблюдением». Но кто из сегодняшних высоких гостей, приехавших в музей д'Орсе на выставку мастера, уловит современные отголоски тех давних проблем, с которыми художник столкнулся во французском обществе, отмеченном социальной и политической напряженностью после разгула анархистов в конце XIX века? Разве те позорные преследования Пикассо, когда на него навешивали клеймо «иностранца», не перекликаются с сегодняшней возрождающейся ксенофобией? Разве это не усиливает проявления враждебности (уход в национализм, ненависть к другим, социальное расслоение, возведение пограничных стен) перед лицом нашего ужасного миграционного кризиса? Смогут ли эти шестьдесят мировых лидеров установить связь между предполагаемой угрозой от «иностранца Пикассо» и сегодняшним потоком мигрантов? Удастся ли женщине с веером, иммигрантке из Вашингтона, растревожить своим останавливающим жестом хоть кого-то из бюрократов? Может ли этот визит в музей д'Орсе повлиять на хаос и преступность, которые насаждают люди, сидящие в кабинетах знаменитого здания в Вашингтоне? И что мы сможем сделать с завещанным нам посланием «Семьи комедиантов», единственным великим шедевром, отсутствующим на этой выставке? С 1963 года по настоянию коллекционера, передавшего эту картину Национальной галерее искусств в Вашингтоне, она причудливым образом оказалась в заточении в этом музее прямо напротив Белого дома.

«Циркачи презирались обществом. Они были бедными, но независимыми. И красноречиво символизировали собой непринятие обществом художников-авангардистов, каким был Пикассо», – написано на табличке у одной из картин, висящих в зале музея на втором этаже, в восточном крыле. Уместно также упомянуть, что в этом тексте говорится и о «безысходности» шести персонажей, застрявших в «канавах общества».

Если принять во внимание неопубликованные архивные источники (особенно те, что касаются истории французской полиции), можно легко различить циклы и повторения, которые происходили в первые шесть лет блуждания Пикассо в парижских лабиринтах. И я полагаю, что это может дать нам новый ключ к прочтению его работ. «Писать картины – это просто еще один способ вести дневник», – сказал художник в 1932 году. И реалии его жизни, которые открылись благодаря изучению архивов полиции, позволили мне по-другому прочитать «дневники» Пикассо за тот период, когда он жил во Франции. И странным образом эти «дневники» перекликаются со многими самыми животрепещущими вопросами современного общества.

На самом деле Пикассо не сразу смог утвердить свою идентичность в парижском лабиринте, пока блуждал в поисках самого себя. Обрести опору ему в большей степени помогли другие изгои, которые выступали для него в роли «открывателей врат»: сообщество каталонцев на Монмартре (за чью щедрость он заплатил большую цену); Макс Жакоб (научивший его французскому языку); Гийом Аполлинер (показавший ему, что в творчестве нужно быть бесстрашным и вдохновенным); Стайны (благодаря которым он заложил фундамент своей финансовой стабильности, позволившей ему творить свободно, как требовала душа); и, наконец, жители деревни Госоль (которые помогли ему познать самого себя).

Как, столкнувшись с политическими опасностями ХХ века, пережив две мировые войны, гражданскую войну и холодную войну на континенте, раздираемом национализмом, Пикассо сумел продвинуть в мир свое творчество? Как молодому человеку, прибывшему в Париж на Всемирную выставку 1900 года – в один из тех исторических периодов, когда усиление национализма и «гений Франции» достигли новых высот, – удалось выработать новую концепцию своей культурной принадлежности, вырасти до художника мирового масштаба и возглавить авангард?

Часть II

Во главе авангарда: 1906–1923

Появление стратегии: 1906–1914

16

«Невероятно близкая к скульптуре работа!..» Винценц Крамарж

35, 1907 (картон, гуашь)

Дерево, в ветвях идеально черные вкрапления синего с оттенком малахита, а вокруг оттенки красного. Края листьев, как у Веронезе…

Нижний левый угол темно-красный, заполненный черным (похожим на бархат) – потрясающе с декоративной точки зрения. Великолепно!

Драгоценные металлы. Как перегородчатая эмаль.

Он старается писать, как Матисс.

Синий цвет в центре резонирует с обширными желтыми поверхностями. Красное на зеленом. И эти оттенки взаимно дополняют друг друга.

Превосходная работа!{195}

Винценц Крамарж

Пикассо: выставка у Таннхаузера[61], весна 1913», – написал на обложке своего блокнота чешский искусствовед и коллекционер произведений искусства Винценц Крамарж[62]. Я держу в руках его блокнот и испытываю глубокое сожаление, что недостаточно знаю чешский и не могу в полной мере оценить тот энтузиазм, с которым Крамарж отзывался о Пикассо. От тридцати четырех исписанных карандашом страниц исходит невероятная энергия. Слова «ошеломляющий», «великолепный», «величественный», к которым часто прибегал коллекционер, передавая свои впечатления, говорят сами за себя. Эти заметки читаются как длинное стихотворение в прозе, посвященное творчеству Пикассо.

В этом историческом документе зафиксировано событие, невероятно вдохновившее Крамаржа. На Мюнхенской выставке он впервые увидел работы Пикассо – семьдесят три картины и тридцать восемь рисунков, созданных художником в период с 1901 по 1912 год. «Мальчик с трубкой» (The Boy with a Pipe, 1905), чудо «розового» периода, получил наивысший комплимент коллекционера: «…самая красивая работа первого периода». А «Склонившийся Арлекин» (Seated Harlequin, 1902) оставил его в недоумении: «…попытка писать в упрощенной манере, скульптурно, но пока движется по поверхности… руки словно резиновые. Непривлекательный»{196}. Заинтригованный таинственным «Деревом» (Landscape, 1907), Крамарж обратил внимание на сочетания цветов и сравнил переплетающиеся линии с перегородчатой эмалью. Подчеркнув неосознанное желание Пикассо превзойти Матисса, Крамарж тем не менее высоко оценил красоту черного цвета с перекрестной штриховкой в левом нижнем углу, потому что он «похож на бархат». Это замечание со временем даст Пикассо импульс выйти за грань изобразительного искусства и присмотреться к прикладному. Увидев «Натюрморт с букетом цветов» (Still Life with Flowers, 1908) – элегантный, структурированный, похожий на картины Сезанна и в то же время классический, Крамарж с воодушевлением пишет: «Превосходная работа. Первый настоящий Пикассо. Начало кристаллических форм и светотени». Но больше всего меня заинтересовал его комментарий к полотну «Голова женщины» (Woman’s Head, 1908). Эта яркая, неистовая, диссонирующая, даже брутальная картина с холодными красками «Африканского периода» создана всего через три года после «Мальчика с трубкой». Она, подобно сонате Карлхайнца Штокхаузена[63], сыгранной после прелюдии Баха, демонстрирует эстетическую революцию, которой подверглось творчество Пикассо. Асимметричная зеленая маска – нос в форме ломтика сыра бри, большие глаза (один бледно-желтый, другой голубоватый), толстые синие губы; искусное использование синего, белого и коричневого. Эта картина произвела очень большое впечатление на Крамаржа. «Невероятно близкая к скульптуре работа!» – написал он.

Чтение заметок Крамаржа, которые он вел в феврале 1913 года, завораживает. Возникает чувство, будто ты в стране чудес, созданной для Пикассо его новым арт-дилером Даниэлем-Анри Канвейлером[64]. Или кажется, что, открыв «двери, ведущие в другие миры и разом во все времена»{197}, ты оказался в стране кубистов – далеко за пределами национальных границ, у самого края пропасти и всего за восемнадцать месяцев до начала Первой мировой войны. Французский историк Франсуа Артог описал этот период истории как «время дезориентации, зависание между пропастями и эпохами». Он возвращает нас к пророчествам Поля Валери, который в 1919 году говорил о «европейском Гамлете, взирающем на миллионы призраков с обширной террасы в Эльсиноре»[65]: «Он думает о скуке повторного переживания прошлого, о безумии постоянного стремления к инновациям. Он колеблется между двумя пропастями»{198}. Но разве Пикассо еще раньше не предсказал эту катастрофу? Разве он не посвятил себя деконструкции мира в то самое время, когда Эйнштейн работал над своей теорией относительности?{199}

Мы расстались с художником в августе 1906 года, когда он возвращался из Госоля с убеждением, что ничто не помешает ему стать лидером авангарда. Механизм был приведен в движение и начал работать на полную мощность. С этого момента и вплоть до 1912 года Пикассо открывал новые горизонты, путешествуя по Испании и Франции. Был в поисках новых современных тенденций, обращаясь к самым разным источникам (от философии Анри Бергсона[66] до кино и авиации). Заимствовал приемы декоративно-прикладного искусства и скульптуры. Пикассо последовательно проходил через множество этапов (примитивизм, влияние Сезанна, аналитический кубизм, разрушение однородной формы, синтетический кубизм, коллажи и папье-маше) и с бешеной скоростью создавал новые творения. Самой первой его работой, основанной на уроках, усвоенных в Госоле, был, несомненно, «Портрет Гертруды Стайн» (1906), который Пикассо закончил очень быстро, придав лицу образ маски (решение, найденное во время работы над портретом Хосепа Фонтдевилы). Закончив это полотно, художник следом написал еще несколько шедевров, включая «картину об изгнании нечистой силы»{200} «Авиньонские девицы» (Les Demoiselles d’Avignon, 1906–1907), удивительно угловатый «Автопортрет» (Self-Portrait, 1907), «Три женщины» (Three Women, 1908), роскошную «Женщину с веером» (Woman with a Fan, 1908), серию портретов, на которых изобразил коллекционеров произведений искусства (1910), а также «Натюрморт с плетеным стулом» (Still Life with Chair Caning,1912) и еще несколько уникальных полотен.

Это был период настолько плодотворный, настолько насыщенный и революционный, что порой критики считают его единственным периодом в долгой карьере Пикассо, достойным серьезного изучения. Например, исследовательский центр Леонарда А. Лаудера в Нью-Йорке был создан исключительно для изучения кубизма и творчества четырех художников: Пикассо, Жоржа Брака, Фернана Леже и Хуана Гриса{201}. Сам объем литературы, посвященной кубизму, ошеломляет и почти угнетает. Неделями я собирала каталоги выставок, которые внушительными штабелями громоздились на моих книжных полках: «Пикассо и Брак. Пионеры кубизма» (Picasso and Braque: Pioneering Cubism); «Матисс – Пикассо. Враги кубизма» (Matisse-Picasso: The Enemies of Cubism); «Кубизм. Коллекция Леонарда А. Лаудера» (The Leonard A. Lauder Collection); «Иконы современного искусства. Коллекция Щукина» (Icons of Modern Art: The Shchukin). Эти исследования помогли мне разрушить межкультурные и языковые барьеры, открыли доступ к новой информации и позволили по-иному взглянуть на старые вопросы искусства.

Мой анализ периода погружения Пикассо в изучение кубизма принял форму решительных и немного хаотичных поисков, которые сопровождались то открытиями, то топтанием на месте, а иногда и необходимостью вернуться к тому, что, казалось бы, я уже поняла. И вот так, просматривая каталог выставки Пикассо в «Современной галерее» в Мюнхене в 1913 году и возвращаясь к рукописным заметкам Крамаржа, я постепенно открывала для себя сто четырнадцать работ художника, которые Винценц Крамарж подробно прокомментировал в своем блокноте. Смотреть эту выставку его глазами, читать его личные записи было невероятно интересно. Единственный коллекционер кубизма с первоклассным искусствоведческим образованием, Крамарж был необычным персонажем. В 1901 году он защитил диссертацию на тему «Отношение Франции к готике в новое время» (Frankreichs Verhältnis zur Gotik in der Neuzeit) и пользовался особым расположением своих учителей, Алоиза Ригля, Франца Викхоффа и Генриха Вёльфлина[67]. Они старались донести до Крамаржа идею о том, что «каждое поколение видит по-своему. И с каждой серьезной трансформацией общества появляется и новый взгляд на вещи»{202}.

Живя в Вене и общаясь с этими легендарными искусствоведами, которые рассматривали историю искусства как «естественный способ глубже увидеть мир»{203}, Крамарж учился у них выходить на более высокий уровень понимания художественного творчества – исследовать его с позиций философии, психологии, этнологии и филологии. Он стремился овладеть «основами универсальной культуры»{204}, а также «наблюдать и охватывать все явления современности»{205}. В 1905 году в своей книге «Об историческом методе исследования в современном искусстве» (Über die Methode geschichtlicher Forschung auf dem Gebiete der modernen Kunst) Крамарж рассуждал о необходимости изучать современное искусство так же глубоко, как классическое, и применять в анализе научный подход. В те времена такое заявление звучало дерзко{206}.

Крамарж заинтересовался Пикассо уже во время своего первого пребывания в Париже в октябре 1910 года. «Париж чудо! Я чувствую себя здесь как дома! Этот город не похож ни на какой другой!» – писал он своей невесте.

До Парижа Крамарж объездил всю Европу и хорошо изучил музеи Рима, Берлина, Лондона, Вены, Венеции, Флоренции и Мюнхена. Во Франции он несколько раз посетил Лувр, Музей в Люксембургском саду, Малый дворец, посмотрел коллекции Огюста Моро-Нелатона[68], Жоржа Томи-Тьери[69]. И даже сходил в Пантеон, но фрески Пюви де Шаванна[70], которые он там осматривал, показались ему «слишком анемичными и даже академичными»{207}. Ознакомившись с классикой, Крамарж наконец приступил к скрупулезному анализу современного искусства и стал одну за другой посещать частные художественные галереи: Бернхайма-Жене, Дюран-Рюэля, Берты Вайль, Канвейлера, Жоржа Пети и Амбруаза Воллара. Именно 7 октября 1910 года в галерее Воллара Крамарж впервые увидел работу Пикассо и с того момента стал его искренним почитателем. «Пикассо, большой художник. Великолепный. Немного похож на Матисса», – писал он.

На следующий день, все еще находясь в сильном волнении, Крамарж признался в письме к брату: «В последние несколько дней я потратил много времени на встречи с арт-дилерами, и все, что увидел из современного искусства, превосходит мои самые смелые мечты. Вчера был один из лучших дней. После этого я даже уснуть не мог»{208}. Двадцатого октября в магазине арт-дилера Кловиса Саго[71] Крамарж купил две первые работы Пикассо: гравюру «Влюбленные» (The Lovers) (за сто франков) и рисунок с изображением головы (за пятьдесят франков), скорее всего, выполненный в Госоле. А пять дней спустя в галерее Канвейлера он приобрел экземпляр книги Аполлинера «Гниющий чародей» с иллюстрациями Дерена.

Двадцать восьмого апреля 1911 года, вернувшись в Париж, Крамарж снова направился в галерею Канвейлера, на улицу Виньон, 28. Ему был нужен Пикассо. Крамарж был просто одержим им. И особенно его интересовал тот период, когда художник создавал один шедевр за другим и его творчество стало стремительно меняться. Все свои впечатления Крамарж записывал в блокнот, отмечая хронологию самых важных событий в жизни Пикассо. В «решающем» 1907 году «без каких-либо предпосылок он внезапно увлекся Новой Каледонией, Новой Гвинеей, островом Пасхи и Маркизскими островами»{209}. К 1909 году Пикассо «приблизился к своему последнему периоду, но все еще двигался медленно. В его работах много тонко раскрашенных натюрмортов и фигур с яркими контурами. Прослеживаются зачатки кристаллов. И все еще преобладают серый и зеленый. Холодная хроматическая гармония». Затем наступил 1910 год, который Крамарж рассматривал как «следующий этап в эволюции Пикассо. Сохраняются кристаллы и серые тона, иногда встречаются голубые. Некоторые чисто линейные, кристаллические композиции появляются значительно четче». А потом настал 1911 год, когда в работах Пикассо «наметился прогресс. Другими словами, он вошел в новый период: линии, плоскости и кристаллы гармонизировались. В работах преобладают серый, черный и коричневый цвета».

Двадцать второго мая на аукционе в «Отеле Друо» Крамарж купил за 275 франков гуашь «Арлекин» (Harlequin), а четыре дня спустя потратил 600 франков в галерее Воллара на скульптуру «Голова Фернанды» (Head of Fernande), созданную Пикассо в 1909 году. Коллекционер не стремился покупать работы какого-то одного временного отрезка, он был одержим идеей собрать у себя наиболее полную коллекцию, по которой можно было бы отследить эволюцию творчества Пикассо. И также Крамарж все больше влюблялся в Париж: «Я говорю с людьми на своем ужасном французском, и они восхитительно терпеливы со мной и намного тактичнее немцев. Я все время работаю. Жаль, что я не приехал в Париж раньше…»{210}

Понимали ли люди, с которыми общался Крамарж, что, помимо того, что он был начинающим коллекционером, он также становился экспертом, историком искусства и будущим теоретиком кубизма? Вероятно, да, потому что Канвейлер изо всех сил старался показать Крамаржу и других художников. В частности, он взялся организовать для него просмотр личной коллекции Игнасио Сулоага[72], у которого можно было взглянуть на некоторые работы Эль Греко.

«Мой дорогой друг, – писал Канвейлер Пикассо, – хочу попросить об одолжении от имени доктора Крамаржа. Не знаешь ли ты, в Париже ли Сулоага? Если да, то мог бы ты обратиться к нему с просьбой разрешить доктору К. прийти посмотреть его коллекцию? Заранее благодарю от себя лично и от имени доктора Крамаржа, Ваш друг, К.».

Пикассо откликнулся на просьбу немедленно и тут же написал своему соотечественнику и коллеге.

«Друг Сулоага, можешь ли ты показать Эль Греко сеньору К.? Он специально приехал из Вены, чтобы взглянуть на твою коллекцию. Заранее благодарен, твой друг Пикассо, 27 мая 1911 года»{211}.

Тридцатого мая, получив драгоценную записку от Пикассо – «Сулоага в Париже. Можете подъехать к нему завтра около полудня с этим письмом. В это время он будет дома», – Канвейлер вручил ее Крамаржу, и тот отправился на улицу Коленкур, 54 осматривать коллекцию Сулоаги. А на следующий день в знак своей признательности за предоставленную возможность коллекционер выписал Канвейлеру чек на 3500 франков, купив у него работы Брака, Вламинка, ван Донгена и несколько картин Пикассо – «Женский торс» (Woman’s Torso, 1908) за 1000 франков, «Порт в Кадакесе» (The Port at Cadaqués, 1910) за 800 франков плюс гуашь «Сидящая обнаженная» (Seated Nude,1909) за 350 франков. А позже дополнил свою коллекцию приобретенными в галерее Саго двумя акварелями Пикассо – «Лежащая женщина» (Reclining Woman) и «Стоящая обнаженная женщина» (Standing Female Nude) – и эскизом «Обнаженная женщина» (Female Nude).

После этого все пришло в движение: Канвейлер прислал коллекционеру фотографии нескольких новых картин, только что привезенных из мастерской Пикассо, и Крамарж выразил желание приобрести «Девушку с мандолиной» (Girl with Mandolin). Канвейлер ответил, что картина уже продана, но предложил вместо нее натюрморт «Стакан» (The Glass), отметив в письме: «У вас такого еще нет». И также посоветовал две очень большие картины, написанные Пикассо прошлым летом в Сере: «Человек с кларнетом» (Man with a Clarinet) и «Поэт» (The Poet).

Осенью 1911 года плодотворное общение художника, коллекционера и арт-дилера укрепилось еще более, а когда Крамарж в конце ноября вернулся в Париж, его страсть к Пикассо достигла пика.

«Все самые старые вещи Пикассо уже проданы, – писал он жене. – Но все, что он сделал в этом году, по-прежнему доступно. Я выбрал три работы. Вчера разговаривал с Пикассо и Вламинком»{212}.

Все это время Крамарж ведет подробные записи о картинах Пикассо, с безошибочной точностью отбирая работы, на которых был особенно заметен прогресс художника, произошедший в период с зимы 1906 по весну 1909 года.

«Зима 1906 года: головы все еще примитивны, как на его автопортрете; темные глаза нарисованы немного небрежно{213}. Весна 1907 года: фигуры уже более скульптурные (нос). Весна 1908 года: основные шаги («Две женщины»). Больше сдержанности. Лето 1908 года: спокойнее и гармоничнее. Осень 1908 года: улица Буа близ Верней, Уаз (зеленая картина у Стайна). Весна 1909 года: большой прогресс»{214}.

Словно боясь упустить что-то важное, Крамарж мотался по Парижу, пока вконец не выдохся. Он определенно попал в зависимость от арт-дилеров, то и дело наведывался в мастерскую Пикассо, все больше воодушевлялся его работами из частных коллекций (включая, конечно, коллекцию Стайнов) и делал новые приобретения.

«Я купил несколько уникальных произведений, в том числе автопортрет Пикассо 1907 года. Привезу домой около десяти картин. В воскресенье в одиннадцать утра иду в мастерскую Пикассо, обычно мы встречаемся с ним каждый день ближе к полудню»{215}.

Восьмого декабря 1911 года в галереях Канвейлера и Воллара коллекционер потратил почти 7000 франков, купив восемь картин Пикассо, относящихся к периоду 1907–1911 годов, который считал потрясающе интересным.

Не прошло и трех месяцев, как Крамарж снова вернулся во Францию.

«Мне очень хорошо в Париже. Ты же знаешь, здесь я себя чувствую как дома, – писал он жене. – Тебе, возможно, следует привыкать к мысли, что мы переедем сюда жить»{216}.

В своих блокнотах он описал еще несколько картин Пикассо: «Портрет Кловиса Саго» (Portrait of Clovis Sagot), «Шут» (The Jester) и «Женщина с веером» (Woman with a Fan). И сделал длинный комментарий к «Портрету Гертруды Стайн» с намеками на Сезанна и Энгра. Утром 30 апреля 1912 года в мастерской на улице Равиньян Крамарж увидел несколько незаконченных картин Пикассо – «Натюрморт с плетеным стулом» (Still Life with Chair Caning) и «Натюрморт со скрипками» (Still Life with Violins) – и пришел от них в восторг. «На столе, покрытом клеенкой, на переднем плане стоит стакан с чем-то серовато-оранжевым. Тяжелое граненое стекло стакана чудесно проанализировано, очень красиво. Вероятно, сделано быстро. Как и «Девушка с мандолиной» (Girl with Mandolin) 1910 года. Но бесконечно глубоко. Пожалуй, близко к Энгру»{217}, – записал он в своей книжке о первом в истории современного искусства коллаже «Натюрморт с плетеным стулом».

Получив доступ в святая святых любимого художника, Крамарж не переставал восхищаться и более ранними его картинами, которые он очень подробно описал в заметках. «Две женщины в баре» (Two Women at a Bar) – «модели похожи на горы, изрезанные жизнью и судьбой». «Девочка на шаре» (Young Acrobat on a Ball), «Мальчик, ведущий лошадь» (Boy Leading a Horse) – «ощущение чистой наивности, абсолютной искренности»{218}. А позже, посетив галерею Канвейлера, положил глаз еще на пять картин Пикассо, намереваясь приобрести их до своего отъезда в Испанию. «Я бы предпочел остаться в Париже, чтобы продолжить изучать Пикассо, – писал он жене. – Как жаль, что мы не живем здесь! Тогда бы я уезжал с легким сердцем».

В Сорге, куда Крамарж приезжал навестить Пикассо, случилось то, что и должно было произойти: художник, очарованный эрудицией, страстью и восторженными отзывами коллекционера, стал работать с двойной отдачей и вдохновением.

Третьего июля Пикассо написал Канвейлеру: «Вы говорите, что Крамарж советует попробовать использовать в работе «Риполин»[73]. Думаю, я так и сделаю»{219}. И художник, и арт-дилер очень внимательно прислушивались к мнению Крамаржа, его оценки и суждения были важны обоим. Всякий раз, когда Крамарж оказывался поблизости, Пикассо постоянно упоминал о нем. «Здесь Крамарж. Прибыли ли из Сере новые картины? – с волнением писал он 29 июня. – Если нет, я узнаю у Маноло, в чем дело. Я просил его отправить их немедленно. Было бы хорошо, если бы ты показал их Крамаржу»{220}.

Время, проведенное Пикассо в Сорге, стало одним из самых вдохновенных и плодотворных, как в личной, так и в профессиональной жизни Пикассо. У него была новая девушка по имени Ева, он много работал и воплощал одну идею за другой.

В декабре 1912 года Крамарж сказал Канвейлеру, что собирается написать статью, посвященную Пикассо и кубизму. Тогда арт-дилер начал бомбардировать коллекционера сообщениями о ближайших событиях в жизни их любимого художника: «Это будет первая статья о Пикассо, которую напишет человек, действительно разбирающийся в вопросе. Надеюсь, статья появится во французской, немецкой и итальянской прессе. Мне уже сейчас не терпится ее прочитать»{221}.

Но вернемся в весну 1913 года, когда, посмотрев в галерее Таннхаузера сто четырнадцать работ Пикассо, Винценц Крамарж с таким восторгом писал о нем в своем блокноте{222}. Коллекционер хорошо изучил Пикассо, научился его чувствовать и, конечно, видел, какой невероятный рост художника произошел в тот самый смелый и трудный период его карьеры. Такое понимание творчества мастера стало возможным, несомненно, и благодаря их непрерывному контакту с Даниэлем-Анри Канвейлером. Их постоянный диалог помогал всем троим: Крамаржу – исследовать современное искусство, Канвейлеру – продвигать живопись авангардных художников, а Пикассо – свободно экспериментировать со стилем и разрабатывать новые формы.

17

Тайна улицы Виньон, 28… Даниэль-Анри Канвейлер

Я не был знаком ни с арт-дилерами, ни с коллекционерами, ни с художниками, ни с критиками…{223}

Даниэль-Анри Канвейлер

Давайте оставим волшебную троицу наедине с их страстями летом 1912 года: коллекционера – с его безграничными желаниями, художника – с его творческой силой, а арт-дилера – с его потребностью все контролировать, и вернемся к первым шагам Канвейлера в Париже. Вот что сам он рассказывал о том времени: «Арт-дилер Эжен Друэ переехал на улицу Рояль, и недалеко от него я нашел для себя небольшой магазин на улице Виньон, 28, принадлежащий польскому портному. По всей видимости, дела у портного шли не очень хорошо, поэтому он решил сдать магазин в аренду. Позже я понял, что ему удалось хорошо меня нагреть: он сдал мне это помещение за 2400 франков в год, а ему самому оно обходилось всего в 1800. Декоратор, которого я пригласил, чтобы более-менее привести магазин в порядок, тоже попытался меня надуть, вероятно, посчитав наивным ребенком. В итоге мы просто отремонтировали потолок, обтянули холстиной стены, и вскоре после этого я открыл галерею, наняв в помощники слабоумного паренька по имени Жорж».

Париж, 22 февраля 1907 года. Как видно из рассказа Канвейлера, ничто не предвещало, что это спрятанное за площадью Мадлен, нуждавшееся в ремонте крошечное помещение (около 16 квадратных метров) при минимально вложенных средствах со временем превратится в знаменитую галерею, а ее владелец – в одного из первых пропагандистов кубизма и величайшего арт-дилера ХХ века. Как такое могло случиться? Что помогло молодому человеку без связей в Париже добиться такого ошеломительного успеха? Наивность? Искренность? Невинность? Изобретательность? Ловкость? Как мы можем сопоставить рассказ об этих трогательных начинаниях с легендарной историей, последовавшей за ними? Но это действительно единственная официальная версия событий, озвученная самим Канвейлером. Обо всем этом он сам рассказал французскому журналисту Франсису Кремьё в мае и июне 1960 года во время двух своих интервью, описывая себя слишком молодым, слишком неопытным и тогда еще никак не проявившим себя в деле, которым задумал заниматься, – абсолютным чужаком в узком кругу галеристов.

«Я никого не знал в Париже. Только людей, с которыми двумя годами ранее познакомился во время работы на фондовой бирже. И еще я общался с несколькими торговцами гравюрами, когда покупал в их магазинах марки. И это все. Я не был знаком ни с арт-дилерами, ни с коллекционерами, ни с художниками, ни с критиками…»{224}

Ожидал ли интервьюер каких-то особых откровений от Канвейлера? Надеялся ли он, что тот расскажет ему о своих методах продаж, о том, как он знакомился с художниками и коллекционерами? Если так, то журналист был бы разочарован. «Не было ничего, ни публикаций в прессе, ни вечеринок с коктейлями, ничего. Вплоть до 1914 года я не потратил ни цента на рекламу. Я даже не давал объявления в газетах. Я не делал ничего. Не было никакого официального открытия галереи»{225}. Все ясно, гладко и прозрачно. Но дальше Канвейлер описывает свои эстетические открытия: «Каждый год я посещал Салон независимых. Это была настоящая оранжерея современного искусства. Там выставлялись все, кроме Пикассо»{226}.

Двадцать первого марта – через неделю после открытия своей галереи – Канвейлер, уже осведомленный о периоде фовизма, зародившегося двумя годами ранее, купил несколько картин Дерена и Вламинка, а также рисунок Дерена «Пристань в Эстаке» (The Jetty at Estaque) и опять «пролетел в цене». «По своей наивности я, не торгуясь, заплатил, сколько запросили. А позже узнал, что не только опытные арт-дилеры имели право торговаться, но и начинающие. И я мог получить значительную скидку. Но не догадывался об этом»{227}.

Однако Канвейлер быстро набирал опыт. Несколько дней спустя после покупки первых картин Дерена и Вламинка эти художники сами пришли к нему в галерею и предложили посмотреть другие работы. И совсем скоро в магазине на улице Виньон, 28 открылась первая выставка. На обтянутых холстиной стенах простодушный помощник Жорж развесил картины Дерена, Вламинка, ван Донгена, Матисса, Синьяка, и в галерею потянулись первые клиенты. Кто были эти люди? «Я думаю, первым настоящим моим клиентом был мой близкий друг, Герман Рупф[74] из Берна, с которым мы вместе прожили в Париже целый год»{228}, – вспоминал в интервью Канвейлер.

Вероятно, сперва начинающий арт-дилер не сильно был доволен собственными успехами, но тем не менее его неуверенные действия заложили фундамент будущей блестящей карьеры. Довольно быстро из неофита с манерами аутсайдера он вырос в большого эксперта и потряс своими открытиями мир парижских галерей.

Можно ли представить себе арт-дилеров более далеких друг от друга, чем Канвейлер и Амбруаз Воллар? Все, кто с самого начала встречался с Канвейлером, были поражены точностью, строгостью, серьезностью и системностью его работы. Его подход к делу был совершенно не похож на манеру Воллара, старого торговца в берете, родившегося в Реюньоне, медлительного, непостоянного, «покупавшего у художников картины оптом». Воллар превратил свою галерею на улице Лаффит в «склад, где в беспорядке на полу были сгружены картины без рам». Галерея Воллара с этой знаменитой «кладовой», до краев заполненной работами Ван Гога, Гогена, Сезанна, Дега, Мане и Ренуара, напоминала пещеру с сокровищами Аладдина. «Воллар был невероятно скрытным. Он имел талант окружать свои картины тайной, чтобы повысить цену, и никогда и никому не позволял рыться в своих запасниках»{229}, – вспоминал Пикассо.

После знакомства Канвейлера с художниками в Салоне независимых (где, как мы помним, Пикассо никогда не выставлялся) прошло довольно много времени, прежде чем он встретился с Пикассо. Вот что рассказывал об этом сам арт-дилер: «В один прекрасный день я был в своем маленьком магазинчике и увидел, как вошел молодой человек, поразивший меня своей внешностью. У него были черные, как вороново крыло, волосы, сам он был невысок, коренаст, плохо одет, однако глаза его потрясли меня своим великолепием. Не говоря ни слова, он начал рассматривать картины, и после того как обошел весь магазинчик, просто ушел. В следующий раз он уже появился не один, а с бородатым, довольно толстым мужчиной. Вдвоем они снова обошли магазин и снова, не сказав ни слова, ушли»{230}.

Что стояло за этим визитом художника с великолепными глазами и волосами цвета воронова крыла? Почему он вдруг заинтересовался галереей никому не известного арт-дилера? Мы знаем, что в это время Пикассо как раз вернулся из Госоля. Он был окрылен новыми впечатлениями и яростно экспериментировал в своей мастерской на улице Равиньян, наметив себе цель стать лидером авангарда. Однако, кроме высокой творческой мечты, у него были также цели и коммерческие. И для того чтобы достичь их, Пикассо планомерно осматривал город в поисках арт-дилера, который бы соответствовал его собственным стандартам. Тенор искал своего дирижера.

По наводке «старого кабана»{231} с улицы Лаффит (Амбруаза Воллара) Пикассо дважды наведался в галерею Канвейлера и, не знакомясь с самим владельцем, для начала просто осмотрел работы, выставленные на продажу. А второй раз он приехал уже в сопровождении Воллара{232}.

Канвейлер тоже почти ничего не знал о Пикассо, он только видел несколько его работ в галереях Саго и Воллара. Однако от Вильгельма Уде, историка искусства, коллекционера и по совместительству владельца собственной галереи, родившегося в Восточной Пруссии и эмигрировавшего в Париж в 1904 году, он слышал, что Пикассо работает над «очень странной картиной». Речь шла о картине «Авиньонские девицы» (Les Demoiselles d’Avignon), к которой мы еще вернемся. Канвейлер был заинтригован и захотел на нее взглянуть.

В июле 1907 года Канвейлер впервые посетил мастерскую на улице Равиньян. «Я постучал. Мне открыл взъерошенный молодой человек в рубашке и без штанов. Пожав мне руку, он пригласил меня войти. Я сразу его узнал: это был тот самый молчаливый посетитель моей галереи, который несколькими днями ранее осматривал мои картины на пару с пожилым месье».

Годы спустя, говоря о Пикассо, Канвейлер подчеркивал «невероятный героизм художника, чье моральное одиночество в то время было даже пугающим, потому что никто из его друзей-художников не последовал за ним. А картина, которую он только что закончил, воспринималась окружающими как безумная и чудовищная»{233}. Канвейлер, напротив, был настолько поражен этой таинственной, недооцененной работой, что позже описывал свое первое впечатление от нее как прозрение. Сейчас мы можем только удивляться его потрясающему чутью.

В течение нескольких недель я жила, обложив себя картами Германской, Австро-Венгерской, Российской империй и Немецкой Швейцарии. Я изучала размеры территорий, на которых в период с 1907 по 1914 год{234} разрасталась мощная сеть «галерей-спутников»{235} – Альфреда Флехтхайма в Дюссельдорфе, Саймона Меллера в Будапеште, Фрэнсиса Герарда Пранге в Лондоне, Эмиля Рихтера в Дрездене, Людвига Шамеса во Франкфурте, Альфреда Стиглица в Нью-Йорке, Готфрида Таннера в Цюрихе, Генриха и Джастина К. Таннхаузеров в Мюнхене, Пауля Кассирера в Берлине, Хуго Митке в Вене. Канвейлер продавал всем этим галереям работы Пикассо (и других художников) по мере того, как новые картины и скульптуры выходили из их мастерских.

Неделями я размышляла над тайной улицы Виньон: как крошечная парижская галерея, спрятанная за церковью Мадлен, управляемая абсолютным новичком, всего за семь лет стала единственным плацдармом для завоевания огромной территории, площадь которой составляла двадцать девять миллионов квадратных километров? Как неопытному молодому человеку, конкурирующему с двумя самыми креативными арт-дилерами того времени – Дюран-Рюэлем и Волларом – и галереями Кловиса Саго и Берты Вайль, удалось с нуля создать такую империю? Как юноша, только что приехавший из Штутгарта, смог наладить диалог между парижскими художниками и обширной сетью зарубежных критиков, искусствоведов, историков культуры, арт-дилеров, коллекционеров и музейных кураторов? Как у него получилось в одиночку совершить эстетическую революцию и за столь короткий промежуток времени наполнить новыми произведениями искусства галереи и музеи западного мира?

И еще я думала о характере Даниэля-Анри Канвейлера. О нем самом мы имеем очень мало информации. В основном его имя упоминают в связи с кубизмом. Хотя после посвященной ему выставки, организованной Изабель Моно-Фонтен[75] в Центре Помпиду в 1984 году, после выхода в 1988 году его биографии, автором которой был Пьеро Ассулин[76], после статей Вернера Шписа[77] и Ив-Алена Буа[78] мы узнали о Канвейлере чуть больше. Но доступ к его архивам все еще закрыт, и его образ по-прежнему представляется загадочным и недоступным. На фотографиях Канвейлер выглядит самым обычным человеком. И, судя по его рассказам, жил он тоже самой обычной жизнью. Но как же так получилось, что, оставаясь в какой-то степени человеком без прошлого, он заложил мощный фундамент кубизма и оказал такое огромное влияние на мировую культуру? Чем больше я думала о Канвейлере, тем больше меня поражала его разносторонняя личность и огромное количество талантов, которыми он был наделен. Мне очень хотелось разгадать его…

«Когда-то давно я мечтал стать дирижером, но потом отказался от этой идеи, – признался Канвейлер в интервью Франсису Кремьё. – Я думаю, что подсознательно это желание во мне зародилось по той же причине, которая в конечном итоге побудила меня стать арт-дилером: я понимал, что сам я не был творцом, но… Как бы это сказать?.. Я чувствовал, что могу быть посредником в относительно благородном смысле»{236}.

Не кажется ли вам странным это совпадение? Давая определение своему предназначению, и Канвейлер, и Пикассо неосознанно выбрали музыкальные метафоры – тенор и дирижер. Тенор находился в поисках своего дирижера, а дирижер искал своих музыкантов.

«В занятии живописью я видел возможность помогать людям, которых считал великими художниками. Я был посредником между ними и публикой. И это давало мне моральное оправдание тому, что я был арт-дилером».

Что же побудило хорошо образованного молодого человека из буржуазной семьи, выросшего в Германии и имеющего еврейские корни, приехать в Париж и заняться продвижением никому не известных «странных» художников? «В начальной школе, в которую я ходил, существовала определенная степень антисемитизма, – вспоминал Канвейлер. – Я был обычным мальчишкой из еврейской семьи, но вырос в месте, которое было почти полностью протестантским. Однажды, когда я шел по улице, несколько малолетних головорезов моего возраста стали кричать мне вслед “еврейский выродок!” Я чувствовал себя ужасно, хотелось провалиться сквозь землю. Но когда я стал взрослее и уже учился в старших классах, меня не обзывали, а напротив, я пользовался уважением товарищей из-за своих интеллектуальных способностей. В некотором роде меня даже считали вундеркиндом. Я многим нравился, а некоторые даже восхищались мной»{237}.

Точно так же, как в конце XIX века столица Баден-Вюртемберга стала центром зарождающейся автомобильной промышленности благодаря местным инженерам, таким как Карл Бенц, Роберт Бош, Готлиб Даймлер и Вильгельм Майбах{238}, которые регистрировали патент за патентом, молодой Даниэль-Анри Канвейлер прокладывал себе путь между позорным прозвищем «еврейский выродок» и более лестным статусом вундеркинда.

Со своими детскими травмами, семейным богатством и головокружительным взлетом Канвейлер воплощал в себе архетип невидимого, символического (но сложного и значительного) наследия{239}. Другими словами, он был типичным немецким евреем и шел по стопам других интеллектуалов того же происхождения – Моисея Мендельсона, Генриха Гейне, Аби Варбурга. Но эта генеалогия немецких евреев находилась в диалоге с более широким протестантским контекстом. «Теперь я часто думаю, что на самом деле на меня довольно сильно повлияли мои учителя в Штутгарте, и мое душевное состояние изначально было протестантским. Согласно философии Фихте, человек должен сам прийти к своей идентичности. Сейчас я это очень хорошо понимаю. Я не скрываю от себя того факта, что этот идеал по сути своей прусский, но я думаю, что при нынешнем положении вещей это единственно возможный идеал»{240}.

В 1932 году в частной беседе со своим зятем Мишелем Лерисом Канвейлер открылся немного больше. Такова была судьба всех немецких евреев на протяжении многих поколений: благодаря строгому образованию, или, скорее, основательной подготовке к жизни, которую немецкие евреи получали в школах и университетах, они, становясь взрослыми, прибивались к классу немецкой буржуазии. Но, вырастая в этом пространстве, сотканном из бесконечных противоречий, объединенные своим двойственным наследием, немецкие евреи – какие бы дружеские отношения они ни заводили на своем пути – все равно жили обособленно от остального общества.

Евреи, которым не было места в немецком обществе, чувствовали себя словно сидящими на откидном сиденье и вынуждены были искать другое пространство. То, где они могли бы существовать более уверенно. Застрявшие на чужой земле немецкие евреи часто смотрели на Париж как на «столицу мира» и стремились во Францию, которая еще в XVIII веке предоставила евреям французское гражданство, почти за столетие до того, как им дали равные гражданские права в Германии.

Преимуществом для них было знание французского языка. Канвейлер выучил его еще в детстве. «У нас всегда были няни-француженки, – рассказывал он, – и, да, я свободно говорил по-французски»{241}. Эта традиция на протяжении многих поколений сохранялась в жизни немецких еврейских семей, для которых наем няни с другого берега Рейна представлял собой своего рода защиту. «То, что моим первым иностранным языком должен был быть французский, – писал историк Джордж Л. Мосс[79], получивший образование в Берлине, – было вполне естественно в семье, которая искала вдохновения во Франции, как и многие немецкие евреи. Знание иностранных языков было необходимостью»{242}.

Несмотря на то, что со времен средневековья немецким евреям было запрещено владеть землей, и несмотря на то, что им приходилось переживать регулярные преследования и погромы, они достигали замечательного социального подъема, создавая свой бизнес, открывая собственные клиники и галереи, занимаясь импортом и экспортом колониальных товаров, начиная с кофе и заканчивая драгоценными металлами, включая золото. Так было и в случае с «дядей Зигмундом» – Зигмундом Нойманном, одним из трех старших братьев матери Канвейлера. Он сколотил свое состояние на импорте золота из Южной Африки, сотрудничая с алмазодобывающей компанией Кимберли. Позже он женился на дочери банкира из Александрии, а в 1910 году основал в Лондоне свой собственный банк (Neumann, Luebeck & Co.). По словам Канвейлера, «дядя Зигмунд был великим магнатом». Он-то и оказал племяннику первую финансовую поддержку в виде волшебных 22 000 золотых франков. Эти деньги позволили начинающему арт-дилеру арендовать магазин на улице Виньон, обтянуть стены холстиной, нанять простака Жоржа и купить свои первые картины.

Кроме дядюшки Зигмунда, у Канвейлера был и еще один выдающийся предок – двоюродный дедушка по материнской линии Йозеф Гольдшайдер, которого все называли «дядя-амико». Интеллектуал-вольнодумец, фонтанирующий оригинальными и экстравагантными идеями, он больше всех повлиял на юного Дэниэля-Анри. «Он был типичным революционером 1848 года, человеком, страстно любившим свободу, литературу, музыку, театр и актрис, – рассказывал Канвейлер. – Невероятно интересный человек, и к тому же писатель. В детстве я часто гулял с ним…»{243}

Сам Канвейлер, как и его дядюшка-амико, тоже был увлекающейся натурой. Он смотрел все модернистские постановки Люнье-По[80] в Театре искусств (Théâtre de l’Oeuvre); шестнадцать раз слушал оперу Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда»{244}; участвовал в акции протеста у могилы Золя на кладбище Монпарнас; запоем читал Гёте, Гельдерлина, Новалиса, Ницше; при любой возможности посещал Лувр, Осенний салон, Салон независимых, а каждое воскресенье садился в поезд и ехал осматривать французские соборы и замки. Но это было еще не все. Как и Крамарж, Канвейлер получил образование в эпоху расцвета немецкоязычных историков искусства, которые в течение XIX века стали посланниками нового мировоззрения, «объединяя художественные произведения человечества самых разных времен и народов»{245}. Эти искусствоведы представляли разные культуры, но все они были образованны, любознательны, проницательны и энергичны. Аби Варбург был «гамбуржец сердцем, еврей по крови, а душой флорентиец»{246}. Антон Шпрингер делил свое время между Богемией, Австрией и Германией. Джованни Морелли был врачом, считавшим себя «итальянцем с немецким образованием». Что касается Юлиуса Мейера-Грефе, для которого искусство было «наивысшей радостью», то он родился в Венгрии. И Канвейлер следовал по заданной ими траектории – стремился влиять на мир искусства, считая, что именно «художники создают визуальную вселенную человечества».

«Я прочитал довольно много книг по древней живописи, – признавался он. – Но эти книги не могли служить мне руководством по эстетике. Они были для меня историческим путеводителем, научным ориентиром, но с эстетической точки зрения я должен был обходиться самостоятельно. Так что искусство, которое я любил тогда, я люблю и сегодня, особенно Рембрандта. Его «Вирсавия» (Bathsheba) в Лувре поразила меня когда-то давно, в юности, и до сих пор поражает, как одна из самых красивых картин в мире»{247}.

С этой генеалогией, более гнетущей и запутанной, чем у вольтеровского Кандида в Париже, мы теперь возвращаемся в 1907 год, когда пути Канвейлера пересеклись с путями другого «иностранца», прокладывающего себе путь в лабиринтах Парижа, чтобы стать художником мирового масштаба. Да, пришло время рассказать историю дирижера Канвейлера и тенора Пикассо! Но пока давайте вернемся в «Бато-Лавуар». Потому что мы должны глубже изучить период с 1907 по 1914 год, когда молодой торговец произведениями искусства начал с успехом создавать свое собственное пространство в чужой стране.

18

Возвращение в «Бато-Лавуар»

Показав свое удостоверение, полицейский в штатском сообщил Пикассо, что в девять часов он должен предстать перед судьей, и приказал следовать за ним. Пикассо поспешно оделся и, дрожа от волнения, вышел за полицейским{248}.

Фернанда Оливье

В последний раз мы видели Пикассо в августе 1906 года, когда, переполненный энергией и мечтами о новых начинаниях, он вернулся из Госоля. К тому времени художник уже сделал несколько открытий. Он обнаружил, что может закончить портрет Гертруды Стайн, применив в работе упрощенный подход, придав лицу модели образ маски. И задумал новый амбициозный проект, который со временем позволил ему совершить революцию в живописи. И все же в то время у Пикассо не было полной уверенности в том, что он окончательно вышел из творческого тупика. К тому же ему постоянно приходилось решать самые разные житейские вопросы – его будни по-прежнему были наполнены множеством проблем, которые мешали целиком отдаться работе.

В январе 1907 года министр внутренних дел Жорж Клемансо неожиданно назначил на пост главы французской тайной полиции Селестина Эньона, офицера «трудолюбивого, исполнительного и чрезвычайно преданного своему делу»{249}. Эньону было поручено создать разведывательное управление для слежки за проживающими во Франции иностранными гражданами с целью предотвращения преступлений и тайных заговоров. В итоге Эньон создал двенадцать региональных бригад передвижной полиции под названием «Бригады тигра», которые должны были стать внушительной и «единственной полицейской силой демократии», призванной следить за деятельностью и передвижениями не только террористов и анархистов, но и «кочевников, цыган и уличных артистов»{250}.

Двадцать восьмого февраля 1907 года Клемансо выступил в Палате депутатов с речью, в которой обозначил свои планы по реорганизации устаревшей французской полицейской системы. «Наша система репрессий архаична и доисторична, – доложил он. – Нам нужна судебная полиция и полицейские отряды, специально подготовленные для организованного преследования негодяев»{251}.

В то время Пикассо был занят поисками своего собственного голоса, исследуя все возможности. В марте 1907 года в Салоне независимых он увидел «Голубую обнаженную. Воспоминание о Бискре» (Blue Nude. Souvenir de Biskra) Матисса с ее перекрестными штрихами и мощными, искаженными бедрами и внимательно рассмотрел «Купальщиц» (Bathers) Дерена – трех таинственных незнакомок с геометрически выверенными, скульптурными телами, четко выписанными на синем фоне.

И в тот же период, после череды писем от матери, в которых Мария Пикассо-и-Лопес упрекала его или высказывала свои печали, сожаления и разочарования, Пикассо внезапно начал получать от нее письма, тон которых заметно изменился:

«Мой дорогой сын Пабло! Я только что получила твое письмо и до глубины души взволнована им. Я так рада, что у тебя все в порядке и ты задумал большое полотно!»{252}

Несмотря на то, что Пикассо рассказал семье, что начал работу над грандиозным проектом («Авиньонскими девицами»), детали задуманного он пока никому не открывал. Хотя мать художника и не нуждалась в подробностях. «Я знаю, что все, что я говорю тебе, я порой преувеличиваю, но в одном я уверена без всяких преувеличений – в том, что ты самый лучший», – признавалась она любимому сыну в своих письмах{253}.

Желая поддержать монументальное начинание друга, приступившего к работе над «большим полотном», и по-своему стремясь подпитать увлечение Пикассо примитивным искусством, Аполлинер однажды оказал ему помощь в приобретении двух каменных статуэток испано-римского периода. Они были невероятно похожи на выставленные в Лувре, в зале № 7, «иберийские статуэтки», которыми Пикассо всегда восхищался. Предложив другу приобрести «статуэтку с изображением мужчины с короткими волосами и статуэтку с изображением женщины в вуали и с волосами, закрывающими уши», Аполлинер даже не подозревал, что эта «сделка» втянет его самого и Пикассо в фантастический скандал, компрометирующий обоих.

Все началась с того, что Аполлинер познакомился с неким бельгийцем, Жери Пьере, которого по доброте душевной нанял в качестве своего «секретаря и доверенного лица». Трудно представить более причудливую историю: Пикассо, одержимый поисками новых форм в живописи, и Аполлинер, по наивности вступивший в отношения с вором, готовым на любые преступления ради выплаты своих карточных долгов, попали в криминальную хронику и чудом избежали серьезного тюремного заключения.

«Мой бедный Костро, я в ужаснейшей ситуации! – писал Аполлинеру его бельгийский друг-аферист Жери Пьере в одном из своих посланий. – На следующий день после того, как мы провели вместе вечер, мой кредитор потребовал от меня денег. Сейчас я в Париже, и у меня в кармане всего два серебряных франка. Я здесь уже два дня – без еды и крыши над головой. У меня нет даже рубашки, потому что весь свой багаж я оставил в уплату долга в отеле в Ницце, где мне нечем было заплатить за номер»{254}.

«Мой дорогой друг, потрясающая новость: в конце этого месяца я женюсь! – писал Аполлинеру тот же Жери Пьере 7 апреля 1907 года. – Со своей невестой я познакомился всего три недели назад, она торгует табаком. Я чувствую себя жертвой ее очарования – ставлю на карту свою жизнь. Но пишу я вот по какому делу: Аннет хочет, чтобы я преподнес ей подарок в честь помолвки, а у меня на данный момент нет и двух луидоров. Я хотел через тебя попросить дорогого Пикассо нарисовать для меня что-нибудь симпатичное, чтобы ты успел переслать мне это до 25 октября. А в мае я заплачу Пикассо за картину 175 франков. Медовый месяц я планирую провести в Париже. Но еще я твердо намерен провести одну ночь в “крысином приюте”…»{255}.

Вот так Пикассо в своем навязчивом стремлении к экзотическим предметам из уникальных мест невольно стал скупщиком краденого. И хотя он не написал картину для Жери Пьере, он все же купил у него за 50 франков две иберийские статуэтки (происхождение которых бельгийский мошенник, разумеется, скрыл) и хранил их у себя целых четыре года, пока в 1911 году дело о краденых музейных ценностях не приняло критический оборот.

Двадцать восьмого августа 1911 года парижские газеты сообщили об исчезновении из Лувра самого известного шедевра Леонардо да Винчи, картины «Мона Лиза» (Mona Lisa). Это происшествие повергло в смятение Генеральную прокуратуру и всю официальную Францию, начиная от начальников полиции и заканчивая простыми жандармами и таможенниками. Французская ежедневная газета Paris Journal предложила вознаграждение любому, кто вернет «Мону Лизу» в Лувр. И привлеченный соблазном легких денег, «бывший секретарь» Аполлинера заявился в редакцию газеты с признанием, что четыре года назад вынес из Лувра несколько статуэток.

Как только новость о кражах Пьере попала в газеты, Аполлинер, осознавая, в какой большой опасности они с Пикассо оказались, немедленно написал другу в Сере, чтобы тот как можно скорее возвращался в Париж. Пикассо, прервав все свои занятия, тут же присоединился к Аполлинеру.

«Сначала они попытались утопить компрометирующие статуэтки в Сене, – вспоминала Фернанда Оливье, – но не осуществили задуманного. У них просто-напросто сдали нервы: они вообразили, будто полицейские, патрулирующие берега реки, заподозрили что-то неладное и начали присматриваться к ним…»{256}. Всю ночь друзья провели под одной крышей. «В конце концов, чтобы как-то пережить ужасные ночные часы, они начали играть в карты. При этом оба выглядели совершенно потерянными и говорили лишь о том, как все будет ужасно, если их вышлют из Франции…»{257} – именно такому риску они подвергались, будучи иностранцами (гражданами России и Испании), чье присутствие едва «терпели» во Франции. «Я как сейчас вижу их: точно перепуганные дети, оба трясутся от страха, беспрестанно ругают себя за неосторожность и неосмотрительность и обсуждают планы бегства за границу»{258}, – рассказывала Фернанда Оливье.

Расследование продолжалось. Дошло до того, что 7 сентября полиция пришла в дом к Аполлинеру с ордером на обыск. В тот же день поэта обвинили в краже и заключили в тюрьму де ла Санте. Аполлинер отправил из тюрьмы срочную телеграмму своему адвокату Хосе Тери, чтобы как-то защитить себя: «Дело чрезвычайно серьезное. Приезжайте. Спросите судью Дриу. Я назначил вас своим адвокатом».

Почувствовав сенсацию, журналисты начали писать о происшествии во всех газетах.

«Вечером было заявлено, что иностранца зовут г-н Гийом Кростровицкий [так в оригинале], и он является секретарем г-на Гийома Аполлинера, литератора, с которым они вместе проживали на улице Грос, в доме 37, – сообщал репортер из парижской газеты Petit Journal. – Поскольку Генеральная прокуратура и департамент государственной прокуратуры отказались предоставить какую-либо информацию по этому делу, мы спросили высокопоставленного сотрудника полицейского управления, действительно ли арестованного гражданина России зовут г-н Гийом Костровицкий, и наш информатор ответил утвердительно»{259}.

На следующий день в той же газете появилась еще одна статья. «Судьи заподозрили международную преступную группировку, которая приехала во Францию грабить музеи. Русского после предварительного допроса отправили в тюрьму Санте и заключили под стражу. На самом деле этот господин Гийом Костровицкий не русский, а поляк – известный в мире искусства и литературы и пишущий под псевдонимом Аполлинер».

Русский? Поляк? Какая разница! Он был иностранцем. Этого было достаточно, чтобы предъявить ему обвинение в краже, назвать участником и даже главой «международной преступной группировки, которая приехала во Францию грабить музеи». Никому в полиции и дела не было до того, что поэт и художник просто оказались жертвами манипуляции ловкого мошенника. И только чудо помогло им без больших потерь выйти из этой опасной ситуации.

Поэт и художник были страшно напуганы. После всего, что с ними случилось, они, конечно же, стали намного осторожнее и еще «долгое время были уверены, что за ними следят, – вспоминала Фернанда Оливье. – Пикассо выходил из дома только по ночам и ездил только в такси. По дороге он менял машину несколько раз, чтобы сбить со следа своих “преследователей”»{260}.

Пикассо, конечно же, вернул статуэтки. Через несколько дней Аполлинера оправдали и отпустили из тюрьмы на свободу. А после всей этой эпопеи он приложил максимум усилий, чтобы получить гражданство Франции.

Что касается полицейского досье, заведенного на Пикассо, то в него вскоре была внесена следующая запись: «В сентябре 1911 года Пикассо Пабло Руис был допрошен по делу о статуэтках, украденных из Лувра третьей стороной»{261}. Но с закрытием дела о краже этот инцидент больше никогда не упоминался в его личном досье. В любом случае художник нашел лучший способ защитить себя: он целиком ушел в работу.

Работа всегда стояла у Пикассо на первом месте. Из-за нее летом 1909 года он даже вступил в серьезный конфликт с матерью, потому что отказался присутствовать на свадьбе родной сестры Лолы, спровоцировав этим своим поступком серьезный внутрисемейный кризис.

«Вчера мы получили несколько газет из Малаги, и я переписываю то, что мы прочитали в одной из них, – написала Мария Пикассо сыну 10 июля. – “Через несколько дней в Барселоне состоится свадьба прекрасной сеньориты Долорес Руис Пикассо, которая приходится родственницей нескольким уважаемым семьям в Малаге и знаменитому врачу из города Кондал”. Ты не можешь себе представить, как мы были счастливы, прочитав это!»{262}.

Мать и сестра Пикассо чуть ли не каждый день отправляли ему в Париж письма с подробными описаниями обручального кольца и свадебного платья, с различными попытками оказать давление и обвинить его. Читая эти сообщения, Пикассо словно слышал их обиженные голоса. «Ты мой единственный брат, и ты должен понимать, как мне будет грустно, если тебя не будет на свадьбе» (Лола, без даты); «Не пытайся делать вид, что тебе все равно, – ты обязан внести свой вклад в свадьбу сестры» (Мария, 2 апреля 1909 г.); «Если ты не приедешь на мою свадьбу, я буду чувствовать огромную пустоту» (Лола, 2 июля 1909 г.); «Как ты понимаешь, я не отказываюсь от денег, которые ты предложил. Напротив, они будут весьма кстати и помогут мне решить многие проблемы… Но, Пабло, только представь, что я чувствую! Может, ты все-таки приедешь?» (Мария, 10 июля 1909 г.); «Вчера я имела счастье получить твое письмо и чек! Я положу часть этих денег в сберегательный банк, чтобы они были в сохранности и ты при необходимости мог ими воспользоваться. Вот список свадебных подарков от семьи и драгоценностей. Еще столько всего нужно сделать! Я хотела узнать, ты точно не приедешь?» (Мария, без даты); «Мы получили твой чек вчера. Тысяча благодарностей тебе за него. И все же я хочу попросить тебя об одолжении: пожалуйста, приезжай на мою свадьбу» (Лола, без даты); «Что происходит, сын, почему ты не пишешь?» (Мария, 17 июля 1909 г.); «Папа рад свадьбе. Он, конечно, будет скучать по Лоле. Но на данный момент он держится молодцом». (Мария, 7 августа 1909 г.).

По мере приближения знаменательного дня (18 августа) давление на Пикассо усиливалось. Он проводил то лето с Фернандой в Орта-де-Сан-Жоан, в Каталонии, и легко мог сесть на поезд и за три часа доехать до Барселоны, но он предпочел этого не делать. Как объяснить это его решение? Вероятно, художник чувствовал необходимость сделать выбор между семейными ценностями и ценностями творческими. Его отказ приехать на свадьбу сестры можно рассматривать только как обряд посвящения – отделения от родового гнезда и интеграции в художественный мир, в мир абсолютной свободы. Пикассо хотел освободиться от архаичных ограничений семейных ритуалов и ослабить удушающую хватку матери. Он компенсировал это свое решение финансовой сделкой, фактически купив себе свободу. Он знал, что может добиться творческого прогресса только ценой эмансипации и интеграции. Тринадцатого мая 1909 года Пикассо посетил Барселону по пути в Орту. Вот что он написал оттуда Лео Стайну: «Я работаю, несмотря ни на что (хотя и не очень много). Я начал с двух пейзажей и двух фигур, но это все равно одно и то же. Я подумываю о том, чтобы сделать фотографии здешних мест и отправить тебе. Здесь очень красиво», – эти несколько строк в полном объеме демонстрируют решимость художника следовать по пути своего предназначения{263}.

В сентябре 1909 года благодаря неожиданным доходам от своего искусства Пикассо получил возможность переехать в очень хорошую квартиру по адресу: бульвар Клиши, дом 11. «Дорогой сын Пабло, – писала ему мать в своем первом письме, отправленном на новый адрес, – я пишу, чтобы выяснить, получил ли ты мебель. Если мебель дошла, то дай нам знать. Своим письмом ты успокоишь папу». А неделю спустя она прислала ему новое письмо. «Дорогой сын Пабло, мы получили твою открытку и рады узнать, что у тебя все благополучно. Папа вчера ходил в компанию по перевозке мебели, и ему сказали, что ты все уже получил 25-го или 26-го числа»{264}.

Вспоминая переезд художника в 1909 году в новую квартиру, Фернанда Оливье описала удивление грузчиков, когда те увидели разницу между старой и новой мастерской Пикассо. Один из грузчиков сказал: «Эти люди, должно быть, выиграли в лотерею!»{265}. На самом же деле, как поясняла Фернанда, «из старой мастерской почти ничего нельзя было вывезти, за исключением нескольких холстов, мольбертов и книг. Пикассо жил там в течение многих лет очень аскетично. Все его импровизированные попытки обустроить и облагородить мастерскую в “Бато-Лавуар” не добавили комфорта этому месту». Зато на бульваре Клиши Пикассо «работал в большой, просторной мастерской, ел в столовой, и ему прислуживала горничная в белом фартуке. А спал он в уютной спальне». Вот до какой степени все изменилось! И еще Фернанда описывала знаменитую мебель, которую сыну прислал из Испании Хосе Руис-и-Бласко. «За спальней, в глубине, находилась небольшая гостиная, в которой стояли диван, пианино и присланный отцом Пикассо вместе с другими прекрасными старинными вещами симпатичный итальянский комод, инкрустированный слоновой костью, перламутром и черепаховым панцирем».

Решение отца прислать сыну «симпатичный итальянский комод», несомненно, было признанием с его стороны, что Пабло никогда не вернется домой, и семья готова смириться с этим.

Исследуя этот период творчества Пикассо, когда художник разрабатывал новый универсальный язык живописи, одновременно решал вопросы с полицией, конфликтовал с родными и обустраивался в новой комфортабельной квартире, я не затронула еще один важный аспект его жизни – дружбу с Жоржем Браком. Но теперь пришло время рассказать и об этом, и еще о многих важных событиях лета 1907 года.

19

Дуэт революционеров-виртуозов… Пикассо и брак, брак и Пикассо

Часть первая: темы и вариации в духе Сезанна (1907–1910)

Часть вторая: взрыв и диссонанс (1910–1911)

Брак любил меня больше, чем все женщины, вместе взятые{266}.

Пабло Пикассо (из цитат Роланда Пенроуза[81])

Мы жили на Монмартре, виделись каждый день, разговаривали. В те годы мы с Пикассо думали о таких вещах, о которых никто никогда не думал, никто никогда не подумает и которые никто никогда не сможет понять. Мы думали о вещах, доставлявших нам много радости. Мы были как два альпиниста в одной связке, идущие на вершину горы{267}.

Жорж Брак[82]

Конец лета 1907 года. Пабло Пикассо и Жорж Брак. Эти два художника были практически соседями, оба жили в 18-м округе Парижа, на вершине Монмартра, и могли дойти друг до друга за четыре минуты – достаточно было миновать Пассаж Аббес и улицу Труа-Фрер. Мастерская Жоржа Брака располагалась на улице д'Орсе. Пикассо творил в своем «Бато-Лавуар», на улице Равиньян. Они были почти одногодками и с одинаковой страстью отдавались живописи, а со временем даже стали сотрудничать с одним и тем же арт-дилером. Пикассо и Брак, Брак и Пикассо – фантастический дуэт, аналогов которому до сих пор не существует в истории живописи. С момента их знакомства в 1907 году и следующие несколько лет они были практически неразлучны. Это был невероятно мощный союз двух творческих личностей и двух уникальных умов. Их многое объединяло и во многом они были похожи. Пабло Пикассо получил первые профессиональные уроки живописи у своего отца, академического художника Хосе Руиса-и-Бласко, декана Школы изящных искусств в Барселоне. Жорж Брак вырос в семье потомственного ремесленника, маляра и декоратора из Аржантея, окончил Академию Гумберта и с 1905 года начал выставляться вместе с фовистами на Осеннем салоне. При всей своей схожести, внешне и по темпераменту Пикассо и Брак сильно отличались друг от друга и были странной парой. Брак – высокий и худой, уравновешенный, методичный, почти застенчивый и избегавший публичности. Он «был красивым мужчиной. Играл симфонии Бетховена на аккордеоне, умел танцевать и боксировать»{268}. Пикассо – коренастый, мускулистый, подвижный, шумный, непредсказуемый, жизнерадостный и смешливый. Он не был классическим красавцем, но всегда был абсолютно уверен в своей неотразимости и в том, что ему все по силам. Аполлинер утверждал, что это он познакомил Брака и Пикассо. Но действительно ли это так? Вероятно, нет.

Начиная с осени 1906 года Пикассо не переставал изучать все новое вокруг себя и тут же применял это новое в своем творчестве. Его вдохновляли свободные и чувственные работы Гогена, которые он увидел во время ретроспективы художника на Осеннем салоне 1906 года. Особенно он отметил картину «Две обнаженные» (Two Nudes). Он любовался дохристианскими иберийскими скульптурами, выставленными в Лувре в Отделе восточных древностей, в зале № 7. А в Этнографическом музее Трокадеро подолгу рассматривал африканские скульптуры нкиси из племени йомбе в Конго. Он все дальше продвигался в своем исследовании благодатных источников вдохновения, выискивая предметы, обладавшие магической силой, обереги с грубо вылепленными головами, асимметричными глазами, выступающими подбородками и угловатыми искаженными лицами. Он стремился раздвигать границы собственного мира и не боялся разрушать привитые с юности академические вкусы.

По возвращении из Госоля, сразу после завершения «Портрета Гертруды Стайн», он замахнулся на невероятно масштабный проект. Масштабный не только по величине холста – два с половиной метра в высоту и три метра в ширину – но и по количеству набросков, подготовительных рисунков и этюдов. Работа над картиной продолжалась почти год, и все это время он жил очень напряженной жизнью, наполненной встречами с самыми разными художниками и писателями, переживаниями и ночными галлюцинациями.

Эта картина, начатая в 1906 году и законченная в июле 1907 года, оставалась в различных мастерских Пикассо вплоть до 1917 года. Посмотреть ее могли только его друзья и посетители мастерской, причем она всегда и у всех вызывала бурную и неоднозначную реакцию. Гертруда Стайн увидела в этом произведении «что-то болезненное и прекрасное, что-то доминирующее и заключенное в тюрьму»{269}. Вильгельм Уде обнаружил в этой картине влияние египетского и ассирийского искусства. А Матисс и Лео Стайн иронично называли ее «четвертым измерением»{270}. Многие не приняли это скандальное полотно, и практически все были шокированы. Некоторые из ближайших друзей Пикассо посчитали его сумасшедшим. Тот же Жорж Брак высказался об этой работе весьма категорично: «Ты пишешь картины, будто хочешь заставить нас съесть паклю или выпить керосин». Но именно эта картина стала первым шагом к кубизму и считается отправной точкой современного искусства. Пикассо удалось объединить в ней в высшей степени и академические, и иконоборческие влияния, смешать классику, современность и античность, создать диалог между Европой и Африкой. Сначала художник назвал ее «Философский бордель», но Андре Сальмон в своей книге «История кубизма» скорректировал название, и теперь это полотно всем известно как «Авиньонские девицы».

Через несколько недель после знакомства с этой картиной Брак решил отказаться от пейзажной живописи и фовистов и создал свое собственное впечатляющее большое произведение «Обнаженная натура» (Big Nude), которое многие расценили как ответ на «Авиньонских девиц» Пикассо. Несмотря на то, что Брак все еще находился под влиянием Сезанна, он явно привнес в свою работу элементы, заимствованные у Пикассо, особенно в многообразии точек зрения и отсылках к африканскому искусству. В своих мемуарах Фернанда Оливье прокомментировала эту картину следующими словами: «Через некоторое время после того, как Брак просмотрел “Авиньонских девиц”, сказав про них, что такое можно создать только “съев паклю”, сам он выставил в Салоне независимых собственную большую кубистическую работу. По-видимому, он писал ее втайне и не показывал даже своему вдохновителю Пикассо, который рассказал о том, что начал работать в новом направлении, лишь нескольким близким друзьям, и потому был немного расстроен…»{271}

Но именно так Брак отдал дань уважения творчеству испанца. А Пикассо в свою очередь высоко оценил пейзажи Брака{272}, которые отклонило жюри Осеннего салона, но которые, однако, Канвейлер выбрал для показа в собственной галерее.

Девятого ноября 1908 года начинающий арт-дилер развесил отвергнутые работы Брака на улице Виньон, 28, противопоставив таким образом свою галерею узколобому жюри Осеннего салона. Французский художественный критик Луи Воксель[83] написал о той выставке Канвейлера саркастическую статью в газете Gil Blas. Он высмеял демонстрируемые на ней картины цитатой Матисса, который назвал новое направление игрой в «маленькие кубики». Но действительно ли эта выставка в галерее Канвейлера была первой выставкой кубистов? В любом случае то событие положило начало плодотворным отношениям Брака и Пикассо. Тогда оба художника скрепили свой творческий тандем не только крепкой дружбой, но и соперничеством, взаимным наставничеством и обучением друг друга, привнося в живопись каждый свое{273}.

Зарождение их совместного нового стиля началось с нескольких впечатляющих «тем и вариаций в духе Сезанна». Кто первый, Пикассо или Брак, инициировал эту разработку с удивительно похожими, почти взаимозаменяемыми пейзажами и натюрмортами, созданными летом 1908 года, когда оба художника находились на большом расстоянии друг от друга? У Пикассо это были пейзажи Ла-Рю-де-Буа, а у Брака – картины «Дома в Эстаке» (Houses at l’Estaque) и «Виадук в Эстаке» (The Viaduct at L’Estaque). Натюрморты «Поднос с фруктами» (Fruit Tray) у Пикассо и «Блюдо с фруктами и стакан» (Fruit Dish and Glass) у Брака. Пейзаж «Замок Ла-Рош-Гийон» (The Castle of La Roche-Guyon) у Брака и «Дома на холме» (Houses on the Hill) и «Орта-де-Эбро» (Horta de Ebro) у Пикассо. Кто первый из них решил перейти к аналитическому кубизму? И когда конкретно иссякла эта вдохновляемая Сезанном золотая жила? Случилось ли это зимой 1909–1910 годов в Париже, когда Брак и Пикассо почти одновременно создали собственную версию базилики Сакре-Кёр на Монмартре? У Пикассо – это почти рисунок, на котором преобладают вертикальные и наклонные линии. А у Брака «Базилика Сакре-Кёр» (Basilique du Sacré-Cœur) более плотная, с четкой геометрией, выполненная в охристо-коричневых тонах. Или весной 1910 года, когда каждый написал свою «Девушку с мандолиной»? Или, может быть, летом 1910 года, когда Пикассо создал «Натюрморт со стаканом и лимоном» (Glass and Lemon), а Брак достроил «Фабрики Рио-Тинто в Эстаке» (Rio Tinto Factories at l’Estaque)? «В это время он сделал великий шаг вперед, взорвав однородную форму»{274}, – писал Канвейлер о периоде пребывания Пикассо в Кадакесе летом 1910 года.

Летом 1911 года в Сере оба художника продвинулись к созданию еще более загадочного визуального языка с пирамидальными конфигурациями, «сливающимися на фоне многослойных структур»{275}. Пикассо написал «Человека с трубкой» (Man with a Pipe), а Брак – своего «Португальца» (The Portuguese) с нанесенными на холст трафаретными буквами, цифрами и обрывком фразы d bal, которая, вероятно, относилась к афише «Большого бала». Пикассо ответил на это своим «Натюрмортом на фортепиано» (Still Life on the Piano) также с трафаретным обрывком слова cort, отсылающим к имени пианиста Альфреда Корто.

До весны 1912 года Брак и Пикассо продолжили экспериментировать с формами. Пикассо создал «Бутылку рома» (Bottle of Rum) и «Человека с кларнетом» (Man with a Clarinet), а Брак написал «Кларнет и бутылка рома на каминной полке» (Clarinet and Bottle of Rum on a Mantelpiece), словно музыка и алкоголь для обоих были маркерами их мира. Они противостояли друг другу и в то же время поддерживали, мотивировали и оценивали, демонстрировали свои навыки и заимствовали опыт. На этапе Сезанна было ясно, что тон задавал Брак, а Пикассо позволял ему «вести в танце», в чем он и сам признавался годы спустя, когда описывал их профессиональный симбиоз как пару мужчины и женщины, танцующих танго. Он в шутку говорил: «Брак любил меня больше, чем все женщины, вместе взятые»{276}. Но вскоре именно Пикассо взял на себя роль «ведущего партнера в танце» и начал задавать эмоциональный и стилистический тон в их «артистическом танго». Дружба с Браком оказала на Пикассо очень большое влияние. В этот же период он разорвал отношения с Фернандой Оливье и влюбился в Еву Гуэль, чей портрет «Женщина с гитарой. Ма Джоли» (Woman with Guitar. Ma Jolie[84]) написал в Париже зимой 1911/12 годов.

Историки искусства и литературы часто отмечают творческие тандемы французских писателей – Монтеня и Этьена де ла Боэси, Верлена и Рембо, Сартра и Камю. Но о тесном союзе между Пикассо и Браком – пожалуй, самом плодотворном дружеском союзе в мире живописи – впервые заговорили лишь в 1989 году в Соединенных Штатах. «Тот факт, что кубизм, по сути, развивался в процессе шестилетнего диалога двух художников, сам по себе делает это направление беспрецедентным явлением в истории искусства. Никакой другой современный стиль не рождался так, – писал Уильям Рубин[85] в каталоге легендарной выставки Музея современного искусства в Нью-Йорке “Брак и Пикассо: новаторский кубизм”. – За годы совместного творчества Пикассо и Брак не только создали множество великих картин, но и придумали оригинальный изобразительный язык, который использовался и будет использоваться в самых разных эстетических, литературных и политических проектах. Кубизм, с которым мы сегодня знакомы, не вырос бы до такого масштабного явления, если бы его создавал кто-то один из них, без участия другого»{277}.

Эта статья была написана через двадцать шесть лет после смерти Брака и через шестнадцать лет после смерти Пикассо. В ней с удивительной точностью, четко и категорично Рубин наконец раскрыл истину, которую до него никому не удавалось заметить: кубизм родился в результате долгого, интенсивного и продуктивного совместного творчества двух художников.

Еще в марте 1936 года молодой директор Музея современного искусства в Нью-Йорке Альфред Барр первым заговорил о важности кубистических экспериментов в истории искусства, подчеркнув оригинальность находок художников-кубистов. А в апреле 2013 года в США возникла еще одна знаменательная инициатива – американский коллекционер Леонард Лаудер завещал «Метрополитен-музею» всю свою кубистическую коллекцию, которая оценивалась в миллиард долларов: тридцать три работы Пикассо, семнадцать полотен Брака, четырнадцать – Грая и четырнадцать – Леже. На основе этой коллекции в музее открылся Центр научных исследований, посвященный исключительно кубизму, а посетители получили возможность увидеть, как развивалось современное искусство на территориях Франции и Испании с 1907 по 1914 год. И теперь мы можем сказать, что эта колоссальная работа, проделанная Альфредом Барром в 1936 году, Уильямом Рубином в 1989 году и Леонардом Лаудером в 2013 году, к счастью для мира искусства, помогла пролить свет на историю кубизма.

Что же касается Франции, то там далеко не сразу поняли актуальность этого модернистского направления. Тот же Аполлинер был довольно снисходителен в своей оценке вклада Брака в развитие кубизма. В статье 1907 года он утверждал, что «кубизм впервые зародился в сознании Андре Дерена, но наиболее важными и смелыми работами являются картины Пикассо. А подход Брака к творчеству был слишком здравомыслящим»{278}. И позже в своих произведениях «Хроники искусства» (Chroniques d’Art) и «Художники-кубисты» (The Cubist Painters) Аполлинер развил эту мысль, противопоставив «героизм» Пикассо, которого называл «великим революционером в искусстве», «преемственности» Брака, чью роль оценивал как второстепенную, утверждая, что он был всего лишь последователем Пикассо{279}.

После того как Аполлинер отверг Брака, наступил довольно длительный период, в течение которого кубизм во Франции вообще игнорировался как важный этап в истории искусства, и его ценность сильно приуменьшалась. Хотя на короткий срок, во время существования Народного фронта (пока в Министерстве культуры прислушивались к голосам Жана Зе[86] и Жана Кассу[87]), к этому направлению снова проявили интерес и даже приняли решение включить работы Пикассо в национальные коллекции. Однако осуществить этого так и не удалось{280}.

Уже в то время многие стали воспевать именно Брака, а не Пикассо, задвигая последнего на периферию. Жан Полан[88] посвятил Браку целую книгу «Брак-покровитель» (Braque le Patron), в которой писал, что «…если великий художник – это тот, кто привносит в живопись яркую и самобытную идею, то без колебаний таким художником являлся именно Брак»{281}.

С 1952 года ошеломляющая волна национального прославления Брака как выдающегося французского художника стала нарастать с удвоенной силой и к середине шестидесятых годов достигла апогея. «Брак такой французский!» – заявлял один из тележурналистов во время церемонии открытия выставки «Птицы» в Лувре, для которой художник расписал потолок в Этрусском зале. В 1961 году на открытии выставки «Мастерская Брака» (также в Лувре) министр культуры в правительстве де Голля Андре Мальро еще больше гиперболизировал значимость художника: «Хорошо, что Франция чествует в Лувре одного из величайших художников мира, – сказал он в своей торжественной речи, словно Брак нуждался в том, чтобы его очистили от «налета» кубизма и поместили между Коро и Шарденом.

В своих попытках написать альтернативную историю искусства голлистское правительство все больше и больше превозносило значимость Брака и так или иначе избегало упоминания имени Пикассо. Мальро, произнося свою патетическую речь в ночь на 3 сентября 1963 года, устроил Браку чуть ли не государственные похороны, превратив его в национального героя. Говоря о кубизме, он вообще ухитрился избежать упоминания о Пикассо, заявив, что «раскрывая свободу живописи, Брак и его друзья восстали против иллюзий и воскресили для нас прошлое мира»{282}. Вот как все это, по его мнению, выглядело: кубизм изобрел Брак и «его друзья».

В 1953 году Жан Кассу попытался узаконить кубизм во Франции и впервые организовал выставку «Кубизм: 1907–1914» в Национальном музее современного искусства. А полвека спустя эксперт по творчеству Пикассо Пьер Декс заговорил о важности обоих художников. Он отметил, что на Пикассо большое влияние оказала картина Брака «Пейзаж в Эстаке» (Estaque landscapes), и подчеркнул, что этим двум художникам были важны «их дружба, близость и взаимодополняемость, потому что ничего подобного ни один из них ранее никогда не испытывал»{283}.

В 2013 году на ретроспективе Жоржа Брака французская исследовательница творчества Пикассо Бриджит Леаль также попыталась восстановить равновесие двух мастеров и стереть националистический нарратив, ставший доминирующим во Франции после публикации книги Жана Полана «Брак-покровитель» (Braque le Patron). «Неумеренное, чрезмерное восхваление голлистским правительством Жоржа Брака нанесло ущерб его репутации, – писала она. – Брака при жизни превратили в икону и похоронили заживо, причислив к официальным художникам. Но сейчас пришло время реабилитировать его для будущих поколений и раскрыть во всем объеме и глубине то огромное количество работ, которые сам художник недооценивал из-за собственной требовательности»{284}.

Эта ретроспектива вызвала негативную реакцию со стороны многих националистических комментаторов, ранее выдвигавших на передний план Брака, а не Пикассо. В частности, писатель Мишель Деон восхвалял «лучезарную доброту» Брака и его «высочайшую честность». Фотограф Анри Картье-Брессон воспевал «его красивое, морщинистое лицо с обветренной кожей табачного цвета… лицо, излучающее скрытое страдание…» А журналисты газеты Irish Times поспешили сообщить: «Наконец-то Брак вернулся! Французскому кубисту удалось ускользнуть от Пикассо»{285}.

Но работа над тем, чтобы публика во Франции начала наконец-то воспринимать кубизм без националистического подтекста, все же постепенно набирала обороты. В 2018 году, после великолепной выставки в Центре Помпиду, посвященной кубизму, Бриджит Леаль писала: «Кубизм – плод сложного наследия. Это был живой, динамичный, постоянно растущий поиск, который не соответствовал ни одному ранее намеченному плану, но шел по собственному извилистому, эмпирическому и экспериментальному пути. Между 1907 и 1914 годами Жорж Брак и Пабло Пикассо сообща занимались глубокой концептуальной трансформацией живописи и скульптуры: опровергали старые оптические представления, сметали традицию иллюзионистов, создавали новые отношения между изображением и словами, восприятием и способом открываться миру»{286}.

Теоретики искусства как только не противопоставляли Брака и Пикассо! В 1989 году Уильям Рубин отмечал, что художники подражали друг другу, но тем не менее отличались, как отличаются «француз от испанца», «луна от солнца», «женское начало от мужского начала», «человек рискующий от человека осмотрительного». Пикассо никогда не отрицал того, что на первом этапе кубизм развивался благодаря их дуэту с Браком и их взаимозависимости. «Почти каждый вечер я приходил повидаться с Браком в его мастерскую или он приходил ко мне. Нам просто необходимо было поговорить друг с другом о работе, которую мы проделали за день. Ни одна картина не считалась законченной до тех пор, пока мы оба не считали ее полностью завершенной»{287}, – признавался он много лет спустя Франсуазе Жило[89]. Канвейлер также подтверждал эти слова в своих воспоминаниях: «Пикассо и сейчас говорит, что все, что было сделано с 1907 по 1914 год, они с Браком делали как одна команда»{288}.

Не этот ли союз запечатлел Пикассо на одной из своих картин, написанных в 1921 году, «Чтение письма» (The Reading of the Letter), которая хранилась в его личной коллекции, пока он не умер? Кто изображен на ней? Что за пара друзей, обнявшихся по-братски? Мужчина в белом опирается левой рукой на плечо мужчины в коричневом, который держит в руке фетровую шляпу. Принято считать, что на картине изображен Аполлинер (умерший за несколько лет до этого, 9 ноября 1918 года). Кто-то говорит, что это Пикассо и Макс Жакоб. А может, это Пикассо и Брак, вдохновившись творчеством Сезанна, купили в 1909 году шляпу, как у него, и Пикассо изобразил ее на картине? Может быть, он просто задумал изобразить на картине дружбу? Ту самую дружбу, о которой так прекрасно сказал Брак, сравнив их с Пикассо творческий союз с союзом альпинистов в одной связке?

20

«Ботаник, изучающий флору неизвестной страны…» Лео Стайн

Как только открывался новый Осенний салон, я принимался за работу: рассматривал каждую картину, как ботаник, изучающий флору неизвестной страны…{289}

Лео Стайн

Для всех нас давно очевидно, что семья Стайн сыграла огромную роль во взаимосвязи европейских художников-авангардистов и американских художников начала ХХ века. Но не все знают, что Стайнам пришлось проделать большую работу, чтобы стать главными покровителями мирового авангарда. «Все, что я выбирал, я выбрал более или менее наугад»{290}, – вспоминал Лео Стайн, рассказывая о первых шагах, предпринятых в 1905 году на пути к созданию самой революционной коллекции той эпохи. Французский тропизм Лео и Гертруды Стайн взращивался с детства в лоне путешествующей по миру космополитической семьи. Родители воспитывали их в уважении к культуре Старого Света, на уроках музыки и походах по музеям. С детства Лео и Гертруда Стайн жили в собственном мире, далеком от забот окружающих их людей, и везде выглядели «белыми воронами». После изучения философии в Гарварде и до того, как обосноваться во Франции, Лео Стайн весь 1895 год провел в разъездах по миру, посещая музеи и изучая искусство. Он восхищался живописью Андреа Мантеньи, дискутировал с искусствоведом Бернардом Беренсоном, посещал музыкальные вечера виолончелиста Пабло Казальса во Флоренции, регулярно бывал в Лондоне и вел философские беседы с Бертраном Расселом… Но переехав со всем этим богатым накопленным опытом на постоянное жительство в Париж, он почувствовал себя во французской столице «Колумбом, ищущим мир за пределами знакомого мира»{291}.

Находясь вдали от политических, экономических и бытовых проблем, которые переживали в те времена французы, Лео Стайн был оторван от реальности обычных людей и жил той жизнью, к какой привык в Кембридже и Сан-Франциско, Лондоне, Флоренции и Балтиморе. Он продолжал посещать галереи, салоны, музеи, общаться с живописцами, музыкантами, философами, литераторами и коллекционерами. Это был его реальный мир. «Я уже не раз говорил вам, что хороших книг по искусству не будет до тех пор, пока мы с Беренсоном их не напишем»{292}, – сообщал он в одном из писем своей ближайшей подруге.

В октябре 1905 года Стайн впервые увидел картины Пикассо и сразу приобрел несколько, относящихся к «голубому» и «розовому» периодам – «Семью акробатов с обезьяной», «Девушку с корзиной цветов», «Девочку на шаре», «Мальчика, ведущего лошадь», «Двух женщин в баре», «Женщину с веером». Распознав в Пикассо художника-авангардиста, которому на тот момент необходима была поддержка, Стайн не только покупал у него картины, но и оказывал ему другую материальную помощь. Он оплачивал счета Пикассо за уголь, аренду студии в «Бато-Лавуар» и финансировал его путешествия. Художник и коллекционер тесно общались – Пикассо не раз бывал в доме Лео Стайна, когда тот приглашал его посмотреть картины Гогена или Матисса. А Стайн часто заглядывал в студию Пикассо и приводил к нему тех, кто интересовался творчеством художника. Матисс и русский коллекционер Щукин, высоко ценивший Пикассо, познакомились с его работами благодаря Стайну.

Все пять лет, с 1905 по 1910 год, в течение которых Лео Стайн и Пикассо сотрудничали, заключали между собой финансовые сделки и обменивались любезностями и комплиментами, коллекционер играл роль его щедрого спонсора и надежного защитника. Они были честны и открыты друг с другом, и если у них возникали противоречия, то они обговаривали их напрямую и порой даже достаточно жестко. Они оба разделяли одержимость Сезанном, Гогеном, Эль Греко и Ренуаром. И как только Пикассо понял, что Лео Стайну интересны его работы и коллекционер готов за них платить, он сам научился предлагать ему картины, провоцируя его любопытство и поощряя соперничество с другими потенциальными покупателями. «Все идет хорошо, работа над большой картиной продолжается»{293}. «Друзья, студия готова, жду вашего визита. С уважением Пикассо»{294}. «Я нашел покупателя, который предлагает мне 250 франков за рисунок Арлекина, который я тебе показывал. Я помню, ты говорил, что он тебе нравится. Поэтому я хотел спросить, возьмешь ли ты его по этой же цене. Пришли ответ, чтобы я мог сообщить о своем решении покупателю. Привет вам обоим, Пикассо»{295}.

По возвращении из Госоля Пикассо постарался побыстрее закончить портрет Гертруды Стайн и переключиться на другие свои начинания. Стайны поддержали его в этих новых проектах, и многое из того, что художник создал параллельно с «Авиньонскими девицами», они купили у него напрямую, непосредственно отсмотрев работы в его студии. Это были картины «Обнаженная с полотенцем» (Nude with Towel) и «Три женщины» (Three Women), в которых Лео Стайн увидел высоко ценимую им в картинах Гогена примитивную эстетику. А Гертруда почувствовала концептуальную работу над формой, которая ее восхищала в полотнах Сезанна. Удивительно и то, что Стайнам удалось приобрести один из шестнадцати необычных блокнотов{296} Пикассо, в которых он делал зарисовки к «Авиньонским девицам». Больше никому из коллекционеров он ни одного из своих блокнотов не продал.

Эти блокноты представляют собой увлекательную серию документов – в общей сложности в них около тысячи набросков, благодаря которым можно отследить динамику работы художника над этим необычным, свободолюбивым, иконоборческим творением. «Открыв первый блокнот, вы словно переноситесь на огромную строительную площадку, на которой полным ходом ведется глубокий анализ каждой новой идеи, каждого персонажа и каждой, даже, казалось бы, незначительной детали, – пишет Бриджит Леаль. – В процессе медленной декантации образы и идеи Пикассо, явно собранные в Госоле, шаг за шагом обретают завершенную форму. Начиная с тревожной морфологии и андрогинных тел – коренастых, мускулистых, при этом бесспорно женственных, и заканчивая иберийскими головами с тупыми, бесполыми лицами, напоминающими маски, с темными, подведенными глазами, торчащими ушами, приплюснутыми носами и изогнутыми бровями»{297}.

Любой коллекционер, ставший покупателем такой ценности, как этот блокнот{298}, почувствовал бы себя обладателем Золотого руна. Поэтому не было ничего удивительного в том, что Стайны так дорожили своим приобретением. По этим предварительным наброскам хорошо видно, как развивался «сюжет» картины. Сначала Пикассо изобразил в обществе девиц из борделя двух клиентов – моряка и студента-медика. Через время превратил студента в женщину, добавил и изменил непристойные позы некоторых персонажей, а потом сделал тела откровенно транссексуальными.

Долгое время художник нигде не выставлял эту работу, и ее могли видеть лишь посетители его мастерской, которые в основном ее осуждали и не понимали. И лишь в 1925 году Пикассо нашел для нее покупателя – им стал французский модельер, коллекционер и меценат Жак Дусе.

Закончив работу над «Авиньонскими девицами» и встретив шквал негатива в свой адрес, Пикассо не пал духом, но решил на время покинуть Париж и все лето 1908 года провел в сельском доме в местечке Ла Рю-де-Буа, расположенном в пятидесяти километрах к северу от французской столицы, где много и плодотворно работал. А когда вернулся в «Бато-Лавуар», отправил своим американским друзьям-коллекционерам Лео и Гертруде Стайн записку, известив их о том, что «студия готова»{299} и они могут посмотреть новые работы. Брат и сестра тут же примчались к художнику на улицу Равиньян и сразу купили у него три новых натюрморта.

Летом 1909 года Пикассо снова уехал из Парижа, на сей раз в Орта-де-Сан-Жоан в Арагоне, и там продолжил свои творческие эксперименты, попутно описывая Стайнам в письмах и экзотическое место, приютившее их с Фернандой Оливье, и новый стиль (аналитический кубизм), который активно разрабатывал в этот период. «Друзья, посылаю вам три фотографии новых картин. В следующем письме пришлю еще»{300}.

Вернувшись в Париж, Пикассо продолжил репортаж о своих успехах: «Мои картины будут вывешены только послезавтра. Приглашаю вас днем в среду на открытие»{301}.

Стратегия Пикассо сработала в совершенстве, и Стайны, польщенные его вниманием, приехали на организованный художником вернисаж и в тот же день купили две лучшие работы – «Дома на холме» (Houses on the Hill) и «Орта-де-Эльбро» (Horta de Elbro). И так постепенно в квартире Стайнов на улице Флерюс собралась коллекция лучших полотен Пикассо, созданных в течение первого десятилетия ХХ века (работы «голубого» и «розового» периодов, периодов Госоля, «Авиньонских девиц» и Ла Рю-де-Буа и Орта-де-Сан-Жоан).

Финансовое положение художника стало понемногу выравниваться, «бизнес» процветал, в борьбу за его работы вступили новые коллекционеры из России. В сентябре 1909 года Пикассо наконец-то получил возможность переехать из «Бато-Лавуар» в приличную квартиру на бульваре Клиши, о чем немедленно проинформировал Лео Стайна. Новый социальный статус требовал соответствующих расходов, и Пикассо сообщил об этом своим покровителям: «Друзья, я немного ошибся в цифрах. На самом деле вот во сколько все это обойдется: рестораны 250; студия 130; квартира 110. Итого: 490. Так что на покупку потребуется 500. С уважением и до скорой встречи, Пикассо»{302}.

Со сменой адреса произошла и перемена в отношениях между Пикассо и Лео Стайном – после пяти лет неизменной поддержки коллекционер решил дистанцироваться от художника. Вот как он описывал это время в своих воспоминаниях: «В 1910 году я купил у Пикассо свою последнюю картину, причем я не хотел ее покупать. Но ранее я авансировал ему определенную сумму денег, и таким образом мы просто закрыли сделку»{303}.

Как можно объяснить этот разрыв? Был ли Лео Стайн утомлен финансовыми требованиями Пикассо или просто ему не была близка новая эстетика работ художника (как он заявлял позже)? Так или иначе, период, на протяжении которого коллекционер пропагандировал и продвигал работы Пикассо, называя его «гением и одним из лучших рисовальщиков современности», завершился. Стайн переключился на поиск других талантов. Он великолепно умел устанавливать связи между культурами, наводить мосты между отдельными мирами. И этим своим способностям он везде и всегда находил достойное применение, даже в Америке, в которую на время вернулся в 1914 году. «Американцы, какими я их впервые узнал, не экспериментировали, – писал Стайн позже. – Они даже не собирались выезжать за границу. Они ничем не интересовались и ни о чем новом не слышали»{304}. На самом деле, для тех молодых художников, которые стремились к красоте и «медленно выходили из молчаливого прошлого», покидая Новый Свет, Стайн стал идеальным посредником и пропагандистом парижского авангарда. Движимый своим «героическим желанием обратить их в свою веру», Стайн проводил для начинающих американских художников ускоренный курс французской культуры. Во время своих «субботних вечеров»{305} он знакомил их с картинами «Сезанна, Тулуз-Лотрека, Мангена, Матисса, Пикассо, Ренуара и Валлоттона, украшавшими стены его студии на улице Флерюс, и по сравнению с которыми картины Музея в Люксембургском саду казались страшно старомодными»{306}.

Салон, созданный Лео и Гертрудой Стайн, повторявший традиции французских светских салонов с «их эстетическими дебатами и остроумными беседами»{307}, в конечном итоге пользовался популярностью почти только у эмигрантов. Вот как описывал атмосферу этого места американский художник Макс Вебер: «…Собравшись вокруг большого стола, в углу просторной и хорошо освещенной комнаты, мы могли по несколько часов рассматривать альбомы с превосходными японскими гравюрами, рисунками Матисса, Пикассо и других… Салон, в котором встречались молодые, подающие надежды художники со всего мира и ядром которого являлся Лео Стайн, представлял собой своего рода международный центр обмена творческими идеями. Там постоянно обсуждались вопросы искусства и велись длинные, содержательные дискуссии. Можно было смело высказываться на самые разные художественные темы…»{308}

Однако не все испытывали чувство принадлежности к этой странной группе. «В первые дни, – вспоминала американская писательница, журналистка, светская львица и меценатка Мейбл Додж, – когда все ходили к Стайну только ради забавы, желая развлечься и весело провести вечер, Лео проявлял огромное терпение, борясь с инертностью гостей, разъясняя им элементарные понятия, обучая их и восхваляя «большую четверку» – Мане, Ренуара, Дега и Сезанна»{309}.

Что касается Аполлинера, то он забавно подшучивал над Гертрудой Стайн, «которая совершенно неожиданно для того времени решила покровительствовать искусству. На ногах ее были дельфийские сандалии, а многомудрые взгляды она устремляла в небесные дали…»{310}

И все же никому и в голову не пришло бы отрицать, что в течение первых десятилетий ХХ века Майкл, Лео и Гертруда Стайн (трое из пяти детей Дэниела и Амалии Стайн), а также жена Майкла, Сара, и позже подруга Гертруды, Алиса Б. Токлас, помогли произвести революцию в искусстве и литературе западного мира. И хотя Лео, Гертруда и Сара сыграли большую роль в этом, проявив необычайную щедрость и смелость, ничего из того, что им удалось сделать, не случилось бы, не будь рядом с ними мудрого и терпеливого Майкла Стайна. После смерти родителей он стал опекуном младших братьев и сестры, разумно управлял общим наследством и никогда не комментировал, каким образом брат и сестра тратили принадлежащую им долю наследства.

21

«Совершенна, как фуга Баха…» Альфред Стиглиц

Обнаженная женщина так же совершенна, как фуга Баха{311}.

Альфред Стиглиц Артуру Джерому Эдди[90]

Благодаря молодым американским художникам, которых Лео Стайн знакомил со своей коллекцией живописи, когда те бывали на его салонах, новости авангарда быстро распространялись по Соединенным Штатам. Одним из первых, кто всерьез заинтересовался новым направлением, был Альфред Стиглиц – необычный персонаж и разносторонне одаренная, очень яркая личность, которого некоторые даже называли «человеком эпохи Возрождения». Стиглиц был не просто замечательным фотографом, глубоко повлиявшим на формирование новой эстетики. Он внес огромный вклад в продвижение фотографии как независимого вида искусства: выступал в роли издателя, владел несколькими собственными галереями, был заметным меценатом и одним из крупнейших мастеров «пикториализма»{312}. «Он мог с десяти утра до семи часов вечера без устали рассказывать товарищам-единомышленникам или посетителем галерей обо всем, что знал. Он говорил притчами, спорил, объяснял… – вспоминал его коллега-фотограф Эдвард Стейхен. – В его фотогалерее «291» на 5-й авеню в Нью-Йорке можно было открыто обсудить любую тему. Он был и философом, и проповедником, и учителем, и духовником…»{313}

Альфред Стиглиц был американцем, однако имел глубокие европейские корни. Как и родители Стайнов, мать и отец Стиглица еще в детстве эмигрировали из Германии, а затем снова вернулись на родину, чтобы дать своим детям лучшее европейское образование. В возрасте девятнадцати лет Альфред Стиглиц поступил в Высшую техническую школу Берлина, в которой изучал машиностроение и фотохимию, слушал лекции изобретателя ортохроматической пленки Германа Фогеля и уже тогда понял, насколько важно фотографу совершенствовать свое техническое мастерство. Познакомившись в студенческие годы с некоторыми европейскими фотографами-«пикториалистами», Альфред Стиглиц по возвращении в Нью-Йорк стал умело использовать их опыт и собственные полученные знания на растущем рынке фотографии.

В 1890 году, в возрасте двадцати шести лет, Альфред Стиглиц основал собственную компанию «Гелиохром» и быстро приобрел авторитет, став экспертом в области фотогравюры. Он практически в одиночку сумел заинтересовать страну «новой» фотографией. Стиглиц создал и возглавил группу «Фото-Сецессион»{314}, основал клуб «Камера» и начал издавать иллюстрированный журнал Camera Work. «Американская фотография будет доминирующей во всем мире, если только другие не проявят себя лучше, – писал в 1904 году английский фотограф-пейзажист Альфред Хорсли Хинтон. – Именно Стиглиц работает над этим – собирает снимки воедино, несет ответственность за их возврат и договаривается об условиях. Уже сегодня он проявляет себя значимым человеком. Энергии у него не занимать, он очень целеустремленный и деятельный человек»{315}.

В ноябре 1905 года Стиглиц еще больше расширил сферу своей деятельности. В рамках пикториалистского сообщества «Фото-Сецессион» он открыл недалеко от Вашингтон-сквер «Маленькие галереи» – небольшой элегантный салон, оформленный в минималистичных серых тонах. Это была одна из первых художественных галерей в Нью-Йорке, в которой Стиглиц демонстрировал одновременно и современную живопись, и фотографию, пропагандируя европейское авангардное искусство. И это стало революционным шагом для города, который на тот момент еще значительно отставал от изысканного Парижа. «Я боролся не просто за фотографию – я боролся за новые формы и новый дух, – писал Стиглиц позже. – Я знал, что со временем буду расширять эту борьбу, и знал, что в ней примут участие не только фотографы, но и художники, скульпторы, литераторы, музыканты»{316}.

Летом 1908 года коллега Стиглица, фотограф Эдвард Стейхен, познакомил его с Роденом, а потом с Матиссом. Они сразу решили организовать выставки этих мастеров в своей галерее в США: в январе 1908 года – пятьдесят девять эротических рисунков Родена и в апреле того же года – картины, акварели и литографии Матисса. Это были две очень важные и смелые инициативы, организованные Стиглицем и Стейхеном в пуританской Америке, в значительной степени остававшейся пока что еще страной, невосприимчивой к такого рода искусству. Выставки прошли с большим скандалом, а некоторые читатели журнала Camera Work даже отказались от подписки.

Летом 1909 года Стейхен познакомил Стиглица с Лео Стайном. Стайн показал гостям свою коллекцию картин и с таким восторгом рассказывал о старых мастерах, живописи Уистлера, скульптурах Матисса и, конечно, о Пикассо, что Стиглиц немедленно предложил выпустить сразу три номера журнала Camera Work со статьями коллекционера об этих художниках{317}. Разве могло искусство Пикассо ускользнуть от внимания Альфреда Стиглица? В те годы эксперименты Пикассо во многом соответствовали идеям, которые провозглашал сам фотограф.

В январе 1910 года журнал Architectural Record первым в Соединенных Штатах опубликовал снимки Пикассо в его собственной студии на фоне созданной им коллекции африканских масок. Фотографии были сделаны американским писателем Гелеттом Берджессом[91]. Он также сфотографировал несколько работ мастера, в том числе картину «Авиньонские девицы», которую американская публика еще не видела, но активно обсуждала. «Пикассо – дьявол, – писал Берджесс. – Но я использую этот термин в самом комплиментарном смысле, потому что он молод, свеж и выглядит как типичный испанец – с оливковой кожей, черными глазами и черными волосами, энергичный и горячий. У него единственного есть чувство юмора. Я уверяю вас, вы влюбитесь в него с первого взгляда, как влюбился я. Взглянув на его работы, вы сразу поймете, как он велик и дерзок. Его пирамидальные женщины, кривоногие африканцы с преувеличенно раскосыми глазами выглядят как безобразные карикатуры. Но создать такое мог только Пикассо. Он соединяет несоединимые вещи. Он дьявол и в жизни, и искусстве. И у него уж точно есть мозги, потому что только он один мог такое придумать»{318}.

Среди американцев, узнавших в те годы в Париже работы Пикассо, именно Берджесс понял его лучше остальных. Он глубже других критиков сумел проникнуть в личные миры художников-авангардистов, которых обобщенно назвал «Дикими» (Les Fauves»), подчеркивая «живописную агрессивность» как основную часть их секрета. «В конце концов, фовисты не такие уж безумцы, – писал он. – Они всего лишь неопытны в своем методе. По крайней мере, мне удалось доказать, что они не шарлатаны и выступают за серьезные революционные преобразования. Их искусство заставляет задуматься. Все, что они делают, несомненно, важно для нашей цивилизации. Возможно, фовисты действительно являются предвестниками Возрождения, прокладывая для нас путь через дикие, непознанные территории»{319}.

После Пикассо на орбиту Стиглица попал художник Макс Вебер. В декабре 1909 года, после трех лет, проведенных в Париже (где он подружился с Пикассо и учился у Матисса), Вебер вернулся в Нью-Йорк и стал проживать в здании, в котором располагалась галерея Стиглица. Там многое напоминало о Пикассо: дружба с Анри Руссо, произведения африканского искусства, натюрморты… Затем Стиглиц начал взаимодействовать с семьей Хэвилендов. Пол Берти Хэвиленд, богатый американец французского происхождения, был фотографом, писателем и искусствоведом и предложил галерее Стиглица финансовую поддержку. Его брат Фрэнк Берти Хэвиленд, монпарнасский художник, с 1909 года дружил с каталонским скульптором Маноло (Мануэлем Мартинесом Уге) и благодаря ему познакомился с Пикассо. И, наконец, двоюродный брат Хэвилендов, Гамильтон Истер Филд, тоже был художником, а также критиком и меценатом. В июле 1910 года он купил у Пикассо одиннадцать работ для своей библиотеки в Бруклине, и это была первая прямая продажа картин в Соединенные Штаты, которую сделал Пикассо{320}. Плюс к этим голосам, восхвалявшим Пикассо, добавился голос Мариуса де Зайаса, молодого мексиканского иллюстратора, договорившегося с Пикассо от имени Стиглица о первой выставке его работ в Нью-Йорке.

В той или иной степени мнения всех этих людей повлияли на то, что и Эдвард Стейхен, долгое время сдержанно относившийся к Пикассо, пересмотрел свой взгляд на необходимость организовать выставку его работ в Америке. «Следующим пароходом отправлю работы… Хэвиленд и Пикассо сами их выбирали. Что касается меня, то мне просто нужно было получить небольшое разъяснение, чтобы сделать коллекцию более понятной с точки зрения эволюции. В основном это будут ранние картины Пикассо и последние – безусловно, абстрактные работы, в которых нет ничего, кроме углов и линий, что, по-моему, выглядит дико. Я всегда с трудом понимал Пикассо. Но тем не менее я восхищаюсь им. Хотя и не могу утверждать, что вижу в нем гения»{321}.

С 28 марта по 24 апреля, а затем в течение всего мая 1911 года Альфред Стиглиц готовил в своей галерее выставку-продажу работ Пикассо, для которой были отобраны сорок девять рисунков и акварелей художника, сделанных с 1906 по 1910 год, и тридцать четыре работы более позднего времени.

«Итак, я хочу сказать несколько слов о Пабло Пикассо, – писал в связи с этим событием Мариус де Зайас. – Благодаря своим работам этот художник оказался в первом ряду новаторов. Он знает, чего хочет, и хочет то, что знает. Смело отбросив все, чему его учили, он открыл для себя новый широкий путь, возможно, в чем-то скандальный, но, безусловно, ведущий к славе. Как греки и римляне использовали в своем искусстве идеи древних египтян, преобразовывая их во что-то абсолютно новое, так и Пикассо разрабатывает собственные художественные формы, в которых пытается изобразить то, что, как нам кажется, существует только в зачатке…»{322}

Первым произведением, которое посетители встречали при входе в выставочный зал, был рисунок Пикассо «Крестьянка в шали» (Peasant Woman with a Shawl, 1906) с изображенной в полный рост женщиной, повернутой в профиль. Эта работа, созданная еще в Госоле и выполненная в традиционной манере, лишь намекала на предстоящую глубокую эволюцию художника. Но далее зрителей ждал ряд работ, которые по большей части приводили их в недоумение. Это были карандашные эскизы к «Авиньонским девицам», африканские статуи с искривленными носами, наполненные спокойствием пейзажи Орта-де-Сан-Жоан и динамичные кубистические зарисовки… Благодаря смелой подаче и прекрасной подборке работ американские любители искусства имели возможность оценить мастерство Пикассо и проследить эволюцию его рисунков от «Крестьянки в шали», купленной в итоге Гамильтоном Истером Филдом, до абстрактной кубистической работы «Стоящая обнаженная женщина» (Standing Female Nude, 1910), которую купил Стиглиц и вокруг которой развернулась очень бурная полемика.

Что писали о Пикассо? «Новая сенсация города», «тревожные», «беспокоящие», «приводящие в замешательство» работы… Мало кто понял его искусство. В основном в прессе его ругали и критиковали. «Было бы ошибочно применять к методу сеньора Пикассо какой-либо термин, подразумевающий прогресс, опережение или развитие. Особенно относительно неоафриканских экспонатов. Они ни о чем так сильно не напоминают, как о деревянных человеческих фигурах, грубо выполненных туземцами западного побережья Африки из эбенового или почерневшего дерева»{323}.

Несмотря на толпы посетителей, привлеченных газетными статьями (выставку посмотрели более семи тысяч человек), и невзирая на то, что показ был продлен до конца мая, продажи были разочаровывающими. Тем не менее Стиглиц был доволен: «Экспозиция имеет очень большой успех, – написал он Зайасу. – В некотором смысле это самое важное мероприятие, которое у нас когда-либо было. Благодаря ему наше будущее выглядит так ярко, как никогда раньше»{324}. В ответ на что Мариус де Зайас предсказал, что эта «выставка поможет закрепить за “Фото-Сецессионом” лидирующее место в мире искусства»{325}.

Стиглиц был воодушевлен резонансом от выставки и не переставал восхищаться Пикассо. Он предложил Брайсону Берроузу, директору Музея Метрополитен, купить оставшиеся после демонстрации работы художника за двести долларов. Но Берроуз ответил, что «не увидел у Пикассо ничего, что могло бы его заинтересовать». Он добавил к этому, что «такие безумные картины никого и никогда в Америке не заинтересуют»{326}. И, как мы знаем, сильно ошибся.

Поскольку после выставки интерес Стиглица к Пикассо возрос еще больше, летом 1911 года Зайас решил познакомить его с художником лично. Сравнивая этот визит с визитами, которые он нанес Матиссу и Родену, Стиглиц позже писал: «Пикассо показался мне более крупной личностью. Я думаю, что он видит намного шире. И, возможно, он даже сам еще не до конца осознает, к чему стремится в своей работе. Но я уверен, что значение его как художника будет огромно»{327}.

В каком-то смысле именно Стиглиц-фотограф, а не Стиглиц-галерист был наиболее сильно тронут работами Пикассо, чувствуя, вероятно, что творчество художника вдохновляет и его самого на эксперименты. «Ты не понимаешь, какое большое значение Пикассо имеет для развития фотографии! – писал Стиглиц своему другу-фотографу Генриху Куну. – Благодаря абстракции в живописи нам открываются новые средства выражения»{328}. В 1912 году в журнале Стиглица Camera Work эту точку зрения озвучила Гертруда Стайн, которая еще в 1909 году обнаружила связь между фотографией и творчеством Пикассо, когда художник присылал ей из Орта-де-Эбро свои снимки.

Итак, после первой выставки Пикассо в США коллекции Нового Света пополнились двумя его произведениями – рисунком старой крестьянки из Госоля и абстрактным изображением «Стоящей обнаженной женщины», которую Стиглиц приобрел за 65 долларов для личной коллекции и которую нью-йоркские критики высмеяли, назвав «пожарной лестницей»{329}. На самом деле Стиглиц-коллекционер очень высоко ценил это произведение. Он видел в этом замечательном, динамичном, наводящем на размышления рисунке, выполненном углем, многоголосую композицию, такую же «совершенную, как фуга Баха»{330}.

Стиглиц, окончательно убедился в том, что ему необходимо и дальше отстаивать европейский авангард в своей стране. «По моему мнению, Соединенные Штаты переживают тихую революцию, и подавляющее большинство людей об этом даже не подозревают»{331}, – написал он в письме Полу Берти Хэвиленду. И в подтверждение этих слов уже через два года в Нью-Йорке состоялось наспех подготовленное мероприятие, известное как «Арсенальная выставка» (The Armory Show). Там было представлено несколько кубистических картин Пикассо, и выставка вызвала небывалый резонанс в Нью-Йорке. Но об этом рассказ будет чуть позже.

Продвижение Пикассо в Соединенных Штатах, в отличие от Германии, шло по особому пути. Этот путь в основном определялся прагматичностью и проницательностью нескольких выдающихся личностей, и в первую очередь Альфреда Стиглица. Его, несомненно, можно поставить на одну ступень с такими визионерами, как Винценц Крамарж, Даниэль-Анри Канвейлер, Карл Эйнштейн и Вильгельм Уде.

22

«Колено к колену», портрет к портрету… Гертруда Стайн

В двадцатом веке Европа больше не будет играть главную роль, потому что, возможно, с Европой навсегда покончено{332}.

Гертруда Стайн

Пока Гертруда самостоятельно не купила у Пикассо картину, она никогда ничего не решала в вопросах приобретения его работ, как бы ни старалась утверждать обратное», – писал Лео Стайн в одном из писем американскому коллекционеру Альберту Барнсу{333}.

«Один бог знает, какая она лгунья! Практически все, что она говорит о нашей деятельности до 1911 года, – ложь. Она во что бы то ни стало хочет задвинуть меня на периферию»{334}.

Со стороны трудно судить о том, что на самом деле происходило между Стайнами после 1910 года. Их внутрисемейные конфликты были жесткими, и часто члены семьи даже не скрывали, что враждуют друг с другом. В их столкновениях порой чувствовалось что-то дикое и неприличное, обнажающее самые первобытные отвратительные человеческие побуждения. Но давайте все же вернемся к Гертруде и Пикассо и повнимательнее рассмотрим их творческий и человеческий союз.

Изучая в архивах Музея Пикассо переписку художника и Гертруды Стайн, я задалась вопросом: как, будучи носителями разных языков, они общались друг с другом в далеком 1905 году и как им удавалось понимать друг друга? Анализировать по их переписке их собственный койне[92] было довольно любопытно. В одном сообщении они могли смешивать сразу несколько языков, и самое простое послание могло выглядеть так: «Bonjour, bonjour, Bellissima cita questa and molta bella cavallo fait des bois! (Привет, привет! Прекрасный город и очень красивая лошадь, не правда ли!)» – писала Гертруда на обороте открытки со скульптурой Донателло, смешивая французский и итальянский. «По-моему, этот снимок красивее предыдущего, – продолжала она далее только на французском. – Эта лошадь хорошо впишется в твой замечательный интерьер»{335}.

В День Петра и Павла Гертруда отправила Пикассо другую «романтичную» открытку, в которой написала: «Желаю много счастливых дней! Я опоздала с поздравлением – но лучше позже, чем никогда. Искренне твоя»{336}.

Еще одно послание она отправила ему на открытке с «Портретом графини Анастасии Спини» (Contessa Spini) Иль Пиччо (Джованни Карновали), под которой написала: «Не правда ли, она хорошенькая? Приятно смотреть на счастливых каталонцев. Чем ты занимаешься? Тебе не одиноко? У меня все по-старому. Всего наилучшего! Гертруда»{337}.

«Я плохо говорю по-французски и еще хуже пишу на нем, – обронила она однажды в беседе с кем-то. – У Пабло та же беда. Но он как-то сказал, что мы общаемся и пишем на французском, который понятен только нам»{338}. И в самом деле, Гертруда Стайн и Пикассо общались на языке, который они сами и изобрели. Она никогда по-настоящему не утруждала себя изучением французского, Пикассо же подходил к постижению этого языка со всей серьезностью: к 1935 году он уже говорил на нем свободно. «Для меня существует только один язык – английский, – писала Гертруда Стайн. – И, пожалуй, единственное, что мне нравилось все эти годы – это то, что меня окружали люди, не знающие английского»{339}.

Гертруда наслаждалась одиночеством, дарованным ей статусом экспатриантки, живущей в стране, где никто не понимал того, что она писала, и где она могла легко изолироваться от окружающих, отгородившись языковым барьером. В то время как Лео в первую очередь был заинтересован тем, чтобы в их коллекции оказалось как можно больше картин Пикассо, Гертруда начала сближаться с художником с лета 1906 года, когда они договорились о ее портрете.

Кому первому пришла идея написать портрет? Как это финансировалось? Информации об этом нет никакой, кроме той, что мы встречаем в «Автобиографии Алисы Б. Токлас»[93]: «Гертруда позирует, а Пикассо, уткнувшись в холст чуть ли не носом, работает, сидя на краешке стула, держа маленькую палитру, на которой в основном только серая и коричневая краски. Таким она его и запомнила на их первом сеансе, а в общей сложности их было восемьдесят или девяносто»{340}.

Девяносто сеансов в течение трех месяцев? Трудно не думать об этом без улыбки. В любом случае все это время Гертруда занимала привилегированное положение в жизни Пикассо и была невероятно близка к нему, имея возможность напрямую соприкасаться с его чистым творческим пламенем. На эти три месяца ей удалось вытеснить из поля зрения Пикассо всех остальных претенденток, желавших пробиться в ближний круг нищего художника с улицы Равиньян.

Вот версия событий, рассказанная в «Автобиографии Алисы Б. Токлас»: «Прошло совсем немного времени, и Пикассо начал писать столь широко известный сегодня портрет Гертруды Стайн. Как именно все это происходило – никто не знает. Они и сами не помнят подробностей – эту часть их жизни словно бы стерло. Раньше Гертруда никогда не думала о том, что ей нужен портрет. А Пикассо, которому на тот момент было двадцать четыре года, с шестнадцати лет не писал ничьих портретов. Гертруда приходила к нему позировать девяносто раз. И чего только не произошло за это время!»{341}

В этом тексте много неточностей, расплывчатых описаний, полунамеков, пробелов, намеренно искаженных фактов, художественных недомолвок и чудовищных преувеличений. И как, спрашивается, опираясь на это все, вызволить семью Стайн из литературного тумана и восстановить хоть какую-то историческую правду, не заблудившись в адском лабиринте, созданном их легендами?

Давайте поговорим о том, до какой степени Пикассо и Гертруда были близки и какого рода была эта близость. В «Автобиографии Алисы Б. Токлас» автор определенно намекает на присутствующую между ними сексуальную искру. Вот в этом отрывке трудно этого не почувствовать: «Они и сегодня, сидя на двух маленьких низких стульчиках колено к колену, ведут друг с другом долгие разговоры в его квартире-студии. “Объясните мне это…” – просит Пикассо»{342}.

Не правда ли, удивительная симметрия между творчеством одного и другого (как в дружбе Пикассо и Аполлинера)? Две талантливые личности вдохновляют, бросают вызов и противостоят друг другу, бесспорно, влияя на то, чтобы каждый из них стал сильнее. В 1905 и 1906 годах, до Госоля, Пикассо писал «Портрет Гертруды Стайн», и тогда же Гертруда начала работу над своим сборником «Три жизни» (Three Lives). А в период с лета 1906 по лето 1907 года, когда, завершив портрет, Пикассо погрузился в эксперименты с «Авиньонскими девицами», Гертруда писала модернистский роман «Становление американцев» (The Making of Americans), задавшись целью показать читателям универсальную историю новой нации, основанную на реальной истории семьи Стайн. В этот период и Пикассо, и Гертруда, не сговариваясь, использовали в своем творчестве идею маски, которая пришла в голову Пикассо, когда он жил в Госоле. Но только он использовал этот прием, чтобы уйти от реалистичного изображения модели, а Стайн надела ее на себя, чтобы явиться миру в образе женщины-сочинителя.

Сюжетная канва романа «Становление американцев» начинается с рассказа о бабушке и дедушке Гертруды (немецких евреях, эмигрировавших в Соединенные Штаты и переживших множество тягот), а далее переходит к рассказу об их потомках. «Вдохновляясь модернистской фрагментацией картин Пикассо, Гертруда Стайн описывала то, как происходило «мирное внедрение Востока в европейскую культуру и что претерпевало в этот момент поколение, оторвавшееся от европейских корней»{343}.

Если говорить начистоту, то трудно сориентироваться в придуманном Гертрудой мире семьи Стайн. Все, что она написала, кажется извращенным и поддельным – начиная с названия крошечной деревушки на границе Франконии и Баварии, которую Даниэль Стайн, отец Майкла, Саймона, Берты, Лео и Гертруды, покинул в семилетнем возрасте 14 июля 1840 года, отправившись с родителями в Балтимор, и заканчивая тем, какими на самом деле были отношения между братьями и сестрами. Как разобраться, что правда, а что легенда в этой семье? Как отделить истину от вымысла?

В то время как Пикассо перекраивал тела девиц из авиньонского борделя и исследовал, не без участия Гертруды Стайн, другие миры, сама она переосмысливала генезис Соединенных Штатов, основываясь на историях, рассказанных ее отцом, подлинность которых изначально была сомнительна.

Стайн пишет, что место, из которого выехала семья, называлось Вайгергрубен, но это несуществующая географическая точка. Я потратила немало часов на поиск этого населенного пункта среди всех деревушек Верхней Баварии. Что это могло быть на самом деле? Вайльхайм? Вайсенбург? Вайсенхорн? Вайссенштадт? Вертинген? Вайден в Оберфальце? Вайкерсхайм? Вайнгартен? Наконец я выяснила, что это была крошечная фермерская деревня Вайккерсгрюбен. В 1840 году согласно статусу «защищенных евреев» нескольким еврейским семьям, торговавшим тряпьем, костями, скотом и занимавшимся переплетом книг, разрешили жить в этой деревушке в заброшенном замке графа фон Тюнген, построенном еще в XV веке. С тех пор это здание называют «Тюнгенский еврейский замок».

Знала ли Гертруда о статусе евреев в Баварии до революции 1848 года? Что ей было известно о временах правления Карла VI, графа фон Тюнгена (1776–1841), который, прежде чем стать королевским министром, служил послом Баварии в Афинах, Дармштадте и Касселе? Знала ли она, что ее дед по отцовской линии, Майкл Стайн (уважаемый человек и, по-видимому, лидер еврейской общины в Вайккерсгрюбене), покинул деревню при самых драматических обстоятельствах? В архивах до сих пор сохранены следы этой семейной драмы – задержки с оформлением необходимых документов, расходы на непростое путешествие, продажа всего нажитого имущества. Внизу официального документа от 12 мая 1840 года, в котором местный муниципалитет должным образом зафиксировал их отъезд, стоят лишь подписи отца и пятерых его сыновей на иврите, а мать вместо подписи проставила только три маленьких крестика{344}.

Как ни странно, но на страницах этой книги Гертруда оставила множество намеков на Пикассо, вплетя его образ в историю своей семьи. Например, придуманный калифорнийский город, в котором ее дедушка и бабушка нашли пристанище, назывался Госсолс. «Они жили на участке в десять акров в той части Госсолса, где в основном селились бедные семьи. Других зажиточных людей, кроме них, здесь не было. В доме им прислуживали служанки-иностранки и три гувернантки, которые присматривали за тремя детьми…»{345}

Но Гертруда на этом не остановилась. В «Автобиографии Алисы Б. Токлас» она отстаивала легенду о том, что кубизм родился в Испании, из недр испанской идентичности. «В магазинах Барселоны вместо открыток продавались маленькие квадратные рамки, внутрь которых нередко помещались сигары, трубки, кусочки ткани и тому подобное – и все это в точности повторяло композицию многих кубистических картин… Испанцы додумались до такого много веков назад»{346}. По утверждению Гертруды, Испания и Америка были «единственными западными нациями, способными реализовать абстракцию»{347}. Видимо, поэтому она была убеждена, что смогла раньше других увидеть кубизм и использовать его в литературе.

В октябре 1911 года, после завершения огромной рукописи семейной эпопеи, Гертруда Стайн вступила в период «героического обращения окружающих в свою веру»{348}. Она начала публиковать для журнала Стиглица Camera Work портретные очерки о парижских знаменитостях. В 1912 году была статья о Матиссе, затем в 1913-м – статья о Пикассо, и в том же году вышла статья «Мэйбл Додж на вилле Куронис». Для немногих счастливчиков, посещавших нью-йоркские выставки Стиглица и читавших его журнал, Гертруда Стайн стала главным американским рупором парижского авангарда, просвещая неосведомленную публику. В некотором смысле она поменялась ролями с Пикассо. Они были уже не просто «колено к колену», а «портрет к портрету», потому что теперь Гертруда стала автором «портрета» Пикассо. Она писала о нем: «Тот, за кем некоторые, несомненно, следили, был совершенно очаровательным человеком. Тот, за кем некоторые, несомненно, следили, был очарователен. Тот, за кем некоторые следили, был совершенно очарователен. Тот, за кем некоторые следили, был, безусловно, совершенно очаровательным. Он работал, но он никогда не работал до конца»{349}. Что это – вспышка гениальности или бравада? Так или иначе, сестра Лео Стайна, самая младшая в клане, вписала свое имя в историю.

В марте 1912 года Гертруда Стайн купила у Пикассо картину «Стол архитектора» (The Architect’s Table). Это было ее первое самостоятельное приобретение без участия Лео и не напрямую у художника{350}. «Я имею удовольствие подтвердить, что продаю тебе картину Пикассо “Стол архитектора” стоимостью 1200 франков, – писал ей Канвейлер. – Половина суммы выплачивается при подписании этого соглашения, а половина – осенью, когда ты вернешься в Париж»{351}.

Любопытно, что в нижней части этой овальной картины Пикассо изобразил визитную карточку, на которой от руки написал имя «Гертруда Стайн», словно ссылался на ожидаемую встречу, а заодно подчеркивал важность покупателя. Но в этой работе есть и другие знаки и символы: в оттенках бежевого и серого, подобно закодированному фрагменту мозаики, Пикассо собрал бессистемную, фрагментарную коллекцию своих любимых воспоминаний: посвященная Еве, его новой музе, фраза Ma Jolie (Моя красавица) отсылает к песне, которая была модна в те времена; слово «Марк» – к его любимой марке алкоголя; «Гертруда Стайн» – приветствует коллекционера. Все эти обрывки слов плавают среди моря усеченных предметов – двух наполненных бокалов, бутылки с алкоголем, музыкальной партитуры, занавесок с бахромой, – являющихся маркерами кубизма. Может, и в самом деле эта женщина, провозгласившая «мирное внедрение Востока в европейскую культуру» и утверждавшая, что «в двадцатом веке Европа больше не будет играть главную роль, потому что, возможно, с Европой навсегда покончено»{352}, была способна предвидеть глобальные мировые события и предсказать Первую мировую войну?

В 1935 году, после издания «Автобиографии Алисы Б. Токлас» несколько возмущенных знаменитостей решили опубликовать в журнале Transition свои собственные «Показания против Гертруды Стайн», чтобы восстановить факты, противоречащие ее видению мира. Вот что писал Жорж Брак: «Мисс Стайн ничего не понимала из того, что происходило вокруг нее. На заре кубизма Пикассо и я были заняты тем, что мы называли “поиском анонимной личности”. Мы были склонны стирать свою индивидуальность, чтобы добиться оригинальности. Иногда случалось, что любители искусства путали мои картины с картинами Пикассо и наоборот. Мы были равнодушны к этому, потому что больше всего для нас была важна наша работа и вопросы, которые она перед нами ставила. Мисс Стайн судила обо всем со стороны и никогда не понимала истинную суть битвы, которую мы вели. Для человека, считающего себя авторитетом своего времени, она судила обо всем весьма поверхностно, оставаясь в статусе туристки»{353}.

23

«Только Париж был нашей страной…» Уде, Гессель и даже Дютийёль!

Париж стал моей судьбой, необходимостью. Я знал нескольких художников и друзей художников, большинство из которых были иностранцами. Я такой же чужестранец, как и они, обитал на задворках жизни, но любил этот город{354}.

Франц Гессель

В период с 1905 по 1911 год Стайны привнесли глоток свежего воздуха во французскую столицу, открыв свой дом на улице Флерюс для всех, кто желал в него попасть. И в основном это были иностранцы – состоятельные экспатрианты или просто путешественники, из которых постепенно сформировался тесный круг художников, писателей и журналистов. Слияние всех этих людей было результатом соперничества и альянсов, притяжения и ненависти, дружбы, привязанностей, любовных интриг и игр за власть. В этот круг принимались те, кто соответствовал нескольким критериям: творческое начало, деньги и сферы влияния. Мало-помалу мир Стайнов начал представляться мне не только потенциальной площадкой для обмена идеями, гибридизации и перекрестного оплодотворения, но и своего рода боксерским рингом, где хищнические инстинкты определенных людей проявлялись без ограничений. В этой главе речь пойдет о некоторых из этих личностей. Частично это будет портретная галерея, частично – расследование и параллельно – наблюдение за соперничеством внутри семьи Стайн, члены которой влияли на противостояние двух самых известных художников столицы: молодого Пикассо и великого Матисса, который был старше его на одиннадцать лет.

В январе 1908 года Матисс согласился создать Академию Матисса, в которой он будет преподавать искусство. Эта идея пришла в голову жене Майкла Стайна, Саре. Когда решение было принято, она нашла два монастыря: первый – на улице Севр, второй – на бульваре Инвалидов, и в них запустили этот инновационный проект.

Для Матисса открытие академии стало «способом изложить свою теорию живописи как раз в то время, когда его престиж начал соперничать с набиравшим силу кубизмом»{355}. Растущая конкуренция между двумя лагерями усилилась в 1909 году, и семья Стайн вступила в незримое противостояние: улица Флерюс (Лео и Гертруда) против улицы Мадам (Майкл и Сара Стайн). В этот период Лео и Гертруда стали еще теснее сотрудничать с Пикассо, а приобретя его кубистические пейзажи Орта-де-Эбро, ясно дали понять, что уже не тяготеют к декоративности Матисса. Их подруга, американская писательница Харриет Лейн Леви, считала, что эти две группировки перепутали собственные личности с личностями двух художников{356}.

Академия Матисса была «эстетической концепцией, основанной на идее экспериментирования»{357}. Как только открылось это новое заведение, напряженность в отношениях между Матиссом и Пикассо вскрыла дремавшие внутри семьи Стайн конфликты. Сара пошла против Гертруды, Гертруда пошла против Лео. А посетители их салонов, в свою очередь, разделились на два лагеря: на «матиссовцев» и «пикассовцев», как окрестила их Гертруда{358}. На улице Мадам проявление интереса к Пикассо считалось актом ереси. Точно так же на улице Флерюс было святотатством путать Пикассо с Сезанном.

Шведский художник Исаак Грюневальд вспоминал, что из ста двадцати студентов, пополнивших ряды Академии Матисса, живописи обучались «только два француза, а в основном это были скандинавы, немцы, венгры и русские»{359}. «Только Париж был нашей страной», – утверждал немецкий писатель и переводчик Франц Гессель. Он родился в польском Шецине, а в 1906 году отправился в Париж, следуя по стопам Генриха Гейне, Вильгельма Уде и Даниэля-Анри Канвейлера. Гессель планировал остаться в Париже лишь на несколько месяцев, а в результате прожил там шесть лет. «Это странно и труднообъяснимо, – говорил Гессель. – Париж стал моей судьбой, необходимостью. Я знал нескольких художников и друзей художников, большинство из которых были иностранцами. Я такой же чужестранец, как и они, обитал на задворках жизни, но любил этот город. Время от времени у нас случались застолья с французскими поэтами, и каждый из нас болтал на собственной версии французского, но мы понимали друг друга»{360}.

Одной из центральных фигур немецкой колонии в Париже был Вильгельм Уде. Своего первого Пикассо Вильгельм Уде купил еще в 1904 году, как только приехал в Париж. Это была картина «Голубая комната» (The Blue Room). Он приобрел ее в магазине Папаши Сулье на улице Мучеников, напротив цирка Медрано. Вскоре после этого в кабаре «Проворный кролик» он познакомился с самим Пикассо, а чуть позже открыл собственную галерею на улице Нотр-Дам-де-Шам, в доме 73. «Это был долгий путь, который привел меня из пустынных восточных провинций в Париж, где я чувствовал себя как дома. Этот путь увел меня далеко от всего прусского, лютеранского, реакционного – от бисмарковщины к свободному искусству», – писал Вильгельм Уде в своих мемуарах «От Бисмарка до Пикассо» (From Bismarck to Picasso){361}. В квартире на улице Флер Уде принимал не только любителей искусства, но и обычных людей – включая заклятых врагов кубизма – и играл роль посредника для этой пестрой толпы художников и коллекционеров, французов и иностранцев. Открытие галереи Канвейлера в 1907 году стало для него «решающим событием», во многом определившим эволюцию парижской художественной жизни. «С этого момента, – писал Вильгельм Уде, – мы все вступили в войну – тяжелую, прекрасную войну за грядущие великие свершения, в которые верили»{362}.

Историк искусства, издатель и владелец художественной галереи Юлиус Мейер-Грефе также прибыл в Париж в этот период. В своей основательной монографии «История развития» (Entwicklungsgeschichte) он отстаивал динамичный подход к миру искусства, основанный на связях с художниками прошлого. «Часто я даже не чувствую, что нахожусь в Испании, – писал он во время своего пребывания в Мадриде. – Иногда вся поездка кажется вымыслом. Я путешествую не по Испании, а по Тициану, Рубенсу, Эль Греко, Тинторетто, Пуссену… И помогают мне в этом континенты»{363}. И именно в этом заключался парадокс Мейера-Грефе – «живя в Париже, он сумел написать “немецкую” книгу, оставаясь космополитом»{364}. И при этом он не стеснялся высказывать резкие суждения об элитарности искусства во Франции. Он осуждал снобизм по отношению к «прикладному искусству» – ту самую проблему, которую в 1950-х годах, после путешествия в Валлорис, смог разрешить Пикассо, занявшись керамикой.

Не было ничего удивительного в том, что круг немецких художников (во главе с Гансом Пуррманом[94] и его коллегами из «Кафе дю Дом»[95]), собиравшихся у Стайнов и обучавшихся в Академии Матисса, с каждым годом расширялся. Немцам нравились эстетические эксперименты художников-модернистов, в то время как среди французов авангардное искусство постоянно подвергалось всевозможным нападкам. Наряду с футуризмом именно кубизму доставалось больше всего гневной критики. Сам этот термин был заимствован из уничижительной фразы, призванной высмеять стиль художников, «превращавших всю видимую реальность в маленькие кубики». Впервые это появилось в статье Луи Вокселя. Комментируя пейзажи Брака, сделанные в Эстаке, он написал: «Месье Брак презирает форму и сводит все – места, фигуры и дома – к геометрическим схемам и кубам»{365}. После этой статьи французская пресса, и без того привыкшая высмеивать изобилие «измов» (футуризм, примитивизм, сциентизм, неомаллармизм), поспешила добавить этот ужасный суффикс и к слову «куб». Луи Воксель утверждал, что с появлением кубизма в живописи настала эпоха упадка, когда «художники стали стремиться лишь к оригинальности и наглядности. А новый стиль – не что иное, как безумие, в основе которого лежит мания величия»{366}. Вот почему в течение многих лет, даже в кругах ценителей искусства, термин «кубизм» сохранял резко негативный оттенок.

Впервые увидев «Авиньонских девиц» в «Бато-Лавуар», Канвейлер «сразу понял, что картина не предназначена для обычных ценителей живописи»{367}. А вслед за Вильгельмом Уде и Мейером-Грефе, вдохновленными девизом Иммануила Канта «Прекрасное не должно нравиться», не только Канвейлер, но и вся немецкая колония в Париже заинтересовалась Пикассо в период его кубизма{368}.

И все же в те времена во Франции среди коренных французов можно было встретить ценителей авангарда. Несмотря на то, что эти люди выросли в домах, обставленных мебелью XVIII века и заполненных произведениями Юбера Робера, Жана Буше и Ораса Верне, они не боялись вступать в клуб любителей зарубежной живописи. Одним из таких людей был коллекционер Роже Дютийёль. Руководимый Канвейлером, он стал одним из самых утонченных ценителей кубизма Пикассо и ненасытным покупателем его картин, в том числе выполненных в технике папье-колле[96]. «У меня нет особых заслуг, – позже объяснял эту страсть Роже Дютийёль в одном из своих редких интервью. – Я обратился к молодым художникам по необходимости. Мне очень нравился Сезанн, но к 1907 году цены на его картины в галерее Бернхайма так взлетели, что приобретать их мне было не по средствам. Зато я стал завсегдатаем галереи Канвейлера. Утонченный, умный Канвейлер подолгу беседовал со мной о выставленных у него работах, поощряя и укрепляя мои пристрастия в живописи. И именно он привел меня к Пикассо. Постепенно я познакомился с ним ближе, и между нами завязались дружеские отношения, которые никогда не прерывались».

Роже Дютийёль, утонченный и элегантный мужчина с впечатляющими усами, был исполнительным директором бетонной компании «Портленд-Дю-Булонне» и жил на доходы от семейных земель и лесов. В основном он проводил время в замке Беллинглиз, построенном в XVI веке, и парижской квартире на проспекте Марсо, все стены в которой (и даже стены ванной) были увешаны картинами. «Для меня Роже Дютийёль был типом французского буржуа, в высшей степени просвещенного и утонченного, принадлежащего практически к исчезнувшей эпохе, – вспоминал Канвейлер. – Он был очень симпатичным человеком. И хорошо разбирался в искусстве»{369}. Дютийёль был в курсе всех культурных событий и не только коллекционировал живопись, но и много читал о ней, оставляя на полях книг и статей свои комментарии. «Идиот!» – написал он аккуратным каллиграфическим мелким почерком в книге художника Рене Ксавье Прине напротив такого презрительного отзыва об Анри Руссо: «Для некоторых современных художников неуклюжесть становится достоинством под предлогом синтеза. Анри Руссо – художник-любитель и самопровозглашенный “лидер школы”. Своим успехом он обязан не столько большим способностям, сколько отсутствию культуры и тому, что всю жизнь оставался ребенком»{370}. А читая анализ Андре Сальмона, Дютийёль выделил следующий отрывок: «Пикассо понял секрет Сезанна, который рассматривал своих персонажей не как живые фигуры в пространстве, а так, будто они – мертвая натура»{371}.

Репутация любого коллекционера зависит от его дружбы с художниками и от того, насколько они ему доверяют. В этом отношении Дютийёль был образцом: он дружил со многими, в том числе и с Модильяни, у которого приобрел впечатляющую коллекцию работ и которому позировал сам. В июне 1919 года Модильяни написал портрет коллекционера в тех же изумрудно-зеленых, охристых и серых тонах, какие использовал Пикассо в своем шедевре «Рыбы и бутылки» (Still Life with Fish and Bottles, 1909), на фоне которого ему позировал Дютийёль. И так, не без участия заказчика, художник интегрировал шедевр Пикассо в индивидуальность своей модели и создал возвышенную мизансцену.

Но давайте вернемся к разговору о наших путешественниках-экспатриантах и любителях Парижа. С 1908 года город регулярно посещали и некоторые русские коллекционеры, в том числе промышленник Сергей Щукин и его молодой коллега Иван Морозов. Познакомившись с работами Пикассо сначала в квартире Стайнов, затем в галерее Канвейлера, затем в студии самого Пикассо, Щукин начал – сначала без азарта, а затем со все возрастающей страстью – покупать его работы. Первую картину Пикассо Щукин приобрел у Лео Стайна в 1909 году. И далее приобретал шедевр за шедевром до самого 1913 года, пока между Лео и Гертрудой не произошел разлад. А со временем на основе коллекции этих «черных икон» из «комнаты Пикассо» в доме Щукина в Москве образовался общедоступный для публики музей новой западной живописи, которой вдохновлялись многие молодые русские художники, в том числе Наталья Гончарова и Михаил Ларионов.

Постепенно «Бато-Лавуар» превращался в своего рода коммуну для иностранцев, состоящую в основном из неакадемических художников, прибывших в Париж после 1900 года. С течением времени они оказались в парадоксальной ситуации: город предлагал им богатства своих музеев и галерей, праздничность кафе, свободу нравов, а попутно демонстрировал паранойю и ксенофобию полицейских, воспринимавших одержимых творчеством иностранцев как угрозу для страны. Все эти приехавшие из других стран художники со временем составили «Парижскую школу живописи»{372}. Пикассо в их ряду был своеобразным рупором времени, творцом, упрямо продвигающим свое искусство, непонятное французскому обществу и отторгаемое им. Когда американский критик Уолтер Пач объявил о международной выставке современной живописи в Нью-Йорке, Пикассо сам составил список своих коллег-авангардистов, которых следовало бы представить на этой выставке. Четким, элегантным почерком он вписал имена Хуана Гриса, Жана Метценже, Альбера Глеза, Фернана Леже, Дюшана, Делоне, Ле Фоконье, Мари Лорансен, Де ла Френе, Брака…{373}

Примерно в этот же период Пикассо сблизился с двумя своими ровесниками, прибывшими из Флоренции и также снимавшими квартиры в «Бато-Лавуар». Один из них был Арденго Соффичи – интеллектуал, поэт и художник-футурист. Ему даже довелось увидеть «Авиньонских девиц» в мастерской Пикассо. А второй – Джованни Папини. Он был критиком и писал для журналов La Voce и Leonardo. Оба они познакомили Пикассо с философией Бергсона{374}, чьи идеи об интуиции активно распространялись среди художников того времени. Рассуждая о творчестве, они «говорили о ритме, объеме, трехмерном пространстве тел и о том, что изображение реальных вещей не обязательно должно быть объективным или чисто описательным…»{375} «В видении Пикассо интуиционизм занимал центральное место, – вспоминал Папини. – И это позволяло ему действовать спонтанно, следуя жизненному инстинкту»{376}, что неизбежно приводило к спорам вокруг его творчества.

Позже к ним присоединился еще один итальянский художник – Северини. Он записывал свои мысли и наблюдения о Пикассо в желтом блокноте для зарисовок. В этих замечательных воспоминаниях, переданных мне семьей художника, Северини изображает Пикассо героем, отправившимся в военный поход. «Пикассо. С самого начала он сжигал за собой мосты и помещал себя в самые трудные условия, в которых должен либо утонуть, либо найти решение и выплыть. И его решения были настолько блестящи и уникальны, что зритель словно получал удар в лицо. И оставалось только признать, что этот удар был необходим, красив, великолепен. Это и было то, что делало Пикассо таким исключительным. В каждой из своих картин он исходил из идеи «разрушения», а не из идеи «построения». Какая сила воли, какая энергия должны были быть у человека, чтобы он проявлялся подобным образом!» В другой заметке Северини приводит слова самого Пикассо: «Для меня картина – это совокупность разрушений. Я создаю картину, а потом уничтожаю ее. Но в конце концов ничего не теряется: красный цвет, который я удаляю с одной части, обнаруживается в другой. Когда вы начинаете творить, вы повсюду находите красивые вещи. Не бойтесь переделывать картину несколько раз. Каждый раз, когда вы уничтожаете свое прекрасное открытие, вы на самом деле не избавляетесь от него – вы трансформируете его, делаете более существенным. Успех – это результат отвергнутых открытий. В противном случае вы превратитесь в фаната собственного творчества. Я никому ничего не доказываю и не навязываю! Каждый разбирается в живописи в силу своего понимания. Это как пытаться понять пение птиц»{377}.

Пятнадцатого апреля 1912 года в газете Je Sais Tout журналист Жак де Гашон описал свой визит в галерею Канвейлера. Задав ему вопрос о кубистах, Жак де Гашон получил от Канвейлера следующий ответ: «Я не хочу, чтобы моих художников высмеивали. У всех у них есть твердые убеждения. Они настоящие искатели, которые отдаются своим поискам с полной отдачей. Проще говоря – они творцы». А затем, сменив тон, Канвейлер медленно и с большим терпением рассказал журналисту о каждом художнике. «Я знаю, что довольно трудно понять последние работы Пикассо и Брака, – добавил он в заключение. – Но я был свидетелем рождения их картин. И я точно знаю, чего они оба хотели достичь»{378}. Однако сколько бы усилий ни прикладывал Канвейлер для «просвещения» общественности и защиты своих художников, живших во Франции, нетерпимость ко всему новому и непонятному во французском обществе продолжала процветать.

24

Дуэт революционеров-виртуозов… Пикассо и брак, брак и Пикассо

Часть третья: Allegro Vivace (1907–1910)

Пикассо: Я точно помню, что сказал им. Я думал, мы собираемся немного повеселиться. А вместо этого они меня стали страшно раздражать.

Канвейлер: То есть, по сути, вы осуждаете то, что было названо «аналитическим кубизмом»?

Пикассо: Да.

Канвейлер: Вы искали более духовные методы самовыражения?

Пикассо: Да{379}.

Как оценить самый потрясающий период кубизма, известный всем как «синтетический кубизм»? Это единственный период, от которого Пикассо никогда бы не отрекся, потому что знал, что за ним скрывается мощная подрывная сила{380}. Работы того времени говорят сами за себя.

С чего все началось? С того, как в 1912 году Пикассо для имитации сиденья плетеного стула вклеил кусок клеенки в композицию своей картины, а вместо рамы использовал пеньковую веревку, создав таким образом оригинальный папье-коллаж «Натюрморт с плетеным стулом» (Still Life with Chair Caning)? Или, может быть, когда Брак в своем натюрморте «Блюдо с фруктами и стакан» (Fruit Dish and Glass) нарисовал углем стакан и гроздь винограда на блюде и приклеил на холст полоски бумаги с имитацией дубовой обшивки, восхитив своей находкой Крамаржа, Канвейлера, Карла Эйнштейна и Макса Рафаэля[97]?

Включение Браком и Пикассо в композицию подручных материалов взорвало господствовавшую веками систему репрезентации и вызвало поток вопросов о функции искусства. По мнению большинства наблюдателей, особенно во Франции, кубистические работы Брака и Пикассо выглядели как насмешка над священным понятием «шедевр».

Эксперименты с папье-колле (папье-коллаж) у обоих художников начались еще раньше – когда Брак и Пикассо создали свои первые провокационные картины с включенными в них посторонними предметами, смешав разные материалы и фактуры. У Брака это натюрморт «Скрипка. Моцарт. Кубелик» (Violin Mozart Kubelick, 1912), у Пикассо – пейзаж «Воспоминания о Гавре» (Souvenir du Havre, 1912).

После этих работ оба художника пережили взрыв творческой активности. За два года Брак создал пятьдесят семь папье-колле, а Пикассо – триста!{381} Как описать царившую вокруг них в то время общую атмосферу, когда их эксперименты никто не мог оценить и понять? И как воссоздать суть их творческого диалога?

Чтобы разобраться в этом, мне пришлось изучить не один каталог по кубизму. Но сколько я ни искала, я словно блуждала в темноте. Казалось, ни одна глава не давалась мне с таким трудом. Наконец я набрела на то, что помогло мне приблизиться к ответу. В пригороде Парижа, в подвалах Музея Пикассо, напоминающих огромные промышленные склады, среди 200 000 папок с архивными материалами, в папке под номером 17, я нашла переписку Брака и Пикассо{382}. В ней хранились открытки, фотографии и просто отдельные листки с краткими простыми посланиями, какими обычно обмениваются мужчины: «Жму руку», «Сердечно жму твою руку», «С теплотой, от всего сердца жму твою руку», «Привет! Ж. Брак», «Приветствую! Ж. Б.», «Увидимся в воскресенье или субботу. Ж. Б.», «Всем привет!», «Привет от семьи! Твой, Ж. Б.», «Привет, друзья!», «Приятных впечатлений!» Что касается самих сообщений, то они не представляли собой ничего значимого – это были сообщения о погоде, о предстоящей встрече, о друзьях, с которыми Брак виделся накануне (Карко, Маноло, Макс, Этьен Террюс). На конвертах почтовые штемпели Гавра, Ла-Сьоты, Руана, Эврё, Сен-Марс-ла-Бриера, Аржантея, Орлеана, Сорга, Авиньона. В этой же архивной папке были собраны фотографии Брака, сделанные в период армейской службы. Просматривая их, я открыла для себя совершенно неожиданный мир, в котором художник предстал передо мной в форме военнослужащего 16-й роты 329-го пехотного полка. Был ли Брак первым французом, с которым по-настоящему близко сдружился Пикассо-иностранец? Кто еще, кроме Брака, позволил ему так глубоко проникнуть на французскую географическую и культурную территорию?

В 1911 году Брака повторно призвали на военную службу и командировали в лагерь в д'Увур, недалеко от Сен-Марс-ла-Бриера в департаменте Сарт, из которого художник писал Пикассо. «Приветствую! Наконец-то после двадцатичасовой тряски в поезде мы прибыли в Сен-Марс. Постараюсь приехать в Париж в воскресенье. Бог мой, только представь: несколько ближайших ночей мне придется спать на соломе!» Или: «Дорогой друг, как же тут холодно! Здесь ужасная скука. К счастью, уже во вторник мы покинем лагерь, а к среде нас отпустят. Возможно, в четверг мы будем в близлежащей деревне л'Эрмитаж. Мы здесь устраиваем концерты, некоторые неплохо поют. До скорой встречи! Ж. Брак»{383}.

Чем больше я читала, тем отчетливее понимала, что Брак и Пикассо действительно были весьма странной парой. Когда Брак рассуждал об искусстве, как, например, в письме от 6 ноября 1911 года, после первой поездки в Сере, то по большей части придерживался технических деталей. Это было так непохоже на поэтические послания Аполлинера или аналитические суждения Макса Жакоба. «Дорогой друг. У меня все по-старому. Жизнь спокойна как никогда, и я счастлив. Работа продвигается довольно хорошо. Я начал еще один натюрморт (60 см). И продолжаю работать над красивой читающей женщиной, которую, думаю, ты видел, когда я ее только начал. Я рад, что тебе понравился мой большой натюрморт, так как я не был уверен, что здесь будет получаться, как в Париже. С уважением, Ж. Б». Год спустя, в самый разгар периода папье-колле, в посланиях Брака стало еще меньше эстетической информации. «Вторник. Дорогой друг, я только что от Канвейлера. Твои картины наконец-то прибыли. Они очень красивые, особенно “Скрипка”. На мой взгляд, она прекрасна! Это очень значимая работа. Надеюсь, во время своей поездки в Сорг я тоже создам что-то подобное. Париж невозможно выносить. Эти постоянные вечеринки на бульварах приводят меня в такое состояние, что однажды я не выдержал и ввязался в драку с водителем автобуса. В настоящую драку. Но я не пострадал. Вчера я помог Максу переехать – было это довольно хлопотно. Жму твою руку. Ж. Брак!»{384}

В 1908 году в тот самый день, когда Луи Воксель кратко написал о первой выставке Брака в галерее Канвейлера, в той же газете вышла другая статья с заголовком «Покорители воздуха», посвященная первым авиаторам, американским инженерам братьям Райт.

«Ле-Ман, 13 ноября 1908 года. Уилбер Райт выиграл приз, взяв очередную высоту».

Очарованные подвигами своего соотечественника, авиатора Луи Блерио (в 1909 году перелетевшего Ла-Манш), французы в целом настороженно относились к достижениям американских инженеров Уилбера и Орвилла Райтов. Но летом 1908 года братья показали в Ле-Мане свое воздушное шоу, где продемонстрировали непревзойденное мастерство авиаторов, раз за разом описывая в небе круги на аэропланах. Вот тогда французские зрители прониклись к ним искренней симпатией.

Четыре года спустя, весной 1912 года, Брак и Пикассо были абсолютно уверены, что их искусство столь же новаторское, как авиация. Они, как и инженеры-авиаторы братья Райт, ощущали себя покорителями неосвоенных пространств и смело осуществляли самые безумные творческие идеи. «Усилия конструкторов самолета нас вдохновляли, – признавался позже Пикассо. – Когда им оказалось недостаточно одного крыла, чтобы удержать самолет в воздухе, они прикрепили к нему второе с помощью бечевки и проволоки!»{385}

В то время у всех на устах был слоган шинной компании «Мишлен», активно привлекавшей спонсоров в поддержку правительственной авиационной программы, – «Наше будущее в воздухе» (Notre avenir est dans l’air). И Пикассо этот слоган тоже был близок. Причем настолько, что художник решил применить его в своей новой работе, чуть сократив. В правом углу картины был изображен французский флаг, на котором он написал фразу Notre avenir est dans l’A с одинокой и таинственной последней буквой A. Для красно-бело-синего цвета флага Пикассо использовал самую доступную и дешевую промышленную краску «риполин» – и это тоже по тем временам было большим вызовом{386}.

В реакционной, узколобой Франции тех лет и кубистов, и братьев Райт называли шарлатанами{387}. Их считали мошенниками, обманщиками и шулерами – людьми, пользующимися простодушием обывателей, надувающими честных и беззащитных граждан. В этой стране, гордившейся богатыми традициями и «хорошим вкусом», считалось нормой обозвать художника-кубиста шарлатаном. Так его было легче и быстрее дискредитировать, используя мораль как оружие. Мало кто понимал в те времена, сколько трудов, сомнений, поисков и бессонных ночей стояло за «шарлатанством» художников-авангардистов. «Ни у Брака, ни у Пикассо не было ни воскресений, ни суббот, – вспоминал Канвейлер. – Только постоянная работа. Они работали и работали. А в пять часов встречались и приходили сюда, в мой магазин на улицу Виньон, где мы разговаривали…»{388}

С радостью, юмором и энтузиазмом Брак и Пикассо постоянно экспериментировали, используя для своей работы все, что видели – новые изображения на улицах, рекламные постеры, объявления, слоганы, этикетки, афиши… Всеми возможными способами они стремились запечатлеть на своих полотнах время, в котором жили. Они не обращали внимания на критику и насмешки. Им было все равно, если их обвиняли в том, что они используют в творчестве примитивные инструменты. Они впитывали в себя все новое. Причем их вдохновляла не только авиация, их приводил в восторг и кинематограф. «Мы слепо вступили в век без традиций. Век, который должен был сильно отличаться от других своими дурными манерами. И новое искусство – искусство простонародья – предвосхищало этот век варварства», – писал в своей автобиографической повести Сартр{389}. Этой тенденции следовали и Брак с Пикассо, без снобизма воспринимая все новые технологические открытия, включая и первые кинофильмы, снимавшиеся в основном для удовлетворения потребностей «простых людей». Эпатажные работы, которые Брак и Пикассо создавали на этом новом этапе своего сотрудничества, были полностью созвучны «горизонтальной эстетике» кино и всему тому, что разрушало традиционную систему репрезентации{390}.

Во время своих рабочих поездок за пределы Парижа, еще до того, как они подписали эксклюзивные контракты с Канвейлером (Брак это сделал в ноябре 1912 года, а Пикассо – в декабре того же года), они всегда обращались к своему арт-дилеру по любому вопросу. Он был их банкиром, советчиком, ориентиром. В архиве Канвейлера я обнаружила папку с перепиской 1912 года, в которой хранилось около сорока писем Пикассо – очень эмоциональных писем, нетерпеливых, страстных. В них был отражен один из ранних кризисов в жизни Пикассо. Тогда он пытался избегать Фернанду Оливье, был влюблен в Еву Гуэль, каждые шесть месяцев куда-то переезжал и нес ответственность за большую семью, состоявшую из его бывших и новых женщин, старых и новых друзей и животных. Летом 1912 года у него наконец-то было достаточно денег, и он мог ощущать себя обеспеченным человеком. Но ему катастрофически не хватало времени и сил, чтобы закончить огромное количество картин, над которыми он работал одновременно в разных мастерских. Канвейлер, Маноло, Брак, Хэвиленд, Грис, Террус – многие его друзья и близкие помогали ему вести дела. Пикассо же, словно наркоман в состоянии ломки, жил в вечной спешке и был постоянно встревожен, пытаясь контролировать все и вся. Он мог быть эгоистичным, себялюбивым, мог проявлять тиранию и в то же время вести себя как стратег ради одной цели – своих картин, которые ему нужно было завершить, чтобы тут же приступить к новым. Для систематизации дел он даже стал помечать документы, письма, соглашения, наброски и идеи словом ojo{391}, чтобы так отсеивать менее важное от основного. «Дорогой друг, – писал он 24 мая 1912 года Канвейлеру, – вчера я получил письма от тебя и Брака. Вы пишете, что отправили мне холст. Вероятно, это тот рулон, что я видел у себя в мастерской на улице Равиньян? Или это тот, что на бульваре Клиши? Если не затруднит, отправьте мне также кисти и рамы. Потом мне понадобятся еще, но какие именно, я напишу позже. Палитру с улицы Равиньян тоже нужно отправить. Если она грязная, оберните ее бумагой… Что касается красок, пришлите все, что найдете в мастерских на улице Равиньян и Клиши. (Я чувствую себя ужасно неловко из-за того, что доставляю столько хлопот.)»{392}.

Иногда письма к Канвейлеру были более прозаичными. Например, это письмо, отправленное в мае: «Я просил Брака, чтобы он отправил Фрике присмотреть за собаками, а обезьяну и кошек заберет к себе его помощница. Пришли мне, пожалуйста, холст с улицы Равиньян и таблички (пока еще на адрес Маноло). Что касается красок и рам, об этом не беспокойся – я напишу Морину, и он мне их пришлет. И о картинах, которые я собираюсь тебе продать, я напишу позже, потому что мне нужно подумать. Пока никому не давай мой адрес»{393}. Первого июня 1912 года он меняет свое решение: «Дорогой друг, мне все же нужны принадлежности для работы. Маноло обещал дать краски, но я работаю только с определенным оттенком зеленого, состоящим из фиолетового и кобальтового, виноградно-черного, коричневого и бледно-кадмиевого, а у меня нет этой палитры. Террус одолжил мне свой мольберт. Так что я все же работаю». Встречались в письмах и странные признания вроде этого: «Я написал Браку, ты же знаешь, как сильно я его люблю» (17 июня). И послания, в которых он высказывал личное мнение о собственных работах: «Посылаю тебе картины. Думаю, они не так уж плохи. Я писал их краской “риполин”, ну, Вы знаете мой стиль работы» (20 июня). Четвертого июля он снова написал Канвейлеру, хотя официально тот еще не был его арт-дилером: «Как я уже говорил, в Сере я начал работать над несколькими вещами, которые на время пришлось оставить. И хорошо, что я отправил тебе остальные, потому что, вероятно, я испортил бы их, если бы вовремя не остановился. Здесь я начал несколько картин и уже добился неплохих успехов: это будут пейзаж с фабрикой, строящимися домами и рекламными объявлениями, а также бюст женщины из Арля… Если бы здесь не было так скучно, я бы работал и работал – здесь хорошее освещение, и я могу весь день писать на улице, в саду»{394}. Иногда Пикассо немного откровенничал: «Пиши мне чаще – мне здесь нужны письма от друзей. И передай Максу Жакобу, что я его люблю. Пусть простит меня за то, что я ему не пишу» (4 июля). И еще одно такое же письмо, написанное почти через год: «Я веду себя неблагодарно по отношению к друзьям – я никому не пишу. Но я много работаю и никого не забываю, в том числе и тебя» (11 апреля 1913).

В тот период Пикассо создавал свои крупные полотна, такие как портрет «Тореро» (The Aficionado), в котором он «радикально переосмысливал портретную живопись и выходил за рамки традиционной изобразительности»{395}. И все это за счет того, что использовал в работе фрагменты объектов, слов, ссылок, превращая образ в мощную скульптурную головоломку. «Ни о ком другом не могу думать, кроме этих тореадоров из Нима, – писал он 19 июля после того, как побывал на местной корриде. – У меня уже была начата одна картина, и я решил переделать ее в портрет тореадора. Думаю, он даже будет держать свою бандерилью, и я попытаюсь написать его лицо так, чтобы в нем угадывался южанин»{396}. Затем был «Испанский натюрморт» (Spanish Still Life, 1912) – маленькое овальное чудо, которое купил Дютийёль. Композиция была выполнена в розовато-лиловых тонах и включала в себя несколько геометрических фигур, отдаленно напоминающих бутылку, стакан и гитару, и обрывки слов. Об этой удивительной работе мы поговорим чуть подробнее позже.

«Я нашел устойчивый белый и мягкие кисти и пользуюсь этим довольно часто, – писал Брак Канвейлеру в сентябре 1912 года. – Я все еще работаю над моей «читающей женщиной» (Woman Reading) и начал другую картину: это будет португальский эмигрант на палубе корабля с портом на заднем плане (The Portuguese)»{397}.

Второе пребывание в Сере (август–сентябрь 1912 года) отличалось обострением жанров, тем и приемов. Оба художника старались превзойти друг друга, найти что-то новое и провокационное, чтобы подстегнуть воображение товарища. Это было похоже на соревнование – один виртуоз прославлял другого виртуоза, один мастер превосходил другого мастера. Браку пришла в голову идея добавить песок в свою краску, создав «еще один вид оптической иллюзии, с совершенно новым эффектом текстуры и рельефа»{398}.

В своей мастерской на бульваре Распай Пикассо тоже занимался новаторством (лишь где-то на шаг отставая от Брака). «Дорогой друг, в своей новой картине я решил использовать ваши новейшие методы и для текстуры добавил на гитару немного песка, – признавался он художнику в письме от 9 октября. – Я рад, что вы счастливы на своей прекрасной вилле и довольны работой. Как видите, я тоже понемногу работаю»{399}. «Гитара на столике-подставке» (Guitar on a Pedestal Table) была первой «песочной» картиной Пикассо. Затем появились «Скрипка и свирель» (Violin and Pipe) Брака, в которой он использовал картон, мел, уголь, полоски обоев, газет, черной бумаги и бумаги, фактурированной под дерево. Благодаря сочетанию всех этих элементов он создал эффектную имитацию реальности. Пикассо подхватил идею друга и удвоил ставки, создав серию картин – «Бутылка Старого Марка» (Bottle of Vieux Marc), «Стакан и газета» (Glass and Newspaper) и «Поэт» (The Poet), технически и художественно усовершенствовав изобретенную Браком находку. Потом уже самостоятельно он продолжил развивать этот метод, добавляя новые материалы, как в «Натюрморте с плетеным стулом» (Still Life with Chair Caning), в котором для фактуры вклеил на холст кусок клеенки, сымитировав плетение стула из тростника, а вместо рамы использовал пеньковую веревку. Эта работа оставалась во владении Пикассо до самой его смерти и впервые была показана публике только в 1939 году во время экспозиции в Музее современного искусства в Нью-Йорке, а затем в 1955 году в Париже, в Музее декоративного искусства.

Тут самое место вспомнить Всемирную выставку 1900 года и то презрение, с каким французская художественная элита относилась к экспозициям с прикладным искусством. В 1912 году Пикассо, используя ноу-хау Брака, «разрушил эту иерархию между высоким и низким»{400}, художественным и прикладным, и вывел искусство на другую плоскость, к авангарду. С 1911 по 1914 год эта тенденция стала нарастать и распространяться по всему миру. Сначала ее посчитал интересной галерист Канвейлер. Потом эту идею опробовали в своих работах художники Хуан Грис и Фернан Леже, Жан Метценже, Анри Ле Фоконье, Глейз, а также художники из группы Пюто, оформившейся в 1912 году на выставке «Сексьон д'ор» («Золотое сечение»). Дальше она получила развитие у теоретиков динамизма, таких как братья Дюшан, Делоне и Пикабиа. И до начала Первой мировой войны эта новая тенденция захватила весь мир, от России, Австрии и Германии до Северной Америки.

Брака и Пикассо объединяло не только творчество, они делились друг с другом и личными переживаниями, помогали преодолевать кризисы духовные, творческие и семейные. Пикассо познакомил Брака с его будущей женой Марсель Лапре, натурщицей с Монмартра. Брак был первым, кому в 1912 году Пикассо признался, что расстался с Фернандой Оливье. А также он был первым, кого Пикассо познакомил со своей новой возлюбленной, Евой Гуэль. И тот же Брак утешал друга, когда Ева несколько лет спустя умерла. Но наиболее близки Пикассо и Брак были в период Notre avenir est dans l’air, когда ассоциировали себя с авиаторами-конструкторами. «Я помню один день, – рассказывал позже Канвейлер, – как они пришли ко мне за наличными, изображая из себя двух работяг, и, сняв кепки, сказали: «Босс, мы пришли за своей зарплатой!»{401}

Дружба с Браком позволила Пикассо ближе узнать «многовековые»{402} традиции французских мастеров-ремесленников, которым Брак учился у своего отца. Можно даже заключить, что сам кубизм родился из слияния прикладной и художественных культур. С одной стороны, его разрабатывал «наследник ремесленников» Брак, получивший соответствующее образование, но решивший порвать с семейной традицией и стать художником. С другой стороны – Пикассо, сын декана барселонской Школы изящных искусств, чрезвычайно одаренный художник, впитавший от своего отца знания о том, каким должен быть живописный шедевр.

В настоящее время студентов, будущих художников-декораторов, этому и обучают – мастерству ремесленника и мастерству художника. В учебных заведениях их учат основным приемам построения композиции и разным изобразительным техникам. В них воспитывают чувство вкуса и пропорций, дают понимание того, как составлять чертежи, как создать эффект патины, имитировать деревянное или мраморное покрытие, как делать трафаретный орнамент, панорамные перспективы, как использовать известковые покрытия, металлические листы и как готовить фон. Всем этим техникам Брак научил Пикассо. И все эти приемы пригодились ему в создании его оригинальных работ «Испанский натюрморт» (Spanish Still Life) и «Наше будущее в воздухе» (Notre avenir est dans l’A).

Так в чем же именно заключалась природа отношений Пикассо и Брака? Было ли это профессиональное соперничество, как считала Фернанда Оливье, или это был «духовный союз», как утверждал Вильгельм Уде? «Вертикальная тенденция Пикассо и горизонтальная тенденция Брака, – писал он, – могут быть объединены, потому что они сходятся в одном существенном пункте – в том, что реальность следует искать не за банальным фасадом повседневной жизни, а в более чистой, возвышенной форме, в сверхъестественном, которое усиливается благодаря страсти»{403}.

Союз с Браком давал Пикассо силу и уверенность. Рядом с ним он не чувствовал себя неприкаянным, бездомным испанцем, потерявшимся в чужой стране, каким его помнил Макс Жакоб в момент первого знакомства на вернисаже в галерее Воллара в июне 1901 года. Возможно, только Макс Жакоб и мог понять, как много значила для Пикассо его дружба с Браком. «Главная причина, по которой Пикассо впервые решился выставить свои картины на Салоне независимых, – это то, что его попросил об этом Брак. Пикассо был уверен, что если на него и обрушится гнев общественности, то он его выдержит благодаря уравновешенному и благородному Браку, бывшему военному, сержанту французской армии, на которого всегда можно положиться», – писал Макс Жакоб{404}.

Много лет спустя в интервью Андре Мальро Пикассо сказал о Браке слова, которые могли бы послужить кульминационным завершением обсуждения их сотрудничества: «Мы не были гениями весь день напролет! Как бы мы тогда жили? Он не интересовался экзорцизмом. Потому что не чувствовал того, что чувствовал я. В отличие от меня он не ощущал, что живет во враждебном мире. Он даже не понимал, что значит быть иностранцем! Он всегда был дома… даже сейчас… Он вообще не понимает этих вещей. И он не суеверен!»{405}

25

Улица Виньон, 28. Подрывная галерея

Именно художники создают визуальный мир человечества{406}.

Даниэль-Анри Канвейлер

Уже летом 1907 года, впервые посетив мастерскую Пикассо в «Бато-Лавуар» и увидев картину «Авиньонские девицы», Канвейлер понял, что встретил большого художника, «титана», способного работать в условиях «тотального духовного одиночества»{407}. Пикассо тоже при знакомстве с Канвейлером почувствовал, что перед ним не просто дилер-новичок, а человек с хорошим вкусом, умеющий вести дела, ответственный и честный. Канвейлер был галерист совершенно иного уровня, чем Педро Манач, Кловис Саго, Эжен Сулье, Берта Вайль и даже Амбруаз Воллар. Со всеми ними в той или иной степени Пикассо продолжал сотрудничать – они платили ему приличные суммы (от 2000 до 2500 франков за картину), но он не доверял им. Он поссорился с Маначем из-за его махинаций, опасался коварства Саго, чувствовал, что Вайль не хватает деловой хватки, а «старый крокодил» Воллар был слишком медлителен, долго раздумывал, был ненадежен и непостоянен. Несмотря на то, что Воллар регулярно наведывался в мастерскую в «Бато-Лавуар», Пикассо не знал, чего от него ожидать и сможет ли он положиться на него в будущем.

С 1907 по 1910 год Канвейлер тоже часто посещал мастерскую Пикассо и время от времени покупал у него картины. Но особенно хорошо у них наладились дела начиная с 1911 года, когда работы художника стали трудны для понимания французской публики. Канвейлер купил у него «Игрока на мандолине», (The Mandolin Player), «Человека с гитарой» (Man with Guitar) и заказал иллюстрации к стихам Макса Жакоба. И все же в течение почти пяти лет с момента знакомства с Канвейлером Пикассо тщательно проверял его, прежде чем официально сделать своим арт-дилером. Но после того как Канвейлер с беспредельной преданностью и точностью выполнил множество его просьб и поручений, художник уже не сомневался, что может ему абсолютно доверять.

Осенью 1908 года Матисс привел в «Бато-Лавуар» Сергея Щукина, русского коллекционера, который был намного богаче Стайнов, о чем Пикассо, конечно же, знал. Московский купец, благотворитель, ценитель искусства сразу купил у Пикассо одну из его ключевых работ – картину «Женщина с веером» (Woman with a Fan). И с этого момента все другие коллекционеры начали уже по-другому оценивать авангардное творчество художника. В этот новый период, взаимодействуя с покупателями своих картин, Пикассо стал придерживаться особой стратегии: работая со Стайнами или Крамаржем, он давал им понять, что его картинами интересуются и другие ценители – состоятельные и смелые, такие как Щукин. Пикассо бросал им вызов, очаровывал их, поддразнивал, заставлял конкурировать между собой. Он аккуратно выстраивал соперничество между ними – так, чтобы Стайн играл против Щукина, а Крамарж против Стайна. Вероятно, даже решение о том, чтобы написать серию портретов знакомых галеристов, было принято им с особым расчетом. Пикассо или работал над портретами по фотографиям, которые заранее делал сам, или просил, чтобы галеристы ему позировали. Но так или иначе незаметно он всех их заманил в свою ловушку. И в течение нескольких месяцев создал портреты Саго (1909), Уде (весна 1910), Воллара (лето–осень 1910) и Канвейлера (зима 1910). Эстетическая эволюция творчества Пикассо, произошедшая за эти несколько месяцев, просто ошеломляет. В портрете Саго еще заметно влияние Сезанна. В портрете Уде улавливается разделение на читаемые грани. Портрет Воллара более усложнен и еще более фрагментарен. А образ Канвейлера, сконструированный из нагромождения геометрически точных фигур, пожалуй, представляется самым абстрактным. Складывается впечатление, будто Пикассо отводил каждому из этих людей отдельный этап в своей динамичной творческой трансформации. Пикассо был полон решимости отвоевать свои позиции на парижской арт-сцене и вел наступление сразу по всем фронтам. Иначе и не назовешь выбранную им стратегию, кроме как «силовая игра», затеяв которую художник запустил стремительные перемены во всех сферах своей жизни. Эксперименты в живописи, улучшение финансового положения, изменение социального статуса, обновление в личной жизни, переезд из «Бато-Лавуар» на бульвар Клиши в сентябре 1909 года – в те месяцы все шло у него по нарастающей, если не брать в расчет единственную заминку со скандалом вокруг иберийских статуэток и арестом Гийома Аполлинера.

Восемнадцатого декабря 1912 года по своей инициативе Пикассо заключил соглашение о сотрудничестве с Канвейлером. Причем их контракт отличался от всех тех, что арт-дилер подписывал с другими художниками – Дереном (в марте 1908), Браком (в ноябре 1912), Грисом (в феврале 1913), Вламинком (в июле 1913) и Леже (в октябре 1913). Пикассо добился для себя особых условий, которые сначала хорошо обдумал, а потом тщательно сформулировал и внес в соглашение. Каждый аспект этого документа характеризует его как очень хорошего стратега.

«Мой дорогой друг, подтверждаю наш разговор следующим образом: мы заключаем соглашение сроком на три года, начиная со второго декабря 1912 года. Я обязуюсь в течение этого периода ничего не продавать никому, кроме тебя. Единственным исключением из этого условия являются старые картины и рисунки, которые все еще находятся в моем распоряжении. Я обязуюсь продавать тебе по фиксированной цене все мои картины, скульптуры, графику, гравюры, а себе буду оставлять максимум пять работ в год. Более того, у меня будет право сохранить столько рисунков, сколько я сочту нужным оставить. И ты предоставляешь мне право решать, завершена картина или нет. А также обязуешься покупать в течение трех лет все картины и гуаши, которые я создам за это время, и не менее двадцати рисунков в год. Искренне твой, Пикассо»{408}.

Пункт соглашения, относящийся к защите авторских прав на рисунки, наброски и записные книжки, стоит отметить особо. Этот пункт, позволяющий Пикассо сохранять столько рисунков, сколько он сочтет нужным оставить, исключительно важен, поскольку позволял художнику защитить свои архивы, которые он мог использовать в более поздних работах{409}.

Почему Пикассо выбрал Канвейлера? Потому ли, что тот организовал работу своей галереи на самом высоком уровне? Фотографии каждой картины, каталоги и информация обо всех вышедших в свет статьях на каждом языке, архивы документов о покупке или продаже произведений искусства – все у него хранилось в идеальном порядке. Но помимо того, что Пикассо нравилось, как Канвейлер управлял галереей, его устраивал и сам факт того, что он сразу продавал работы в галерею и ему не было необходимости выставлять их в салонах или на выставках. Такое сотрудничество художник находил очень эффективным. В то время во Франции его работы можно было увидеть лишь в нескольких частных галереях или в домах немногочисленных коллекционеров. И Канвейлер, покупая картины у него напрямую, «обеспечивал ему спокойствие, избавляя от необходимости вступать в противостояние с французской публикой, которая ничего не понимала в новейших работах»{410}. «Я не хочу, чтобы моих художников высмеивали», – повторял Канвейлер из раза в раз ответ, однажды уже озвученный журналисту газеты Je Sais Tout Жаку де Гашону. Канвейлер, преданный художникам, с которыми работал, считал своим долгом отстаивать и продвигать их искусство. Он защищал и поддерживал тех немногих, кто «создавал визуальный мир человечества»{411}.

«Я думал о том, чтобы продать тебе мою последнюю работу, – писал Пикассо Канвейлеру 5 июня 1912 года, – но она еще нуждается в доработке. У меня всегда в деле сразу несколько работ, чтобы мне было чем заняться…» На что Канвейлер, немного раздраженный, отвечал художнику на следующий день: «Ты окажешь мне величайшую услугу, если скажешь, какую из картин считаешь законченной»{412}. Однако Пикассо всегда сохранял преимущество в их отношениях, всякий раз напоминая пункты из контракта: «Ты предоставляешь мне право решать, завершена картина или нет». Их союз очень напоминал союз наездника и лошади – при умелом и деликатном обращении Пикассо, управляемый Канвейлером, мог бежать еще быстрее и без труда преодолевать каждое препятствие, которое встречал на своем пути.

«Государство никогда не должно решать, каких ныне живущих художников поддерживать, а каких нет, потому что финансовая поддержка обычно никогда не оказывается нужным людям, – писал Канвейлер позже в одной из статей, разъясняя свою позицию насчет современного искусства и французского арт-рынка. – Вместо этого государство тратит средства впустую на недостойных художников, которых на самом деле не следует поощрять, потому что их и так развелось слишком много»{413}.

Верный этой позиции, Канвейлер был решительно настроен против того, что происходило во Франции. Он прилагал много усилий, чтобы превратить свою маленькую галерею в особое «революционное пространство», где могло свободно развиваться современное искусство, – территорию, неподконтрольную французскому государству (главному коллекционеру страны).

С 1907 по 1914 год влияние этой маленькой галереи распространялось в основном благодаря личному таланту, эрудиции и профессионализму Канвейлера, а также вниманию нескольких немецких коллекционеров и критиков, самым важным из которых, несомненно, был Карл Эйнштейн. Как Крамарж, Стиглиц, Уде и Мейер-Грефе, Эйнштейн принадлежал к австро-немецкой традиции теоретиков искусства{414}. И то, что он обнаружил в Париже, в искусстве кубизма в 1905 году{415}, перекликалось с его собственными теориями о времени, пространстве и ощущениях – теориями, которые он пытался «неуклюже и нерешительно» (по его собственным словам) применить на практике в своем романе «Бебукин, или Дилетанты чудес» (Bebuquin). «Для нас произведение искусства существует лишь в той мере, в какой оно определяет свою эпоху и, в свою очередь, формируется ею, – писал Карл Эйнштейн. – Произведения занимают нас лишь постольку, поскольку они содержат средства, способные изменять реальность, структуру человека и внешний вид мира»{416}.

Эйнштейн никоим образом не собирался игнорировать эксперименты кубизма, поскольку искусство, которым он сам занимался, «отдавало приоритет смешению жанров, временным разрывам, дискретности и интервалам»{417}. Он видел в художниках-кубистах создателей новой реальности. И именно они, имея, по его мнению, большой революционный потенциал, могли позволить зрителю увидеть мир в другом свете. «Пикассо понимал, что смерть реальности является необходимой предпосылкой для создания самобытных работ, – напишет он позже. – Но Пикассо усиливал свои образы другими способами – достраивая их в своем воображении. Он изображал то, что психологически верно и по-человечески непосредственно. И в этом смысле его реализм оказался намного сильнее, потому что его искусство было свободно от всякого натурализма»{418}. «Я давно понял, что то, что люди называют “кубизмом”, выходит за рамки живописи»{419}, – писал Эйнштейн в письме Канвейлеру в июне 1923 года.

Эйнштейн был одним из первых мыслителей, оценивших философский и политический размах кубизма, и одним из первых он начал его отстаивать, как и африканское искусство, которому посвятил целую книгу «Негритянская пластика» (Negerplastik), опубликованную в 1915 году в Лейпциге.

Другой немецко-американский историк искусства, Макс Рафаэль, прибывший в Париж в 1911 году, придерживался тех же взглядов, что и Карл Эйнштейн. С Пикассо Макс Рафаэль познакомился 1913 году в «Бато-Лавуар». Это знакомство дало ему материал для книги «От Моне до Пикассо» (From Monet to Picasso), которая вышла в том же году. В ней Рафаэль напрямую затрагивал истоки современности и отвечал на вопрос: «Как возникает искусство и где его будущее?»{420}

Карл Эйнштейн, Макс Рафаэль… Эти интеллектуалы сформировали взгляд Канвейлера на кубистический авангард и дали ему «подлинные ключи к пониманию искусства и жизни». Какую же связь мы можем провести между немецкоязычными теориями эстетики и философии, поддерживаемыми Эйнштейном и Рафаэлем, и тревогами, которые в те годы испытывало французское общество? Французская пресса, как мы уже видели, была полна опасений, что кубизм представляет прямую угрозу самобытности страны. Подобные опасения также можно было уловить и во время дебатов в Палате депутатов 3 декабря 1912 года: «Вы не можете не видеть, что делают кубисты и называют это искусством!» – возмущался депутат Жюль-Луи Бретон. «Никому не нравится мусор! – вторил его коллега по правому крылу Шарль Бенуа. – Но в искусстве он тоже есть, как и везде». На что Марсель Семба, депутат-социалист от Монмартра, твердо заявлял: «У меня нет абсолютно никакого намерения защищать кубистическое движение! От чьего имени я буду его защищать? Я ведь не художник. И не выступаю перед собранием художников. Однако я защищаю саму возможность свободно экспериментировать в искусстве»{421}. Эта дискуссия стала кульминацией того, что историки кубизма позже описали как «ксенофобскую полемику 1912 года» или «кризис Осеннего салона 1912 года»{422}.

Двумя месяцами ранее, 3 октября 1912 года, секретарь четвертой комиссии Парижского городского совета фотограф Пьер Лампе написал открытое письмо помощнику государственного секретаря по изобразительному искусству Леону Берару. В этом документе он выразил возмущение тем, что государство предоставило художникам для проведения Осеннего салона Большой Дворец, поощряя тем самым пропаганду «самого банального уродства и вульгарности, какие только можно вообразить» и позволяя художникам-кубистам – этой «банде негодяев, которая действует в мире искусства подобно апашам в обычной жизни»{423}, – выставлять свои картины.

Жюри Осеннего салона отреагировало на открытое письмо Пьера Лампе по-своему. Члены жюри были недовольны тем, что «за последние три года на выставке присутствовало слишком много иностранцев». «В следующем году они будут обузданы, и зло будет остановлено на полпути», – предрекали местные ксенофобы{424}. В ответ на что главный редактор газеты Gil Blas выпустил статью, в которой изложил свою точку зрения, до предела обострив и без того уже накалившуюся обстановку: «Кубисты – глупые молодые люди. Они никоим образом не отражают ведущие тенденции салона. Вероятно, мы были неправы, придавая им слишком большое значение. Мы также были неправы, позволив иностранцам вторгнуться в состав жюри. Но эти ошибки впредь не повторятся. Все вернется на круги своя»{425}. «Иностранцы больше не будут контролировать судьбу мероприятия, жюри проявит разумную строгость»{426}, – присоединили свой голос к общему крику члены комитета салона.

Писавший для газеты Gil Blas критик Луи Воксель, тот самый, который еще в 1908 году заявил, что новое направление, продвигаемое Браком и Пикассо, – это не что иное, как игра в «маленькие кубики», лицемерно заявил: «Не хочу далее ссылаться на национальность художников и поддерживать идею о том, что вся эта суматоха вызвана исключительно иностранцами. Потому что тот факт, что в движениях фовистов и кубистов слишком много немцев и испанцев, или что Матисс – натурализованный берлинец, а Брак теперь поклоняется суданскому искусству, или что арт-дилер Канвейлер не является соотечественником Папаши Танги, или что развратник ван Донген приехал из Амстердама, а Пабло – из Барселоны, – все это само по себе не имеет никакого значения. Ван Гог тоже был голландцем. Но вопрос не в том, на каком языке говорят кубисты, а в том, что именно они могут сказать. Увы, боюсь, что ничего дельного»{427}.

26

Шарлатан или гений? Пикассо повсюду

Когда входишь в комнату Пикассо в галерее С. И. Щукина, тебя охватывает чувство жуткого ужаса{428}.

Николай Бердяев

Именно 1912 год стал для Пикассо поворотным. Художник внезапно оказался на переднем плане международной авангардной сцены, и его начали почитать наравне с Матиссом. Надо сказать, что в то время противостояние между этими двумя мастерами намеренно обострялось как во Франции, так и во всем западном мире. В том же году в Париже во время проведения Салона независимых Хуан Грис представил на суд зрителей «Портрет Пабло Пикассо», тем самым публично выразив художнику дань уважения, как незадолго до этого Матисс продемонстрировал «Портрет Ольги Меерсон[98]» в знак своей привязанности к ней.

С наибольшей очевидностью интерес к Пикассо проявился на второй лондонской выставке постимпрессионистов и особенно после статьи в газете The Times, которую озаглавили «Матисс и Пикассо», словно подчеркивая соперничество двух художников. «Три или четыре года назад фовисты чуть ли не молились на Матисса. А в Салоне независимых 1912 года уже почти никто из его учеников не принимал участия. Сейчас в фаворе кубизм, и большая часть современных художников служит этому направлению. О Матиссе забыли. Его живопись считается не актуальной. Какая досада для мастера! Кумир низвергнут!»{429}

С 1912 года можно было открыто восхищаться работами Пикассо. И весь западный мир так и делал. Все началось с выставок 1910 года, состоявшихся в Будапеште{430} и Лондоне{431}, за которыми последовали вернисажи 1911 года в Нью-Йорке и Амстердаме. После этого уже и Германия стала прославлять Пикассо: с огромным энтузиазмом немцы организовали семь экспозиций его картин! А в 1913 году перед показами работ Пикассо в Вене, Будапеште и Праге, прошли его выставки в Москве. И все они были заранее спланированы Канвейлером – это был результат его успешных наступательных действий на Восток и Запад.

Разработанная им сложная стратегия продвижения Пикассо на англосаксонских, германских и русских территориях имела грандиозный эффект. Зрителей знакомили с его картинами постепенно: сначала демонстрировали более доступные для понимания работы докубистского периода, главным образом «голубого», а затем давали возможность рассмотреть творчество мастера в контексте кубистической революции как части общей художественной тенденции перехода к абстракции. Благодаря Канвейлеру публика смогла увидеть эволюцию Пикассо как истинного творца, вначале просто воспроизводившего реальность, а потом научившегося виртуозно трансформировать ее в кубистические образы.

Необходимость такого «образовательного» подхода была проверена многими коллекционерами. Но лучшим примером тому был Сергей Щукин – наследник состояния русской династии торговцев текстилем. Как раз благодаря такому методу он стал одним из самых влиятельных меценатов XX века. В советскую эпоху его имя на какое-то время было забыто, но после 1990-х сначала в самой России, а затем и во всем остальном мире о нем заговорили вновь. Будучи представителем новой промышленной буржуазии, Щукин стремился модернизировать и просветить Россию{432}. Он решил преобразовать свой особняк, ранее принадлежавший князьям Трубецким, в центр современного искусства.

Под влиянием своего брата Ивана, который жил в Париже, Сергей Щукин начал коллекционировать живопись, предпочитая работы импрессионистов, а затем и постимпрессионистов. Познакомившись с известными галеристами, такими как Поль Дюран-Рюэль, Амбруаз Воллар и Берта Вайль, он стал покупать все больше и больше картин, причем Матисс был его любимым художником. С 1887 по 1907 год Щукин собрал впечатляющую коллекцию из полотен Моне, Сезанна, Гогена, Ван Гога, Ренуара, Дега и множества работ других мастеров. А с 1907 года, когда Воллар привел его в салон Стайнов, Щукин открыл для себя Пикассо.

До 1912 года Щукин приобретал произведения Пикассо с осторожностью. В 1910 году он купил лишь две его картины: «Портрет поэта Сабартеса» (Portrait of Jaime Sabartés), относящийся к «голубому» периоду, и небольшую подготовительную работу для «Авиньонских девиц». И еще две – в 1911 году: созданную в самом начале века «Любительницу абсента» (The Absinthe Drinker) и «Натюрморт с кувшином» (Still Life with Jug) «розового» периода.

Но уже в 1912 году Щукин полностью изменил свои методы и стал без оглядки скупать чуть ли не все подряд картины Пикассо (нередко прямо в его мастерской), словно они выходили из моды. В 1913 году у него уже было двадцать четыре произведения мастера. При посредничестве Канвейлера он также совершил несколько важных сделок по покупке живописи Пикассо со Стайном. Вскоре коллекция Щукина охватила все ключевые периоды творчества художника. Щукин все смелее отваживался на приобретение более новаторских и провокационных работ Пикассо: например, он купил у него темно-зеленую загадочную «Женщину с веером» (Woman with a Fan, 1908), несмотря на то, что это гротескное изображение пугало его. Легенда гласит, что Сергей Щукин поместил полотно в коридоре своего особняка и, преодолевая тревогу, которую оно в нем вызывало, постоянно подходил к нему и внимательно рассматривал. «Как только он привык к эстетике этой картины, то почувствовал, что готов идти на еще больший риск», – вспоминал Казимир Малевич{433}. В этом особняке, расположенном в Большом Знаменском переулке в Москве, Щукин со временем обустроил отдельный «зал Пикассо», но ограничил доступ туда тех посетителей его личной галереи, кто еще не был посвящен в тайны современного искусства.

Вскоре уникальную коллекцию С. И. Щукина по достоинству оценили представители интеллектуальных кругов Москвы. Меценат заставил спорить о кубизме весь русский авангард. Художники, искусствоведы, философы – все заняли свои позиции и приняли участие в дебатах по поводу этого нового направления. Среди них были живописцы Малевич, Родченко, Ларионов, Гончарова, художественный критик Тугендхольд и многие другие. «Начиная с 1912 года, – пишет в своих исследованиях бывший президент парижского Музея Пикассо Анн Балдассари, – в Москве и Санкт-Петербурге с большой активностью проводились чрезвычайно важные для культурной жизни России инициативы, нередко объединявшие произведения европейского и русского авангарда и принимавшие форму выставок, журнальных публикаций, книг, общественных студий, пьес, балетов и опер, а также таких движений, как «Синий всадник»[99] и «Бубновый валет»[100]. Эта была настоящая революция в искусстве, и она по-своему предвосхитила большевистскую революцию 1917 года»{434}.

В России, как и в Западной Европе, как указывал в своих работах Карл Эйнштейн, кубизм сыграл провокационную роль, расшатывая установленные порядки и демонстрируя идею о том, что радикальные эстетика и политика существуют в союзе друг с другом.

Парадоксально, но несмотря на то, что Щукин своей коллекцией подрывного искусства в какой-то мере внес личный вклад в революционный процесс, сам он тем не менее не вписался в новую Россию и был вынужден бежать из страны вместе с остальной капиталистической элитой. В 1918 году судьба разлучила его с коллекцией: большевики национализировали бывший особняк Трубецких в Большом Знаменском переулке в Москве, а собранные Щукиным картины объявили народной собственностью[101].

Творчество Пикассо успешно продвигалось не только на Востоке, но и на Западе. Художественный критик и историк искусства Лео Стайнберг[102] вспоминал о картине Пикассо «Три женщины» (Three Women, 1908), которую в студии в «Бато-Лавуар» напрямую у художника купили Лео и Гертруда Стайн. С самого начала эта работа скорее напугала их, чем восхитила. Изображенные на ней персонажи, с закрытыми глазами слившиеся в одно целое, были слишком далеки от утонченных женских образов, принятых в европейском искусстве в эпоху Возрождения. Они напоминали груду камней, отвалившихся от скалы, или древние скульптуры на фоне дикой природы{435}.

Молодой американский художник Морган Рассел, один из будущих лидеров движения синхромизма[103], увидев «Трех женщин» Пикассо в салоне Стайнов, настолько восхитился палитрой этой картины, ограниченной красно-коричневыми цветами, за счет которых Пикассо выстроил объем фигур, что даже перерисовал эту работу…

Скульптурность и монолитность образов в картине Пикассо «Три женщины» через несколько лет отметил также и критик Яков Тугендхольд. Он обнаружил это произведение в Москве, в галерее Щукина. «Женские обнаженные фигуры Пикассо, – написал Тугендхольд в одном из своих исследований, – с темными, четкими контурами, выполненные в кирпично-красном цвете, кажутся высеченными из камня и имеют вес и рельефность памятника»{436}.

У всех, кто видел эту работу Пикассо, сначала возникали неоднозначные и противоречивые реакции, но воздействие шедевра на Восток и Запад, несомненно, было огромным.

В Нью-Йорке весной 1911 года на первой персональной выставке в галерее Альфреда Стиглица, когда американцы впервые познакомились с творчеством Пикассо, зрители разделились на его почитателей и хулителей. А в 1913 году, после «Арсенальной выставки» (The Armory Show), когда американской публике продемонстрировали французское авангардное искусство, в США вообще поднялся небывалый шум. Крупные коллекционеры, художники, организаторы выставок еще больше заинтересовались парижским искусством. Среди них были такие американские модернисты, как Стэнтон Макдональд-Райт, Артур Боуэн Дэвис, Джон Марин, Джо Дэвидсон, Альфред Морер, Макс Вебер. Многие из них обучались в Париже и под влиянием французского авангарда получили большой импульс к развитию. Но кто во Франции слышал о них? Почему же американцы и русские еще в начале ХХ века смогли оценить авангардное искусство и, в частности, творчество Пикассо, а французы им пренебрегли?

Международная шумиха, разразившаяся вокруг Пикассо незадолго до Первой мировой войны, резко контрастировала с реакцией Франции, которая не принимала ни самого художника, ни в целом кубистическую революцию. И это странное явление без всяких обиняков осудил в своих работах Ив-Ален Буа. Глубоко проанализировав разрыв между Францией и другими европейскими странами, в частности, Германией, Россией и Чехословакией, Ив-Ален Буа вынес шокирующий вердикт (хотя читатель этой книги и сам успел прочувствовать суть проблемы): Франция полностью упустила суть кубизма, и, более того, сделала немало, чтобы разрушить само уникальное эстетическое движение, которое это направление могло породить. «Книги Винценца Крамаржа “Кубизм” (Kubismus, 1921) и Канвейлера “Путь к кубизму” (Der Weg zum Kubismus, 1920), а также опубликованная в Москве еще в 1917 году работа Ивана Аксенова[104] о Пикассо, дают пример всем, кто пытается оценивать и критиковать искусство с позиции национализма. Произведения этих авторов, написанные на немецком, русском и чешском языках, более содержательны, чем все статьи и предисловия к каталогам, опубликованные во Франции так называемыми защитниками кубизма, – писал Буа. – Эти французские “исследования” упустили самое главное – истинный смысл экспериментов Пикассо и Брака. Все тексты поверхностны и, если и имеют какую-то пользу, то только как исторические документы, которые наглядно показывают, с каким негативом встречали во Франции любые кубистические эксперименты и в каком упадке находилась французская художественная критика, после того, как о современной живописи перестал писать Феликс Фенеон[105]. Книги Канвейлера, Аксенова и Крамаржа стоит перечитать всем, кто действительно стремится глубоко понять суть такого явления как кубизм, а не просто пересказывает общепринятые клише. Если бы французские переводы этих книг были доступны читателям Франции сразу после их первых публикаций, то общее непонимание, которому до недавнего времени подвергался кубизм в этой стране, можно было бы если не избежать, то, по крайней мере, смягчить. И также можно было бы уберечь национальные коллекции от катастрофического состояния, которое Музей Пикассо, к счастью, уже начал исправлять»{437}.

Ситуация с авангардом во Франции уже в середине XIX века требовала пересмотра. Художники во главе с французским живописцем Гюставом Курбе, не желавшие работать в академической манере, стали настаивать на изменении существующих канонов, по которым оценивались их работы. Но профессора французской Школы изящных искусств, члены Академии художеств, жюри Парижского салона продолжали отчаянно защищать искусство от всякого рода инноваций, критикуя все новое, что предлагали художники. Даже после 1863 года, когда политические власти – в частности сам Наполеон III – поддержали представителей «нового направления живописи», позволив им организовать собственную выставку «Салон отверженных», где они могли выставлять свои работы, негативное влияние представителей академической живописи и критиков от элиты, отвергающих любые новшества, по-прежнему оставалось устойчивым. В 1900 году на Всемирной выставке самый символичный представитель этой старой гвардии художников Жан-Леон Жером, являвшийся своего рода символом косности академического искусства, но в течение четырех десятилетий сохранявший свои привилегии и открыто выступавший против движения импрессионистов, оказался в центре всеобщего внимания. Перегородив вход в зал с картинами импрессионистов президенту Франции Эмилю Лубе, он бросился к нему со словами: «Не входите туда, господин президент! Это позор Франции!».

И вот прошло всего лишь двенадцать лет, и кубизм возглавил авангардное движение. Но и в 1912 году «добропорядочные» французы называли кубизм искусством шарлатанов и аферистов, а тех, кто его «насаждал» – французского художника Жоржа Брака, немецкого арт-дилера Даниэля-Анри Канвейлера, испанского живописца Пабло Пикассо и коллекционеров из России, Германии и Северной Америки, – людьми, представляющими «опасность» для целостности французской нации.

Да, это было похоже на битву добра и зла, противостояние традиционного и современного искусства, войну добропорядочных французов с опасными иностранцами, захватившими Францию. Однако глубокая образованность и таланты защитников кубизма – Крамаржа, Канвейлера, Стиглица, Эйнштейна, Рафаэля, Мейера-Грефе и других – с очевидностью показали, сколь глубока была культурная пропасть между закостеневшей Францией и более просвещенными «шарлатанами», отстаивающими творчество нового времени.

27

Гутенберг 21–39. От одной визитной карточки до другой

Андре Левель[106], акты I и II

Четверг, 9 мая 2018 года. Сегодня утром стало известно, что картину Пикассо «Девушка с корзиной цветов» (Girl with a Basket of Flowers, 1905) из коллекции Дэвида Рокфеллера продали на нью-йоркском аукционе «Сотбис» за 115 миллионов долларов. Мировая пресса единодушно назвала этот шедевр важной вехой в творчестве мастера и объявила, что Пикассо «побил рекорд Леонардо да Винчи и Винсента Ван Гога», потому что уже четыре его работы ушли более чем за 100 миллионов долларов.

Этим утром Париж был безлюден. Вчера во всей Европе праздновался День победы. Завтра тоже будет большой праздник – День Вознесения Господня. Однако мы с несколькими сотрудниками Национального архива Франции все эти дни проводили за работой, разбирали документы Пикассо. Стажер из Школы Лувра только что принес мне письмо, отобранное к предстоящей осенней выставке Пикассо в Музее д’Орсе «Пикассо. Голубое и розовое», и я старалась на нем сосредоточиться…

В помещении, где мы работаем, тесно и душно. Здесь нас только трое – я, стажер и сотрудник архива Пьеро Эжен, – если не считать самого Пикассо и некоторых его друзей, взирающих на нас с многочисленных фотографий, которыми увешаны стены помещения: Пикассо на фоне купленной им у папаши Сулье картины Анри Руссо; очаровательная Дора Маар[107] с сигаретой; молодой Пикассо в пальто с поднятым воротником под светом газового фонаря на улице Равиньян; Пикассо и Фернанда Оливье с их собакой Фликой; Аполлинер, Кокто… Время от времени Пьеро Эжен поднимает голову и с почтительной, безмятежной улыбкой смотрит в глаза маэстро. А я смотрю на Пьеро и думаю о том, какое же нужно иметь терпение, чтобы в течение нескольких десятилетий смиренно работать в этом архиве – в тюрьме, населенной призраками – и оставаться таким сдержанным, спокойным и преданным делу. Все, кто здесь присутствуют – Пьеро Эжен, собака Флика, Аполлинер, Кокто, – помогают мне в работе над книгой. Каждый день благодаря им я узнаю что-то новое. А сегодня предмет моего изучения – коллекционер Андре Левель, к документам и письмам которого я получаю доступ, открыв папку под номером 86.

Имя Левеля хорошо известно в мире собирателей искусства. Это он в январе 1908 года купил в «Бато-Лавуар» непосредственно у самого Пикассо «Семью комедиантов» – знаменитый шедевр, относящийся к «розовому» периоду, о котором речь шла в предыдущих главах.

Андре Левель утверждал, что «истинным коллекционером» может стать лишь тот, кто, «попав на незнакомую улицу, заранее уверен, что найдет там что-то ценное и необычное»{438}.

Пикассо оставил нам портрет Андре Левеля – беглый рисунок карандашом, сделанный в 1918 году, – на котором изобразил коллекционера в высшей степени благопристойным мужчиной со спокойным добрым взглядом чуть косящих глаз и с аккуратными усиками на вытянутом узком лице. Проявляя внимание к молодым художникам с 1902 года, Левель был, по сути, одним из первых коллекционеров-французов, кто стал покупать работы Пикассо – сначала в галерее Берты Вайль и в магазинчике папаши Сулье, а потом у самого художника.

«Впервые я увидел работу Пикассо – автопортрет художника – в странном заведении папаши Сулье, где продавалось все подряд, от постельного белья до картин на обычных подрамниках, – вспоминал Левель. – Когда через несколько дней я вернулся туда, портрет все еще висел, и я купил его, заплатив хозяину пятнадцать франков…»{439}

Это именно у Андре Левеля в 1904 году возникла идея создать первое товарищество коллекционеров «Шкура медведя» (La Peau d'Ours){440}, в которое вошли его друзья и ближайшие родственники. В уставе товарищества подробно оговаривались условия приобретения картин и также упоминалось, что через десять лет, когда сообщество будет распускаться, каждый владелец картины заплатит художникам причитающиеся двадцать процентов от текущей цены произведения.

«Мне очень нравились картины современных художников, и я хотел иметь их у себя. Многие работы меня просто преследовали, – признавался Левель. – Тогда я подумал: почему бы нам не собраться вместе и не создать общую коллекцию? Вот так и появилось это маленькое товарищество, основой для которого послужила наша дружба. Так мы получили возможность охотиться за добычей – редкими произведениями искусства, – договорившись приобретать их сообща на наши общие скромные вложения»{441}.

Это предприятие зародилось как раз в тот момент, когда Пикассо после трех неудачных попыток обосноваться в Париже наконец-то обрел пристанище в «Бато-Лавуар» на улице Равиньян. К этому моменту коллекция, собранная Левелем и его друзьями, немного подросла, и в 1906 году комитет «Медвежьей шкуры» проголосовал за то, чтобы начать покупать работы Пикассо. В тот год они купили в галерее Кловиса Саго сразу шесть картин художника.

Два года спустя, в январе 1908 года, Саго сообщил коллекционерам из «Шкуры медведя», что Пикассо «ищет покупателей для большой картины, на которой изображены странствующие комедианты»{442}. Тогда же Андре Левель решил, что им пора познакомиться с художником, и в сопровождении арт-дилера Люсьена Молина и нескольких членов товарищества пришел в мастерскую Пикассо, чтобы посмотреть на эту работу.

«Увидев картину, мы, конечно же, задумались, как поступить: она, разумеется, всем нам понравилась, но у нас был ограниченный бюджет», – вспоминал Левель. Объяснив Пикассо, как работает их товарищество, он предложил ему за холст 1000 франков (едва ли треть суммы, которую надеялся получить художник); плюс к этому – аванс в 300 франков, который выплачивался тут же; и месяц на поиск других покупателей, если художник захочет продать картину дороже. Пикассо, которому в тот момент нужны были деньги, согласился на условия Левеля. Но не стал искать других покупателей и довольно быстро пришел к коллекционеру за остальной суммой. «Меньше чем через две недели он пришел ко мне в офис, но не для того, чтобы вернуть аванс, а чтобы забрать остаток», – вспоминал коллекционер{443}.

Почему же Пикассо, который с самого начала надеялся продать это полотно «состоятельным покупателям, каким-нибудь иностранным меценатам, которые купили бы его за достаточно высокую цену»{444}, принял предложение Левеля? Почему он не продал «Комедиантов» ни Воллару, ни кому-то другому, например, тому же Канвейлеру? Все эти вопросы вертятся у меня в голове, и я надеюсь найти на них ответ в папке под номером 86.

Как известно, Пикассо никогда ничего не выбрасывал, поэтому его архивы обширны. Но почему он бережно хранил визитные карточки Андре Левеля? У него их было по меньшей мере двадцать, причем все одинаковые. А также держал в сохранности свои записные книжки с номерами его телефонов («Гутенберг 21–39», «Ваграм 28–59»). Перечитав сто четыре письма из той папки, я поняла, что художника и коллекционера связывала не просто дружба или коммерческие отношения – их долгий союз представлял собой нечто большее. Андре Левель был для Пикассо словно щитом – защитой от французской бюрократии.

Иметь возможность читать чужие письма – это своего рода привилегия. Я могу увидеть многие стороны жизни Пикассо и Левеля, погрузившись в их личную переписку. Но для этого мне недостаточно просто расшифровать незнакомый почерк. Нужно провести параллели между словами и реконструировать историю взаимоотношений художника и коллекционера. Этот процесс никогда не бывает быстрым – он начинается с самых первых слов приветствия в письме или даже с адреса на конверте. О чем, например, мне мог сообщить адрес: Улица Чернуски, дом 3? О том, что письмо было написано человеком, проживавшим в респектабельной части Парижа – в 17-м округе, недалеко от парка Монсо.

Андре Левель умел вести бизнес, получил юридическое образование, был французским буржуа и человеком большой культуры, высоко ценившим искусство. Он с уважением относился ко всем, с кем вел дела. Его письменная речь была четкой и в то же время изящной, мягкой, интеллигентной, временами чуть старомодной. Взять хотя бы его первое письмо от 24 января 1908 года, адресованное Пикассо: «Дорогой месье! Мой оформитель (месье Луи, улица Фонтен, 32) завтра, в субботу, в три часа дня придет к Вам в студию, чтобы снять мерки для рамы. Сообщите мне, пожалуйста, заранее, удобно ли Вам будет принять его? Если нет, то напишите подходящее Вам время. Всего Вам наилучшего, месье. Искренне Ваш, А. Левель».

Это письмо, написанное после продажи «Семьи комедиантов», положило начало их долгой дружбе и крепкому сотрудничеству. Но пройдет еще достаточно много лет, прежде чем телефонный номер Левеля «Гутенберг 21–39» станет для Пикассо своего рода волшебным ключом, с помощью которого он сможет открывать двери, которые ранее были для него закрыты. Полагаю, Пикассо просто интуитивно почувствовал, что контракт с Левелем, несмотря на скромность первоначального гонорара, со временем многократно окупится и даст ему другие важные преимущества. И еще он понял, что «Шкура медведя» – революционное предприятие и за ним большое будущее.

Колесо времени повернулось, и в 1914 году, как и было условлено, работы, купленные «Шкурой медведя», были выставлены на аукционе в отеле «Друо». «Это был первый случай, когда такая полная коллекция произведений современного искусства выставлялась на публичную продажу. В состав коллекции входили произведения по-настоящему авангардные, созданные художниками, принадлежавшими к числу тех “безумцев”, которых высмеивали посетители Салона независимых, – писал Андре Сальмон. – Это знаменательное событие непременно останется в истории»{445}. Другой комментатор сравнил эти удивительные торги, состоявшиеся 2 марта 1914 года в Париже, с «битвой, победу в которой одержало смелое авангардное искусство»{446}. Распродажа коллекции картин товарищества «Шкура медведя» принесла коллекционерам и художникам неожиданно большие деньги, и это сразу повлияло на правила игры в парижских галереях, потому что их владельцам стало понятно, что «работы современных художников тоже могут приносить прибыль». А мошенники от искусства поняли, что ими можно спекулировать. Так «авангардное искусство перестало быть прерогативой одних лишь бескорыстных энтузиастов»{447}.

Успех продажи «Семьи комедиантов» на аукционе в отеле «Друо» поднял в Париже новую волну ксенофобии. А все потому, что главными героями этой сделки стали испанский живописец Пикассо и немецкие галеристы – Канвейлер и купивший эту картину Таннхаузер. Журналист Морис Делькур в статье, озаглавленной «Перед вторжением», написал: «Эти мерзкие, гротескные картины иностранцев никому не интересны во Франции, и покупают их за бешеные деньги сами иностранцы! Именно немцы взвинтили такие заоблачные цены! Однако наивные молодые художники не должны попадаться в эту ловушку – им не следует подражать Пикассо, который, не найдя собственной живописной манеры, долгое время подражал всем подряд, а потом просто погряз в кубистической чепухе. Молодые французские художники должны сделать все возможное, чтобы уничтожить кубизм!»{448}

Через шесть лет после покупки товариществом «Шкура медведя» картины Пикассо «Семья комедиантов», в марте 1914 года, Левель отправил Пикассо второе письмо. «Мой дорогой друг! – писал коллекционер в своей вежливой и уважительной манере. – Как Вы знаете, в договоре нашего товарищества есть условие, что по истечении определенного срока мы выплачиваем художнику за его работу 20 % чистой прибыли от продажи его картин. Мы рады Вам сообщить, что по чеку № 62 297 от Национального кредитного банка, прилагаемому к этому письму, Вы можете получить положенное Вам вознаграждение за Вашу картину. Преданный Вам, А. Левель».

В тот год произошло много впечатляющих перемен: третьего марта «Семья комедиантов» Пикассо была продана мюнхенскому арт-дилеру Генриху Таннхаузеру за 11 000 франков (в одиннадцать раз больше цены, которую Левель заплатил Пикассо шестью годами ранее). Чек, отправленный Левелем в письме, был выписан на 3978 франков и 85 сантимов. Эта сумма составляла примерно пятую часть годового заработка художника. Левель лично передал письмо Пикассо, и тот ответил коллекционеру с не меньшей элегантностью, подарив ему свой, не без юмора исполненный коллаж «Бутылка Басса, бокал, пачка табака и визитная карточка» (Bottle of Bass, Wineglass, Packet of Tobacco and Visiting Card, 1914), на котором изобразил визитную карточку Левеля, готовую вот-вот слететь со стола…

Летом 1914 года (перед началом Первой мировой войны) никто еще не ожидал никаких больших трагедий – счастливый Пикассо со своей красавицей Евой работал в Авиньоне, Канвейлер с женой Люси занимались альпинизмом в австрийском Тироле. Никто из них не предполагал, что начавшаяся война разрушит всю систему канвейлеровских альянсов, и Пикассо придется укреплять связи с Андре Левелем, который вскоре станет одним из самых верных почитателей его творчества.

28

«Великолепная серия! В ней много свободы и радости!»

Это действительно великолепная серия. В ней так много свободы и радости!{449}

Даниэль-Анри Канвейлер – Винценцу Крамаржу

С января 1913 по август 1914 года, накануне большого мирового катаклизма, Пикассо и каждый человек, входивший в его орбиту, продолжали жить в собственном пространстве. Коллеги-художники создавали новые произведения, коммерсанты и галеристы совершали финансовые сделки, критики рассуждали о задачах искусства, суть которых – «трансформировать представления о реальности»{450}, а арт-дилеры масштаба Канвейлера определяли новые этапы эволюции живописи и в этом видели свою миссию.

Для Пикассо 1913 год оказался годом большого прорыва. Благодаря выгодному контракту с Канвейлером он получил наконец финансовую стабильность и возможность много путешествовать. Он жил то в Барселоне, то в Париже, то в Сере, потом опять возвращался в Барселону или Париж или уезжал в Авиньон. У него была новая муза Ева Гуэль, о любви к которой он заявлял на всех своих картинах фразой j'aime Eva. Но также это был год болезней и потерь. В марте 1913 года у Евы появились первые симптомы чахотки, в начале мая умер отец Пикассо, в июне сам Пикассо переболел брюшным тифом, и в том же году не стало его любимой собаки Флики, которая жила у него со времен «Бато-Лавуар».

«В эту субботу утром умер мой отец, – писал Пикассо Канвейлеру. – Можете понять, в каком я состоянии…»{451}

Перед смертью отца в дом Пикассо почти ежедневно приходили письма из Барселоны, обостряя его напряжение и смещая внимание с творчества на семейную трагедию. Убитая горем мать нуждалась в участии сына, поэтому постоянно писала ему, изливая свои чувства. Она упрекала его, высказывала сожаления, делилась болью потери. И все эти эмоции давили на Пикассо тяжелым грузом.

«Дорогой Пабло, не могу не думать о тебе, не испытывая горечи, – именно сейчас, когда моя жизнь разваливается на куски, ты бросил меня! Оставил в самый трудный момент! Почему ты не пишешь?! Где ты? Что с тобой? Последнее твое письмо я получила больше месяца назад. Неужели ты не понимаешь, что я тревожусь?». (15 мая){452}

«Позавчера я получила твои рисунки и была невероятно счастлива! Мы их рассматривали и словно видели тебя. Как же я рада, что ты снова вернулся к синему цвету! Он напоминает мне о тех замечательных днях, когда ты жил с нами, и я наблюдала, как ты работаешь». (21 мая){453}

«Дорогой Пабло, получила твое письмо и радуюсь, что ты меня не забыл. Сегодня День мертвых и мне очень тяжело. Полгода назад умер твой отец… Я все еще не смирилась с утратой. Я даже на кладбище не ходила с тех пор – у меня пока нет сил туда идти. Но, если соберусь, то пойду не одна, возьму с собой мать Хуана». (2 ноября){454}

В этот тяжелый период единственное, что мог сделать Пикассо для матери – это поддержать ее финансово. И это много для нее значило.

«Дорогой Пабло, сегодня получила от тебя чек на тысячу песет, отправленный из Сан-Себастьяна. Это было так неожиданно! Я даже не знаю, как мне выразить свою благодарность! Скажу лишь, что Бог очень добр ко мне. Не знаю, чем я заслужила такую щедрость»{455}.

Несмотря на то, что 1913 год был омрачен неприятными событиями, Пикассо продолжал без остановки работать над коллажами, с увлечением экспериментируя с песком, гипсом или газетами. Художника вдохновлял образ гитары, и он придумывал целую серию коллажей с этим музыкальным инструментом, а потом переключался и на другие. Так появилось множество его работ в этот период: «Бутылка Vieux Marc, гитара и газета» (Bottle of Vieux Marc, Guitar and Newspaper); «Барный столик с гитарой» (Bar Table with Guitar); «Гитарист в кресле» (Guitar Player with Armchair); «Гитара и скрипка» (Guitar and Violin); «Скрипка в кафе» (Violin in a Café); «Скрипка, бокал и бутылка» (Violin, Glass and Bottle); «Кларнет, бутылка пива, газета и игральные кости» (Clarinet, Bottle of Bass, Newspaper and Playing Dice).

Добиваясь максимального разнообразия, Пикассо постепенно вернулся к синему цвету, затем добавил красный и зеленый. Помимо самых разных новых материалов и предметов, пробовал включать в свои композиции обрывки фраз или слов. Он использовал технику, придуманную Жоржем Браком, но в каждую новую работу привносил что-то свое, словно хотел превратить произведение в геометрическую шараду или головоломку, которую зритель должен был разгадать. Жорж Брак в своей мастерской, расположенной на Монмартре, тоже не терял времени и с увлечением создавал многосложные скульптурные композиции из бумаги, такие как «Гитара» (Guitar) или «Журнальный столик» (Guéridon). Это был период перманентного кубистического безумия, когда оба художника демонстрировали шедевр за шедевром. Поток их картин, коллажей и скульптур был настолько мощным, что если бы не заметки и переписка Крамаржа, то я бы не разобралась во всем их многообразии и не смогла бы отследить происходящие в тот период эволюционные процессы.

«Сегодня в галерее Таннхаузера я купил еще одну картину Пикассо – его овальный розовый натюрморт со скрипкой 1912 года. Семь месяцев назад он стоил вполовину дешевле!»{456} – писал Крамарж жене в феврале 1913 года.

Приобретение этого сокровища обошлось коллекционеру в 4100 крон, однако он, не задумываясь, заплатил эти деньги. Хотя в письме к Канвейлеру пожаловался, что работы Пикассо за последнее время очень подорожали. «Я называл Таннхаузеру минимальные цены на все работы. Допускаю, что он немного повысил их стоимость, чтобы и самому заработать. Я получу от продажи только ту сумму, о которой мы договаривались изначально, – ответил Канвейлер и закончил свое послание на позитивной ноте: – Я очень рад за Вас, доктор! Это одна из самых значимых работ того периода. И, безусловно, это очень удачное приобретение для Вас»{457}.

Примерно через месяц Канвейлер написал Крамаржу еще одно письмо: «Каждое утро открывая магазин, я надеюсь, что либо увижу Вас, либо получу от Вас какое-то известие. Однако Вы до сих пор молчите. Если Вас ничто не держит в Праге, я бы настоятельно просил Вас приехать в Париж как можно скорее, потому что, чем дольше вы затягиваете с приездом, тем меньше картин Пикассо у меня остается. Их постоянно покупают. Я продал почти все. А двадцатого мая здесь должен быть Щукин, и он обязательно что-нибудь купит. Так что, если сможете прибыть раньше него, то приезжайте – вот мой совет»{458}.

В то время, действительно, все менялось очень быстро. Стайны неожиданно решили распродать свою коллекцию, но им на смену пришли новые меценаты, такие как Сергей Щукин, ставший страстным почитателем Пикассо несколькими годами ранее. И он же познакомил Канвейлера с Иваном Морозовым – еще одним покупателем из России, который, как и Щукин, увлекся кубизмом и, в частности, Пикассо. В 1914 году он приобрел у Канвейлера ценнейшую жемчужину из коллекции Стайна, «Девочку на шаре», причем заплатил за нее рекордную по тем временам сумму – 16 000 золотых франков, – в сто раз превышающую первоначальную стоимость картины.

С финансовой точки зрения 1913 и 1914 годы оказались для Пикассо чрезвычайно удачными, о чем свидетельствуют эти записи в его бухгалтерской книге:

15 октября 1913 года, К: 15 850;

15 ноября 1913 года, К: 4950;

22 декабря, К: 3250;

4 апреля 1914 года, К: 5688;

11 мая, К: 1650;

8 июня, К: 12 400{459}.

И если еще учесть, что за покупку двадцати трех последних картин Канвейлер выписал художнику чек на 27 250 франков{460}, то его общий заработок в 1913 году превысил 50 000 франков. Это была значительная сумма для тех лет (эквивалентная 192 000 долларам в 2021 году), к которой следует добавить и чек от Левеля – 4000 франков (15 000 долларов по среднему курсу 2021 года), полученные Пикассо за долю от продажи картины «Семья комедиантов».

Седьмого мая 1913 года Крамарж наконец-то прибыл в Париж и прожил там полтора месяца, подробно отчитываясь обо всех событиях в письмах жене. «Каждый раз, когда я приезжаю в Париж, я чувствую, что возвращаются мои старые сожаления о том, что мы так и не решились пожить здесь год или два, – писал он. – И еще я сожалею, что многое пропустил, пока меня здесь не было. В первую очередь это относится к работам Пикассо – в его творчестве произошел большой прорыв. Мне нужно приезжать сюда хотя бы два раза в год и наверстывать упущенное. Последние картины Пикассо совсем не похожи на ранние, но они очень красивы»{461}.

Во время этой поездки Крамарж постоянно думал о картинах Пикассо, не переставая восхищаться всем, что делал художник. Даже посещая Музей Чернуски[108] или Люксембургский музей, куда Крамарж ходил смотреть японские маски и картины Сезанна, он невольно возвращался мыслями к Пикассо и интересовался всем, что было с ним связано, записывая в блокнот не только впечатления от его новых работ, но и высказывания о мастере. Как, например, выдержки из статьи Аполлинера: «Пикассо изучает объект, точно хирург, препарирующий труп»; «я считаю Пикассо величайшим художником нашего времени, который предпочитает жить среди поэтов, и имею честь быть одним из них»{462}.

«Сегодня днем пойду знакомиться с частной коллекцией, где много новых картин Пикассо», – с воодушевлением сообщал Крамарж жене в письме от 1 июня 1913 года перед посещением квартиры Роже Дютийёля, где ему предстояло впервые увидеть «Испанский натюрморт» (Spanish Still Life), созданный художником ровно год назад, 5 июня 1912 года. От этой работы коллекционер пришел в восторг. Она поразила его своей необычностью и сложностью. Натюрморт представлял собой пирамиду, состоящую из нескольких предметов (бутылок, бокалов, газеты, вазы с фруктами), размещенных в разных цветовых плоскостях. Горизонтальные розовые мазки масляной краски – вверху; вертикальные прямоугольники красно-желтых оттенков испанского флага, выполненные краской «риполин» и покрытые блестящим лаком, – внизу; белое, как известь, пространство – справа; и насыщенный темный цвет – в левой части полотна. Работа получилась многозначной, причем не только композиционно, но и фактурно. Пикассо зашифровал в ней множество самых разных смыслов, скрытых как в предметах, так и в усеченных фразах и словах. Например, надпись cida была фрагментом названия барселонской газеты La Publicidad, впервые написавшей о кубизме, а Sol y Sombra («солнце и тень») – отсылка к пометке на входном билете на корриду, обозначающей две разные части арены{463}.

Посокрушавшись о том, что этот великолепный натюрморт, «малиново-красный вверху и риполиново-красный внизу»{464}, достался не ему, а другому коллекционеру, Крамарж уехал в Прагу все же не без выигрыша, довольно дешево приобретя в галерее Канвейлера несколько шедевров. Это были большая картина Брака «Скрипка» (Violin) за 400 франков и его рисунок, а также «Мандолина» (Mandolin) Пикассо за 800 франков. Приехав домой, Крамарж продолжил следить за всеми изменениями в жизни и творчестве Пикассо, получая новости от Канвейлера и чешских друзей-художников, проживавших в Париже: «Пикассо только что арендовал новую студию»; «Пикассо занят переездом»; «со времени последнего Вашего визита он ничего нового не закончил»; «…иллюстрирует “Осаду Иерусалима” для Макса Жакоба»; «…чувствует себя отлично. Много работает…»; «…посылаю Вам наброски бумажных и деревянных скульптур – последние эксперименты Пикассо. Он говорит, что ничего из этого продавать не собирается и выставлять тоже не будет…»{465}.

Вернувшись в Париж после нескольких летних путешествий, осенью 1913 года Пикассо обосновался в своей недавно приобретенной студии на Монпарнасе и занялся поиском новых средств выражения с применением разнообразных материалов – масляных красок, гуаши, гипса, песка, угля, газет, – привнося в композиции своих картин юмор и частичку безумия. Так родились «Студент с трубкой» (Student with Pipe, 1914), «Женщина в рубашке, сидящая в кресле» (Woman with Shirt Sitting in a Chair) и «Сидящий мужчина с бокалом» (Man Sitting at the Glass).

«Сегодня видел в галерее Канвейлера прекрасную работу Пикассо из коллекции Немеша, картину “Гитарист”, – сообщил Крамаржу весной 1914 года Эмиль Филла[109]. – Картина прекрасная! И сам гитарист чудесный, очень структурированный. А еще Канвейлер показал мне его натюрморт с бутылкой пива…»{466}

Чуть позже из переписки с Эмилем Филла Крамарж узнал, что Щукин купил у Канвейлера большую картину, «над которой Пикассо работал два года», и что «Брак через две недели передаст Канвейлеру сразу несколько новых работ». «Грис говорит, что это будут в основном рисунки и папье-колле»{467}, – писал Эмиль Филла. И продолжал уже в следующем письме: «С Ото Гутфрёйндом[110] мы ходили в студию Брака. Он принял нас приветливо, показал свои работы. Они у него повсюду: на полу, на столе, на стенах. Свои натюрморты из предметов (бутылок, стаканов и курительных трубок) он называет “скульптурами”, потому что делает их из картона»{468}. Филла изредка упоминал и о Пикассо, и эти новости обычно огорчали Крамаржа: «Видел в квартире Уде большую картину Пикассо “Гитарист”, которую Канвейлер в прошлом году выставлял в своей галерее. Полотно в зеленых тонах, напоминает мрамор… Слышал также, что Гертруда Стайн переезжает. Студия, в которой она хранила свою коллекцию, с 15 апреля сдается в аренду. Мы с Карсом ходили туда. Стайн была не очень приветлива. Вероятно, потому что Пикассо пришел со своей девушкой. Карс нас познакомил, и Пикассо пригласил меня в мастерскую посмотреть на свои работы. Но я пока туда не попал, потому что он все время в разъездах»{469}.

Что еще интересного мог почерпнуть Винценц Крамарж из этих тривиальных рассказов о парижской жизни? Только то, что «Брак настоятельно советовал владельцу отеля повесить на дверь табличку с надписью “кубисты на всех этажах”»{470}? Или то, что один из первых поборников кубизма, критик Роджер Аллард[111], изменил свою позицию и теперь был недоволен тем, что в Париже развелось много кубистских салонов? «Кубистической живописи (или, скорее, живописи, созданной под влиянием кубизма) в Берлине, Мюнхене, на Монпарнасе, а также в сельских глубинках Польши и США в последнее время развелось так много, что в этом потоке скоро потонут и сами кубисты»{471}, – писал Аллард в одной из своих статей.

Весной 1914 года Пикассо, как и Брак, тоже начал увлекаться скульптурами, однако они были совсем другими. Создав из воска «Бокал абсента» (Absinthe Glass), в который он добавил детали из других материалов{472}, Пикассо так вдохновил этой работой Канвейлера, что тот заказал по ее образцу шесть бронзовых фигурок и попросил художника каждую раскрасить в разные цвета. Получилась совершенно удивительная креативная серия, «значительным образом расширяющая возможности живописи»{473} и позволившая Пикассо пойти еще дальше. В свои новые работы, такие как «Трубка» (Pipe), «Игральные кости и туз треф» (Dice and Ace of Clubs), художник вносил элементы дерева или металла, совмещая контрастные формы и цвета. Канвейлер же аккуратно фотографировал эти скульптуры, размещал информацию о них в каталогах и отбирал для продажи. Когда работ накопилось достаточно много, арт-дилер начал сообщать о них иностранным коллекционерам, первым из которых стал Сергей Щукин.

«Уважаемый господин Щукин! После длительной, почти годовой паузы Пикассо наконец завершил серию картин. Кое-какие из них я бы настоятельно рекомендовал Вам приобрести. В частности, есть большое полотно с изображением сидящей женщины в рубашке, которое могло бы украсить Вашу коллекцию. Кроме этого есть и другие, которые, я уверен, Вас заинтересуют. Буду признателен, если Вы как можно скорее сообщите, какое из произведений Вы хотели бы приобрести. С нетерпением жду нашей встречи в Париже»{474}, – написал Канвейлер Щукину, приложив к посланию девять фотографий и список работ с указанием цен:

№ 361. «Женщина в сорочке, сидящая в кресле» (Woman with Shirt Sitting in a Chair), масло, 100 x 150, 15 000;

№ 366. «Женщина с гитарой» (Woman with Guitar), масло, 130 x 90, 10 000;

№ 364. «Гитара, бутылка и открытка» (Guitar, Bottle and Card), масло, 107 x 66, 6000;

№ 363. «Студент с газетой» (Student with Newspaper), масло, 73 x 60, 4000;

№ 362. «Трубка с бокалом и бутылкой Vieux Marc» (Pipe, Glass, Bottle of Vieux Marc), папье-колле, 73 x 60, 1500;

№ 379. «Композиция с разрезанной грушей и гроздью винограда» (Composition with a Bunch of Grapes and a Sliced Pear), папье-колле, 53 x 72, 2000;

№ 378. «Бутылка вина» (Bottle of Wine), папье-колле, 52 x 70, 1800;

№ 377. «Бокал и лимон» (Glass and Lemon), папье-колле, 51 x 70, 2000;

№ 380. «Ваза с фруктами и бокал» (Fruit Bowl and Glass), папье-колле, 52 x 70, 2000»{475}.

Но из всего этого списка русского мецената заинтересовала только картина под номером 379 – «Композиция с разрезанной грушей и гроздью винограда».

Третьего июля 1914 года (ровно через две недели после отправки письма Щукину) Канвейлер прислал Крамаржу тридцать четыре фотографии последних работ Пикассо, в том числе картин «Трубка с бокалом и бутылкой Vieux Marc» и «Женщина в сорочке, сидящая в кресле». «Обратите внимание на бронзовую скульптуру, раскрашенную маслом. Из этой серии есть еще пять статуэток, – писал Канвейлер в сопроводительном письме Крамаржу, – и в каждой из них Пикассо использовал самые разные материалы: бумагу, гуашь, масло, карандаш Конте[112] и даже опилки». А в одном из последующих писем добавил, что «это великолепная серия, в которой много свободы и радости», и намекнул, что самые интересные работы скоро будут проданы.

Стратегия Канвейлера была проста: он организовал незаметное глазу соревнование двух художников (Пикассо и Брака) и двух коллекционеров (Щукина и Крамаржа), тонко манипулируя ими и подгоняя художников творить, а коллекционеров – покупать. Но ирония состояла в том, что вся эта гонка происходила накануне Первой мировой войны, которую никто в 1913 и начале 1914 года не ждал, и потому фраза «это великолепная серия, в которой много свободы и радости» сегодня имеет особый смысл. В то последнее лето перед войной все были уверены, что жизнь будет мирной и изобильной, никто не думал о грядущей катастрофе, тем более живописцы, арт-дилеры и галеристы.

«Я видел Дерена. Он очень рад быть здесь и предвкушает, что этим летом мы отлично поработаем. Пикассо присоединится к нам в субботу», – писал Брак Канвейлеру из Авиньона в двадцатых числах июля 1914 года{476}.

«Дорогой Канвейлер, получил от тебя несколько фотографий и жду остальные. Вышло неплохо. Сейчас работаю только над большими полотнами. Хотя не столько работаю, сколько говорю, что пора бы этим заняться. Одна из картин продвигается все же быстрее остальных. Моя мастерская расположена на темном чердаке, поэтому поначалу мне трудно было привыкнуть к отсутствию света. Но сейчас я уже приспособился. Надеюсь, теперь мне ничто не помешает. Часто видимся с Браком и Дереном» (из переписки Пикассо с Канвейлером){477}.

Но уже 27 июля все изменилось, и настроение писем стало другим.

«Все на эмоциях. Прощаются друг с другом. Неужели и правда будет война? Нет, я не верю, что это произойдет» (Винценц Крамарж – жене на следующий день после объявления мобилизации){478}.

«Дорогой Пабло, у нас все спокойно, но мы страшно напуганы слухами о войне, – писала Пикассо его мать из Барселоны 3 августа. – Сегодня не спала всю ночь – думала о тебе. Мне необходимо знать, что у тебя происходит. Я уверена, что ты все сделаешь как надо. Ты всегда был далек от политики, а значит, тебя в это не втянут. Хорошо подумай обо всем. Ты же знаешь, я не из тех людей, которые слишком сильно беспокоятся, но сегодняшние новости очень пессимистичны»{479}.

В тот же день, 3 августа 1914 года, на железнодорожном вокзале Авиньона Пикассо прощался с Браком и Дереном, которых призвали на войну. И как только их поезд отъехал, он вернулся в свою студию и продолжил заниматься папье-колле.

Крах «Интернационала» Пикассо: 1914–1923

В Париж Пикассо вернулся только осенью 1914 года. А Канвейлер намного позже – являясь немецким подданным, не желающим воевать против Франции, он вынужден был какое-то время оставаться в Италии, а затем переехал в Швейцарию и жил там до февраля 1920 года. Его галерея и картины во время войны были конфискованы, и вплоть до 1921 года он не мог работать в прежнем режиме и продавать работы Пикассо, хотя с другими художниками ему удалось восстановить контракты уже осенью 1919 года. Почему же оборвалось его сотрудничество с Пикассо? Причин было множество, и некоторые из них я попытаюсь обрисовать.

Во-первых, в 1919 году Пикассо уже не нуждался в помощи Канвейлера – у него на тот момент появились новые клиенты и покровители. Окружение Пикассо полностью изменилось, а его творчество эволюционировало. Бывшие товарищи художника, например, Грис и Брак, не принимали его новые картины – изменения в самом Пикассо и в его искусстве приводили их в замешательство. Они даже обвиняли мастера в том, что он стал писать только ради денег. И еще непонимание усугубилось пропастью, выросшей между ними за время войны. В отличие от Пикассо, многие его друзья воевали, жизнь их была трудна и полна лишений, а он все это время спокойно занимался живописью, находясь вдалеке от военных действий. Вторая причина отдаления Пикассо от прежнего круга единомышленников, в частности от Канвейлера, заключалась в том, что между ними возник спор о деньгах, и это серьезное недоразумение сильно повлияло на их отношения. Пикассо даже подавал в суд на Канвейлера в связи с тем, что тот не выплатил ему полагающиеся по контракту 20 000 франков. Канвейлер неоднократно писал ему, пытаясь помириться. В письме от 10 февраля 1920 года он дал Пикассо следующие объяснения: «В то время на моем счете не было денег: банк выдал мне кредит для работы, но заморозил его, когда началась война. Это первая причина. Вторая – это то, что многие из тех, кто был мне должен, не вернули деньги, а именно из этих средств я собирался заплатить тебе 20 000 франков. Щукин задолжал мне крупную сумму и Розенберг[113] не вернул 12 000 франков…»

Однако Пикассо не ответил на это письмо. Не желая слушать никаких объяснений, он оставался в ссоре с Канвейлером вплоть до 1923 года{480}.

Изабель Моно-Фонтен

29

В окружении женщин, стариков и беженцев

Брак и Дерен отправились на войну{481}.

Пабло Пикассо – Гертруде Стайн

Дорогая Гертруда, только что получил твое письмо. Сейчас мы в Авиньоне и думаем пока здесь остаться. Брак и Дерен отправились на войну. Тебе лучше пожить сейчас в Лондоне. Не советую возвращаться в Париж. До начала мобилизации мы туда приезжали на несколько часов, мне нужно было привести в порядок кое-какие дела…»{482} – написал Пикассо Гертруде Стайн. А через две недели она получила письмо и от Евы Гуэль: «Говорят, Гийом пошел добровольцем. Брак сообщил, что он сейчас в Гавре и ждет отправки на фронт. От Дерена никаких новостей пока нет. С нами живет его собака Сентинель, за которой он попросил присмотреть. Мы пока никуда не уезжаем, потому что не знаем, что будет дальше»{483}.

В первые недели войны, во время приграничных боев с 14 по 24 августа 1914 года, Франция потеряла почти сорок тысяч человек. Второго сентября немецкие войска уже были почти в пятидесяти километрах от Парижа, вынудив французское правительство перебраться в Бордо. Во время битвы на Марне (6–11 сентября) французской и британской армиям удалось остановить продвижение немцев.

Пикассо, как гражданин нейтральной страны, оставался во Франции среди тех, кто не подлежал призыву в армию – в окружении женщин, стариков и беженцев. А многие из его друзей отправились на фронт. Брак, Дерен и Леже были мобилизованы. Аполлинер, который будучи поляком считался подданным Российской империи, добровольно отправился воевать за Францию. Что касается Крамаржа, гражданина Австро-Венгрии, и немца Уде, то они сражались против Франции на стороне Тройственного союза.

«Дорогая Гертруда, рад узнать, что ты все еще в Англии, – писал Пикассо 11 сентября. – Мы думаем оставаться в Авиньоне до конца войны, у нас все неплохо, я даже немного работаю. Но я все же тревожусь насчет Парижа: о доме и всех моих вещах». Ева Гуэль добавила: «Я бы очень хотела снова увидеть тебя, и чтобы война поскорее закончилась. Дерен и Брак давно уехали, вот уже несколько дней, как от них нет никаких вестей. Дерен в своем полку, в Лизье в Нормандии. А Браку пришлось стать младшим лейтенантом. Хуан Грис находится в Коллиуре. Не представляю, как он там живет без денег. Матисс в Париже, его тоже могут призвать»{484}.

На обороте почтовой открытки Пикассо написал: «Полк выехал из Авиньона к границе. Мы целиком разделяем энтузиазм Франции»{485}.

Двадцать седьмого сентября французское правительство издало указ, первый параграф которого гласил: «Из-за военного положения и в интересах национальной обороны запрещается любая торговля с подданными Германской и Австро-Венгерской империй или с лицами, проживающими там».

«Дорогая Гертруда, когда ты думаешь вернуться в Париж? – написал Пикассо 6 октября. – Пока не торопись. Сам я еще не знаю, поеду или нет в ближайшее время в столицу. Мне нужно туда за чеком. Но я жду письма, и тогда буду точно знать, еду я или нет»{486}.

Тринадцатого октября генеральный прокурор Франции направил официальную памятку всем прокурорам и судьям страны:

«Приказываю арестовать все товары, все деньги и вообще все ценные активы, принадлежащие немецким, австрийским и венгерским компаниям, занимающимся во Франции торговлей, промышленностью или сельским хозяйством»{487}.

Сразу после объявления приказа Ассоциация торговцев произведениями искусства приступила к действиям. И к началу осени 1914 года галерея Канвейлера была приравнена к «вражеской», а вся ее сеть стала называться «галереей краутов»[114].

Сам Канвейлер, будучи панъевропейцем, отказался вступать в немецкую армию и на время войны укрылся в Швейцарии, поскольку в Германии его причислили к дезертирам, а во Франции – к подданным вражеской страны.

«Эта война была единственным событием, которого я не планировал, – признавался он в то время в письме к Дерену. – Я до последней минуты не верил, что она начнется. И, если бы не интриги австро-германской милитаристской клики, мы могли бы ее избежать»{488}.

Позже, во время своего интервью Франсису Кремьё, Канвейлер говорил: «Для меня было совершенно очевидным, что я не могу сражаться за Германию. Я считал это просто невозможным и не сомневался в этом ни минуты. В какой-то момент я даже хотел вернуться во Францию, чтобы вступить добровольцем во французскую армию. Но, в конце концов, отказался от этой идеи»{489}.

Несмотря на свое замешательство в первые дни войны, Канвейлер был твердо убежден, что эта война – преступление, и он не собирался в ней участвовать: «Мне была невыносима сама мысль, что я буду убивать людей»{490}.

После победы Франции на Марне конфликт не утих, а, напротив, охватил территории от Северного моря до швейцарской границы, превратившись в войну на истощение.

Пикассо в это время все так же находился на юге Франции, но теперь ко всем его тревогам добавилось беспокойство о здоровье Евы. Ей необходимо было как можно скорее показаться врачу, и, в связи с этим, их первоначальные планы изменились.

«Дорогая Гертруда, мы думаем выехать в Париж уже в следующий вторник, в шесть вечера. А утром будем на месте. Надеюсь, мы увидимся с тобой. Я уже начал собираться: сворачиваю холсты и привожу в порядок кисти и краски»{491}, – написал он в субботу, 14 ноября.

Десятого декабря французское правительство вернулось в Париж, и позиции армий значительно укрепились. Каковы к тому времени были масштабы ущерба для Пикассо и Канвейлера? С одной стороны – Канвейлер, иностранный галерист и «вражеский подданный», потерявший все свое имущество во Франции. С другой стороны – Пикассо, иностранный художник из нейтральной страны, разозлившийся на Канвейлера, которого, как утверждала Гертруда Стайн, всегда призывал взять французское гражданство, и возбудивший против него судебный иск из-за неуплаченных денег и конфискованных из галереи картин. Прав ли был Пикассо, отреагировав так на сложившуюся катастрофическую ситуацию? И насколько сильно война отразилась на его карьере художника? Ведь к моменту начала войны он был уже довольно знаменит во Франции, несмотря на то, что был иностранцем.

Далеко позади были годы борьбы Пикассо (1903–1904), когда он нуждался в поддержке друзей и писал пессимистичные письма «старому доброму Максу», а потом переехал в «Бато-Лавуар» и обосновался в Париже. Только в августе 1906-го, после путешествия в Госоль, он вновь обрел бесстрашие. Художник работал над «Авиньонскими девицами», а затем начал развиваться в тандеме с Браком и понемногу зарабатывать деньги благодаря Канвейлеру. Инновации в творчестве и экспоненциальный рост его доходов помогли ему занять передовые позиции в движении художников-авангардистов. Но насколько велик был ущерб Пикассо, когда он потерял около семисот новых работ? Все его папье-колле, скульптуры, картины в стиле «тромпель»[115], включая самые смелые работы этого успешного во всех отношениях периода, были конфискованы… Французский искусствовед Веран Тассо подсчитала, что всего было изъято 311 рисунков, картин и скульптур, а также 368 гравюр, ширма и фреска. Разве мог Пикассо не думать обо всем этом? Разве легко ему было смириться с тем, что работы «Воспоминание о Гавре», «Бокал абсента», «Гитарист», «Буффало Билл», «Ма Джоли», «Женщина с мандолиной» безвозвратно утеряны?

Сейчас многие современные экономисты и политические комментаторы назвали бы организованный Канвейлером экспорт произведений кубистского искусства одним из самых ярких проявлений «первой волны глобализации» 1870–1914 годов{492}. Арт-дилер находил покупателей для картин своей галереи практически по всему миру: в Лондоне – через Роджера Фрая[116] и Клайва Белла[117]; в Мюнхене – с помощью Таннхаузера; в Берлине, Дюссельдорфе, Франкфурте, Кельне и Вене – благодаря Флехтхайму; в Нью-Йорке – при содействии Стиглица и Бреммера, не говоря уже о сотрудничестве с галеристами из Амстердама, Будапешта, Праги и Москвы. «Мой бизнес всегда основывался на международных отношениях, – признавался Канвейлер. – Я зарабатывал гораздо больше на экспорте, чем на продажах внутри Франции»{493}. Первая мировая война обернулась для него большой катастрофой. Он в короткий срок потерял все, ради чего работал несколько предыдущих лет, и теперь был вынужден скрываться и искать себе новое пристанище.

А Пикассо в это время вел активную переписку с Андре Левелем, который с момента объявления войны стал для него своего рода «палочкой-выручалочкой». Первого декабря 1914 года он прислал Пикассо письмо, в котором трезво и обстоятельно рассказал, насколько серьезной оказалась ситуация с его картинами.

«Дорогой друг, на днях я был в полицейском участке, но оттуда меня направили в прокуратуру. И вот только сегодня я смог пойти в суд. Однако мне сказали, что пока не известно, кто будет заниматься Вашим вопросом, следовательно, единственное, что нам остается сегодня – встретиться с адвокатом и переговорить с ним. Завтра такая возможность нам представится. Приезжайте на улицу Ришелье, 85, чуть раньше 10 часов и захватите свой контракт. У меня в этой конторе назначена встреча по Вашему делу с господином Дане, и нам с Вами нужно будет обязательно увидеться. С наилучшими пожеланиями, A. Левель»{494}.

В период всеобщего хаоса обескураженный тем, что все его работы, хранившиеся в галерее Канвейлера, конфискованы, а денег за них ему так и не заплатят, Пикассо позвонил Андре Левелю, набрав его номер «Гутенберг 21–39», словно телефон службы спасения. И это решение оказалось единственно правильным для него. У Левеля были французское гражданство и связи среди юристов и экономистов, он твердо стоял на ногах и мог оказать иностранцу Пикассо существенную поддержку. Обратившись за помощью к такому человеку, Пикассо сразу почувствовал облегчение. Левель моментально подключил все свои знакомства и стал искать доверенных лиц в полиции и Министерстве юстиции, чтобы уладить вопрос с картинами Пикассо и дать ему хоть какую-то надежду на то, что ситуация разрешится в его пользу. Но, кроме этого, Левель стал для Пикассо связующим звеном с его бывшими друзьями: Аполлинером, Максом Жакобом, Хуаном Грисом, Браком, которые в тот промежуток времени по разными причинам отдалились от него.

«Пикассо – величайший художник современности. Мы все это знаем. Но понимаем ли мы, как велико его влияние на наше прошлое? – писал Левель на фронт Гийому Аполлинеру в канун Рождества 1914 года. – Один из моих друзей утверждает, что когда мы начнем анализировать современное искусство так же глубоко, как изучаем искусство египтян, то будем говорить только о Джотто[118] и Пикассо, не упоминая никого другого между ними»{495}.

Чуть позже именно Левель сообщил Пикассо о том, что Аполлинер получил тяжелое ранение. «Вчера шрапнелью пробило мой шлем, и меня ранило в голову, – написал Аполлинер коллекционеру. – Надеюсь, все обойдется, хотя врачи говорят, что осколки засели глубоко и вряд ли их удастся достать. Мой адрес на сегодня: медицинский пункт 1/55, сектор 34, адресат: младший лейтенант Костровицкий»{496}.

Изучая тот сложный и противоречивый этап жизни Пикассо и читая его переписки, я пыталась взглянуть на случившееся его глазами. Критиками было высказано много разных и зачастую поспешных суждений об эволюции личности Пикассо после лета 1914 года. Говорили, что он повел себя как предатель, отрекшийся от друзей и покровителей; что в творчестве его обозначился регресс; и что на смену художнику-авангардисту пришел последователь классицизма, в работах которого сильно ощущалось влияние Энгра. Сегодня с учетом исторической ретроспективы, наших геополитических инструментов и проблем мы склонны формулировать вопросы по-другому. Как Пикассо отреагировал на катастрофу? Как в этих новых обстоятельствах возвращал себя к жизни и творчеству? Как протекали все те скрытые процессы его восстановления, когда после краха, после многочисленных потерь он начал свою «третью волну парижской жизни», возродившись из пепла подобно Фениксу?

«Я обнаружил, что Грис пишет патриотические картины, – сообщил в одном из писем Канвейлеру Брак. – Что касается Пикассо, то он создает новый жанр а-ля Энгр. Ни один художник не в силах повлиять на свой темперамент – если он одарен, то дар его проявится во всем. Для меня Пикассо и сейчас остается тем, кем был всегда – невероятным виртуозом»{497}.

В тех немногих работах, которые Пикассо создал в первые месяцы войны, четко отражено его бедственное положение. И в этом отношении особенно интересна картина «Художник и его модель» (The Painter and His Model) – небольшое полотно, долгое время, практически до самой смерти художника, хранившееся в его мастерской и остававшееся недоступным для зрителей. Эту незавершенную работу можно читать как открытую книгу, которая словно бы пишется на наших глазах. Сначала Пикассо рисует черным карандашом дверной косяк, затем художника, похожего на Сезанна, задумчивого, постаревшего, отяжелевшего, скрючившегося на деревенском стуле, рассеянно смотрящего себе под ноги; справа от него – грубый деревянный стол на толстых ножках, накрытый скатертью, и корзина с фруктами; в центре – темноволосая модель; ее хорошенькое личико накрашено; поза свободна; позади нее, на мольберте, пейзаж и голубая стена с висящей на ней палитрой. Что это? Сон художника? Его фантазии? Мечты о безвозвратно разрушенном мире? Как бы мы не пытались интерпретировать эту работу, ясно одно: «Художник и его модель» – картина, полная загадок.

Параллельно с этим Пикассо пропускает через себя войну, которая бушует вокруг. Почти в каждом своем послании он рисует французские флаги и пишет «Да здравствует Франция!». Он сопереживает происходящему, но по-своему. И эти флаги, и воззвания удивляют многих, в том числе даже его мать.

«Получила твою патриотическую открытку, – написала она в одном из писем. – Я рада, что ты не падаешь духом и веришь в лучший исход. Дай Бог, чтобы так и было, но пока этой катастрофе не видно конца. И семьи продолжают страдать»{498}.

С началом войны, после крушения всех профессиональных надежд и потери денег, Пикассо замкнулся в себе, отстранился от друзей, коллекционеров, арт-дилеров и в основном общался только с матерью, которую продолжал поддерживать финансово, отправляя ей в Барселону чеки то на 200, то 300, а иногда на 500 франков. А она в ответ писала ему письма, полные тревог и тяжелых новостей.

«Я ужасно боюсь самолетов – иногда они могут бросить бомбу там, где ты меньше всего этого ожидаешь, – тревожилась его мать в следующем послании. – Я всей душой молю Бога, чтобы эта война обошла тебя стороной. Надежды на то, что это скоро закончится, совсем нет. Каждый день нас пугают страшными сообщениями, и мы уже не понимаем, что правда, а что ложь. Пожалуйста, по возможности будь осторожен, не вмешивайся ни во что. Испания держит нейтралитет – и ты тоже его держи. И постарайся быть от всего в стороне, даже если, как говорят, Испания решит поддержать французов и выступит на их стороне»{499}.

В первый день 1915 года Мария Пикассо прислала сыну трогательное, полное любви и нежности письмо, которое определенно могло служить ему защитой в самые тревожные дни:

«Дорогой Пабло, сегодня первый день нового года. Дай Бог, чтобы он был лучше, чем тот, который только что закончился! Не проходит и дня, чтобы я не просила Бога даровать тебе крепкое здоровье и все, что ты желаешь. Я так хочу, чтобы ты был счастлив и не чувствовал нужды! Две ночи назад я почти не спала – было очень тревожно. Я все думала, не возникнет ли у тебя проблем из-за того, что ты посылаешь мне последние деньги»{500}.

Тем не менее, несмотря на молитвы матери, 1915 год стал одним из самых мрачных в жизни Пикассо. Его возлюбленная Ева умирала на его глазах, а он ничем не мог ей помочь. Это было очень тяжело.

«Дорогая Гертруда, вчера утром Еве сделали операцию. Я был в это время в клинике. Врачи сказали, что все прошло хорошо»{501}, – писал он Гертруде Стайн в январе 1915 года.

В феврале состояние здоровья Евы немного стабилизировалось, и в письме к Аполлинеру Пикассо уже менее тревожен: «Ева пролежала в больнице почти месяц. Ей сделали операцию, и я страшно волновался. У меня не было ни минуты свободной, чтобы написать тебе»{502}.

К лету Ева уже окрепла настолько, что сама могла переписываться с приятельницами. «У меня не очень хорошее здоровье, но я счастлива, что мой Пабло любит меня, – сообщала она Жозефине Хэвиленд[119] 12 июля. – Сейчас он гораздо менее раздражен, хотя очень беспокоится о своих делах и тревожится из-за этой ужасной войны»{503}.

А осенью тон их писем заметно изменился.

«Мне стало намного хуже. Я уже не верю, что смогу поправиться. Пабло ругает меня, когда я так говорю. Но я на самом деле не верю, что доживу до следующего года» (Ева – Жозефине Хэвиленд, 25 октября 1915){504}.

«Моя жизнь превратилась в ад. Ева очень тяжело болеет. Вот уже месяц, как она в больнице. Чувствую, что это конец. Счастье покинуло меня, я больше не могу нормально работать. Почти все время я пропадаю в больнице или в метро по дороге в больницу и обратно» (Пикассо – Гертруде Стайн, 9 декабря){505}.

«Бедная Ева умерла в начале декабря. Я до сих пор с трудом переживаю эту утрату и все еще чувствую тяжесть и боль. Я знаю, тебе ее тоже будет не хватать. Она была так добра ко мне!» (Пикассо – Гертруде Стайн, 8 января 1916){506}.

Левель, со своей стороны, делал все возможное, чтобы как-то облегчить жизнь Пикассо во Франции в этот период войны и непрекращающихся потерь. Он лично ходил по всем бюрократическим инстанциям, встречался с адвокатами, попечителями, сборщиками налогов, начальниками полиции и прочими людьми, от которых в той или иной степени зависела жизнь Пикассо. В своих письмах к художнику он иронично называл их «эти маленькие стражи французского порядка». Левель сбивал с них спесь и добивался справедливых решений в отношении художника. Эта была неоценимая поддержка. Никто другой, кроме него не смог бы помочь Пикассо вернуть незаконно конфискованные кубистические работы.

«Дорогой друг, – писал Левель Пикассо 11 декабря 1915 года, – сегодня утром ходил к адвокату и рассказал его помощнику о Ваших тревогах. Мне сказали, что как только будет назначен доверительный управляющий, нам можно будет организовать с ним встречу и получить на сей раз положительное решение. Но, боюсь, нам придется ждать этого назначения дней десять или что-то около того. С самыми дружескими пожеланиями, А. Левель»{507}.

Мудрый советчик, тонкий дипломат и безоговорочный победитель во всех битвах с французской бюрократией, Левель пришел на смену Канвейлеру и стал для Пикассо надежной опорой и верным покровителем. Чем объяснялась его абсолютная преданность и желание с таким самоотречением заниматься делами художника? Только ли тем, что он был покорен его талантом, обаянием и щедрой натурой? Тем не менее, исключительно благодаря вмешательству Левеля, все проблемы Пикассо – финансовые, бюрократические, юридические – были решены. Он организовал возврат 20 000 франков, которые задолжал Канвейлер; проследил за исполнением условий контракта, подписанного между ними 18 декабря 1912 года; позаботился об изъятых из галереи арт-дилера картинах Пикассо; и даже в некотором роде по-отечески помог с оплатой его налогов!

«Дорогой друг, я подготовил для Вас письмо к сборщику налогов. Пожалуйста, подпишите его и отправьте. Сохраните у себя почтовую квитанцию. Любопытно будет прочитать ответ сборщика налогов (надеюсь, он все же ответит Вам на это письмо и не прикарманит марку, которую я вложил в конверт). До скорого! А.Л.»{508}.

В другом письме Левель сообщил Пикассо о том, что попечитель «начал инвентаризацию найденных в галерее Канвейлера работ и приступил к составлению списка кредиторов. Как только сумма задолженности будет подсчитана, долг будет возмещен»{509}.

«Будь Вы любимым художником папы римского в Средние века, сборщика налогов закопали бы заживо за то, что он вздумал требовать у Вас деньги, даже если бы Вы и были их должны. А уж если бы он осмелился взымать с Вас налоги, которые Вы не обязаны были платить, то понес бы наказание еще серьезнее, – иронично отмечал Левель уже в следующем послании. – Если мы не получим желаемого ответа от этих бюрократов, мы найдем на них управу, пусть даже нам понадобится дойти до министра или самого президента»{510}.

Чем дольше шла война, тем сильнее германофобия распространялась в мире искусства. Шестого июля 1915 года профессор Академии изящных искусств Тони Толле на официальном заседании произнес помпезную речь о «влиянии на французское искусство еврейско-немецкой торговой ассоциации арт-дилеров», представив их деятельность в довоенный период как происки врагов, проникших во Францию. По его мнению, «евреи-торговцы произведениями искусства» занимались вымогательством и заключали сомнительные сделки с клиентами. «Если вдобавок ко всему я сообщу вам, что эти люди – еще и немцы, – подчеркнул в своем выступлении Толле, – вы поймете весь смысл их скрытой планомерной войны, которую они вели с французской культурой, влияя на наш вкус и зачастую даже преуспевая в этом… И если бы не их гордыня и нетерпение, то, вероятно, они бы нас незаметно уничтожили, настолько неумолимо и методично они действовали»{511}.

Кем же на самом деле был этот Тони Толле? Просто безумцем-одиночкой? Экстремистом? Вовсе нет! Прежде чем стать профессором, а затем председателем муниципальных художественных классов в Лионе, он обучался живописи в престижной студии Александра Кабанеля, одного из самых значительных французских художников второй половины XIX века, а потом начал зарабатывать на жизнь в качестве официального портретиста ведущих буржуазных семей Лиона. Тони Толле был уважаемым человеком. А кто-то даже считал его выдающимся художником. Но когда дело дошло до определения искусства, его речь скатилась до банальностей: «Что такое искусство? Поиск красоты. Что такое красота? Это то, что я люблю». Или: «Искусство – это не только ощущение бесконечной красоты, но и выражение этой красоты через форму, цвет, звук и слово».

На кого нацеливался Толле, когда высказывал сожаление по поводу того, что «импрессионистам, кубистам и футуристам – почти всем, кто поднялся на волне успеха – придавалось преувеличенно большое значение, и немалую роль в этом сыграли иностранные арт-дилеры»? На что он намекал, когда с сожалением говорил, что эти торговцы произведениями искусства «яростно критиковали нашу школу и учителей, наши традиции и возвышенные идеи»? Чего он так боялся, когда задавался вопросом: «какие ценности приобретут наши музеи на выставках, где обосновалась часть этой еврейско-немецкой корпорации арт-дилеров»? И как нам оценить его оптимистичный вывод, когда он говорил, что «если бы все честные французы, обладающие хоть какими-то остатками хорошего вкуса, имели смелость высказывать свое мнение просто, откровенно, свободно и не беспокоясь о суждениях других, то давно бы все уладилось и искусство снова стало бы французским к великой пользе Франции»?

Впрочем, давайте уже оставим этого Тони Толле с его националистическими бреднями и вернемся к достижениям кубизма, как к плоду гибридизации в этом космополитичном мире, рождению которого поспособствовали Крамарж (получивший образование в Вене), Канвейлер (получивший образование в Штутгарте), Лео Стайн и его сестра (получившие образование в Гарварде и музеях всего мира), Альфред Стиглиц, Карл Эйнштейн и Макс Рафаэль (получившие образование в Берлинском университете) и вспомним пророческие слова Жана Жореса[120], произнесенные перед французскими депутатами в 1911 году: «Интересы людей настолько переплетены, что катастрофа одного народа тут же оборачивается трагедией для всех остальных»{512}.

30

На пути к новому транснационализму

Во время войны любая активность богемы искусственна и даже может навредить подлинной художественной жизни, которая начнется после завершения войны. У нас здесь много иностранцев. Слишком много. На меня это настолько давит, что я отказался посещать все эти вернисажи и званые вечера и полностью отгородился от артистической среды Монпарнаса{513}.

Хуан Грис – Леонсу Розенбергу

В течение следующих двадцати пяти лет на жизнь Пикассо во Франции влияли самые разные оппозиционные категории, особенно проявившиеся после объявления войны: Франция/Германия; француз/иностранец; победитель/побежденный; военный/гражданский; патриот / предатель родины; честный француз / подлый фриц; солдат / тыловая крыса и т. д. Это был период грандиозных стратегических маневров, в ходе которых Франция объединилась вокруг идеи нации и концепции «священного союза»[121].

Для Пикассо главным последствием военных лет стало разрушение всех его дружеских и профессиональных связей, которые он терпеливо выстраивал с момента обоснования в Париже в 1904 году. Большинство его друзей отправились на фронт или были вынуждены покинуть Францию. А не участвовавший в военных действиях Пикассо в глазах французских националистов стал считаться предателем и предводителем «кубистов», повлиявшим на моральный и эстетический упадок страны. Война подорвала его отношения не только на личном, но и на транснациональном уровне. Некоторые из его товарищей – арт-дилеры и художники из разных стран, с которыми он раньше сотрудничал, – присоединились к войскам Тройственного союза и за короткое время не просто отдалились, а даже превратились во врагов. Интернационал кубистов развалился. Мир Пикассо рухнул. И самая тяжелая утрата настигла художника в декабре 1915 года, когда умерла его возлюбленная Ева Гуэль. В тот период Пикассо казалось, будто земля уходит из-под ног. Он чувствовал себя уязвимым и дезориентированным. Ему необходимо было хоть за что-то уцепиться и как-то пережить это неспокойное время, после которого он смог бы совершить переход на следующий творческий уровень.

Столкнувшись с демонизацией кубизма и распадом авангарда, в 1915 году Пикассо выбрал другой мир – мир Жана Кокто – и это его спасло. Жан Кокто родился в буржуазной парижской семье и имел хорошие связи. Его отец был адвокатом и художником-любителем, дед по отцовской линии служил нотариусом и стал мэром Мелуна, дед по материнской линии был валютным брокером и коллекционером произведений искусства, а дядя по материнской линии – дипломатом. К своим двадцати пяти годам Кокто сформировался в многогранную творческую личность. В ноябре 1914 года, всего через три месяца после начала войны, он совместно с дизайнером-декоратором Полем Ирибом создал журнал Le Mot, который по их задумке должен был предложить французам «культурный ответ» на существующий в стране национальный кризис. Издатели Le Mot считали, что французы в условиях случившейся катастрофы должны были сплотиться и умерить свой националистический пыл. «Конечно, с агрессорами следует бороться, – утверждали Кокто и Ириб. – Но это не означает, что французы должны перестать слушать немецких композиторов». Эта война, по мнению издателей и авторов Le Mot, в какой-то степени даже могла способствовать сплочению Франции, оказавшейся накануне 1914 года в состоянии идеологической гражданской войны и переживавшей моральный и этический упадок{514}.

Какими же были художественные вкусы журнала? Сказать по правде – более эклектичными и менее патриотичными, чем его идеологическая позиция. На страницах Le Mot авторы рассказывали о композиторах Игоре Стравинском и Морисе Равеле; художниках Альберте Глейзе и Пьере Боннаре; поэтах Анне де Ноай и Поле Клоделе. В нем даже можно было хвалить кубизм несмотря на то, что в годы войны это направление подверглось ожесточенной критике. Однако Le Mot предпочитал писать о творчестве Роже де ла Френе, использовавшего язык кубизма в патриотических целях. А о Пикассо, чье иконоборчество всегда открыто высмеивало буржуазные и националистические ценности, в журнале не упоминали.

Начиная с весны 1915 года между Пикассо и Кокто установилось интенсивное общение, но в основном по переписке. «Будь счастлив. Жму твою руку. Люблю и восхищаюсь тобой всем сердцем», – писал Кокто, обращаясь к художнику с преувеличенным почтением и восхищением: «Мой великолепный друг!», «Мой замечательный!» или «Любимый маэстро!» Пикассо же придерживался более традиционных приветствий, таких как «Дорогой Жан». Молодой писатель восхищался художником и позже посвятил ему немало поэтических произведений, критических статей и эссе.

В апреле 1916 года Кокто демобилизовался с фронта и по договоренности с основателем «Русских сезонов»[122] Сергеем Дягилевым написал для его труппы либретто революционного балета «Парад»[123], в котором задумывалось соединить авангардную живопись, музыку и современный танец. Либретто было достаточно незамысловатым: возле уличного театра на парижском бульваре группа цирковых артистов (акробат, фокусник-китаец и американская девочка) показывали свои номера и зазывали прохожих на театральное представление. Музыку к балету писал композитор Эрик Сати, а для создания декораций и костюмов Кокто предложил Дягилеву привлечь Пикассо. Поначалу художник долго колебался, но в конце концов ответил на предложение согласием. «Пикассо участвует с нами в “Параде”»! – торжественно сообщил Кокто Эрику Сати в послании от 24 августа 1916 года{515}.

У Пикассо это был первый опыт работы над театральным проектом, и он чрезвычайно увлекся процессом. Позже их сотрудничество с Дягилевым продолжилось, и они осуществили еще ряд постановок – балеты «Треуголка» (1919), «Пульчинелла» (1920), «Квадро фламенко» (1921), «Голубой экспресс» (1924) и «Меркурий» (1927).

Кокто неизменно подчеркивал, что участие Пикассо в «Параде» с точки зрения авангарда было революционным событием: «Окружение Пикассо не хотело верить, что он последует за мной. На Монмартре и Монпарнасе царила своего рода диктатура. Кубизм переживал суровые времена, и художнику-кубисту работать над декорациями к русскому балету было немыслимо. Но Пикассо немало удивил свое окружение, когда все-таки принял мое предложение, и в кафе “Ротонда” мы подписали соглашение о сотрудничестве»{516}.

В письме от 11 января 1917 года Пикассо изложил Дягилеву свои условия работы, позже закрепленные в контракте: «Уважаемый господин Дягилев, подтверждая нашу устную договоренность, я беру на себя обязательства подготовить оформление сцены (декорации, занавеси, костюмы и реквизит) к балету Жана Кокто и Эрика Сати “Парад” и также обязуюсь проконтролировать все производственные работы. Эскизы будут готовы к 15 марта 1917 года. Стоимость всех работ обойдется Вам в 5000 франков и дополнительные 1000 франков Вам необходимо будет выделить на мою поездку в Рим. Все эскизы, созданные для этой постановки, остаются в моей собственности. Половину вышеупомянутой суммы Вы должны будете выплатить мне сразу после получения Вами готовых эскизов, а другую половину – в день премьеры»{517}.

Как и в случае с контрактом, подписанным в 1912 году с Канвейлером, здесь Пикассо, ради сохранения контроля над своей работой, рискнул выдвинуть собственные условия, хотя сам все еще находился в трудном положении и не восстановился после потрясений последних лет, потери связей и статуса. Это безупречное с юридической точки зрения письмо, вероятно, было составлено с помощью верного друга и советника Пикассо, Андре Левеля.

Семнадцатого февраля 1917 года Кокто и Пикассо выехали из Парижа в Рим для подготовки «Парада».

«Как я счастлив творить на этих великолепных руинах с этой молодой труппой и художником, которым я так восхищаюсь! – писал в это время Кокто. – Да здравствует Коро[124]! Его следовало похоронить в гробнице Рафаэля. Пикассо только о нем и говорит. Он считает, что Коро вдохновляет даже больше великих итальянцев. У Пикассо чудесная мастерская за Виллой Медичи. Он из нее почти не выходит – работает как фанатик. А мы приносим ему яйца и местный сыр…»{518}

В Риме Пикассо заново углубился в изучение античного искусства – Помпеи и Геркуланум, римские руины, популярные персонажи комедии дель арте с их традиционными нарядами{519}, живопись Коро и Энгра – все это служило ему источником вдохновения и влияло на работу над эскизами к балету. Продолжая кубистские эксперименты, он искал провокационную, взрывную эстетику и создавал декорации и костюмы намеренно диссонирующими.

Во время этой поездки Пикассо не только стал частью нового сообщества, в которое входили Кокто, артисты «Русского балета», хореограф Леонид Мясин и композитор Игорь Стравинский, но и обрел любовь. У него начался роман с русской балериной Ольгой Хохловой, его будущей женой. Они повенчались 12 июля 1918 года в русском православном соборе Александра Невского в Париже, и это событие, шаферами на котором были Кокто, Аполлинер и Макс Жакоб, развернуло жизнь Пикассо в другое русло и вновь объединило его с друзьями.

До войны «Русский балет» не вызывал у парижан больших споров. Однако в мае 1917 года, когда труппа вернулась из Рима и на открытии нового театрального сезона Сергей Дягилев вышел на сцену театра Шатле с красным флагом в честь недавно произошедшей в России революции, французские патриоты были шокированы. Они посчитали этот жест провокационным и поддерживающим новое правительство, которое свергло законную власть царя в России и обсуждало возможность выйти из военного конфликта.

Билеты на долгожданную премьеру «Парада», назначенную на 18 мая 1917 года, были распроданы за две недели. Однако никто из создателей не ожидал, что во время первого же спектакля произойдет грандиозный скандал: сюжет, постановка, музыка, персонажи, авангардные костюмы и оформление балета – все это вызвало у публики недоумение. После первых же аплодисментов в зале началась суматоха – зрители стали свистеть и возмущаться. Их повергли в шок странная смесь бессвязных звуков (сирен, выстрелов, печатных машинок) и абсурдные персонажи в диких, кубистических костюмах. Люди в зале восприняли это действо как провокацию и оскорбление и освистали «Парад». «Вон со сцены! Продажные иностранцы!» – кричали зрители артистам и создателям спектакля, готовые чуть ли не наброситься на них. Хорошо, что ситуацию спас Аполлинер. Выйдя на сцену, он обратился к залу с патриотической речью, заверив собравшихся, что у создателей постановки не было цели ранить чьи-то чувства. Его проникновенная речь, военная форма, а также повязка на голове, которую Аполлинер продолжал носить после ранения, произвели на зрителей нужный эффект, и они постепенно успокоились.

После спектакля Кокто записал: «Дягилев выглядел по-настоящему напуганным. Мы с Пикассо и Сати хотели уйти за кулисы, но толпа преградила нам дорогу и начала угрожать. Если бы не Аполлинер в своей униформе и с перевязанной головой, то женщины из зала расцарапали бы нам глаза»{520}.

Несмотря на все пережитые неудачи, Пикассо в результате этого нового опыта сумел добиться прорыва и заменил международный успех авангардного искусства мировым успехом модной в буржуазных парижских кругах труппы «Русский балет». Теперь у него не было необходимости доказывать французам, что он имеет право творить, как считает нужным. Переосмыслив свое предназначение, он ощущал себя частью транснациональной европейской географии – художником, который мог ни от кого не зависеть, сам выбирать для себя партнерство (например, с «Русским балетом»), искать вдохновение где угодно (в частности, в греко-римской античности) и творить для всего мира без ограничений, а не только для французов. И эта стратегия помогла ему выйти из изоляции, окружавшей его с 1914 года.

31

Арт-дилеры в военное время: между патриотизмом, вероломством и доносами

Арт-дилеры немцы? Но это ужасно! Вы, конечно, знаете, что за границей продается только французское искусство. Из Франции! Я не могу представить, чтобы Пикассо выставлялся в Берлине или Франкфурте! Тогда Ваши картины будут пахнуть сосисками и квашеной капустой!{521}

Леонс Розенберг – Пикассо

Националистическая истерия и конфискация картин из галереи Канвейлера дали возможность некоторым парижским торговцам произведениями искусства восстать против бывшего арт-дилера Пикассо. Леонс Розенберг был первым, кто в 1914 году высунул голову из-за баррикад. Будучи владельцем галереи L'Effort Moderne, расположенной на улице Ла Бом, дом 19, Леонс Розенберг во время и после Первой мировой войны активно взаимодействовал с современными художниками, главным образом, с представителями Парижской школы. Он стремился выйти на первый план и, заняв позиции Канвейлера, превратить свою галерею во влиятельный центр абстрактного искусства.

Знакомство Леонса Розенберга с творчеством Пикассо началось еще до войны. Он приобрел его небольшую работу в магазинчике Кловиса Саго, «торговца картинами и всевозможными безделушками»{522}, а позже купил еще семь работ в галерее Канвейлера, с которым до июня 1914 года общался довольно плотно и на дружеской ноге.

До начала войны Розенберг не видел в Канвейлере врага. Напротив, тот оказал ему ряд услуг и в свое время даже познакомил с Пикассо, чьи картины Леонсу всегда очень нравились. Но после начала войны отношение Леонса Розенберга к Канвейлеру резко изменилось. Более того, он даже не выплатил ему долг за приобретенные до войны картины и в 1914 году все еще был должен 15 000 франков (другими словами, 75 процентов долга Канвейлера перед Пикассо).

Как только война была объявлена и Канвейлер вынуждено покинул Францию, Леонс Розенберг поставил себе целью расположить к себе Пикассо.

«Уважаемый месье, – писал он ему 30 октября 1914 года, – у меня есть пятнадцать Ваших работ последнего периода. И все они помогают мне забыть ужасы настоящего момента. Поистине, искусство – это исцеляющая душу религия, благодаря которой мы способны подняться над обыденностью и пережить все невзгоды и несчастья»{523}.

Очевидно, по просьбе Розенберга Пикассо познакомил его с Гертрудой Стайн незадолго до Рождества 1914 года. После этого Пикассо получил от Розенберга новое послание:

«Еще раз благодарю Вас, дорогой месье Пикассо, за ту огромную радость, которую Вы доставили мне, взяв меня с собой к мисс Стайн. Я до сих пор под впечатлением от этого визита! Я был бы очень рад взглянуть на Ваши старые работы, а также на прекрасные работы с видами Авиньона. Вы были так добры, что показали их мне в мой прошлый приезд к Вам в мастерскую. Эти работы еще у Вас? Ваш искренний поклонник, Л. Р.»{524}.

И вот колесо времени повернулось: арт-дилер француз потеснил арт-дилера немца.

Во всех своих попытках заслужить благосклонность Пикассо Розенберг как аргумент против Канвейлера использовал его национальность – он был немцем – и этого было достаточно для того, чтобы не доверять ему.

«Посетил вчера Триеннале. Впечатления, к сожалению, не лучшие. Реальность не совпала с ожиданиями. Да, собственно, что можно было ожидать от немцев? – писал он Пикассо 2 марта 1916 года. – Для меня давно уже стало очевидным, что все они – невежественные лицемеры и ханжи! Кроме Матисса и одной картины Дега, на выставке не было ничего, на что стоило бы смотреть!»{525}

Четыре дня спустя он продолжил с не меньшим патриотичным пылом:

«Дорогой друг, у Вас есть два варианта действий. Первый: оставаться независимым. Но тогда Вам придется самостоятельно искать средства, налаживать связи и выстраивать взаимоотношения с покупателями ваших картин. Если Вы чувствуете в себе достаточно сил, чтобы справится с этим – я буду только рад. И я уверен, что Вам это под силу. Но опыт показывает мне, что все художники, которые пытались совместить бизнес с творчеством, со временем утрачивали свою самобытность, а вместе с этим и свой авторитет. Дюран-Рюэль? Бернхайм? Воллар? Кто еще? Арт-дилеры немцы? Но это ужасно! Вы, конечно, знаете, что за границей продается только французское искусство. Из Франции! Я не могу представить, чтобы Пикассо выставлялся в Берлине или Франкфурте! Тогда Ваши картины будут пахнуть сосисками и квашеной капустой! Так что подумайте об этом и сделайте свои выводы. Искренне ваш, Леонс Розенберг»{526}.

С лета 1918 года младший брат Леонса, Поль Розенберг, тоже решил заняться коллекционированием и торговлей искусством. И теперь уже оба брата нацелились на Пикассо, желая завоевать его расположение, каждый имея собственную стратегию: Леонс – эстетическую, упрямо кубистическую, а Поль – более прагматичную, финансовую.

«Дорогой друг, в ближайшее время я собираюсь начать энергичную и широкомасштабную компанию по всей Европе и Америке, – писал Леонс Розенберг Пикассо 24 марта 1916 года. – Как Вы, наверное, заметили, я всегда выбираю самый прямой путь – и предпочитаю не тратить время на детскую чепуху или ходить окольными дорогами. Все это я уже около двадцати лет назад оставил позади. Причина, по которой я настаиваю на том, чтобы мы с Вами поскорее заключили соглашение, состоит не в том, что я боюсь, что Вы найдете для сотрудничества кого-то другого – если кто-то не хочет работать со мной, это его выбор, – но в том, что я, как хорошая хозяйка, хочу заранее знать, сколько человек придет на ужин, чтобы понимать, на какое количество персон накрывать стол. До скорого, дорогой друг! Искренне Ваш, Леонс Розенберг»{527}.

Через три года уже Поль Розенберг начал забрасывать Пикассо письмами, в которых он, как и Леонс, подвергал Германию остракизму и намекал на то, что лучше арт-дилеров французов ему не сыскать.

«Мой дорогой Кассо, дела идут, но я не могу найти ничего, что можно было бы купить. В ближайшее время собираюсь на оккупированную фрицами землю, хотя понимаю, что для этого мне понадобится немало мужества. И, если не найду картин, то хотя бы привезу немного туалетной воды de cologne, – хоть что-то из 200 миллионов, которые они нам задолжали»{528}.

Затем Поль Розенберг расширил свою стратегию до международного уровня:

«Дорогой Пикассо! Не буду скрывать, что этой зимой мне нужно будет много картин. Хочу организовать большую выставку Ваших кубистических и некубистических работ в официальном музее Америки. Только подумайте, какое влияние это окажет как на Старый Свет, так и на Новый. В одном из крупнейших городов Америки и в одном из лучших музеев страны рядом с произведениями Верроккьо и Поллайоло, великими шедеврами прошлого, будут висеть и Ваши картины. Вы вернетесь в Америку во всей своей славе! И не думайте, что это только в мечтах – все уже согласовано и подписано. Итак, одарите меня изобилием картин! Я хотел бы заказать сто, чтобы их доставили к осени! Преданный Вам, Поль Розенберг»{529}.

Пикассо умело играл на соперничестве двух братьев, иногда злоупотребляя своей властью над ними до такой степени, что мог запланировать свои выставки в их галереях с разницей менее чем в четыре месяца. В октябре 1919 года у Поля на улице Ла Боэти прошла выставка под названием «Пикассо вернулся к классицизму», где было представлено шестьдесят девять рисунков и акварелей художника. А за четыре месяца до этого Леонс организовал эксклюзивную экспозицию кубистических работ Пикассо в своей галерее на улице Ла Бом, 19, в трех минутах ходьбы от дома своего брата.

Все эти маневры были похожи на сложную шахматную партию, в которой братья, не стесняясь применять лесть и двурушничество, обхаживали Пикассо, стремясь заполучить его расположение. Через несколько лет, когда правительство Франции решило продать с аукциона изъятые у Канвейлера картины Пикассо, манипуляции Леонса стали еще более запутанными и изощренными. Леонс тогда повел себя как стратег уровня военачальника Клаузевица. Сначала он добился того, чтобы его назначили «экспертом» этого аукциона{530}. А после, приложив максимум усилий, приобрел самые ценные картины Пикассо, практически не оставив шанса другим покупателям.

Но больше всего меня обескуражило письмо от 25 апреля 1921 года, адресованное «регистрационному инспектору, доверенному лицу и ликвидатору» Жану Цаппу, в котором Леонс Розенберг доносил на недавно вернувшегося из Швейцарии Канвейлера, предпринимавшего попытки возобновить свой бизнес в Париже. Этот печальный документ, обнаруженный в архивах Пикассо, я хочу процитировать полностью:

«Уважаемый инспектор, полагаю, Вам будет полезно знать о последних махинациях месье К., который, как и его соотечественники, отказывается признавать поражение и имеет дерзость противиться решению французского государства продать с аукциона картины из его галереи. Прилагаю к письму вырезку из периодического издания Aux Écoutes, которая просветит вас относительно его замыслов.

Месье К. жил в Париже с 1905 по 1914 год на улице Виньон, в доме 28 и специализировался на продаже работ Жоржа Брака, Андре Дерена, Пабло Пикассо, Мориса де Вламинка, Фернана Леже и Хуана Гриса, с которыми у него были эксклюзивные контракты. Когда была объявлена война, месье К., не желая рисковать жизнью ни ради своей родины, ни ради Франции, которая его гостеприимно приютила и дала возможность развивать свой бизнес, сбежал за границу, а после окончания войны задумал снова вернуться в нашу страну.

Сейчас месье К. снова обосновался в Париже и открыл новый магазин – «Галерею Симона» – расположенный на сей раз на улице д'Асторг, дом 29-бис, в котором управляет бизнесом под чужим именем! Также мне известно, что К. написал всем вышеупомянутым художникам и предложил им новые контракты на более выгодных условиях, чтобы перебить предложения французских дилеров. Он заманивает этих художников идеей о том, что Германия их озолотит, и, к сожалению, они готовы ему верить. Также К. сказал им, что хочет добиться реституции его прежних активов, а иначе продажа его коллекции с аукциона нанесет непоправимый ущерб не только его бизнесу, но и самим художникам. В случае же, если он добьется возврата картин из своей галереи, то – как он утверждает – его утраченные позиции будут восстановлены, и он сможет сделать этих живописцев богатыми.

Леже, Брака, Дерена и Вламинка он, действительно, смог убедить (или запугать), и они написали в государственные органы заявления о возврате К. его активов. Поэтому сейчас у нас есть две наиболее подходящие стратегии: отобрать из запасников К. картины менее ценные и сбыть их как можно скорее, пока они не вышли из моды, чтобы государство могло получить хоть какие-то деньги; а хорошие работы, представляющие большую ценность, продать не дешевле их реальной цены.

Вам стоит обратить внимание на то, что картины двух основных фаворитов К. – Пикассо и Дерена – сегодня оцениваются в пятнадцать-двадцать раз дороже, чем в 1914 году, поэтому на них нужно выставить максимально высокие цены, чтобы К., который, безусловно, будет участвовать в торгах, не смог их выкупить.

Возвращаясь к интригам К., хочу предупредить Вас о том, что в случае своего поражения он планирует поднять общественность. Но, к несчастью для него, поддержать его согласны только памфлетные издания вроде Aux Écoutes, статью из которого я вложил в это письмо. Однако их позицию достаточно легко будет опровергнуть. Если, например, К. потерпел финансовую неудачу и был объявлен банкротом, разве его кредиторы не имели права потребовать публичной продажи его активов, чтобы погасить собственные долги? Может ли государство допустить, чтобы банкрот участвовал в аукционе, на котором продают активы, которые он утратил? Полагаю, что нет. И государство не должно одобрять схемы немца, потерявшего доверие французских коммерсантов, даже если путем манипуляций ему удалось склонить на свою сторону некоторых французских инвесторов.

Хотя К. не воевал против Франции и считался немецким дезертиром (а не воевал он, вероятнее всего, просто из трусости), этого недостаточно, чтобы наше мнение о нем изменилось, и мы стали ему симпатизировать. Лучше бы Aux Écoutes написали о том, что К. в начале войны следовало вступить в Иностранный легион, как это сделали другие немцы и австрийцы, проживавшие здесь, и тем самым он бы доказал верность нашей стране.

Искренне ваш, Леонс Розенберг.

P.S. Не думаете ли вы, как и я, что совершенно неприемлемо, чтобы подданный вражеской державы, товары которого были конфискованы, мог вернуться во Францию сразу после окончания военных действий и обосноваться здесь под вымышленным именем, чтобы конкурировать с французскими торговцами и устраивать заговоры против них? Или, что более серьезно, против государственных властей, которые вынуждены терпеть его присутствие здесь?

P.P.S. Лучшим ответом прокурора на все эти споры, вызванные продажами активов Уде и Канвейлера, было бы решение просто выслать месье К. из Франции. И тогда общественность бы успокоилась»{531}.

Даже позже, в 1923 году, Леонс Розенберг продолжал нападать на Канвейлера, стремясь выставить себя в выгодном свете перед Пикассо:

«Я считаю, что это заслуга Макса Жакоба, что до войны Канвейлер свел знакомство со всеми авангардными художниками. Конечно, он со своей стороны сделал немало для того, чтобы привлечь внимание к современной живописи. Но старался ли он так же в отношении Вас? Жаль, что война лишила Канвейлера плодов его работы, хотя во избежание этого он мог предпринять один важный шаг, который помог бы спасти его активы – вступить в Иностранный легион, как другие немцы, у которых был свой бизнес во Франции»{532}.

32

Жертва германофобской истерии

Господин Канвейлер, Анри, немецкий подданный, в 1915 году был обвинен в шпионаже в связи с подозрительной деятельностью, которую он вел сначала в Италии, а затем в Швейцарии. Представляет опасность для Франции{533}.

Из отчета комитету по военным санкциям

Теперь я имею удовольствие вторично присутствовать на собственной казни{534}.

Даниэль-Анри Канвейлер – Вильгельму Уде

Какой же опыт был извлечен человечеством из той четырехлетней войны? Десятки миллионов погибших и огромное количество раненых. Безумные финансовые издержки, вызванные конфликтом, – около 186 миллиардов долларов. Политическая и территориальная трансформация, завершившаяся распадом Австро-Венгерской империи{535}.

Мирный договор подписывался в 1919 году в Зеркальном зале Версальского дворца. В том самом зале, где в 1871 году была провозглашена Германская империя. Согласно статье 231 этого договора были определены «репарации», которые Германия должна была выплатить Франции в результате своего поражения. Это был тот точный юридический и политический контекст, в рамках которого в четыре этапа – 13–14 июня 1921 года; 17–18 ноября 1921 года; 4 июля 1922 года; и 7–8 мая 1923 года – проходила аукционная распродажа работ из галереи Канвейлера, с декабря 1914 года находившихся в руках французского государства.

Всего на тех аукционах было продано около семисот картин, скульптур, папье-колле и рисунков Пикассо, в числе которых были и самые «героические» его работы{536}.

«Две первые сессии этой распродажи были успешными и даже превзошли все ожидания, – писал журналист Мариус Буассон. – Но следующих двух аукционов будет недостаточно, чтобы полностью распродать всю эту груду конфискованных у немцев картин»{537}.

Атмосфера тех скандальных торгов напоминала одновременно и ликвидационные распродажи, и светские сборища, сопровождавшиеся безумным ажиотажем и публичным сведением счетов. Часть людей посещала аукционы просто из любопытства, часть – желая позлорадствовать. Но в основном присутствующими двигали патриотические и ксенофобские чувства. Коллекционер Роже Дютийёль тоже посетил эти мероприятия, но из принципа ничего (или почти ничего) не покупал. Верный дружбе с Канвейлером, он наблюдал за происходящим и четким, аккуратным почерком фиксировал свои наблюдения в блокноте. Я имела возможность заглянуть в эти записи, любезно переданные мне для работы внучатым племянником Дютийёля, Франсисом Бертье. Из них мне многое стало понятно, в частности то, с какой поспешностью и чудовищными нарушениями совершались эти продажи.

В своих беседах с Франсисом Кремьё в 1961 году Канвейлер без преувеличений оценил свой финансовый ущерб: «Было продано семьсот или восемьсот картин, не считая рисунков и всего остального». А на вопрос Кремьё: «Сколько миллиардов франков стоили эти работы?» Канвейлер лаконично ответил: «Много миллиардов… Много. Некоторые из картин недавно были оценены в шестьдесят и даже семьдесят миллионов каждая»{538}.

Тринадцатого июня 1921 года все европейские арт-дилеры, включая Поля Дюран-Рюэля, Альфреда Флехтхайма, братьев Бруммер, Бернхайм-Жене, Поля Гийома и Леопольда Зборовского{539}, собрались в Париже на первую распродажу. Как писала искусствовед Веран Тассо, «атмосфера была напряженная», даже дошло до того, что «Брак ударил Леонса Розенберга»{540}, и какой-то молодой парижский антиквар, потерявший на войне ногу, сняв протез, начал махать им перед Канвейлером, грозясь выгнать его из аукционного зала»{541}.

Роже Дютийёль выделил на страницах своего каталога несколько лотов. Напротив лота номер 72 с картиной Пикассо «Зеленое растение» (The Green Plant) он сделал пометку «прелестная», подчеркнув ее карандашом, и проставил цену «800 франков»{542}. Напротив натюрморта под номером 77 с примечанием «подарок Канвейлеру от художника» была цена «1500 франков», но в итоге лот ушел за 2500 франков.

О втором аукционе, проходившем 18 ноября 1921 года, вспоминал Мариус Буассон: «Шестой аукционный зал был заполнен галдящей толпой: французскими и иностранными любителями искусства, дилерами и критиками. Они вели себя, как в театре – топали ногами, стучали тростями. Когда месье Цапп и месье Леонс Розенберг, эксперт, начали распродажу, в зале поднялся невообразимый гвалт. Одна из картин Дерена ушла за 3700 франков. А работы Пикассо были проданы еще дешевле: «Бутылка рома» (Bottle of Rum) – за 1250; «Голова» (Head) – за 1050; «Голова женщины» (Head of a Woman) – за 760. Цены были сильно занижены. В основном картины покупали арт-дилеры и обычные коллекционеры. Но в этот раз не было никаких искусственных попыток поднять стоимость и не поступало фальшивых встречных предложений. Любопытно было наблюдать за тем, как бывшие поклонники искусства, всего несколько лет назад называвшие современных художников гениями, выглядели теперь растерянными. А те, кто первоначально выступал против кубистов и у кого сейчас были деньги, дрались за их работы, защищая репутацию и жизнеспособность этого авангардного направления»{543}.

На втором аукционе, как и на первом, не обошлось без драк: стычка произошла между художественным критиком Адольфом Баслером и Леонсом Розенбергом – «начав с взаимных оскорблений, они дошли до того, что Баслер ударил Розенберга тростью»{544}.

На третьем аукционе цены упали еще ниже. Поэт Робер Деснос, вспоминая те заключительные распродажи, отметил, что они проходили в удручающей атмосфере хаоса, а Изабель Моно-Фонтен иронично назвала эти заключительные торги «первой выставкой кубистов в Париже».

«Картины Пикассо вызывали неподдельное восхищение, – писал Робер Деснос. – Они не выставлялись на публике около пятнадцати лет и из-за их скандальности и свободомыслия воспринимались сегодняшними второсортными кубистами как откровение. Я для себя отметил натюрморт под номером 73, картины «Лимонад» (Lemonade), «Трубка, стакан, бутылка Vieux Marc» (Pipe, Glass, Bottle of Vieux Marc); «Голова молодой девушки» (Head of a Young Girl); «Пуэнт де ла Сите» (Pointe de la Cité), а также натюрморт под номером 360, дополненный романтической сценой. Но все эти работы нравились не только мне, в них были заинтересованы и другие присутствующие. Поскольку я охотился на Брака или Пикассо, я положил глаз на рисунок, отмеченный как лот под номером 20. В каталоге было написано, что это работа Брака, хотя я почему-то подумал, что это Пикассо (на самом рисунке вообще не стояло ничьей подписи). Мой друг, Поль Элюар[125], с которым мы вместе были на аукционе, тоже засомневался, что это работа Брака. Но поскольку рисунок мне очень понравился, и я ничего не терял, приобретая его, я попросил Поля сделать ставку от моего имени и купил его за 37 франков, не считая аукционных сборов.

Дома я вынул рисунок из рамки, чтобы показать его Браку и Пикассо и спросить, кому из них принадлежит эта работа, и под подложкой обнаружил несколько газет за 1913 год, а с оборотной стороны рисунка была подпись Пикассо. Так я выяснил, что аукционисты по ошибке приписали эту работу Браку. И полагаю, таких ошибок было много – и не только я, купив работу одного художника, обнаружил, что она принадлежит другому. И еще заметил, что сам рисунок оказался значительно меньшего размера, чем было указано в каталоге»{545}.

В общем, с этими четырьмя аукционами было связано много отвратительных событий. И неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы в дело не вступил Андре Левель. Хорошо разбиравшийся в правовых вопросах, он вел переговоры с доверительным управляющим Анри Дане, беседовал с налоговым инспектором из Монружа, выслеживал «неуловимого господина Николя», судебного клерка, которого «или никогда не было на месте, или он не принимал посетителей». В очередной раз Левель с энтузиазмом сражался за интересы Пикассо.

«В течение сорока восьми часов, – писал он художнику, – я предприму все необходимые действия, чтобы получить гарантии от организаторов аукциона, и, если торги состоятся, добьюсь того, чтобы полученные от продаж деньги поступили на Ваш счет. Сохранился ли у Вас чек, подписанный Канвейлером, или он прикреплен к делу? Вероятно, изучение всех этих нюансов может привести к небольшой задержке в этом и других вопросах…»{546}

В течение семи лет, начиная с первого уведомления о наложении ареста (декабрь 1914 года) до первого аукциона (июнь 1921 года), Левель с большим упорством и не теряя чувства юмора, расчищал минное поле французской бюрократии и постоянно утешал Пикассо: «Я надеюсь, теперь Вы чувствуете себя спокойнее»{547}; «Если что-то случится, не стесняйтесь, сразу дайте мне знать»{548}; «Не волнуйтесь, спешить некуда»{549}; «Вы, должно быть, думаете, что я о Вас забыл? Нет, это не так»{550}; «В офисе уверены, что Ваши опасения по поводу тайной продажи необоснованны, и Вам не стоит переживать на этот счет»{551}; «Вы спокойно можете уехать. Но когда доберетесь до места, сразу дайте мне свой адрес на случай, если у меня будут новости для Вас»{552}; «Я все еще уверен, что Ваши позиции крепки. Но, по-видимому, делить товары на первом аукционе не будут. Вероятно, нам все же придется подождать начала торгов»{553}.

В это же самое время, опираясь на помощь Брака и Леже, Канвейлер также предпринимал попытки спасти свой бизнес. Он собирал вокруг себя дружественно настроенных людей (включая старых друзей и родственников), которые могли помочь ему выкупить хотя бы несколько работ на распродажах, потому что ему самому было запрещено это делать. Арт-дилер боролся с устроителями аукционов, но, увы, особых успехов не добился.

«Не буду рассказывать, как именно мы с художниками действовали и какие ходы пытались использовать. Скажу только, что мы сделали все, что было в наших силах. Однако все наши попытки потерпели крах из-за узколобой глупости не только властей, но и некоторых критиков и журналистов»{554}, – признавался он позже.

Во всем западном мире успех кубистского периода Пикассо широко приветствовался благодаря большой работе, которую проделали до войны критики, меценаты и арт-дилеры (в частности, Канвейлер). Но во Франции продвижение кубизма активно тормозилось. О работах Пикассо, созданных им в творческом содружестве с Браком, в Париже знал лишь ограниченный круг лиц, в основном художников и арт-дилеров, встречавшихся в мастерских или кафе Монмартра. Однако все эти работы никогда не были по-настоящему заметны или общедоступны. Они выставлялись в маленьких, малоизвестных галереях или хранились в частных коллекциях таких знатоков искусства, как Стайны или Дютийёль. Но уже в августе 1914 года, с началом войны и после конфискации «вражеских активов» из галереи Канвейлера, про кубизм услышали гораздо больше людей, причем далеких от искусства. Адвокаты, клерки, попечители и сборщики налогов, все те представители «институциональной Франции», которые в конце концов одержали верх над художественным авангардом, теперь получили возможность непосредственно влиять на судьбу этого направления. Разве мог Пикассо в этой обстановке не чувствовать себя ограбленным?

Долгое время исторические отчеты о реакции художников на Первую мировую войну воспринимались во Франции с большим беспокойством. Искусствовед Филипп Даген был первым, кто заговорил об этом в своей книге «Молчание художников» (Le Silence des Peintres), подчеркивая в ней сложность проблемы: «Вопрос о том, как художники относились к войне, касается не только стиля. Здесь необходим исторический и антропологический анализ ситуации, потому что искусство, политика и техника основательно переплетены»{555}.

Примерно в 2018 году к столетию окончания Первой мировой войны было опубликовано множество новых книг и каталогов на эту тему. Например, каталоги, изданные к выставкам «Кубизм и война. Кристалл в пламени» и «Пикассо и война»{556}.

Прибегнув к помощи одного из ведущих экспертов Исследовательского центра современного искусства имени Леонарда А. Лаудера, Эмили Браун, я получила доступ к документам того времени и обнаружила много любопытного{557}. Например, для меня стало очевидным, что Франция не желала ворошить прошлое и вспоминать о тех жутких аукционах, и если кто-то из журналистов или искусствоведов упоминал о событиях тех дней, то вскользь и туманно.

Мне стало известно, что искусствовед Веран Тассо посвятила этому предмету докторскую диссертацию и провела три года в Соединенных Штатах, где смогла получить доступ к огромному количеству закрытых материалов, хранящихся в архивах Министерства иностранных дел. Я обратилась к ней с вопросом, нашла ли она там что-то интересное об аукционах Канвейлера. «Нет, – сказала она, – никаких документов, относящихся к тем аукционам, в архиве не было, хотя они должны были там быть». И даже на сайте Национального архива в разделе «Файлы о военных конфискациях» о Канвейлере нет ни одного упоминания. Что случилось с досье Канвейлера? Кто его удалил и когда? Ведь пресса того времени (особенно во Франции) широко освещала те события, так куда же исчезли документы и кто постарался сделать так, будто аукционов никогда не было?

Я потратила несколько недель на то, чтобы ответить на этот вопрос. Но внутренняя жизнь Франции времен Третьей республики так и осталась для меня загадкой. Академия изящных искусств в те времена оказывала чрезмерное давление на творческий мир, одновременно и навязывая свою религию «хорошего вкуса», и подавляя новое искусство, и создавая условия для того, чтобы общество с подозрением относилось к «культуре настоящего». «За упадок французского вкуса не несут ответственность ни социальные классы, ни буржуазия, однако на него напрямую влияют такие учреждения, как Академия изящных искусств, которые сначала позволили этому новому искусству (которое, как они считали, слишком далеко от традиционного) появиться на рынке, а потом они же его и уничтожили»{558}.

«Элиты» часто были больше заинтересованы в построении собственной карьеры, чем в судьбе художников. И академик, профессор искусств, художник Поль Леон был одним из представителей этих «элит». В 1907 году он возглавил архитектурный отдел в аппарате правительства Франции; в 1919 году был назначен заведующим кафедрой Школы изящных искусств, а чуть позже – генеральным директором; в 1922 году был избран в Академию изящных искусств; в 1932 году стал профессором престижного учебно-исследовательского учреждения Collège de France и получил орден Почетного легиона. «В 1907 году я исполнил свое предназначение. До этого я был академиком, а стал бюрократом»{559}, – хвастался он, не скрывая того, что его больше занимала административная карьера, чем творческий путь живописца. Кому-то его биография может показаться безупречной, но именно Поль Леон был ответственен за тот неизмеримый ущерб, который академики нанесли современному искусству во Франции и кубизму в частности. И все это могло произойти только потому, что одному человеку было предоставлено так много власти.

В своих мемуарах Поль Леон убедительно описывает детали построения блестящей карьеры – заключенные им сделки, поклоны, расшаркивания и другие шаги, которые он предпринял, желая заполучить «бессмертное» место в Академии изящных искусств и орден Почетного легиона. Однако о конфискации имущества Канвейлера и продаже принадлежащих арт-дилеру работ Поль Леон в своих мемуарах ни словом не упоминает. Что же касается Первой мировой войны в целом, то он оставил о ней всего несколько строк: «совет Академии изящных искусств не бездействовал во время великих потрясений. Охрана памятников была не единственной его целью. Лично мне удалось создать Фотоархив военного времени…»{560}

Но давайте вернемся к 1919 году, когда был принят Закон о ликвидации конфискованных активов. Можно ли было избежать катастрофы, постигшей кубизм? Можно ли было предотвратить те плачевные аукционы? Могли ли люди, находившиеся в то время у власти, что-то сделать, чтобы это предотвратить? Были ли те, кто с уважением относился к современному искусству?

Да, были. Среди них можно вспомнить депутата Марселя Семба, который всегда принимал сторону художников во время дебатов в Национальном собрании. Нельзя не упомянуть и президента Жоржа Клемансо, дружившего с Моне. Не говоря уже об Андре Левеле и Оливье Сенсере{561}, политическом деятеле Третьей республики, известном коллекционере произведений искусства и покровителе многих художников, в том числе и Пикассо. «Оливье Сенсер очень хотел помочь. Были и другие люди, предпринимавшие попытки воспрепятствовать происходящему. Но, к сожалению, у них ничего не получилось. Большинство было настроено против меня враждебно, даже некоторые мои коллеги, – вспоминал Канвейлер. – Все мои враги надеялись потопить меня, но потопили кубизм»{562}.

Канвейлер, которому в то время было всего тридцать четыре, стал козлом отпущения. Одержимые ксенофобией французы спустили на него всех собак, и эта травля спровоцировала нездоровый интерес к кубизму со стороны спекулянтов. Мог ли Канвейлер, находясь в тех условиях во Франции, окруженный враждебно настроенными к нему людьми, и дальше помогать начинающим художникам продвигать в мир свои таланты? Мог ли он как раньше исполнять свою идеалистическую «миссию»? Да, он пытался бороться и даже открыл в партнерстве с Андре Саймоном новую галерею на улице Асторг, 29-бис в сентябре 1920 года. Получив от германского правительства компенсацию за потери бизнеса в размере 20 000 марок, он выплатил долг Пикассо{563}, что в 1923 году поспособствовало возобновлению их сотрудничества и дружбы, закончившихся только со смертью художника. А что касается тех 909 000 франков, которые Франция заработала от продажи конфискованных из его галереи картин, то эти деньги даже не были использованы для финансирования изобразительного искусства. Вместо этого их «передали в Министерство финансов, которое перевело их на специальный счет для покрытия военного ущерба», где они стали «каплей в море»{564}.

Отказавшись поддерживать художников-импрессионистов, не пожелав принять в дар от живописца и мецената Гюстава Кайботта его личную коллекцию, состоящую из шестидесяти восьми картин современных художников – Писарро, Моне, Ренуара, Сислея, Дега, Сезанна и Мане, – которую художник хотел завещать Франции, государство так же бездумно (из-за высокомерного стремления к «чистоте») упустило картины из галерей Уде и Канвейлера, распродав их за бесценок на аукционах и лишив тем самым французские общедоступные музеи шедевров импрессионистов, постимпрессионистов, фовистов и кубистов.

33

Собор Парижской Богоматери, колокол «Эммануэль» и «Интернационал» Пикассо

Мерные удары колокола возвещают о начале богослужения и призывают верующих посетить собор, потому что только там может быть истинная жизнь.

Официальный сайт Собора Парижской Богоматери, 2018

Ранним парижским утром над холмом Святой Женевьевы из Собора Парижской Богоматери раздается звон колокола, и его монотонный, торжественный звук наполняет мое сердце грустью. Самый большой и самый старый из десяти колоколов собора с красивым названием «Эммануэль», отлитый в 1682 году по приказу Людовика XIV, оглашает своим звоном город лишь в особых случаях – когда страна переживает исключительно важные и трагические моменты жизни. Сегодня, 28 марта 2018 года, именно такой день. В Доме инвалидов Франция прощалась с подполковником Арно Бельтрамом, погибшим при освобождении заложников во французской коммуне Треб. А вечером от площади Нации до площади Республики должен был пройти «белый марш» протеста, организованный в память о гибели Мирей Кнолль, пожилой еврейской женщины-инвалида, пережившей Холокост и убитой на днях в собственном доме в центре Парижа. Город оплакивал эти безвинные жертвы: колокол «Эммануэль» возвещал о глубоких ранах, которым суждено было навсегда остаться в коллективной памяти нации; на домах и вдоль улиц развевались красно-бело-синие флаги; люди тут и там повторяли фразы: «Долой исламский терроризм!», «Fiché S!»[126], «Убийцы-антисемиты!»

На сегодня у меня была назначена встреча с известным коллекционером Жоржем Хельфтом. Он нечасто бывал в Париже из-за постоянных разъездов по всему миру, но стоило мне с ним связаться, Жорж сразу согласился увидеться. Мы знакомы почти тридцать лет, я хорошо знаю его вкусы и увлечения, однако в этот раз я впервые за все время решила расспросить его о семье. Вызвано мое любопытство было тем, что накануне нашей встречи я изучала архивную переписку Пикассо с родственниками Жоржа – отцом Жаком Хельфтом и дядьями Ивоном Хельфтом, Полем и Леонсом Розенбергами.

Будучи открытым и добродушным человеком, Жорж, не уходя от моих вопросов и не приукрашая правду, поведал мне свою семейную историю, начав рассказ с деда по материнской линии, Жоржа Леви, сколотившего состояние на продаже дешевого алжирского вина в Париже. У Леви было три дочери. Старшая, Маргарита, вышла замуж за Поля Розенберга. Младшие, Мадлена и Марианна, стали женами братьев Ивона и Жака Хельфтов. Если еще добавить Леонса, брата Поля, то можно смело сказать, что в семье Леви-Хельфт-Розенберг было довольно много арт-дилеров, и некоторые из них работали с Пикассо.

Мы разговаривали в маленьком кабинете Жоржа Хельфта, окнами выходившем на Сену. Среди многочисленных фотографий на стене я заметила снимки Борхеса и Брехта, а также черно-белый снимок улыбающегося мужчины в элегантном костюме-тройке. Это был дед Жоржа по отцовской линии, Леон Хельфт, запечатленный фотографом в дверях своего магазина «Старая Бретань». Жорж рассказал о том, где каждая родовая ветвь зародилась. Леви прибыли в Париж из Эльзаса; Розенберги из Словакии; Хельфты – из Польши, которую сменили сначала на Германию, затем на французские Эльзас и Нант, и лишь в середине XIX века переехали в Париж. Вторая мировая война снова заставила многих членов семьи сорваться с места и покинуть Европу. Родители Жоржа иммигрировали в США, когда ему едва исполнилось пять лет. А Леонс Розенберг остался в Париже.

Рассказ Жоржа произвел на меня большое впечатление. Бесконечные скитания родственников, войны, гонения, вынужденные переезды с места на место сложились в моей голове в единую картину, в которой нашлось место и Пикассо, и сегодняшнему Парижу, и печальному звону большого колокола Собора Парижской Богоматери, растревожившему меня утром. История семейств Леви-Хельфт-Розенберг представилась мне неким невероятным контрапунктом к кубистическим работам Пикассо.

И в самом деле, если бы не скитания и предприимчивость еврейских коммерсантов, разве картины Пикассо распространились бы по всему миру? Ведь сам художник редко выезжал за пределы Франции, и в стране его картины появились в официальных музеях только после 1947 года, когда он лично передал несколько из них в дар государству. За границей Пикассо узнали именно благодаря деятельности представителей таких семей, как Леви-Хельфт-Розенберг, которые переезжали из страны в страну. Конечно же, всему этому способствовали и сам Пикассо, и те многочисленные коллекционеры и арт-дилеры, с которыми он сотрудничал, ну разве что за исключением Воллара: Джастин Таннхаузер, продавший в 1914 году «Семью комедиантов» Герте Кениг в Мюнхен, Валентайн Дуденсинг, перепродавший эту же картину Честеру Дейлу в Нью-Йорк в 1931 году, Жермен Селигман, не безвозмездно передавший в 1939 году «Авиньонских девиц» нью-йоркскому Музею современного искусства, а также Берта Вайль, Канвейлер, братья Розенберг и Джордж Вильденштейн.

Распространение творчества Пикассо началось с салона Стайнов, а галерея Канвейлера завершила дело. Но в августе 1914 года, с началом Первой мировой войны, вся эта деятельность обрушилась. И после восстановления мира нужно было начинать все заново. Вызванные Первой мировой войной изменения, масштабы которых нам даже сегодня трудно осознать, вынудили Пикассо полностью трансформировать свою жизнь. Он потерял практически все. Прежние дружеские связи распались, и ему в короткий срок пришлось налаживать новые: Андре Левель помог ему в деловых вопросах во Франции; «Русский балет» обеспечил художнику установление новых творческих контактов по всей Европе; Поль Розенберг взялся распространять его искусство в Северной Америке. Все стало выстраиваться заново. Пикассо даже творить начал по-другому, избрав для себя иное эстетическое направление, которое многими прежними его поклонниками было воспринято неоднозначно. Тот же Канвейлер был уверен, что Пикассо выбрал тупиковый путь.

«Не помню, рассказывал ли я Вам последние новости, связанные с Пикассо, – писал арт-дилер в одном из писем Крамаржу. – С ним произошли колоссальные перемены – он абсолютно перестал походить на себя прежнего, полностью сменил лицо. Даже не знаю, чем объяснить такие перемены. Вряд ли дело объясняется только его жадностью. Вероятно, тут есть какие-то скрытые причины. Однако факт остается фактом: Пикассо свернул не туда, и одному богу известно, куда это его приведет. Когда Вы сравнивали его кубистические работы с творениями Рафаэля, Вы были правы – Пикассо во все, что ни делает, привносит талант и гениальность. Но его нынешние картины меня не удовлетворяют. Вот почему я их не покупаю. Что на него повлияло? Из-за чего все это произошло? Думаю, это из-за войны. Он остался совершенно один в то время. Брака рядом с ним не было. Не было и музыки, которая его вдохновляла. Представляя Пикассо, я всегда вижу его танцующим фламенко в окружении толпы, кричащей “Оле!” Всего этого больше не было в его жизни. Прежние его друзья и почитатели таланта отдалились от него. Им на смену пришел поэт Жан Кокто, который ввел его в так называемое высшее общество. Благодаря Кокто Пикассо объединил свои усилия с “Русским балетом”, взявшись создавать для них декорации к трем спектаклям. И это серьезно ему навредило и привело к тому, что он в итоге женился на одной из танцовщиц. Незаметно он попал под влияние всех этих респектабельных (и не очень респектабельных) персон. Если сейчас кто-то из них и заказывает ему свои портреты, то они оговаривают сразу, чтобы работа была написана не в кубистическом стиле (Боже упаси, нет!). И Пикассо их слушает. А нынешний арт-дилер, Поль Розенберг, поощряет его творить в другой манере и в восторге от всего, что он делает! В общем, Пикассо удачно вписался в новый мир. Теперь он хорошо одет, живет в просторной квартире на улице Ла Боэти, имеет собственную ложу в “Русском балете”, носит смокинг. Но он несчастлив, несчастлив, несчастлив»{565}.

Часть III

Всесильная полиция и обезумевший художник:

1919–1939

Пролог

Разбитая мозаика

Мы постоянно должны начинать все заново. Но как? Опираясь на что? На самом деле это не имеет значения: жизнь перемалывает человека, как мельница зерно. Постоянно и методично. Главное – осознать это{566}.

Жан-Поль Сартр

Зимой 2019/20 года{567} в парижском Национальном музее Пикассо состоялась выставка «Волшебные картины» (Magic Paintings), на которой были представлены работы, созданные художником в период между двумя мировыми войнами, когда он отошел от кубизма и стал искать себя в новых направлениях. На предыдущих мероприятиях, посвященных творчеству Пикассо, картины 1926–1938 годов экспонировались обычно в виде случайных подборок: «Пикассо, 1932. Эротический год» (1932: Erotic Year); «Герника» (Guernica); «Пикассо-Джакометти» (Picasso-Giacometti); «Ольга Пикассо» (Olga Picasso); «Пикассо-поэт» (Picasso the Poet); «1932: Безумная любовь» (1932: L’Amour Fou); «Дора Маар» (Dora Maar); «Пикассо и изгнание» (Picasso and Exile). Но в этот раз произведения были подобраны более структурированно и продуманно. Тем не менее, картины этого периода были настолько разные, что в этом многообразии было почти невозможно сориентироваться и вычленить какое-то одно направление. Поэтому сделать объективный эстетический анализ этих картин и зрителям, и критикам было намного сложнее, чем оценить работы «голубого», «розового» или даже непрерывно эволюционирующего кубистического периодов. «Странный, непредсказуемый, непостоянный, многоликий, противоречивый» – такие слова можно было услышать в отзывах о Пикассо на этой выставке. Не желая становиться заложником одного эстетического стиля, Пикассо позволил себе свободно экспериментировать и просто вдохновлялся процессом творчества. Он создавал работы как в неоклассическом жанре, например, «Поль в костюме Пьеро» (Paul As a Pierrot), так и в сюрреалистическом – «Три танцора» (The Three Dancers). Мощно высказывался против войны в «Гернике» – одном из самых значимых шедевров мирового искусства – и с увлечением работал над классическими или пасторальными портретами своей новой музы Ольги Хохловой. Делал впечатляющие декорации к спектаклям «Русского балета» и писал невероятно эротичные картины с изображением своей тайной возлюбленной Марии-Терезы Вальтер, такие как «Сон» (The Dream) или «Слепой Минотавр, ведомый девушкой» (Blind Minotaur Guided by a Young Girl). Но в тот период его занимала не только живопись. Он пробовал себя на литературном поприще, сочиняя стихи; в искусстве фотографии, снимая на камеру новых друзей – Кокто, Дягилева, Стравинского, Лейриса[127], Элюара, – и в скульптуре. Художник влюблялся, заводил многочисленные романы; налаживал связи с представителями высшего общества; покупал дома и замки, обустраивал их; ухаживал за домашними животными. Пикассо жил активно и с большим размахом, «находясь в постоянном напряжении и испытывая абсолютно полярные чувства»{568}, при этом всегда оставаясь верным себе.

Период между двумя мировыми войнами стал для него поворотным и сыграл ключевую роль в его творчестве и жизненном пути. И даже несмотря на то, что в работах того времени прослеживались повторяющиеся темы, все они были эмоционально насыщенными и вызывали противоречивые чувства из-за очевидного эстетического разрыва с произведениями предыдущих лет. Если внимательно рассмотреть небольшую яркую картину Пикассо об изгнании нечистой силы «Распятие» (Crucifixion) 1930 года и две самые новаторские и важные работы тех лет – «Три танцора» (The Three Dancers, 1925) и «Гернику» (Guernica, 1937), то даже физически можно ощутить его колоссальное напряжение и внутренний излом, закодированные в схематичных линиях и угловатых фигурах, изображенных на полотнах. «Пикассо постоянно меняется. Пока мы ищем его в одном месте, он уже успел обосноваться в другом. Он никогда не ходит дважды одной дорогой, – писал о нем критик Андре Варно. – Он – само непостоянство. И в этом его главная сила, доводящая до отчаяния всех его последователей»{569}.

* * *

Четырнадцатого июля 1919 года начинающий французский писатель Морис Сакс, друживший со многими художниками, очень ярко описал в своем дневнике то время, когда после длительной войны наконец-то наступил мир: «Мы чувствовали себя так, будто у нас нет возраста, будто всем нам по двадцать. Стояла страшная жара, но нам было все равно. Мы от души ликовали, и наши победоносные крики оглашали все вокруг… Даже не верилось, что действительно наступил мир и все закончилось, и эти улицы больше не будут безлюдными и пустыми, и их снова заполнят толпы счастливых людей. Я ощущал дикую усталость, но был рад, что мирная жизнь возвращается и войны больше не будет»{570}.

Главными последствиями той войны были, конечно же, демографические потери. «В течение пятидесяти одного месяца тысячи французов погибали на фронте каждый день. Почти каждый пятый мужчина был призван в армию, и 10,5 % активного мужского населения страны было убито. Во Франции погибло более 1,4 миллиона человек; свыше 1 миллиона были отравлены газом, изуродованы, искалечены телесно и душевно», – писал американский историк Ойген Вебер{571}. Война затронула всех, даже тех, кто, как Пикассо, не воевал. Британский писатель Роберт Грейвс назвал перерыв между двумя мировыми войнами «долгими выходными в Европе». Но действительно ли это время было мирным? Человеческие потери продолжались, и спровоцированы они были все той же старой проблемой – желанием одной нации доказать свое превосходство над другими нациями при помощи силы. В это время войска союзников оккупировали Рейнскую и Рурскую области; из-за Великой депрессии обострилась ненависть к иностранцам; в 1921 году началась война Испании и Франции в Марокко за свои колонии; в 1936 году разгорелась Гражданская война в Испании; в Италии и Германии в это время стали быстро набирать силу фашистские движения.

* * *

Постепенный распад Европы, начавшийся в августе 1914 года, казалось бы, должен был обернуться для Пикассо катастрофой – три империи, которые первыми признали его гений, вступили в череду войн, разрушений, революции, голода и тоталитарных режимов{572}, – и в этом хаосе не было места художественному авангарду. Но Пикассо сумел адаптироваться даже в таких реалиях и продолжил творить, несмотря ни на что. Свой контракт с Дягилевым он подписал уже в январе 1917 года. После известия о глубоко потрясшей его смерти Гийома Аполлинера осенью 1918-го он отдал дань уважения другу, посвятив его памяти несколько работ: большую картину «Чтение письма» (Reading the Letter) и посмертный монумент поэта. Гибель Аполлинера означала для Пикассо потерю одного из лучших друзей и самых верных сторонников. Благодаря общению с Браком, получившим ранение в голову, и Блезом Сандраром[128], оставшимся без правой руки, Пикассо глубоко прочувствовал все ужасы войны, даже несмотря на то, что сам не получил телесных ран и не видел смерть в непосредственной близости от себя. Будучи восприимчивым человеком, он болезненно переживал и собственные беды. Потеряв свои картины, изъятые из галереи Канвейлера и распроданные на аукционе, он ощущал себя не менее пострадавшим от последствий войны, чем его товарищи, побывавшие на фронте. Но мало кому из друзей художника его страдания казались такими уж тяжелыми по сравнению с тем, что они испытали на поле боя.

* * *

Следующие двадцать лет Пикассо жил без оглядки на свое окружение и организовывал жизнь исключительно по-своему. Как, впрочем, он поступал начиная с 1904 года, выстраивая сотрудничество со Стайнами, Канвейлером и Уде. Он искал выходы из затруднительных ситуаций по мере продвижения вперед, и заводил контакты с теми, кто был ему интересен, полезен и кем он мог вдохновляться. Пока его кубистические работы были закрыты от людей и не получили широкого резонанса, произошедшего на аукционах 1921, 1922 и 1923 годов, он не опускал руки и не впадал в уныние. Поддерживаемый небольшим кругом своих поклонников, Пикассо продолжал творить, удивлять и вызывать споры. Он успел проявить себя как сценограф для балетов Сергея Дягилева и балов-маскарадов Этьена де Бомона; как художник-мистификатор на орбите сюрреалистов; как скульптор и «Минотавр», блуждающий в собственных владениях в Буажелу и, наконец, как сторонник испанских республиканцев, протестующий против насилия над мирными людьми. Пикассо продолжал продвигаться по жизни в своем собственном ритме, рассекая европейское и неевропейское пространство, следуя своим собственным правилам. Незащищенный от потрясений эпохи, художник использовал стратегии настолько далекие от нормы, что понять их могли только те, кто прошел его путь – путь Икара, крылья которого не раз были опалены огнем, но он продолжал подниматься вверх и становился еще более свободным.

34

От «Русского балета» до светских балов

Отель «Вестминстер», улица Мира,

Париж, 15 апреля 1919 г.

Дорогой Пикассо, мне бы хотелось, чтобы Вы приняли участие в задуманной нами постановке балета «Треуголка» на музыку М. де Фальи, которую я намерен осуществить с труппой «Русский балет». Вам нужно будет нарисовать эскизы занавеса, декораций, костюмов и необходимых аксессуаров. Стоимость всех работ – 10 000 франков.

С уважением, Сергей Дягилев{573}.

Кто бы мог предположить, что однажды Пикассо станет дружить с Кокто и сотрудничать с Дягилевым и «Русским балетом»! Ведь еще недавно он больше ассоциировал себя с простым работягой, вынужденным приходить к своему «боссу» (Канвейлеру) за «зарплатой». Сейчас же художник вращался в абсолютно противоположном мире – носил цилиндр и фрак, посещал светские приемы, общался с аристократической элитой, имел личный автомобиль и собственную ложу в театре. Для его бывших друзей произошедшая с ним за четыре года метаморфоза стала шоком. Многие, как и Канвейлер, были уверены, что «Пикассо свернул не туда и он несчастлив, несчастлив, несчастлив!» Но было ли это на самом деле так? На снимке, сделанном в мае 1917 года, на котором он запечатлен в момент работы над занавесом к балету «Парад» в грубом комбинезоне и кепке, окруженный обычными работниками сцены, которые по виду ничем не отличаются от него самого, он выглядит довольным, спокойным, на своем месте и в своей среде. Обретя новое общество, Пикассо ничего не потерял. И в первую очередь, не потерял свой дар, судя по тому, какие декорации он подготовил для «Русского балета». Грандиозный занавес с белой крылатой лошадью, смелые кубистические костюмы из картона – все это красноречиво доказывало, что его творческий потенциал никуда не исчез, а напротив, был максимально применен в работе.

Дягилев был знаком с картинами Пикассо (в том числе и кубистического периода) еще с 1910 года, когда впервые увидел их в доме Сергея Щукина в Москве. И хотя сам он непосредственного отношения к авангардному искусству не имел, для совместной работы всегда приглашал музыкантов, художников, поэтов, балетмейстеров, которым был близок передовой подход к творчеству. Существовала параллель между безумной богемной атмосферой Барселоны, в которой в 1895 году вращался Пикассо, и той средой, в которой в 1890 году, живя в Санкт-Петербурге, начинал свою деятельность Дягилев. В юности он мечтал стать композитором (был вольнослушателем Санкт-Петербургской консерватории), хорошо изучил творчество Чайковского, Бородина, Римского-Корсакова, Массне; был знаком со многими литераторами (в том числе с Толстым); имел представление о современной живописи (сам инициировал выставки современного русского и зарубежного искусства в Петербурге). В 1898 году Дягилев основал журнал «Мир искусства», объединивший различные авангардные художественные течения, а затем уже задумал «Русские сезоны» – важный просветительский проект, представлявший собой симбиоз музыки, живописи, поэзии, фотографии, кино и моды, который должен был познакомить западноевропейскую публику с русским искусством.

«Я много раз бывал в Европе, – признавался Дягилев, – и всегда удивлялся невежеству иностранцев, когда речь заходила о русском искусстве. Они ровным счетом ничего о нем не знали! И из-за этого я чувствовал, что моя национальная гордость была уязвлена»{574}.

Партнерство Пикассо с «Русским балетом» стало частью естественного сближения европейских авангардистов с русскими современными художниками, музыкантами и артистами, продвижением которых занимался Дягилев. Начиная с 1906 года русский импресарио организовывал для парижской публики различные художественные и театральные постановки, а их кульминацией стало триумфальное представление музыкального спектакля «Борис Годунов» в Гранд-Опера в мае 1908 года.

«У нас должны были быть основательная подготовка и смелость, чтобы пройти все испытания и развивать универсальные искусства, – писал Дягилев в то время. – Мы должны были сотрудничать и двигаться вперед постоянно, а не время от времени»{575}.

Получив предложение от «Русского балета» подготовить сценографию для проектов «Парад» (1917), «Треуголка» (1919), «Пульчинелла» (1920), «Куадро фламенко» (1924) и «Голубой поезд» (1924), Пикассо был счастлив использовать выпавший ему шанс, потому что эта работа позволила ему влиться в большую команду выдающихся деятелей искусства того времени, в которую помимо него входили и такие великие композиторы, как Эрик Сати, Игорь Стравинский, Мануэль де Фалья.

«Сати и Пикассо встретились и понравились друг другу с первого взгляда, что было неизбежно», – вспоминал французский писатель Анри-Пьер Роше{576}, очевидец первой встречи двух авангардистов – художника и музыканта. Вместе им предстояло поставить два балета – «Парад» (в 1917) и «Меркурий» (в 1924), которые для Пикассо стали поворотной точкой карьеры. После них он полностью отошел от того, что делал прежде и начал налаживать тесные связи с высшим обществом.

Многие считали, что во всем, что происходило в те годы с художником, была виновата его молодая жена, балерина дягилевской труппы Ольга Хохлова, чьи вкусы по сравнению со вкусами Пикассо были более традиционными и даже приземленными. Но мнение это было поверхностным и ошибочным. Вряд ли кто-то вообще мог влиять на Пикассо в то время и когда-либо еще – он всегда сам выбирал для себя нужный круг людей и сближался лишь с теми, кто был ему интересен и выгоден. Например, в этот же период он подружился с чилийской миллионершей Эухенией Эррасурис, покровительницей художников и артистов, дружившей с Роденом, Дягилевым, Стравинским, Кокто. Она одной из первых стала покупать работы Пикассо и приложила немало стараний для того, чтобы он стал своим в высшем парижском обществе. Эухения приглашала художника с его женой Ольгой на свою виллу в Биаррице, предоставила им в бесплатное пользование свою парижскую квартиру на авеню Монтень, не раз организовывала продажу работ Пикассо и даже поддерживала финансово, выписывая чеки на астрономические суммы, заботясь о том, чтобы мастер мог спокойно работать и ни в чем не нуждаться. Что можно сказать, например, вот об этой записке, которую Эухения Эррасурис отправила Пикассо 25 ноября 1917 года?

«Обязательно сообщите мне, если Вам нужны будут деньги. Даже если под рукой у меня не найдется нужной суммы, я ее непременно раздобуду. И, пожалуйста, пишите мне – хотя бы просто пару строк, чтобы я знала, что Вы меня не забыли»{577}.

На тот момент Пикассо выбирал для себя совершенно естественный путь, позволявший ему гармонично и без потерь, оставив за спиной золотой век истории немецкого искусства, выйти из «галактики Канвейлера» и войти в «галактику Дягилева», где он мог соприкоснуться с «новой атмосферой» Российской империи. Будучи хорошим стратегом, Пикассо видел в этом блестящую возможность, которая позволила ему открыть для себя следующий этап глобализации, трагически оборвавшейся в августе 1914 года из-за ареста Канвейлера.

* * *

Передо мной фотография 1924 года, на которой запечатлены Пикассо на костюмированном балу в особняке графа де Бомона и две дамы – Ольга Хохлова и мадам Эухения Эррасурис. На маэстро ярко расшитый жилет, галстук-бабочка, белоснежная манишка. Взгляд пронзительный и задумчивый. К 1919 году Пикассо стал постоянным посетителем частного особняка, вошедшего в историю как отель де Массеран, где он был гостем графа Этьена де Бомона и его жены Эдит, людей гораздо менее известных, чем знаменитый импресарио Дягилев или меценаты и коллекционеры авангардного искусства виконт Шарль де Ноай и его жена Мари-Лор. Новый облик Пикассо вызывает у меня неоднозначные чувства, потому что он слишком далек от образа бедного художника с Монмартра. Сразу возникает вопрос: как происходила эта метаморфоза с Пикассо и что способствовало тому, что художник оказался в фантастическом мире французской аристократии 1920-х годов? За ответами я снова отправилась в архив Музея Пикассо.

«Дорогой друг, не могу не передать Вам свое впечатление от визита к мисс Стайн, – читаю я шутливое послание графа де Бомона, отправленное Пикассо в 1919 году. – Увидев коллекцию ее картин, я почувствовал ревность и пожалел, что не большевик. Не желаете ли прийти в следующий понедельник к нам на чай? Среди приглашенных будет принц Георг Греческий, которого Вы могли встречать на приемах у принцессы Элен Сутзо и принцессы Сикст де Бурбон. Приходите, если решите, что Вас это развлечет. Если же Вам это неинтересно, мы всегда сможем увидеться в другое время. Ваш искренний друг Этьен.

P.S. Может, я и сам загляну к Вам завтра (в субботу) утром, около 11:30»{578}.

Переход Пикассо в новую среду осуществлялся при активном участии графа Этьена де Бомона, взявшегося организовывать экстравагантные вечера для своих друзей и знакомых из высшего аристократического общества. В то время этот социальный слой, похороненный революцией, вызвал в обществе всплеск национального сочувствия – как первый класс страны, пострадавший в войне. И граф де Бомон сыграл не последнюю роль в том, чтобы представители этого класса получили поддержку и смогли адаптироваться в новых реалиях. «Члены британской и румынской королевских семей, наследники итальянского и испанского престолов, изгнанное русское дворянство старались тогда держаться вместе, потому что только так могли выжить»{579}. А Пикассо, войдя в их общество и даже на некоторое время закрепившись в нем, просто использовал те возможности, которые получал благодаря этим новым связям.

Все началось с того, что Этьен де Бомон с окончанием войны и наступлением мира решил открыть для друзей свой особняк, чтобы помочь им переключиться на спокойную, беззаботную жизнь, забыть о катастрофах и потрясениях военного времени. Гости графа, собираясь в кругу ценителей искусства и знакомясь с интересными творческими личностями, какими были Пикассо или эксцентричный композитор-авангардист Эрик Сати, получали возможность окунуться в легкую, театрализованную атмосферу, где «в интерьерах, украшенных дерзкими картинами, приглашенные артисты в экстравагантных костюмах разыгрывали необычные представления под странную музыку, помогая гостям расслабиться и почувствовать себя беззаботно и легкомысленно, как они ощущали себя до войны»{580}.

У Этьена де Бомона не было официальных полномочий влиять на художественный вкус своего окружения, он просто делал то, что ему подсказывала интуиция. Подобно последним представителям великих европейских родов, которые стремились увековечить себя посредством проведения памятных балов, он смело выходил за рамки общепринятых вкусов и эпатировал своих гостей, знакомя их со всеми новинками времени. Он был одним из немногих, кто поддержал творчество Стравинского, когда композитора освистали после премьеры балета «Весна Священная», и кто встал на сторону Марселя Пруста после публикации его романа «Путь Свана». Этьен де Бомон в то время был аристократическим эквивалентом буржуа Роже Дютийёля. Он, не раздумывая продал картины художников XVIII века из семейной коллекции, чтобы купить работы Пикассо, Пикабиа, Брака и Гриса. А в 1918 году организовал в Париже, в саду своего особняка, большой джазовый концерт группы афроамериканских военных музыкантов с участием «сорока пяти золотых и серебряных тромбонов». Это было «первое мероприятие, пропагандирующее во Франции джазовую музыку», да еще и в исполнении чернокожих американских солдат{581}.

По словам французского историка Бернарда Фая, субботние встречи у графа были незабываемыми: «В этом огромном, украшенном позолотой салоне с лепниной в стиле Людовика XVI и великолепной мебелью можно было встретить самых удивительных людей. Попадая в этот дом, гости получали королевский прием. Все их время было посвящено только утонченным удовольствиям. И какую бы пьесу, фильм или любое другое развлечение хозяин особняка не предложил их вниманию, все оставляло в их памяти неизгладимый след»{582}.

* * *

Задумав осуществить постановку балета «Меркурий», Этьен де Бомон изначально планировал пригласить в качестве художника Пикассо, а композитором видел Стравинского. Но Стравинский отклонил предложение графа, о чем сообщил ему в своем вежливом письме:

«Дорогой граф! Что мне Вам ответить? Я безгранично восхищаюсь Пикассо и меня невероятно прельщает идея с ним поработать. Но мне, к сожалению, с некоторых пор больше не хочется воплощать свои музыкальные произведения в визуальной форме. Все мои недавние симфонические композиции (которых, по правде говоря, предостаточно) просуществовали слишком мало в этом симфоническом качестве, и потому не запомнились слушателям. Так что, дорогой граф, не сердитесь, но я вынужден ответить отказом на Ваше любезное предложение»{583}.

Этьен де Бомон спокойно отнесся к замене композитора, однако сценографом задуманного одноактного балета «Меркурий» видел только Пикассо.

«…Толчком для этого мифологического балета послужили Ваши рисунки, – признался граф в письме к нему. – Я не хочу смешивать литературу, музыку и хореографию. От Вас я жду просто живых картин. Мифы – универсальный алфавит, понятный каждому во все времена. И в этой постановке я хочу подчеркнуть именно этот момент. Танцор – чистый Меркурий. Поэтому давайте возьмем Меркурия, а не Юпитера или Сатурна. Вам предоставляется полная свобода – делайте что хотите. Рассматривайте эту историю, как пожелаете. Мне от Вас нужны просто эскизы. Я уверен, что Вы, как всегда, придумаете что-то оригинальное»{584}.

* * *

Двенадцатого июня 1924 года, за несколько дней до премьеры, Пикассо, Мясин (приглашенный в качестве хореографа) и Сати (которого Этьен де Бомон попросил написать музыку к балету) наконец-то встретились вместе. Занавес, придуманный Пикассо, был готов. Художник выполнил его в приглушенных бежево-коричневых тонах, изобразив на нем только двух музыкантов – Арлекина с гитарой и Меркурия со скрипкой. Оба персонажа играли на инструментах и танцевали, а над ними словно парил белый призрак.

Премьера «Меркурия», состоявшаяся на благотворительном представлении «Парижские вечера» в театре La Cigale в Париже, вызвала в прессе большой скандал. Часть критиков разгромила спектакль, а часть нашла в постановке свои достоинства. Какой-то анонимный рецензент сообщал читателям о том, что «толпа молодых протестующих попыталась влезть на сцену. Но граф де Бомон воспрепятствовал этому, осадив недовольных зрителей любезной, приветливой улыбкой…»{585}. А писатель Андре Бретон, всегда выступавший за эпатаж, напротив, отозвался о работе Пикассо как о большой победе:

«Хочу выразить свое глубокое восхищение Пикассо, который никогда не боится столкнуться с гневом толпы. В этот раз он снова поразил зрителей дерзостью и гениальностью. Его сценография для “Меркурия” неординарна и свежа. Пикассо, бесспорно, опять показал себя большим мастером, которому нет равных»{586}.

«Меркурий» был первым и последним балетом Пикассо, поставленным вместе с Этьеном де Бомоном. Однако их сотрудничество на этом не закончилось. Граф безоговорочно поддерживал все начинания Пикассо и в течение еще нескольких лет был для него прибыльным источником средств, выплачивая за каждое новое оформление своих балов и светских вечеров по 10 000 франков. Самой последней их совместной работой стала подготовка светского мероприятия «Морской бал», состоявшегося в феврале 1928 года. Для него Пикассо создал полное юмора большое панно размером 2,13 × 2,89 метра. Художник изобразил бога Нептуна с крошечной головой-булавкой, стоящего на трезубцеобразных ногах и удерживающего в руке огромную рыбину, а рядом с ним – коренастого, смеющегося и сияющего Короля-Солнце с ромбовидным животом.

Вскоре после этого события пути Пикассо и Этьена де Бомона разошлись, но эта история уже для другой главы.

Пикассо взял из этого сотрудничества все, что мог. Оно воскресило в нем интерес к декоративному искусству и театральности сюжетов и образов. А граф благодаря дружбе с художником, как это ни странно, приобрел популярность. И это действительно любопытный парадокс: если в классическую эпоху художник возвышался за счет аристократов, которые покупали его картины и одаривали своим милостями, то с середины ХХ века отношения живописцев и коллекционеров кардинально изменились. Именно аристократ теперь повышал свой статус, взаимодействуя с известным художником, приобретая у него произведения искусства и привлекая его к сотрудничеству. В случае с Этьеном де Бомоном это было именно так – совместное ведение проектов с Пикассо, который был в те времена в большой моде, давало ему возможность вносить свой вклад в авангард, а заодно и самому стать кем-то более значимым, чем просто аристократом.

35

Подлинный гений нашего века

Пикассо – единственный подлинный гений нашего века и художник, не похожий ни на кого, за исключением, возможно, мастеров античности{587}.

Андре Бретон[129]

Если сюрреализм хочет установить для себя нравственную линию поведения, он должен просто идти за Пикассо{588}.

Андре Бретон

В архивах Музея Пикассо я нашла интересный документ – записку Андре Бретона, торопливо написанную на небольшом, вырванном из блокнота листке в клетку: «Вернемся в 00:25. Макс Эрнст, Поль Элюар, Андре Бретон. С любовью, Андре Бретон»{589}. Это краткое послание, датируемое, вероятнее всего, началом 1920-х годов, дает представление о том круге молодых людей, в который попал сорокалетний Пикассо в период своих рабочих контактов с Дягилевым и графом Этьеном де Бомоном. Основу этого круга составляли начинающие поэты, последователи дадаизма[130], Андре Бретон, Поль Элюар, Луи Арагон, Тристан Тцара и другие – самые радикальные творцы того времени. Большинство из них были на десять-двадцать лет моложе Пикассо, они восхищались маэстро и прославляли его. Общение с ними вывело художника на новую орбиту. Пикассо на несколько следующих лет окунулся в революционную среду, сформировавшуюся под влиянием таких имен, как Рембо и Бодлер, Антонен Арто и маркиз де Сад, Фрейд и граф де Лотреамон, Альфред Жарри и Фердинанд Шеваль, Аполлинер и Артур Крейвен.

После Первой мировой войны кубистические работы Пикассо в основном были известны лишь в странах бывших Австро-Венгерской и Германской империй. Его творчеством интересовались в большей степени иностранцы, нежели французы. Румынский поэт Тристан Тцара узнал о Пикассо от Канвейлера и писать о его работах начал за несколько лет до личного знакомства с художником. «Живописцы нового времени больше не рисуют. Они протестуют! – писал Тцара в 1915 году. – Они используют для своих творений силу самой природы и рождают образы непосредственно в камне, дереве, железе, жести, опираясь только на собственные сиюминутные ощущения»{590}. По мнению Тцары, кубистические картины Пикассо оказали большое влияние на дадаистов. «Извлекая детали и фрагменты из своих хрупких, почти прозрачных портретов ранних лет, Пикассо рассыпал их, как в мозаике, и заново соединял в новых картинах. Старые художественные методы он считал изношенными и потому стремился создавать что-то радикально новое»{591}.

Авангардистское течение «Дада» возникло как реакция на ужасы Первой мировой войны и было свое рода ответом на бессмысленное уничтожение человеческих жизней. В подтверждение своих идей на протяжении 1920-х и 1930-х годов художники и поэты-дадаисты мониторили газеты и журналы в поисках криминальных сенсаций, таких, например, как два самых резонансных уголовных дела во Франции того времени – убийство Виолеттой Нозьер своего жестокого отца и расправа сестер Папен со своими работодателями[131] – и на основе этого ставили диагноз обществу и строили собственную картину мира. «Чего они ожидают от нас? – задавались вопросом эти молодые поэты-бунтари. – Мы не должны потакать их желаниям из страха, что нас посчитают париями и головорезами, ответственными за авантюру, смысла которой никто не понимает. Бретон говорит, что нам нужно все разрушить до основания и не ждать, что кто-то захочет к нам присоединиться. Он считает, что мы можем все сделать сами, не объявляя заранее о своем намерении»{592}.

Что касается Пикассо, то он и в то время шел по собственному пути, не задумываясь, что вносит вклад в движение дадаистов и сюрреалистов. Он начал с создания сюрреалистических антропоморфных форм женщин, которых изображал похожими на динозавров с крошечными головами и огромными конечностями. Затем продолжил экспериментировать с африканскими масками, беря за образцы маски гребо с Берега Слоновой Кости, маски мукуйи из Габона, маски нимба из Гвинеи, статуи из региона Сепика (Новая Гвинея), бронзовые головы правителей древнего королевства Бенин. Пикассо просто работал с собственным подсознанием, задавая себе вопрос: «Почему произведения искусства не имеют иной цели, кроме магического воздействия на собственных внутренних демонов?»{593}

Более десяти лет Пикассо был, не ведая того, источником вдохновения для дадаистов и сюрреалистов. «Покончив с войной, мы так и не смогли защитить себя от промывания мозгов, которое за какие-то четыре года превратило нас из жаждущих жизни людей в диких экстремистов, – писал в то время Бретон. – Нас не просто эксплуатировали, но и уничтожали»{594}. Путешествие Бретона навстречу Пикассо проходило в несколько этапов. До войны он учился в Париже на медицинском факультете и делал первые шаги в качестве поэта. С началом войны был мобилизован на фронт, где стал санитаром и помогал раненым, познавая весь ужас жизни в окопах. Позже, когда его перевели на службу в один из госпиталей, он стал работать помощником врача нейропсихиатрической службы и примерно в это же время познакомился с Гийомом Аполлинером, который и рассказал ему о Пикассо. Работы художника, одновременно с произведениями Фрейда и Альфреда Жарри, подтолкнули Андре Бретона к идее сюрреализма, которую поддержали поэты Пьер Реверди, Луи Арагон и Филипп Супо. В ноябре 1918 года Бретон лично встретился с Пикассо, и их знакомство позволило ему совершенно иначе взглянуть на природу творчества.

Все эти молодые поэты открыто восхищались Пикассо и хотели к нему приблизиться, привлекая его к участию в своих изданиях и постоянно обращаясь к нему с просьбами. В этой связи очень интересны послания к Пикассо Луи Арагона:

«Мой редактор настаивает, чтобы я упросил Вас сделать для нас рисунок, – писал он Пикассо в 1919 году. – Вот я и выполняю его желание, но скажу честно, мне стыдно обращаться к Вам с такой просьбой. И тем более стыдно Вас торопить. Если бы я был один в этом начинании, я никогда не осмелился бы Вас беспокоить. Но надеюсь, Вы меня простите за мою назойливость. Если в данный момент Вы слишком заняты, то просто пришлите мне короткую записку, которую я покажу своему редактору-тирану, и он отстанет от меня и не будет мне больше докучать своими звонками. Не знаю, какие слова мне подобрать, чтобы извиниться и в то же время должным образом Вас поблагодарить. Передаю свои наилучшие пожелания мадам Пикассо. С уважением, Луи Арагон»{595}.

Шесть месяцев спустя он повторил свою просьбу:

«Недавно я собрал новый сборник стихов, которые хочу издать отдельной книгой, и лелею мечту – украсить его одним или двумя Вашими рисунками. Мое заветное желание – увидеть свои стихи рядом с несколькими миражами Пабло Пикассо, украшающими нашу жизнь. Я знаю, что ничем не заслужил эту милость с Вашей стороны, и у меня нет права на это надеяться. Я понимаю – у Вас свои планы. Вы не обязаны удовлетворять желания разных молодых людей, мечтающих издать свои стихи, и можете отказать мне в моей нахальной просьбе. Тогда просто скажите “нет”, и я на этом успокоюсь. Заранее прошу прощение за свое бессвязное послание – это все из-за моего волнения, которое я испытываю всякий раз, когда пишу Вам и, тем более, когда разговариваю с Вами лично. Луи Арагон»{596}.

До войны и в первые годы после войны все эти молодые люди открывали для себя творчество Пикассо урывками. Например, те же «Авиньонские девицы» стали доступны им лишь в августе 1916 года во время выставки в салоне d’Antin{597}. Еще позже, после 1917 года, они смогли познакомиться с костюмами и декорациями Пикассо во время представлений труппы «Русский балет» и светских мероприятий графа де Бомона в театре La Cigale, а его картины увидели в галереях братьев Розенберг. Что же касается довоенных кубистических работ, созданных до 1914 года, то Бретон, Арагон и Элюар впервые познакомились с ними только в 1920, 1921 и 1923 годах на аукционах во время скандальных распродаж. Они были поражены смелостью Пикассо и тем, что его творчество перекликалось с их идеями – художник разбивал на части свои визуальные образы, а они пытались проделывать то же самое с традиционным синтаксисом. Сюрреалисты увидели в Пикассо своего «предшественника, которого могла вдохновить и газета, и пачка сигарет», способного почувствовать даже «очарование иероглифов на стенах» и «рассказать о судьбе эпохи»{598}. Стало очевидно, что художник запустил маховик сюрреалистической машины задолго до того, как они сами ощутили тягу к экспериментам.

Распознав ценность работ Пикассо, некоторые из этих предприимчивых поэтов даже взялись активно покупать и перепродавать его картины, и довольно долгое время получали с этой деятельности неплохой доход. Особенно активно занимался этим Поль Элюар, решая так свои денежные проблемы. В период с июля 1925 года по август 1930 года он подробно описывал свои сделки в письмах бывшей жене Гале[132].

«Сегодня вечером встречаюсь с Рене Гаффе[133], чтобы продать ему картину Пикассо. У меня на счету 10 000 франков. Завтра я отдам тебе 5000, может быть, 8500, если все пройдет удачно»{599}; «Я продал за 4000 франков «Метаморфозы» Овидия (Métamorphoses d’Orphée), иллюстрированные Пикассо, но сейчас мне заплатят только 1200, остальное – через четыре месяца»{600}; «Не терпится узнать, купят ли у меня маленького зеленого Пикассо. Из вырученной суммы пришлю тебе половину»{601}; «С маленьким Пикассо, по-видимому, все получилось, но деньги мне отдадут не раньше 15 сентября»{602}.

* * *

Легион поклонников Пикассо того времени пополнился и несколькими каталонскими художниками, возродившими его связи с Барселоной. Одним из них был Сальвадор Дали, с которым у Пикассо сложились весьма непростые отношения – от полного обожания до жестокого пренебрежения. Во время их первой встречи Дали показал Пикассо свою картину «Девушка у окна в Фигерасе» (Girl from Figueres) – похожую на кружевницу Вермеера, только перенесенную в современную Каталонию. Однако, признавая талант и амбиции Дали, Пикассо, тем не менее, не спешил сближаться с ним.

«Когда я попал в студию Пикассо на улице Ла Боэти, – вспоминал Дали в своей автобиографии первую встречу с художником в апреле 1926 года, – я был так тронут и держался с таким почтением, как если бы мне была дарована аудиенция у самого папы римского. “Я пришел повидаться с Вами перед посещением Лувра”, – сказал я ему. “Это вы правильно сделали”, – ответил он мне»{603}.

В юности Дали водил дружбу с Федерико Гарсиа Лоркой и Луисом Бунюэлем и увлекался кубизмом. Ему не было еще и двадцати, когда он написал «Автопортрет с газетой “Юманите”» (Self-Portrait with L’Humanité) и «Кубистический автопортрет» (Cubist Self-Portrait), продемонстрировав тем самым свое мастерство в технике папье-колле. И именно из-за его приверженности к кубизму он изначально воспринимался критиками как «сверхъестественное существо»{604} и блестящий провокатор. В своих работах «Пьеро, играющий на гитаре» (Pierrot Playing the Guitar) 1925 года и «Академия неокубизма» (Neo-Cubist Academy) 1926 года Дали показал, что может работать в стиле Пикассо, но позже переключился на художественную манеру, близкую Жоану Миро-и-Ферра, и начал, как и он, через условно-знаковые, абстрактные образы исследовать свое подсознание.

«Испания всегда имела честь предлагать миру самые яркие и жестокие контрасты, – писал Дали в 1957 году в своей книге “Пикассо и я”. – В этом столетии они воплощены в двух личностях – Пабло Пикассо и вашего покорного слуги»{605}. А позже, в 1960 году, Дали развивает эту мысль: «Пикассо появился в то время, когда художники Академии утратили связь с оригинальностью. Когда-то он был одним из них. Но затем этот разрушительный гений дал Академии пинка под зад, сломал перспективу и стал получать удовольствие от сочетания негармоничных цветов. Он оказал значительное влияние на живопись. И теперь, говоря об испанских художниках, все упоминают лишь четыре имени – Веласкес, Гойя, Пикассо и Дали. Мы обладаем чувством жизни, присущим только Испании. Однако я уверен, что Пикассо еще не закончил удивлять этот мир»{606}.

* * *

Со временем отношение к творчеству Пикассо во Франции стало меняться. И одним из первых, кто проникся интересом к его авангардистским работам, был знаменитый французский модельер Жак Дусе[134], увлекавшийся искусством модернизма. В 1921 году он нанял в качестве своего «художественного консультанта и библиотекаря»{607} Андре Бретона, и тот за короткое время убедил его купить несколько работ Пикассо. «Когда я думаю о том, какие картины будут висеть в Вашем новом доме, – писал Бретон Жаку Дусе, – ко мне приходит понимание, что в Вашей коллекции до сих пор нет ни одной значительной работы Пикассо. Например, тех же “Авиньонских девиц”, историческая важность которых абсолютно неоспорима, потому что они знаменуют собой зарождение кубизма. Эта картина ни в коем случае не должна покинуть страну! Она переносит нас прямо в лабораторию Пикассо и является сердцем его драмы, центром всех его внутренних конфликтов, которые он пережил и еще будет переживать. Эта работа выходит за рамки живописи; в ней представлено все, что происходило в мире за последние пятьдесят лет. И если это произведение исчезнет, то оно унесет с собой большую часть нашей тайны»{608}. «Я считаю, – продолжал Бретон уже спустя два года, – что Пикассо мало не бывает. Его работы являются краеугольным камнем любой коллекции»{609}. «Пикассо – единственный подлинный гений нашего века и художник, не похожий ни на кого, за исключением, возможно, мастеров античности»{610}, – настаивал Бретон и в конце концов добился того, что Дусе купил у Пикассо его «Авиньонских девиц» за 25 000 франков. Эта цена, конечно же, разочаровала художника. Но Бретон сказал, что Дусе завещал всю свою коллекцию Лувру, и этот аргумент оказался для Пикассо решающим.

Жак Дусе был сложным персонажем. Он очень ценил свои коллекции и считал, что они не должны покидать Францию. «Немцы приезжают к нам и скупают все, что можно купить, – писал он. – Ко мне поступало немало предложений. Но я тверд в своих убеждениях. Были две или три вещи, которые могли показаться слишком скандальными. Но я заполучил их – это большая картина Пикассо, “Авиньонские девицы”, картина Матисса, на которой он изобразил нескольких золотых рыбок в аквариуме, и эскиз “Цирк” (The Circus) Сёра. Сейчас у меня есть то, что мне нужно. И Америка не получит эти картины!»{611}

Дусе подходил к организации своей частной галереи с особой тщательностью. Он хотел создать чистую и минималистичную обстановку для своих сокровищ. Его коллекцию мечтали увидеть важные гости из Соединенных Штатов и Индии. Однако мощь сил, выступавших против работ Пикассо во Франции, была такова, что в конце концов ничто не смогло помешать тому, чтобы ключевая работа из коллекции Дусе, «Авиньонские девицы», была отправлена на запад.

* * *

Несмотря на дань уважения, которую оказывали Пикассо в период между двумя мировыми войнами, невзирая на бесконечные похвалы в его честь и череду выставок в лучших галереях, ничто не могло остановить растущую волну ненависти по отношению к художнику со стороны французских чиновников. Официальное искусство во Франции игнорировало Пикассо, а государственные музеи не спешили приобретать его картины. Первым музеем, купившим в 1939 году картину Пикассо «Портрет Гюстава Кокио» (Portrait of Gustave Coquiot, 1901) у вдовы Кокио, был музей Же-де-Пом, а полотно «Женщина за чтением» (Woman Reading) 1920 года Пикассо сам подарил музею Гренобля – и это все.

36

Скульптор, минотавр, преданный своему делу художник

Живопись поддерживает только Пикассо. И как же чудесно он это делает! Мы видели в его студии две недавно законченные картины. Они были не кубистические, не натуралистические, а великолепно эротические! Мы ушли от него под большим впечатлением{612}.

Даниэль-Анри Канвейлер – Мишелю Лейрису

В апреле 2011 года в галерее Гагосяна в Нью-Йорке проходила выставка «Пикассо и Мария-Тереза. Всепоглощающая любовь», и именно тогда я по-настоящему всесторонне рассмотрела эту загадочную девушку{613}, образ которой в течение нескольких лет вдохновлял Пикассо. Их знакомство произошло в 1927 году в Париже, когда, гуляя по универмагу «Галерея Лафайет», они случайно пересеклись взглядами, и художник первым решился заговорить с очаровательной семнадцатилетней незнакомкой. «У Вас интересное лицо, – сказал Пикассо. – Если Вы согласитесь позировать мне, мы создадим много прекрасных вещей»{614}.

Так состоялась эта роковая встреча, ознаменовавшая для Пикассо одновременно и очередной прорыв в творчестве, и начало довольно непростого этапа в жизни, с которого, по точному выражению Брассая[135], «все пошло кувырком»{615}.

Это были очень неспокойные 1930-е годы. Для того чтобы как-то держать под контролем свою жизнь и целиком сосредоточиться на искусстве, Пикассо приобрел недалеко от Парижа, в поместье Буажелу, большую усадьбу с хозяйственными постройками и заброшенной конюшней, переделанной им в скульптурную мастерскую. Там он уединился с Марией-Терезой и с головой погрузился в работу. В эти годы Пикассо работал над огромным количеством проектов и продвигался сразу в нескольких новых направлениях – создавал классические рисунки в стиле Энгра, ваял мощно чувственные гипсовые, бронзовые или деревянные скульптуры и барельефы (в том числе и в этрусском стиле), писал натюрморты, портреты, гравюры, пастели, коллажи, делал фотографии и многое другое. Он творил с беспрецедентной динамичностью и неистовством, а главной музой и моделью, на которой в тот период было сконцентрировано его внимание, была Мария-Тереза. Пикассо приукрашал и преображал ее в своих творениях, искажал и разрушал, кружил вокруг нее подобно дикому зверю, дорвавшемуся до беззащитной жертвы.

* * *

С приобретением Буажелу – крепости, в XVII веке превращенной в замок и в конце XVIII века существенно реконструированной после пожара, с небольшой часовней, посвященной Деве Марии, и амбаром, «продуваемым всеми ветрами»{616}, – у Пикассо наконец-то появилась личная собственность на французской земле. Здесь он чувствовал себя свободным и защищенным. Он создавал огромные скульптуры, моделью для которых служила Мария-Тереза, ваял металлические композиции в соавторстве с Хулио Гонсалесом и скульптуры в технике ассамбляж, для которых использовал старые теннисные мячи, проволочную сетку и разный другой отработанный материал. «Пикассо за какие-то три часа переносился на машине из шумной столицы в свое тихое загородное поместье, где мог спокойно работать в окружении книг, фотографий, журналов и газет, которые ему присылали многочисленные друзья со всего мира. Он вдохновлялся окружающей местностью и вещами, стимулировавшими его воображение и сподвигавшими на новые творческие эксперименты»{617}. Здесь все отвечало его удобству и вкусу – «от монументальных серых стен с красивой каменной кладкой до самых разнообразных предметов, таких, например, как череп гиппопотама, установленный у входа в дом или величественная копия скульптуры бага из Французской Гвинеи с преувеличенно крючковатым носом и головой, почти отделенной от шеи»{618}. В Буажелу Пикассо мог не только полностью отдаваться работе, которая всегда занимала центральное место в его жизни, но и выстраивать свои будни так, чтобы чувствовать себя свободным от контроля жены и арт-дилера Поля Розенберга, сотрудничество с которым помогало ему наращивать и преумножать свое состояние. «Я думаю, Буажелу прекрасно иллюстрировал парадокс Пикассо, заключавшийся в том, что он был самым обычным человеком, тогда как в прессе его представляли противоречивой и демонической личностью. С одной стороны, у него уже был статус звезды, а с другой – он жил затворником и вел довольно ограниченную жизнь, практически не путешествуя и все свое время посвящая работе»{619}, – вспоминал внук художника Бернар Руис Пикассо.

В 2017 году я попала на выставку «Пикассо, 1932. Эротический год», раскрывающую в картинах, документах, письмах, рисунках и фотографиях хронологию жизни и творчества Пикассо в течение одного года. Я была поражена тем, насколько продуктивным и насыщенным был тот период жизни художника и как много самых разных эстетических пластов он успел затронуть в своих работах, таких, например, как «Распятие» (Crucifixion), которое через пять лет привело его к знаменитой «Гернике». Посетители выставки получили возможность совершить своеобразное путешествие по двенадцати месяцам, в течение которых Пикассо окончательно закрепил за собой статус титана искусства XX века. Здесь можно было увидеть скрытую сторону его двойной жизни, вынуждавшей разрываться между эротической одержимостью Марией-Терезой Вальтер, образ которой присутствовал на ста одиннадцати картинах, созданных в тот год, и необходимостью соблюдать католические традиции – праздновать причастие сына Пауло и оказывать гостеприимство матери, специально приехавшей из Барселоны ради этого события. Публика смогла оценить не только смелые работы Пикассо и фотоматериалы о его разнообразных дружеских и коммерческих связях с людьми, которые так или иначе помогали ему продвигать его творчество в мир (с Элюаром, Зервосом, Терьядом, Розенбергом, Канвейлером, Брассаем, Лейрисом и другими), но и такие прозаичные элементы повседневной жизни художника, как квитанции из отелей и мясной лавки, рекламные проспекты роскошных автомобилей и заметки о его первой ретроспективной выставке 1932 года в галерее Жоржа Пети.

«Первая ретроспектива засвидетельствовала важный момент его жизни, когда Пикассо окончательно утвердился в статусе гениального современного художника и “продемонстрировал полную силу своего творческого воображения”»{620}. Это было масштабное общественное событие, на которое собрались коллекционеры со всего мира, а Пикассо выступил в роли единственного куратора. Благодаря той выставке в 1932 году он быстро наладил новые связи с арт-дилерами из Соединенных Штатов{621}, после чего цены на его картины стали стремительно расти. Для примера: стоимость картин Матисса в то время оставалась на старом уровне, тогда как цены на творчество Пикассо возросли в четыре раза{622}, что наглядно демонстрировало его значительный отрыв от соперника.

Организацию ретроспективной выставки 1932 года Пикассо полностью взял в свои руки и по количеству представленных на ней работ значительно превзошел Матисса, ретроспектива картин которого проходила в той же галерее годом раньше. Один критик, писавший о том, как шла подготовка экспозиции 1932 года, вспоминал: «Войдя в галерею, я столкнулся с Пикассо, который приказывал группе уставших рабочих развешивать, снимать и менять местами картины. Было очевидно, что всем этим они занимаются уже больше недели и им никак не удается удовлетворить высокие требования мастера»{623}. Пикассо был полон решимости представить на этой выставке свои работы как органичное целое, объединив их тематически, а не хронологически, чтобы зрители могли полностью проникнуться силой его гения. Таким образом, свои биоморфные фигуры 1920-х годов он разместил по соседству с картинами «Девушка с корзиной цветов» (Girl with a Basket of Flowers) «розового» периода и «Мать и дитя» (Mother and Child) периода неоклассицизма; кубистического «Арлекина» (Harlequin) 1915 года – с картиной «розового» периода «Мальчик, ведущий лошадь» (Boy Leading a Horse); а написанных в 1906 году в Госоле «Подростков» (Teenagers) поместил рядом с «Поцелуем» (The Kiss) периода Марии-Терезы.

В 2017 году Музей Пикассо на экспозиции «Пикассо, 1932. Эротический год» реконструировал ту ретроспективу, и результаты были впечатляющими. Посетители увидели будни художника во всей их полноте. Хотя для целостной картины все же недоставало одного существенного элемента: документальных свидетельств о том, как в 1930-е годы Пикассо воспринимался французской полицией. Без них вся двусмысленность и запутанность ситуации, в которой он находился, раскрывалась недостаточно.

В июле 1932 года, когда пресса активно писала об успехе Пикассо, внимание к художнику со стороны французских властей усилилось, как когда-то в 1901 году после его выставки в галерее Воллара. Приведенная ниже переписка между помощником министра иностранных дел и префектом парижской полиции дает хорошее представление о том, что происходило в 1932 году за спиной художника.

«Прошу предоставить нашему департаменту информацию о национальности господина Пабло Пикассо, художника, проживающего в Париже по адресу: улица Ла Боэти, дом 28», – писал чиновник из министерства префекту полиции.

И в ответ на этот запрос был отправлен следующий отчет: «Господин Пикассо владеет значительным состоянием. За аренду одной только квартиры на улице Ла Боэти он платит 70 000 франков и оплачивает содержание четырех слуг. Недавно он приобрел внушительную собственность в департаменте Эр. Министерство юстиции (департамент натурализации) официально подтвердил, что господин Пикассо по происхождению испанец, и свое гражданство он не менял»{624}. Правда, перед отправкой отчета префект парижской полиции решил удалить из него две важные детали: «Пикассо был широко известным художником» и «партия, в которой он состоял, не попадала в разряд подозрительных и враждебных»{625}.

Из этих служебных записок становится ясно, что, сколько бы времени не проходило, отношение к Пикассо не менялось – полиция и чиновники все так же продолжали относиться к нему с подозрением и в первую очередь делали акцент на иностранном происхождении художника, которое оставалось его клеймом.

С 1918 года во Франции царило смятение по поводу «состояния усталости, вызванного войной»{626}. В 1920-х из-за того, что на фронте погибло большое количество мужчин, а многие из вернувшихся были искалечены, иностранная рабочая сила стала насущной необходимостью. Но на фоне сложившегося экономического кризиса, безработицы и растущего числа иностранцев в стране (в 1921 году их насчитывалось около полутора миллионов, а через десять лет – уже три миллиона), коренные французы стали рассматривать всех приехавших из-за границы как угрозу и «считать, что они заполонили страну и отбирают рабочие места»{627}. Все это способствовало росту ксенофобии. Да еще и пресса подливала масла в огонь, накаляя обстановку статьями о преступлениях, совершенных иностранцами. Газетные заголовки постоянно сообщали то об итальянцах, ограбивших мэрию в Пьерфите; то о китайце, убившем дантиста; то о поляках, жестко избивших друг друга; то об испанце, задушившем пятидесятилетнего мужчину{628}.

За три года до этого министр внутренних дел Франции Альбер Сарро выступил с речью, оправдывая суровые действия полиции по отношению к иностранцам, которые «навязывали свои обычаи, привычки и пороки, все более и более затрудняя жизнь силам правопорядка»{629}. В 1931 году во Франции было замечено три миллиона итальянских, польских и испанских рабочих, которые массово мигрировали в горнодобывающие районы севера и северо-востока, а также на заводы и фермы по всей стране. «Они были желанными гостями во времена низкой безработицы, но начали вызывать негодование сразу, как только рабочих мест стало меньше»{630}, – писал в своем исследовании Ойген Вебер. Но это относилось не только к рабочему классу. Мир искусства подчинялся тем же правилам. Французский поэт, прозаик и художественный критик Камиль Моклер был настроен очень воинственно к художникам, которые, по его мнению, несли «ложную эстетику современной живописи». Он называл их «метисами, портящими французский вкус», «импортерами отвратительных работ экспрессионистов», «полуевреями вроде Пикассо», «масонами», «коммунистами и другими большевистскими агентами». «Не обязательно быть ксенофобом, чтобы беспокоиться о растущем числе обосновавшихся во Франции метеков[136], размахивающих своим недавно полученным свидетельством о натурализации. Они пытаются насаждать свою культуру при том, что не имеют ни малейшего представления о нашей расе»{631}, – объяснял он в 1930 году в своей статье «Метеки против французского искусства» (Les Métèques Against French Art).

Как это ни парадоксально, но в то время, когда мировые галеристы и критики превозносили Пикассо, называя гением, французские официальные власти относились к нему с большим подозрением. В 1924 и 1927 годах во Франции было издано несколько новых законов{632}, касающихся иностранцев, и жизнь Пикассо стала еще сложнее. В архивах Пре-Сен-Жерве сохранилось много свидетельств о том, через какие минные поля бюрократии он проходил, чтобы жить и работать в чужой стране. В файле под номером 74 664, помеченном именем Руис Пикассо, я обнаружила несколько адресованных художнику повесток с предписанием явиться в местный полицейский участок. Такие визиты назначались Пикассо много раз: ему приходилось заполнять самые разные полицейские бланки и подписывать новые документы, его фотографировали анфас и в профиль, как заключенного, и неоднократно снимали отпечатки пальцев. Возникает вопрос: как Пикассо удавалось справляться с таким унижением? Я объясняю себе это тем, что он всегда старался быть в курсе политических событий, глубоко их анализировал, и благодаря этому с достоинством реагировал на все щекотливые ситуации, обращая их себе на пользу.

В последнем десятилетии XIX века, во время нападений анархистов, французский юрист Альфонс Бертильон ввел в департаменте парижской полиции по делам иностранцев новые бюрократические правила, которые вскоре взяли за образец полицейские отделения по всей Европе. В чем заключалась эта модель? В том, что все юридические досье теперь содержали фотографии, отпечатки пальцев и антропометрическе данные лиц, состоящих на учете, и это значительно облегчало работу полиции. После декрета 1888 года все иностранцы, прибывавшие в Париж, обязаны были сразу вставать на учет в полицейских участках, и благодаря такой системе к 1921 году департамент по иммиграции накопил два с половиной миллиона подобных досье{633}.

Во всем мире такая чрезвычайная изощренность французской слежки за иностранцами вызывала восхищение. Что же касается Пикассо, то, определенно, процедуру снятия отпечатков пальцев и необходимость носить при себе удостоверение личности с пометкой «испанец» он не мог воспринимать иначе как унижение. В этот период именно Андре Левель помогал ему и защищал его. Летом 1924 года Левель прервал семейный отпуск Пикассо, чтобы напомнить ему о том, что вышел новый закон об арендной плате, который наносил вред в первую очередь иностранцам. «Поскольку срок Вашей аренды истекает в октябре, – писал Левель Пикассо, – Вам следует до конца сентября сообщить своему арендодателю, что Вы намерены оставаться в квартире. Если у Вас не получится вернуться в Париж до этого времени, то Вы можете написать мне, и я через своего адвоката урегулирую этот вопрос»{634}. Две недели спустя взволнованный Левель отправил Пикассо еще одно письмо: «Я изучил этот новый закон и обнаружил, что продлить аренду жилья в Париже могут только иностранцы, получившие разрешение на постоянное проживание. Это очень каверзная правовая ситуация, ее можно разрешить лишь натурализацией. Боюсь, Вам придется пройти через много формальностей… Я раздосадован тем, что не смог изучить закон раньше, и приношу свои извинения за то, что с опозданием проинформировал Вас»{635}.

Из этого письма становится ясно, что Левель слишком хорошо осознавал шаткость положения Пикассо в стране. Но понимал ли Пикассо значение нового закона? Прожив во Франции более двадцати лет, он легко мог начать процедуру натурализации, и это, безусловно, облегчило бы ему жизнь. Но он был так зациклен на своей работе, что, возможно, даже не замечал надвигающейся бури. Пять дней спустя пришло еще одно послание от Левеля: «Дорогой друг, я наконец-то смог поговорить со своим адвокатом. Он согласен со мной в том, что Вам следует попытаться достичь соглашения с арендодателем. Но если он останется непреклонным, мой адвокат найдет способ помочь Вам сохранить жилье, несмотря на то, что Вы иностранец»{636}.

Вряд ли мне нужно еще раз подчеркивать унизительный статус иностранца во французском обществе в 1920-х – 1930-х годах.

В 1927 году во Франции был издан закон, облегчающий получение французского гражданства за счет сокращения минимального срока проживания до трех лет и тем самым способствующий интеграции недавней волны трудовых мигрантов. В период с 1927 по 1938 год число натурализаций выросло в среднем с 38 000 в год до 81 000. Понимал ли Пикассо тогда, что в его интересах было использовать тот факт, что он жил во Франции с 1904 года и имел полное право запросить натурализацию? Нет, пока нет.

С тех пор как в 1904 году Пикассо переехал в Париж, он не переставал работать и много сил вкладывал в то, чтобы его картины выставлялись и продавались. С 1906 года он задался целью стать лидером авангарда и в течение четырнадцати лет шаг за шагом шел к этой цели. Но продвигаясь в творчестве, он поднимался и по социальной лестнице. Траектория пути Пикассо хорошо отслеживается по его географическому положению в столице, которое менялось в зависимости от того, как увеличивался доход художника. Он совершил хрестоматийный социологический подъем от кварталов рабочего класса к шикарным районам Парижа, и к 1930 году это привело его к покупке собственной усадьбы XVIII века в поместье Буажелу. За четверть века Пикассо проделал впечатляющий путь и добился грандиозного успеха во французском обществе. Но для полиции все это не имело значения. Впрочем, в головах полицейских не укладывалось, как этому иностранцу удавалось за астрономическую сумму в 7000 франков в месяц снимать две квартиры на улице Ла Боэти вблизи Елисейского дворца, а также с 1936 года арендовать студию на улице Гранд-Огюстен недалеко от площади Сен-Мишель. И это было до того, как они обнаружили, что чужестранец кроме всего прочего являлся еще и владельцем Буажелу.

Благодаря феноменальному росту своих доходов в 1920-е годы, художник вышел совершенно на другой финансовый уровень, как явствует из его переписки с Полем Розенбергом. И с 1926 года Пикассо уже смог позволить себе иметь финансового помощника Макса Пеллекера[137], который до самой смерти вел его бухгалтерию и управлял инвестициями.

В архивах Музея Пикассо сохранилась их переписка, и некоторые из писем мне показались любопытными:

«Дорогой месье Пикассо, извините меня за то, что нарушаю Ваш покой и отрываю от творчества, – писал Макс Пеллекер в августе 1927 года. – Но я должен проинформировать Вас о том, что купил от Вашего имени 50 акций Crédit General des Pétroles по цене 1870 франков за каждую и продал их по цене 2205, получив прибыль более 300 франков за акцию, что составило в итоге общую прибыль около 15 000 франков. Позавчера я купил от Вашего имени 150 акций Chemins de Fer Orientaux по цене 1400 франков, а сегодня их стоимость поднялась до 1500. Другими словами, Вы получили прибыль в размере 15 000 франков. Я действую от Вашего имени так, как действовал бы для себя самого. Тем не менее я посчитал нужным сообщить Вам о своих действиях. Думаю, Вы их одобрите. Со слов дяди я знаю, что сейчас большую часть времени Вы проводите в Каннах, и, судя по газетам, на Лазурном берегу невыносимо жарко. Я искренне надеюсь, что жара Вас не слишком беспокоит. Буду рад услышать от Вас новости»{637}.

В последующих письмах Пеллекер продолжил уверять художника: «Я забочусь о Ваших делах, как о своих собственных, и все идет хорошо. Я сообщу Вам более подробную информацию, когда Вы вернетесь»{638}.

Как видно из отчетных писем Пеллекера, дела Пикассо он вел весьма успешно, раз мог в течение нескольких часов, благодаря всего лишь двум разумным инвестициям, даже без просьбы Пикассо, раздобыть для него сумму, эквивалентную сегодняшним 28 000 евро.

С того момента финансы Пикассо стали прирастать с головокружительной скоростью:

«Дорогой друг, сейчас я нахожусь в Морбиане, но хочу Вам сообщить, что получил чек на 120 000 франков, который отправляю в банк для зачисления на Ваш счет» (6 августа 1928 года); «Сегодня я получил чек на 663 000 франков, который незамедлительно отправляю в Париж» (11 августа 1928 года); «Берр взял на себя обязательства позаботиться о Вашем виде на жительство и надеется, что Вы сможете как можно скорее передать мне две небольшие фотографии (Вашу и мадам Пикассо). О результатах этих инициатив я сообщу при нашей личной встрече» (2 июля 1931 года); «Если у Вас возникнут какие-либо трудности, пожалуйста, не стесняйтесь, дайте мне знать. Я целиком и полностью разделяю все Ваши печали и беды» (7 августа 1935 года); «Дорогой Пикассо, посылаю Вам чековую книжку. Не волнуйтесь, я никому не дам Ваш адрес. Я прекрасно понимаю Ваше стремление к спокойствию. Как мы и договаривались, я встретился с Волларом и попросил его перевести сумму, которая Вам причитается. Он немедленно согласился, и я сам выполнил необходимые действия» (6 апреля 1936 года); «Перед отъездом я позаботился о Вашем счете. Вы можете спокойно выписывать чеки на любую сумму – все будет оплачено» (открытка, без даты, отправленная из Порт-Халигуэна); «Дорогой друг, пожалуйста, ознакомьтесь с прилагаемыми чеками на 40 100 франков» (19 августа 1937 года).

Так в течение нескольких лет Пеллекер перевел на счета Пикассо сумму, эквивалентную 850 000 франков (или полумиллиону евро в сегодняшних деньгах). И, конечно же, о таких доходах Пикассо даже и не мечтал, когда жил в «Бато-Лавуар». К 1931 году он практически стал миллионером. Но чувствовал ли он себя защищенным во Франции в то время? Помогали ли ему сбережения и недвижимость абстрагироваться от тех чрезвычайно сложных жизненных ситуаций, с которыми он сталкивался?

В первой части этой книги мы уже обсуждали аллегорию слепоты, которую пытался изобразить Пикассо на нескольких картинах. Позже мы видели, как он запечатлел себя в образе Арлекина (разностороннего гения комедии дель арте), время от времени появлявшегося вместе с бродячими комедиантами на его полотнах{639}. В 1930-х годах, когда художник находился во взаимоотношениях с Марией-Терезой Вальтер, Терьяд[138] попросил его нарисовать иллюстрацию для обложки первого номера журнала Minotaure. Пикассо придумал устрашающего, бесформенного монстра с человеческим взглядом и фаллическим кинжалом. И этот образ он ассоциировал ни с кем-нибудь, а именно с самим собой.

Эволюция его двойника в те годы была сложной. В «Сюите Воллара», заказанной арт-дилером в 1930 году и представленной в «серии повествовательных гравюр»{640}, Минотавр Пикассо стал «воплощением амбивалентности»{641}, фигурой одновременно хрупкой и могущественной, исполненной желания и предчувствия близкой смерти. В этом образе художник сначала мягко, а затем с нарастающей неистовостью противопоставлял такие понятия, как грубость и женственность; физическая жестокость и беззащитность спящей женщины; обостренная сексуальность и уязвимость. Развитие этого противоречивого персонажа ярко прослеживается во многих работах Пикассо 1933 года: «Раненый Минотавр VI» (Wounded Minotaur VI), «Умирающий Минотавр и сочувствующая ему молодая женщина» (Dying Minotaur and Compassionate Young Woman){642}, «Минотавр, ласкающий спящую девушку» (Minotaur Caressing the Hand of a Sleeping Girl with His Face»){643}, «Минотавр, насилующий женщину» (Minotaur Raping a Woman), «Минотавр, насилующий самку кентавра» (Minotaur Ravishing a Female Centaur){644}.

В декабре 1934 и январе 1935 года Пикассо вернулся к теме Минотавра для «Минотавромахии» (Minotauromachie), возможно, самого обезоруживающего произведения, в котором он объединил персонажей своих предыдущих рассказов: «Слепой Минотавр перед морем, ведомый маленькой девочкой» (Blind Minotaur in Front of the Sea Led by a Little Girl) от 22 июля 1934 года{645}, «Слепой Минотавр, ведомый девушкой» (Blind Minotaur Guided by a Young Girl) от 22 сентября 1934 года{646}, «Слепой Минотавр, ведомый Марией-Терезой сквозь звездную ночь» (Blind Minotaur Guided Through a Starry Night by Marie-Thérèse with a Pigeon) от 3 декабря 1934 – 1 января 1935 года{647}.

Так Пикассо вновь приходит к волнующей его теме слепоты, изучая ее через судьбу мифологического персонажа – раненого, умирающего, ослабленного, доверившего свою жизнь ребенку.

А в работах, созданных художником в июне 1934 года – «Женщина-тореро. Последний поцелуй» (Female Bullfighter: Last Kiss), «Мария-Тереза женщина-тореро» (Marie-Thérèse as Female Bullfighter), «Женщина-тореро V» (Female Torero V) – и в «Большой корриде с женщиной-тореро» (The Large Bullfight, with Female Bullfighter) от 8 сентября того же года{648} Пикассо возобновил причудливый, гипнотический танец, который кружит его героев в разрушительных, хищнических импульсах, физической жестокости, диком насилии и приводит к смерти{649}. «Пирующий, любящий, сражающийся Минотавр – это сам Пикассо, – писал Канвейлер. – Он хочет показать себя обнаженным, открытым и незащищенным в общении с окружающим миром»{650}.

* * *

Пикассо выстраивал свое профессиональное окружение в соответствии с собственными вкусами, вовлекая других непризнанных художников и поэтов в свой ближний круг, собирая армию поклонников, коллег, экспертов и друзей, которые впоследствии стали пропагандистами его творчества во Франции и за ее пределами. Хотя у них были разные функции, все они были преданы ему, а некоторые даже восхищались им настолько сильно, что готовы были работать на него бесплатно. В общем, даже несмотря на хрупкость своего статуса иностранца, Пикассо уже тогда функционировал как отдельное государство, в котором каждый из его приближенных руководил одним или несколькими министерствами. В дополнение к своим старым арт-дилерам (Воллару и Канвейлеру) Пикассо работал в Париже также с братьями Розенберг и Андре Левелем, который в 1924 году открыл галерею Персье. А с 1926 года художник начал сотрудничество с Пьером Лебом, Пьером Колле и затем с галереей Жоржа Пети. К этому профессиональному кругу вскоре присоединился искусствовед Кристиан Зервос, прибывший из Греции и основавший журнал Cahiers d'Art, первое издание той эпохи, посвященное современному искусству, и опубликовавший дебютный каталог с работами Пикассо. Начиная с 1932 года к Пикассо примкнули и другие безусловные поклонники: фотограф Брассай, приехавший из Венгрии и ставший близким другом художника; Терьяд, прибывший из Греции и учредивший журналы Minotaure и Verve, которые сыграли огромную роль в распространении работ Пикассо; друг юности Пикассо, каталонец Хайме Сабартес, взявший на себя задачи его личного секретаря; французская предпринимательница Мари Куттоли, открывшая в Алжире гобеленовый бизнес и использовавшая для создания своих замечательных работ рисунки Пикассо; и еще много интересных личностей. Но лучшие новости пришли к Пикассо в 1934 году из Соединенных Штатов, где проходили его выставки: из музея Wadsworth Atheneum в Хартфорде и галереи Поля Розенберга в Нью-Йорке.

«Вчера, несмотря на то что был День Святого Патрика, галерею посетили триста четыре человека и двести двадцать человек выстроились в очередь на улице, ожидая возможности войти»{651}, – с гордостью сообщал художнику арт-дилер.

Межвоенный период стал поворотным для Пикассо. В это время он сумел организовать систему эффектного продвижения своих работ, которая действовала вплоть до самой его смерти. Грамотная демонстрация произведений, умение убеждать и при необходимости оказывать давление, талант очаровывать и одаривать подписанными рисунками, портретами и гравюрами – все это помогало Пикассо собирать вокруг себя нужных ему людей, каждый из которых выполнял особую роль и был своеобразным инструментом в руках гения.

37

Поэт и политический художник

Сейчас я работаю над картиной, которую назову «Герника». В ней я выражаю весь свой ужас перед военным сословием, погрузившим Испанию в океан боли и смерти{652}.

Пабло Пикассо

Очень важно, что «Герника» похожа на фотографию. Это, безусловно, современное решение{653}.

Дора Маар

Цюрих, 9 сентября 1932 года. Фотография Пикассо на фоне озера. Бежевый костюм и белый платок-паше, светлая рубашка и темный галстук, шляпа Borsalino чуть сдвинута вправо, папироса аккуратно зажата между указательным и средним пальцами. Что скрывается за этой элегантной позой и торжествующим взглядом Пикассо? Последний раз мы видели художника в Париже, где проходила ретроспектива его работ, ошеломившая коллекционеров, съехавшихся в столицу Франции со всего мира.

Париж в те годы, несмотря на видимость благополучия, находился в бедственном положении. Французское правительство, оказавшееся плохо подготовленным к экономическому кризису, организовало череду денежных реформ, что привело к обесцениванию национальной валюты. «Мы ничего не продавали. Никто не посещал галереи», – вспоминал Канвейлер{654}.

А в то же время в Цюрихе, в Художественном музее Kunsthaus, открылась персональная выставка Пикассо, которая ознаменовала еще один его шаг навстречу международному признанию. Отсюда и такой щеголеватый, ликующий вид у маэстро на берегу швейцарского озера, и его слова в одном из интервью: «Я никогда не буду создавать искусство в угоду политическим, религиозным или военным интересам какой-либо страны»{655}. Но всего через два года, 30 июня 1934 года, в Германии наступила «Ночь длинных ножей»[139] и Гитлер начал свой лихорадочный марш вперед.

В 1933 и 1934 годах Пикассо продолжал воплощать образ Марии-Терезы в скульптурах, которые становились все более монументальными и эротичными. В феврале 1935 года художник узнал о беременности своей возлюбленной, а 5 сентября у него родилась дочь Майя. С этого момента так тщательно выстроенная двойная жизнь Пикассо – женатого мужчины и Пикассо – любовника молодой натурщицы рухнула. На смену пришли разрыв с женой и заботы о разделе имущества.

Стараясь избежать финансовых рисков, Пикассо наметил различные сценарии выхода из ситуации, в которой оказался. В первую очередь была достигнута договоренность с Ольгой Хохловой: для того чтобы не потерять при разводе половину своего состояния и работ, как это было предписано брачным договором, Пикассо согласился оставить ей Буажелу. Таким образом, он не только лишился любимой усадьбы, но и потерял возможность творить в уединении за пределами Парижа. После творческого кризиса 1906 года, который он преодолел благодаря поездке в Госоль, и депрессии, вызванной конфискацией его картин из галереи Канвейлера в 1914 году, это был третий тупик в карьере художника. Пикассо отошел от живописи и скульптуры и направил всю свою энергию в поэтическое русло. А в 1936 году, когда и без того запутанная личная жизнь Пикассо стала еще сложнее, он решил обратиться за помощью к другу детства Сабартесу, убедил его переехать к себе, в квартиру на улице Ла Боэти, и сделал своим личным секретарем. Постепенно Сабартес полностью растворился в Пикассо. Записка маэстро, подсунутая под дверь комнаты товарища 9 марта 1936 года, дает прекрасное представление об их отношениях, которые напоминали скорее общение хозяина со слугой: «Сабартес, сейчас два часа ночи, а мне нужно встать завтра в 8:30 утра. Будь другом, разбуди меня»{656}.

В 1936 году у Пикассо началась романтическая связь с Дорой Маар, с которой его познакомил Элюар в одном из кафе в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Маар была известным фотографом-сюрреалистом и работала с такими значимыми в мировом авангарде фигурами, как мастера фотографии Ман Рэй и Брассай, художник Макс Эрнст и философ Жорж Батай. Пьер Декс упоминал о том, как Пикассо был очарован ею при первой встрече: «Дора Маар в кафе. Эмансипированная, импульсивная, провокационная, тревожная. Она играла острым ножом, бесстрашно крутя его в руке, облаченной в элегантную перчатку. Завороженный Пикассо попросил ее подарить ему эту перчатку на память. Она тут же сняла ее и протянула художнику»{657}.

Исследуя жизнь Доры Маар, собирая информацию о ее присутствии рядом с Пикассо в период создания «Герники», я побывала в ее доме в Менербе{658}, небольшом городке на юге Франции. Узнала, как в последние свои годы она стала практически затворницей и отказывалась принимать посетителей и как лишь жалкая горстка людей собралась вокруг ее гроба 27 июля 1997 года на кладбище в Кламаре. Но именно в Центре Помпиду, на первой выставке, целиком посвященной Маар, я по-настоящему открыла для себя ее творчество. Экстравагантные и невероятно чувственные работы фотографа потрясали. Я решила обратиться к Виолетте Андрес, эксперту по фотографии Музея Пикассо в Париже, с просьбой рассказать мне о влиянии Доры Маар на Пикассо. «Она никогда не говорила об этом. Точнее, преуменьшала свою роль. Но посмотрите на фотографии, сделанные в марте 1936 года в Буажелу…» – ответила Виолетта и выслала мне множество фотокадров, которые открыли для меня огромный мир.

Снимки были сделаны Маар и Пикассо во время их портретных сессий. Это было похоже на игру фотографа и модели, где они постоянно менялись ролями, поочередно представая перед объективом фотокамеры. На фотографиях, снятых Пикассо, Дора Маар то сосредоточенно читала газету, устроившись за столом, то спокойно сидела на диване в вечернем полумраке, укутавшись в уютный кардиган. Однако везде она излучала мощную, почти гипнотическую энергию. Несмотря на то что Пикассо все еще глубоко переживал потерю своих нормандских владений, Дора провоцировала его и заставляла позировать. На ее снимках художник то сидел, опершись локтями на спинку старинного стула, то стоял, откинувшись назад, удерживая равновесие лишь плечом, прислоненным к стене. И вдруг мне пришло в голову, что Пикассо уступает часть своей власти Маар в этих совместных экспериментах. Зимой 1935–1936 годов Дора создала несколько невероятных фотопортретов Пикассо, искажая его изображение с помощью светотени, контрастного цвета и абстракций. Она вела себя с Пикассо так же, как он сам привык поступать с моделями, смело разрушая или, наоборот, приукрашивая их образы в своих работах.

Маар не старалась угодить Пикассо, в отличие от других. Их отношения были больше похожи на поединок двух равных. Будучи своенравной дочерью респектабельных родителей, Дора прекрасно осознавала свое превосходство и каждый раз подтверждала его с присущими ей уверенностью, апломбом, дерзостью и остроумием. Рядом с ней, как мне кажется, уравновешенность Пикассо внезапно пошатнулась, его легендарное бесстрашие было утрачено. Художник впервые был не только восхищен, но и покорен женщиной – известным фотографом-сюрреалистом, более сведущим в технике, чем он сам, и политической активисткой, бросившей ему вызов{659}. Пытаясь восстановить душевное равновесие в этот период, Пикассо создавал один за другим портреты своей новой возлюбленной – «Дора Маар в профиль в три четверти» (Dora Maar in Three-Quarter Profile), «Дора Маар и античная фигура» (Dora Maar and Antique Figure), «Дора и Минотавр» (Dora and the Minotaur){660}, словно хотел завлечь ее на привычную ему территорию и удержать там.

Тем временем семейная жизнь Пикассо складывалась таким образом, что художник оказался точно между двух огней. Шла битва за его деньги и любовь. С одной стороны – Ольга Хохлова и их сын, с другой – Мария-Тереза Вальтер с дочерью. Эти противоборствующие силы раздирали Пикассо как эмоционально, так и финансово. А теперь в его и без того тревожной вселенной появилась еще и страстная Дора Маар, с которой Пикассо приходилось соперничать, работая над совместными творческими проектами. Он был накрепко привязан к Франции – его удерживали семейные обязательства, двое детей, поместье в Нормандии и три квартиры в Париже. В то же время Пикассо никогда не забывал об Испании. С ростом фашизма в Европе ранее никак не вовлеченный в политику Пикассо не смог оставаться безучастным. В 1937 году энергичного и пылкого маэстро можно было найти в его новой студии на улице Гранд-Огюстен, окруженного испанскими республиканцами, отчаянно пытающимися остановить продвижение фашистских войск в Испании. Как раз в этом году он создал, по мнению большинства критиков, свой величайший шедевр, из-за которого прослыл политически ангажированным художником.

Резкая трансформация политического сознания Пикассо мне кажется вполне объяснимой, хотя для некоторых она остается загадкой. Фашизм продвигался по всей Европе с нарастающей силой. В Испании в июле 1936 года генерал Франко совершил государственный переворот, ввергнув страну в ужасы гражданской войны. Германия во главе с Гитлером поддержала режим Франко поставками оружия. А уже в следующем году в Мюнхене прошла выставка под названием «Дегенеративное искусство», где картины Пикассо наряду с работами других представителей кубизма и сюрреализма позиционировались как «вредоносные» для немецкой нации. «Пикассо и мы все знаем, что будем одними из первых жертв фашизма, гитлеризма», – писал парижский критик и дадаист Жорж Юнье еще в 1935 году в журнале Cahiers d'Art{661}. Беженцы из Испании, которые массово стекались во Францию, попадали там в лагеря для интернированных, где условия содержания мало отличались от нацистских концлагерей. «Несчастье испанских республиканцев заключалось в том, что они прибывали во Францию в надежде найти убежище как раз в тот момент, когда эта страна стала замыкаться в себе», – объясняла Женевьева Дрейфус-Арман, французский историк{662}. Эту ситуацию иностранец Пикассо воспринимал особенно мучительно. Всегда присущие ему осторожность, выжидательная позиция, а также нежелание проявлять политическое участие были полностью сметены ростом тоталитаризма в Европе. Реальность стала очевидна – где бы Пикассо ни находился, он везде был под угрозой. И если исключить коммунистическую фазу его жизни, то именно теперь наступил единственный период решительной, непримиримой политической активности художника. В январе 1937 года Пикассо создал картину «Мечта и ложь Франко» (Dream and Lie of Franco), а еще через пять месяцев написал «Гернику» – произведение искусства, которое до сих пор остается символом сопротивления всем формам фашизма.

* * *

Но давайте вернемся на несколько месяцев назад. В Испании 16 февраля 1936 года, а чуть позже, 3 мая этого же года, и во Франции к власти пришел левый Народный фронт, который объединял партии республиканцев, социалистов и коммунистов. Это был очень короткий период, когда ситуация в обеих странах складывалась благоприятно для Пикассо. У нового министра культуры Франции Жана Зе на стенах кабинета висели четыре картины Боннара{663}, и он активно участвовал в демократизации музеев и театров. «Я уезжаю в Цюрих, но в понедельник загляну к тебе на улицу Гранд-Огюстен, чтобы мы могли откровенно поболтать», – писал Пикассо Жан Кассу, который наряду с Элюаром и Сабартесом входил тогда в его ближайшее окружение. Письмо было составлено на министерском бланке, поскольку Кассу в этот период получил пост во французском правительстве и занимался вопросами изобразительного искусства. – Ты должен знать, что атмосфера в Академии изящных искусств полностью изменилась в том, что касается современной живописи, и у тебя там есть не только поклонники, но и друзья. Обнимаю. Твой верный друг»{664}.

К этому моменту Кассу уже несколько лет уверял Пикассо в своем глубоком восхищении, прославляя художника «как последнего представителя испанского барокко»{665}, и даже намекал на родственные связи (его собственная мать была андалузкой). Но смог ли он в короткий период правления Народного фронта, даже имея на своей стороне такого прогрессивного интеллектуала, как Жан Зе, переломить неприятие, равнодушие и подозрительность, которые институты страны демонстрировали по отношению к творчеству художника с 1901 года? Весной 1936 года, несмотря на «фазу политического благополучия» между Францией и Испанией, Пикассо переживал то, что позже он опишет Брассаю как самые трудные годы своей жизни. Он жил в страхе, что его творчество может быть снова подвергнуто нападкам. На этот раз его опасения усугублялись еще и рисками финансовых потерь в случае возможного развода с женой. Художник постоянно исчезал из Парижа, а когда возвращался, сваливал все рутинные дела и хлопоты на Сабартеса. Сам же он чувствовал огромную ответственность, которая давила на него: ведь именно в этот момент политика полностью вошла в его жизнь. В том году в честь Дня взятия Бастилии Кассу заказал Пикассо роспись занавеса для театра du Peuple, где ставилась пьеса Ромена Роллана «14 июля», посвященная штурму крепости 14 июля 1789 года. Пикассо стал частью престижной команды наряду с самим Ролланом, писателем-пацифистом и лауреатом Нобелевской премии. Пригласив Пикассо принять участие в столь значимом для Французской республики событии, Жан Кассу тем самым приравнял его к мастерам, чьи работы считались национальным достоянием. Это был для художника второй (и последний) официальный заказ Франции{666}.

Пикассо подготовил мощный эскиз занавеса: массивная пирамида из человеческих тел, напоминающая кастельс[140], которые по древней традиции возводили во время фестивалей в Каталонии{667}. Зачем ему понадобилось использовать такой образ? А все потому, что этот символ сопротивления испанской монархии, как и каталонские гимн, флаг и язык, был запрещен в Испании с приходом диктатуры Франко в 1936 году. Тем самым Пикассо хотел предложить то, что остро отвечало политической обстановке как во Франции, так и в Испании. Но впоследствии мастер передумал и решил продемонстрировать Кассу рисунок, сделанный несколькими неделями ранее. Это было изображение погибшего Минотавра в костюме Арлекина. Пикассо попросили создать образ Французской революции, и он выполнил сложную, загадочную, мифологическую работу, на которой были изображены его любимые персонажи, ярко иллюстрирующие как национальный эпос, так и личную драму художника.

В это время Мария Пикассо-и-Лопес продолжала отправлять сыну взволнованные письма. Гражданская война в Испании растоптала ее размеренную жизнь с устоявшимися религиозными ритуалами. Она, словно профессиональный писатель, необычайно точно описывала иконографию гражданской войны, которую художник воспроизвел годом позже в картине «Герника». Можно ли сказать, что у матери и сына были одинаковые политические взгляды? Несомненно лишь то, что кровавые события в Испании выбили их обоих из привычного комфорта, что привело к первому и последнему в их жизни моменту настоящего душевного единения.

«Дорогой Пабло! Обстрелы продолжаются. Двенадцать монахинь были казнены прямо у стены нашего дома. И это еще не говоря о тех, кто был сожжен или убит на улице Пасео-де-Сан-Хуан просто ради удовольствия! О таких вещах никогда не пишут в газетах. Часть войск отправилась в Сарагосу. Мы видели грузовики, полные мальчиков-подростков в военной форме, изможденных после четырех дней напряженных боев. Пролито так много крови! Барселона в трауре. Так больно видеть все эти разрушения! Кто бы мог подумать, что такое случится? С любовью и мыслями о тебе. Мария»{668}. Она была так встревожена, что 30 июля 1936 года впервые спросила Пикассо о его политических взглядах: «Я очень надеюсь, что совсем скоро ты напишешь мне и расскажешь, как ты себя чувствуешь и что думаешь о сложившейся ситуации»{669}.

Нас не должно удивлять молчание Пикассо в ответ на вопросы матери. В условиях бушующей во Франции ксенофобии иностранцам приходилось быть вдвойне осторожными, когда дело касалось выражения политических настроений. На самом деле преданность художника испанским республиканцам рассматривалась французскими властями как дополнительный повод для подозрений. Еще двенадцать лет назад, в более спокойное время, полиция уже сигнализировала о «растущем числе иностранных элементов в Париже и его пригородах, которые нарушают политический нейтралитет»{670}.

* * *

Через несколько месяцев Пикассо стал участником Движения сопротивления. Военный переворот в Испании, организованный генералом Франко 19 июля 1936 года, захват части Андалусии, угроза взятия Мадрида националистами и в целом вся серьезность ситуации подтолкнули его к такому шагу. Художники, писатели и поэты объединились в Альянс антифашистской интеллигенции, чтобы отдать дань борьбе испанского народа.

Пятого сентября 1936 года в Испании было сформировано коалиционное правительство во главе с Франсиско Ларго Кабальеро, лидером Соцпартии, прозванным «испанским Лениным». Но даже несмотря на легионы добровольцев, присланных Москвой, продвижение войск Франко и чудовищные зверства над мирным испанским населением продолжались. Началась битва за Мадрид. Испанские писатели Хуан Хиль Альберт и Артуро Серрано Плаха, пытаясь определить философское значение этого конфликта, подчеркивали чрезвычайно важную роль художников в антифашистском движении: «Сегодня в Испании страстная живопись, мотивирующая поэзия и в целом интеллектуальное творчество отвечают глубокой и решительной идее – победе над фашизмом»{671}. Неизвестно, кому именно из представителей испанских властей принадлежала эта идея – президенту страны Мануэлю Азаньи, министру образования Хесусу Эрнандесу Томасу или Жозепу Ренау Беренгеру, художнику-коммунисту, директору департамента изящных искусств в правительстве, но в сентябре 1936 года Пикассо был назначен «почетным директором музея Прадо» в Мадриде с окладом 15 000 песет{672}.

Даже Элюар был ошеломлен этой новостью. «Сегодня утром в газетах я прочитал, что Пикассо назначен директором Прадо, – писал он бывшей супруге, которая в это время жила в испанском Кадакесе. – Это правда? Если да, то ему придется ехать в Мадрид. Сейчас он все еще во Франции, в Мужене»{673}. Назначение Пикассо стало шоком для всех. «В других обстоятельствах, – объяснял один из друзей Жозепа Ренау, – идея предложить пост директора музея человеку, который всегда имел противоречия с официальной властью, да еще и давно был далек от Испании как физически, так и духовно, показалась бы шуткой»{674}. Но коммунистическая интеллигенция Испании прекрасно понимала, какое важное, даже символичное, значение имело имя Пикассо для укрепления международной солидарности против режима Франко. В журнале El Mono Azul, который выпускал Альянс антифашистской интеллигенции, это «первое официальное признание Пикассо со стороны Испании» было названо стратегическим решением. «Цель не в том, чтобы Пикассо стал руководителем музея Прадо, а в том, чтобы он оказался в наших рядах. Этот художник нужен революции, и мы должны заполучить его – вернуть в Испанию»{675}. И такой расчет оказался верным. Объявление о назначении Пикассо вызвало широкий резонанс, и на художника обрушился поток поздравлений. Например, пилот третьей республиканской эскадрильи Франсиско Руис прислал Пикассо записку, в которой назвал художника «правильным человеком в правильном месте» и добавил: «Да здравствует свобода! Да здравствует Социалистическая Республика! За триумф Культуры и Прогресса!»{676}

В то время как Пикассо все еще оставался в Париже, ему приходили все более настойчивые письма от официальных лиц Испании, которые, без сомнения, оказали влияние на его политическую активность: «Дорогой мастер, одна из задач художественной политики нашего правительства заключается в налаживании отношений с Вами – выдающимся человеком и героическим художником, – так начал Жозеп Ренау Беренгер операцию по привлечению Пикассо на сторону республиканцев в одном из своих посланий. – Испания переживает огромные потрясения. Мы проливаем кровь во имя священной войны против фашизма, ради спасения нашей страны. Министерство образования и изящных искусств готово предоставить Вам как материальную, так и моральную поддержку: абсолютно все, что даст Вам возможность согласиться приехать в Испанию и жить среди великого испанского народа, который по праву заслуживает самого лучшего – другими словами, Вас. Я жду Вашего решения и уверяю, что к этому приглашению присоединяются все художники страны, которые понимают, что искусство имеет принципиальное значение для истории. С большой любовью, Жозеп Ренау Беренгер»{677}. Какой эффект произвела подобная риторика на Пикассо?

На следующий день в наступление перешел заместитель министра образования Испании Антонио Родригес Морей и от имени президента Мануэля Азаньи написал Пикассо: «Имеем честь направить Вам копию приказа от 19 сентября о Вашем назначении на должность почетного директора Музея Прадо. Правительство Испанской республики с огромной радостью приглашает Вас приехать в Испанию в качестве официального гостя, чтобы лично убедиться в том, что мы делаем все возможное для защиты национального художественного наследия»{678}.

Никто так и не смог убедить Пикассо вернуться в Испанию, но ту помощь, которую он впоследствии оказал республиканцам (как в художественном, так и в финансовом плане), сложно было переоценить. Пикассо начал активно поддерживать испанских художников и скульпторов, приехавших во Францию, среди которых были Педро Флорес, Хоакин Пейнадо, Бальтасар Лобо, Антони Клаве и многие другие. Он покупал их работы или просто давал им деньги, содействовал в решении бюрократических формальностей, приглашал в свой дом и советовал, как влиться в парижскую жизнь{679}. Наконец, 5 декабря 1936 года комиссар по пропаганде правительства Каталонии Жауме Миравитльес написал мастеру лично. Он подчеркнул, что «на всех творческих людях лежит огромная ответственность в эти тяжелые времена», а также напомнил об их «долге объединиться» и проявить свою политическую позицию{680}. В этот самый момент Пикассо, откинув всякие сомнения, принял решение приступить к прямым действиям в поддержку Испанской республики.

В январе 1937 года Жозеп Ренау от имени народа Испании сделал художнику заказ – монументальное произведение для испанского павильона на Всемирной выставке в Париже, которая открывалась 12 июля в этом же году. К выполнению такого задания Пикассо подошел не сразу, этому предшествовала череда событий. В начале января он создал свою первую политическую работу «Мечта и ложь Франко» в виде четырнадцати виньеток, напоминавших комиксы. Через полгода открытки с их изображением начали продавать в знак солидарности с республиканским движением. Семнадцатого января войска генерала Франко совершили первый воздушный налет на родной город Пикассо Малагу. Этот варварский рейд произвел на художника оглушающее впечатление. Всего за один день он написал «Фигуру женщины, вдохновленной войной в Испании» (Figure of a Woman Inspired by the War in Spain) – необычайно яркую картину, которую подарил Доре Маар, и та хранила ее до конца жизни. В течение последующего месяца день за днем Пикассо сочинял стихи, каждая строчка которых отражала переполнявшие его отвращение и ужас: «дерьмо и еще больше дерьма», «отчаяние в мягком свете ее глаз», «тревога, вывешенная сушиться на колючей проволоке», «живот, набитый грязными старыми газетами и страхом»{681}.

В апреле Пикассо провел несколько недель на севере Франции в компании Марии-Терезы Вальтер и Майи. Там он начал разрабатывать свои первые идеи для испанского павильона и набросал двенадцать карандашных рисунков на синем пергаменте. Изначально Пикассо задумывал оформить выставочный зал в виде мастерской, поместив там скульптуры и огромный холст с изображением художника и его модели. Однако 19 апреля, очевидно, зайдя в тупик, маэстро изменил свое решение и на экземпляре газеты Paris-soir, где была размещена статья министра иностранных дел Франции Ивона Дельбоса о политике невмешательства Франции в гражданскую войну в Испании, нарисовал фигуру, держащую в поднятой руке серп и молот{682}.

Вернувшись в Париж десять дней спустя, Пикассо был ошеломлен новостями с родины. Сорок четыре нацистских бомбардировщика при поддержке тринадцати итальянских самолетов сбросили 2500 зажигательных авиабомб на баскский город Гернику. Менее чем за четыре часа было уничтожено в буквальном смысле все гражданское население города. «Тысячи бомб Гитлера и Муссолини превратили Гернику в пепел. Число погибших и раненых не поддается исчислению. Как долго мы будем терпеть ужасающие деяния фашизма?» – гласила первая полоса газеты «Юманите» в среду, 28 апреля 1937 года. Еще в одном издании Французской коммунистической партии, газете Ce Soir, журналист Матье Корман так описал эти ужасные события: «Город был охвачен огненным заревом. Гигантские языки пламени вздымались ввысь, окрашивая облака в кроваво-красные оттенки. Похоже, что все жители были сожжены заживо. Крики женщин и детей были невыносимы»{683}. Фотографии и сообщения об этой бойне, которые Пикассо увидел в прессе, мгновенно мобилизовали все его скрытые ресурсы. Художник работал днем и ночью, с поразительной скоростью делая наброски и подготовительные рисунки: «Голова лошади» (2 мая), «Мать с мертвым ребенком и лошадью» (8 мая), композиционный этюд Герники (9 мая), «Женщина с бездыханным младенцем перед лестницей» (10 мая), эскиз головы быка (20 мая), «Мертвая мать с ребенком» (28 мая), «Плачущее лицо» (28 мая), «Голова солдата и нога лошади» (3 июня){684}.

Через тридцать пять дней в тесном пространстве своей студии Пикассо приступил к созданию огромной трагической фрески, которая, по словам Мишеля Лейриса, знаменовала «конец Старого Света»{685}. Художник использовал все свои глубочайшие познания в области живописи, литературы и религии, которые он годами впитывал, изучая творчество таких мэтров, как Делакруа, Энгр, Мане, Микеланджело, Рафаэль, Рубенс, не говоря уже о Гойе, Эль Греко и Веласкесе. Это была опера, в которой он выступал одновременно в нескольких ролях – композитора, дирижера, музыканта и певца. И это был первый и единственный раз в его жизни, когда ему ассистировал другой мастер своего дела – фотограф Дора Маар.

На своих фотографиях Маар запечатлела все этапы создания картины «Герника». По мере того как Пикассо переносил эскизы на холст, она фиксировала все изменения: вот появился мощный бык у открытого окна; затем окно исчезло и возникла женщина с ребенком; потом она коснулась головы животного{686}. Детали миниатюрных этюдов приобретали огромные очертания на полотне мастера и отчетливо передавали жестокую трагедию случившегося в Гернике. А черно-белые снимки Доры Маар сохраняли момент трансформации набросков в нечто неподвластное времени.

На жизненном пути Пикассо встречалось немало людей, отношения с которыми строились на духовном взаимообогащении, – Макс Жакоб, Аполлинер, Брак, Гертруда Стайн, – но роль Доры Маар в его судьбе была совсем иного масштаба. Эта женщина являлась ярой активисткой, по смелости своих политических взглядов затмившей большинство сюрреалистов Парижа, и вдохновляла маэстро. Кроме того, она оказалась надежным партнером и в тот самый момент, когда Пикассо был практически раздавлен испанскими событиями, а также личными финансовыми потерями, возникшими из-за разрыва с женой, Маар нашла для него студию на улице Гранд-Огюстен, тем самым вернув мастера к жизни и творчеству. Но и это еще не все. Будучи фотографом-документалистом и экспериментатором, Дора стала для Пикассо учителем – познакомила его с техникой клише-верр[141] и побудила вместо ярких красок использовать в работе только черно-белую гамму{687}. Без преувеличения можно сказать, что она была своего рода соавтором «Герники». Перед объективом Маар Пикассо работал над картиной двенадцать недель, в течение которых семь раз изменял на холсте изображения взорванных тел, раненых животных и убитых женщин. И вот наконец 4 июня 1937 года в своей крошечной студии художник отложил кисть.

«То, как Пикассо изобразил ту ужасную катастрофу, невозможно описать словами. Глядя на черно-белый прямоугольный холст, можно буквально услышать дыхание погибающего мира и траурное послание, которое оставил нам художник: “Все, что мы любим, умрет”»{688}, – напишет позже Мишель Лейрис. После завершения «Герники» Пикассо вернулся к поэзии, но строчки его белых стихов – «плач женщин и крик детей», «жгучий дым в горле», «грусть деревьев и камней» выражали те же скорбь и боль, которыми была пронизана его картина.

* * *

Воскресенье, 25 марта 2018 года. Покидая выставку «Герника», проходившую в Музее Пикассо в Париже, я думала о том, что в столице Франции, где это уникальное произведение было задумано и создано, осталось только несколько подготовительных рисунков и документов. Картина, ставшая политической поддержкой испанских республиканцев и одновременно символом сопротивления всем формам фашизма, путешествовала по всему миру с 1938 по 1940 год, после чего ее, словно икону, провезли по городам США и с согласия Пикассо оставили на временное хранение в Музее современного искусства Нью-Йорка[142].

В 1938 году, когда Франция пассивно реагировала на гражданскую войну в Испании, а прибывавших в Париж испанских беженцев продолжали отправлять в лагеря для интернированных, Пикассо, несмотря на то что его собственное положение становилось все более шатким, начал еще активнее помогать испанским художникам, находившимся во французской столице. Он словно стремился компенсировать своими действиями малодушие этой страны. Историк искусства Жеральдин Мерсье, проанализировав записи тех времен в бухгалтерской книге «Пожертвования для испанцев» из архивов Пикассо{689}, выяснила, что, кроме этого, художник также оказывал существенную финансовую поддержку своим соотечественникам, приговоренным фашистским режимом в Испании к тюремному заключению. Карл Эйнштейн, который сражался на стороне республиканцев, писал Канвейлеру из Барселоны летом 1938 года: «Мы победим франкистов – другими словами, немцев и итальянцев, которых все так боятся. Сражаясь с ними, испанцы оказывают миру неоценимую услугу. Люди должны иметь возможность дышать спокойно»{690}. Пикассо полностью разделял это мнение и был убежден: от судьбы Испании зависело будущее демократии во всей Европе.

В 1932 году Пикассо был увековечен на фотографии вальяжно позирующим в элегантном костюме у озера в Цюрихе. И вот мы видим художника на снимке, сделанном Дорой Маар спустя пять лет, – с неухоженными и мокрыми от пота волосами, дикими после круглосуточной работы глазами, одетого в черную рубашку с закатанными рукавами, устало сидящего на старом табурете перед «Герникой». Это уже совсем другой Пикассо – художник, чья выжидательная позиция с приходом фашизма сменилась политической вовлеченностью.

Эпилог

О диаграмме Альфреда Барра

Нью-Йорк, 9 ноября 1930 года. «В настоящее время Пикассо является кумиром коллекционеров современного искусства», – заявила газета New York Times{691}. В США всплеск интереса к творчеству художника пришелся на 1930-е годы{692}. С момента первой выставки Пикассо в Нью-Йорке – в галерее Стиглица весной 1911 года – число его поклонников в Америке неуклонно росло. В 1923 году князь Владимир Аргутинский-Долгоруков[143] выставил пятьдесят три его картины в Чикагском клубе искусств{693}. А Поль Розенберг начал кампанию по продвижению Пикассо в США еще в 1920 году. Сначала арт-дилер демонстрировал работы художника, выполненные строго в неоклассическом стиле, который был наиболее востребован на рынке искусства. А чуть позже, сделав ставку на образ «современного мастера», Поль представил публике кубистические полотна Пикассо, а также его картины «розового» периода. К 1929 году цены на произведения маэстро выросли в четыре раза. Незадолго до мирового финансового кризиса, оказавшего дестабилизирующее влияние на мир искусства{694}, Пикассо стал очень богатым человеком.

За работы художника боролись такие крупные коллекционеры, как Дункан Филлипс, Альберт Барнс, Уолтер П. Крайслер, Честер Дейл, Джон Д. Рокфеллер и Мэри Кэллери. От них не отставали и директора музеев, соперничая друг с другом за возможность организовать выставку мастера. Дэниел Кэттон Рич, директор Института искусств Чикаго, 1 марта 1939 года написал Пикассо: «Я восхищен известием о том, что Америка наконец-то сможет полюбоваться полной ретроспективой Ваших картин. И особенно горжусь полученной привилегией принять экспозицию в Чикаго, а также в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Поскольку эти два города являются художественными столицами нашей страны, мы с уверенностью ожидаем самого активного участия публики в этом определяющем эпоху событии»{695}.

Наиболее напористой стратегии приобретения работ Пикассо в 1930-е годы придерживался американский банкир Честер Дейл. В 1931 году он по бросовой цене купил «Семью комедиантов» при довольно необычных обстоятельствах: Герта Кениг продала это произведение одному немецкому банку, который при посредничестве галереи Valentine{696} уступил его Дейлу. В том же году картина попала на обложки многих изданий, а репортер газеты New York Times назвал ее «главным блюдом, которое заполучил в свою коллекцию Дейл»{697}.

Мировой экономический кризис не смог помешать продвижению Пикассо в Северной Америке: эстафета просто перешла от владельцев галерей к директорам музеев. В ноябре 1929 года в Нью-Йорке открылся Музей современного искусства. Его директором был назначен двадцатисемилетний Альфред Х. Барр, историк искусства, получивший образование в лучших учебных заведениях. Будучи ярым поклонником Пикассо, он сразу же начал посещать студию художника на улице Ла Боэти и делал это с такой регулярностью, словно совершал обязательный ритуал. «Уважаемый господин Пикассо, Вы, наверное, помните мой прошлый визит в Вашу мастерскую вместе с мистером Галлатином[144], – писал он маэстро по-французски 30 июня 1931 года. – Для меня было бы честью и удовольствием снова навестить Вас и увидеть Ваши новые картины. Я позвоню в следующую среду. Надеюсь, что я не слишком побеспокою Вас и Вы согласитесь меня принять. С уважением, Альфред Барр»{698}. В январе 1930 года Барр выставил в Музее современного искусства экспозицию «Парижская живопись из американских коллекций», в которую включил множество кубистических работ. Эта смелая инициатива стала серьезной поддержкой творчества Пикассо. На выставке были представлены четырнадцать его картин, заимствованных у американских коллекционеров и галеристов. Комментируя эти работы, Барр дал оценку «Сидящей женщине» (Seated Woman, 1927): «Абстракция этого произведения имеет отчетливую, почти ужасную психологическую силу, которую в своих ранних кубистических картинах Пикассо тщательно скрывал. Этот выдающийся шедевр, сочетающий в себе классическую строгость и сюрреалистическую магию, является воплощением творческого развития Пикассо»{699}.

В 1932 году Барр торжественно предложил Пикассо провести в Музее современного искусства в Нью-Йорке ретроспективу его картин, незадолго до этого прошедшую в парижской галерее Жоржа Пети. Но художник предпочел Художественный музей Kunsthaus в Цюрихе. Не желая сдаваться, Барр продолжил исследование мира Пикассо: каждый год он ездил в Париж, чтобы встретиться с коллекционерами, посетить галереи и приобрести картины мастера. А 2 марта 1936 года он открыл в своем музее выставку «Кубизм и абстрактное искусство», которую позиционировал как «революционную»{700}. В каталоге экспозиции Альфред Барр презентовал разработанную им диаграмму «родословной современного искусства». Она состояла из горизонтальных линий, на которых он разместил список авангардных художественных движений с 1895 по 1935 год с указанием городов и дат, а затем с помощью красных и черных стрелок продемонстрировал взаимное влияние между ними. Первостепенное значение Барр придавал кубизму, зародившемуся в Париже примерно в 1907 году. Согласно этой схеме именно кубистические идеи повлияли на возникновение других направлений в авангардном искусстве, таких как супрематизм и конструктивизм (Москва, 1913 и 1914), баухаус (Берлин и Дессау), неопластицизм (Лейден, 1916), орфизм и пуризм (Париж, 1912 и 1918), ну и, конечно же, дадаизм (Цюрих, Париж, Кёльн, Берлин), за которым последовал сюрреализм (Париж, 1924). Диаграмма Альфреда Барра стала ключевым событием, потому что она являла собой первое формальное определение места кубизма в истории искусства. А представленные на выставке более тридцати картин, скульптур и также ряд театральных костюмов и декораций, которые Пикассо создавал на протяжении двадцати двух лет, наглядно доказывали, что их автор, бесспорно, был движущим механизмом европейского современного искусства.

В то время как карьера Пикассо продолжала бурно развиваться в Нью-Йорке, в Париже 12 февраля 1936 года в музее Же-де-Пом открылась выставка «Современное испанское искусство». На этом официальном мероприятии с участием министров и послов, призванном отметить дружбу между Францией и Испанией, Пикассо был традиционно назван лишь одним из представителей «испанской школы в Париже»{701}. Как же это отличалось от космополитической диаграммы Барра, прочерченной через пространство и время, в которой масштабное значение Пикассо было оценено в полной мере!

Пятнадцатого ноября 1939 года Альфред Х. Барр с гордостью представил большую ретроспективную выставку «Пикассо: сорок лет творчества», которую он планировал с 1930 года. За два с половиной месяца до этого Германия вторглась в Польшу, спровоцировав Францию и Великобританию на объявление войны. Работы Пикассо, которые во время Первой мировой войны играли роль военных трофеев, теперь стали сигналами бедствия, посланными в Новый Свет в критический момент. Несмотря на то что его творчество получило международное признание, во Франции Пикассо было приказано явиться в полицейский участок для очередного выяснения его гражданского статуса. А 12 сентября 1939 года Альфред Барр отправил письмо художнику: «Дорогой господин Пикассо, прежде всего позвольте выразить надежду, что Вы в безопасности и добром здравии. Невзирая на войну, а возможно, и вопреки ей мы прикладываем все усилия, чтобы сделать Вашу выставку как можно более полной. Вам будет приятно узнать, что американские кредиторы оказали самое щедрое содействие в финансировании экспозиции. Позвольте мне еще раз заверить Вас, что картины прибыли без повреждений. Мы все с большим нетерпением ждем этого события. С самыми дружескими пожеланиями, искренне Ваш, Альфред Барр»{702}.

На выставке было представлено 362 работы Пикассо, включая декорации и костюмы из балетов, иллюстрации к книгам, гравюры, гобелены по его эскизам и фотографии его скульптур, которые из-за войны не могли быть перевезены через Атлантику. Иными словами, экспозиция была организована безупречно – словно диссертация по истории искусств с идеально выстроенной хронологией и исчерпывающим наполнением. А Пикассо, согласившись в этот критический момент истории выпустить свои шедевры из личного пантеона, казалось, вновь дал понять, что «Старый Свет совершил самоубийство».

* * *

Нужно ли еще раз подчеркивать разительный контраст между подходами к искусству Пикассо американских и французских музеев? С 1904 года занимаясь творчеством во Франции, Пикассо будто совершал политическую, эстетическую и социальную сделку. Он вел бесконечные переговоры с представителями власти, согласовывая свой статус иностранца, заводил нужные знакомства с авторитетными критиками, собирал вокруг себя коллекционеров и арт-дилеров. И все это для того, чтобы преодолеть полное безразличие государственных учреждений и национальных музеев Франции, которые вели себя так, словно признание его работ могло каким-то образом представлять собой «территориальное правонарушение»{703}. В своих мемуарах французский арт-дилер Рене Гимпель вспоминал слова Жака Дусе сразу после того, как Лувр отклонил предложение коллекционера принять от него в дар «Авиньонских девиц»: «Ни в Лувре, ни в Люксембургском музее никто из официальных лиц не хочет слышать ни слова о Пикассо. Его всячески поносят»{704}.

Однако я не могу не отметить Андре Дезарруа, одного из немногих музейных кураторов Франции, проявивших интерес к работам Пикассо. В 1937 году Дезарруа был директором галереи Же-де-Пом, и ему удалось включить в экспозицию выставки «Мастера независимого искусства (1895–1937)»{705} девять произведений Пикассо. Но в том же году Совет музеев Франции отказался от приобретения картины маэстро «Натюрморт с кувшином и хлебом» (Still Life with Jug and Bread, 1921), которую Дезарруа выставил на продажу. По словам искусствоведа Андраулы Микаэль, тогда Пикассо сделал вывод, что эта работа недостаточно хороша для коллекции музея, и великодушно предложил более значимую картину за ту же цену, но государство отказалось{706}. Таков был исход отношений между Пикассо и французскими музеями.

* * *

Пикассо переходил от одного стиля к другому, зачастую применяя их все сразу в одной картине, как это было в случае с «Герникой». Мастер черпал вдохновение из тысячи источников, словно всемирная история искусства была для него просто огромным набором инструментов. А какое место в истории занимает его собственное творчество, захватывающее дух своим смысловым разнообразием? Разумеется, работы этого художника не вписываются в рамки традиционной иерархической схемы. Нет, для того чтобы получить ответ на этот вопрос, нужно искать что-то в духе диаграммы Альфреда Барра, которая объединяет в себе хаос и темпоральность.

Часть IV

Пять лет на краю пропасти:

1939–1944

Пролог

В сердце тьмы

Вы только посмотрите! Мне надо работать, а вокруг такой хаос!{707}

Пабло Пикассо – Хайме Сабартесу

В годы, предшествовавшие войне, жизнь Пикассо беззаботно протекала между Антибом, Руайаном и Парижем. Благодаря дневнику, который так скрупулезно вел в тот период Сабартес, мы можем наблюдать за реакцией художника на происходившие события практически по часам, начиная с лета 1939 года.

«Антиб, 22 августа, – гласила одна из записей Сабартеса. – Я вижу фотографию господина Воллара и читаю новость о его смерти. Эта автомобильная авария[145] заставляет Пикассо сорваться с места».

«Париж, 23 августа. Пикассо уехал из Антиба прямо посреди ночи. Я отправился с ним. Не считая дня похорон, мы все время проводим на улице Ла Боэти. Слухи о приезде Пикассо распространились, и вскоре к нему начинают приходить люди. Мы все встревожены и убеждены, что война неизбежна. Никто не верит, что катастрофу можно предотвратить. Пикассо необходимо подумать о себе и многое сделать. Его работы разбросаны по всему миру, мы должны собрать их воедино и найти место, где бы он мог работать. Пока он ютится в студии на улице Гранд-Огюстен»{708}.

Паническое стремление Пикассо защитить свои картины было сродни тем мукам, которые он испытывал после Первой мировой войны, когда были конфискованы его работы из галереи Канвейлера. Да, после подписания пакта Молотова – Риббентропа и объявления вне закона Французской коммунистической партии положение Пикассо стало критическим. Все знали, что испанский чиновник Жозеп Ренау Беренгер, который в 1936 году назначил его почетным директором Музея Прадо, был коммунистом. Всем было известно и о решающей роли Коммунистической партии в формировании интернациональных бригад во время Гражданской войны в Испании. И ни для кого не было секретом, что художник активно поддерживал испанских коммунистов, бежавших в Париж. Пикассо был в растерянности. Ему хотелось продолжать безмятежно творить, не признавая реальность растущей угрозы, но страх и тревога перед надвигающейся войной не давали ему покоя.

Еще одна запись в дневнике Сабартеса: «Париж. Пятница, 28 августа. Пикассо получил телеграмму из Антиба с приглашением немедленно вернуться на Лазурный берег, чтобы посмотреть корриду в воскресенье. На стенах уже появляются официальные плакаты с приказами о мобилизации. Пикассо постоянно кричит: “Вы только посмотрите! Мне надо работать, а вокруг такой хаос!” Войска все прибывают и прибывают. Школы, гаражи и все большие здания обустраивают для размещения солдат. Пикассо отправился в Антиб».

Маэстро становился все более озабоченным и нетерпеливым и через три дня вернулся в столицу Франции. И вскоре опять отъезд: «Пикассо решил покинуть Париж, – отмечает в дневнике Сабартес. – Есть риск, что сегодня вечером над Парижем будут летать немецкие самолеты». Следующим пунктом назначения маэстро был Руайан.

В архиве Музея Пикассо, в ящике с надписью Studios E 11, хранится простенькая почтовая открытка, отправленная из Руайана на имя Пикассо. Она в полной мере свидетельствует о том, какая непростая для художника ситуация сложилась в тот период. Рядом с напечатанными фразами «Министерство внутренних дел. Директор национальной безопасности. Управление полиции Руайан» было еще несколько слов, написанных чернилами самим начальником полиции: «Седьмое сентября 1939 года. Господин, прошу Вас как можно скорее явиться в мой кабинет». Эта маленькая карточка стала предупредительным выстрелом для Пикассо и других иностранцев, которых во Франции называли метеками. Теперь художник находился под пристальным наблюдением и не мог путешествовать без разрешительного документа на каждую поездку. А «Гернике» – картине, которая вознесла Пикассо на новые высоты славы по другую сторону Атлантики и являлась эталоном сопротивления всем формам фашизма, теперь суждено было подвергнуть своего автора опасности.

38

В поисках укрытия

Я работаю, борюсь и чертовски скучаю{709}.

Пабло Пикассо – Хайме Сабартесу

Третьего апреля 1940 года в первый и последний раз в своей жизни Пикассо подал прошение о натурализации. Почему именно в этот день? Кто рассматривал его заявление? И по какой причине дело зашло в тупик? О жизни художника в те мрачные годы написано множество книг{710}, но практически ни в одной из них не упоминается о полиции. Однако если мы хотим найти ответы на эти вопросы, нужно вернуться именно в полицейский архив в Пре-Сен-Жерве.

Мы помним досье Пикассо, составленные в 1901, 1911 и 1932 годах, и сколько неприятностей они ему тогда доставили. Но никогда раньше он еще не оказывался в такой серьезной ситуации, как в 1940 году. Тем не менее, несмотря на угрозу, нависшую над маэстро в этот период, он все-таки находился в более выигрышном положении, чем многие другие иностранцы во Франции: у художника были деньги и влиятельные сторонники.

Одним из высокопоставленных друзей Пикассо был ученый Анри Ложье, который в те годы отвечал за культурные связи во французском правительстве и являлся правой рукой министра иностранных дел Франции Ивона Дельбоса. Ради Пикассо Ложье был готов использовать все свои связи. А их у него было немало: например, директор французской тайной полиции Андре-Луи Дюбуа или писатель Морис Тоэска, работавший в администрации префектуры. Так что Пикассо не испытывал недостатка в политической поддержке в то время. Несмотря на это избавиться от статуса иностранца оказалось для него непростой задачей. С августа 1939 по август 1940 года ему приходилось регулярно путешествовать между городами Франции и посещать всевозможные государственные инстанции. Но нас интересует последняя из этих поездок – в Париж весной 1940 года. Именно тогда, 3 апреля, Пикассо подал заявление о натурализации. В то время об этом знали всего четыре или пять человек. Позже художник никому про это не рассказывал.

Первым ключом к разгадке вопросов, которые меня так интересовали, стала крошечная визитная карточка, хранившаяся в большой красной папке с потрепанной обложкой в архиве префектуры парижской полиции. «ИНОСТРАНЕЦ Руис Пикассо, он же Пабло Пикассо, родился 25.10.81 г. в Малаге, художник, номер 74 664», – гласила надпись на титульном листе. У этой папки удивительная история: в 1942 году вместе с другими «секретными документами» она была вывезена нацистами в Берлин, в 1945 году перевезена русскими в Москву, а в 2001 году выкуплена Францией. Но вернемся к визитной карточке. Она была настолько элегантной, что казалось, принадлежала какому-то другому миру. На ней было напечатано: «Поль Куттоли, сенатор, улица де Бабилон, 55», а перед именем была надпись, сделанная от руки карандашом: «Мадам». Вот и первая подсказка.

Почему эта визитная карточка была включена в полицейское досье Пикассо? Что связывало мадам Куттоли – жену состоявшего в Радикальной партии сенатора и любовницу Анри Ложье – с бюрократами из префектуры полиции? Как владелица парижской галереи дизайна Мари Куттоли, создававшая гобелены по эскизам художников-авангардистов, оказалась вовлечена в административные дела Пикассо? Может быть, она хотела воспользоваться политическим положением мужа или любовника? Именно благодаря визитной карточке я обнаружила этих необычных персонажей в окружении Пикассо – Поля Куттоли, Мари Куттоли и Анри Ложье, – которые сделали деликатную, но в высшей степени политизированную попытку спасти испанского художника-республиканца во Франции, переживавшей столь неспокойный период всего за несколько недель до капитуляции перед Германией.

Вскоре после того как Пикассо подал прошение о предоставлении ему французского гражданства, последовало расследование, назначенное Министерством юстиции. Давайте остановимся здесь на минутку, чтобы насладиться этим странным процессом. В архиве я нашла анкету с длинным перечнем вопросов и ответов, один из разделов которой был озаглавлен «Степень ассимиляции»:

«Сохранил ли господин Пикассо свои национальные обычаи?» – «Нет, перенял наши традиции».

«Понимает ли он французский язык?» – «Да, понимает, говорит бегло и правильно».

«Он обычно общается с французами или иностранцами?» – «С французами».

«Какова причина подачи заявления?» – «Хочет постоянно жить во Франции».

К анкете были прикреплены записки с пометками начальника полиции и других высокопоставленных лиц: «Достоверная информация», «Натурализация настоятельно рекомендована кабинетом министров», «Просьба рассмотреть не позднее четырехдневного срока», и стоял штамп: «СРОЧНАЯ НАТУРАЛИЗАЦИЯ». Все документы и молниеносная скорость, с которой они были оформлены, свидетельствовали о том, что делу была оказана протекция в высших эшелонах власти.

Что произошло в последующие недели? Пикассо вернулся в Руайан 17 мая. Письмо Мари Куттоли, датированное 1 июня и обнаруженное в архивах Музея Пикассо, еще раз подчеркивает ее активное стремление оказать поддержку художнику: «Дорогой друг, после Вашего отъезда я пробыла в Париже еще шесть дней, – писала она. – Я не буду рассказывать о событиях, которые Вы знаете не хуже меня: предательство бельгийцев, угрозы Муссолини, желание Гитлера совершить сенсационное вторжение в Париж… Я отправила послание супруге Пьера Брака, чтобы выяснить, что происходит с Вашим безотлагательным делом. Будем надеяться, что весь этот кошмар скоро закончится, и мы сможем снова встретиться в Париже».

Кем же был Пьер Брак? До 1934 года он занимал должность судьи Кассационного суда Франции. А потом вплоть до 1942 года работал в Министерстве юстиции, где руководил департаментом по гражданским делам. В общем, Пьер Брак оказался именно тем человеком, который в мае 1940 года был так нужен Пикассо{711}. Более того, небольшая наклейка на бланке префектуры полиции подтверждает, что у него была одна из ключевых ролей в деле натурализации художника. Красным карандашом на ней было написано: «25 мая 1940 года. Срочно отправить этот документ на имя господина Пьера Брака».

Однако в тот же день офицер Генеральной разведывательной службы французской полиции подготовил разгромный отчет на четырех страницах, который заканчивался словами: «Этот иностранец не имеет права на натурализацию. Более того, считаю его неблагонадежной персоной с точки зрения национальной безопасности». Вот текст этого документа:

«РУИС-И-ПИКАССО, более известный под именем Пабло Пикассо, родился 25 октября 1881 года в Малаге (Испания), по национальности испанец. Приехал во Францию в 1900 году. Женат на Ольге Хохловой. Владеет замком в Буажелу. С 1918 года проживал в Париже на улице Ла Боэти, 23, однако в настоящее время его место пребывания – Ла-Рошель. Жена недавно ушла от него и теперь обитает на улице Берн, 16. В досье Пикассо есть отметка о том, что в 1901 году он делил комнату с анархистом Педро Маначем и сам считался анархистом.

В художественных кругах Монпарнаса резко осуждается позиция ПИКАССО. В последнее время он часто критикует наши учреждения и открыто поддерживает коммунизм. Несколько заслуживающих доверия людей, пожелавших остаться неизвестными, сделали следующее заявление:

• Несколько недель назад в кафе de Flore на бульваре Сен-Жермен, 172, мы услышали, как известный художник Пикассо выступил с явно антифранцузскими высказываниями.

• После этого к нему подошел человек в гражданской одежде и, представившись офицером польской армии, приказал ему замолчать.

• Художник покинул заведение, презрительно произнеся еще несколько слов, и на следующий день уехал из Парижа, опасаясь, что этот инцидент навлечет на него неприятности.

• Мы также узнали, что во время Гражданской войны в Испании Пикассо отправил в эту страну несколько миллионов от продажи своих картин, а также вел активную пропаганду в поддержку республиканцев от имени испанского правительства.

• Наконец, этот иностранец, прославившийся во Франции так называемой современной живописью, которая позволила ему заработать значительные суммы денег, несколько лет назад заявил, что завещает свою коллекцию картин правительству России, а не Франции. Это довольно странный способ выразить свою благодарность стране, которая приняла его. В нынешних обстоятельствах такое поведение является по меньшей мере невежливым.

В настоящее время нашей службой обрабатывается запрос господина Пикассо на натурализацию»{712}.

И сразу вслед за этим префект полиции вынес решение: «Г-н Руис Пикассо Пабло (он же Пикассо, художник, владелец замка, а также огромного состояния, размещенного за границей), чьи идеи, по-видимому, были заимствованы из экстремистских доктрин, предоставлял субсидии республиканскому правительству Испании во время Гражданской войны и был назначен куратором испанского музея. Я настоятельно рекомендую отложить рассмотрение его просьбы о натурализации. Префект полиции Парижа Роже Ланжерон».

Как мы видим, французские чиновники в параноидальной шпионской лихорадке использовали международную известность Пикассо для того, чтобы представить его врагом Франции, полностью подчиненным иностранным державам. Да, конечно, его заявление о натурализации поддерживали Ложье и Куттоли. И Пьер Брак из Министерства юстиции был готов подключиться к делу. Но запрос попал в руки бюрократии в один из самых хаотичных периодов в истории страны, когда уже бушевали конфликты между полицейскими департаментами. Десятого мая 1940 года к всеобщему шоку и смятению Гитлер нанес полное поражение Франции, и ее правительство бежало в Бордо. Двадцатого мая маршал Петен, который был послом в Испании в период правления Франко, вернулся в Париж. И к 17 июня для Третьей французской республики все было кончено[146].

Но если Ложье и Куттоли обратились к Пьеру Браку в апреле 1940 года с просьбой посодействовать в предоставлении Пикассо французского гражданства, почему он не помог? Что случилось с заявлением о натурализации, сопровождавшимся, с одной стороны, благосклонной запиской от руководства полиции, а с другой – порочащим отчетом из разведывательной службы? Было ли оно передано Пьеру Браку? И что именно произошло тогда между префектурой полиции и министерством юстиции? Может быть, на ход событий повлияла дикая ксенофобия, царившая в тот период во Франции? Единственный вывод, который можно сделать наверняка, – это то, что в те беспокойные дни во Франции наступил кризис государственного управления. А все эти вопросы еще долго оставались без ответа, пока продолжалось мое расследование.

39

Выживание: 25 августа 1940 года – декабрь 1941 года

Во время всеобщего смятения летом 1940 года стали вновь появляться фашистские подпольные движения. Это было похоже на гигантское возрождение представителей всех поколений вместе взятых, претендовавших на свое место под солнцем{713}.

Даниэль Линденберг[147]

Начиная с 17 июня 1940 года, после своего сокрушительного поражения, оккупированная нацистами Франция погрузилась в период самой яростной за всю историю страны ксенофобии. В унижении, которому была подвергнута французская нация, винили не кого иного, как тех самых «метеков». По мнению антисемитски настроенных представителей общественности, таких как демограф Жорж Моко или политики Франсуа де Ла Рок и Ксавье Валла, именно эмигранты, и особенно еврейского происхождения, разрушили Францию. Камиль Моклер в книге «Метеки против французского искусства» (Les Métèques Against French Art) осуждал «толпу обитателей Монпарнаса, охваченных культом алкоголя и кокаина», а современное искусство называл международным заговором, организованным «корыстными еврейскими арт-дилерами» в противовес «этническим устремлениям» Франции{714}.

Двадцать второго июля 1940 года{715} новый министр юстиции в правительстве маршала Петена Рафаэль Алибер создал комитет по пересмотру процедуры предоставления французского гражданства, что поставило под угрозу весь процесс натурализации, существовавший с 1927 года. Цель таких реорганизаций была очевидна – наказать «иностранцев внутри страны», которые, по словам публициста и политического деятеля Шарля Морраса, приводили в упадок Францию в течение предыдущих сорока лет{716}. Что касается Пикассо, то до 3 апреля 1940 года не было ни малейшего намека на то, что он подаст заявление о натурализации.

Двадцать пятого августа 1940 года художник уехал из Руайана в оккупированный нацистами Париж, где уже с 14 июня на Триумфальной арке висела свастика. Он еще несколько лет метался между улицами Ла Боэти и Гранд-Огюстен, как делал это с 1937 года, а в 1942 году решил окончательно поселиться на улице Гранд-Огюстен. Там наступил первый и единственный по-настоящему затворнический период в жизни Пикассо. Такое решение он принял вскоре после того, как 22 июня 1941 года Гитлер вторгся на территорию Советского Союза, тем самым развязав «тотальную войну». С этого момента Пикассо пришлось столкнуться с новым видом ксенофобии – уже не избирательной, а открытой и широко распространенной, спонсируемой государством. Как отмечал писатель Эрнст Юнгер, это был культ «новой расы, переполненной жестокостью». С тех пор как 19 июля 1937 года в Мюнхене под эгидой Йозефа Геббельса открылась выставка «Дегенеративное искусство», нацистский режим считал Пикассо позором общества. Немецкий художник Адольф Циглер, президент Академии изобразительного искусства Рейха, заклеймил шестьсот произведений авангарда, представленных в той экспозиции, назвав их «чудовищными образцами безумия, наглости и вырождения, которые вызывают у всех отвращение»{717}.

Франко-германское соперничество разгорелось с новой силой, и теперь полем битвы стал мир искусства. Для Франции пришло время заплатить за то высокомерие, с которым она относилась к Германии в вопросах творчества и просвещения. Немцы жаждали мести и начали «масштабную операцию по разграблению произведений искусства Франции в полном соответствии с законом джунглей»{718}. Это был для них способ завершить в свою пользу старую европейскую культурную войну, которую в прошлом слишком часто выигрывал Париж{719}.

«Мы собираемся возместить свой ущерб и забрать у французов то, что они крали у нас веками», – ликовал Геббельс{720}. Уполномоченному фюрера, одному из наиболее влиятельных политиков нацистской Германии Альфреду Розенбергу было поручено организовать вывоз художественных ценностей из Франции. Захват начался 30 июня 1940 года: с помощью французской полиции из запасников галерей крупных арт-дилеров были изъяты и перевезены в немецкое посольство почти восемьдесят частных коллекций.

В период с марта 1941 по июнь 1944 года в общей сложности «203 собрания произведений искусства, состоявшие из 21 903 предметов, включая 11 000 картин, большинство из которых принадлежали коллекционерам еврейской национальности, были доставлены из Франции в Третий рейх»{721}. А некоторые работы, в частности «художников-вырожденцев», были физически уничтожены. По словам Розы Валлан[148], которая работала куратором в музее Же-де-Пом и была единственным свидетелем этого акта вандализма, 27 мая 1943 года нацисты безжалостно расправились с помеченными печатью «дегенеративное искусство» картинами Пикассо, Массона, Пикабиа, Валадон, Леже и многих других»{722}. Их изрезали ножами и на грузовиках отвезли к разведенному в центре Парижа костру. В общей сложности было сожжено около шестисот работ.

Но как ни странно, эта политика изъятия, а иногда и уничтожения произведений французского искусства не нашла единодушной поддержки в рядах нацистов. Против Геббельса и Розенберга в этом вопросе выступили дипломат Отто Абец и некоторые немецкие служащие, такие как зондерфюрер Герхард Хеллер, отвечавший за литературную цензуру в Штабе пропаганды, и писатель Эрнст Юнгер, который занимался надзором за личной почтой в германских войсках, базировавшихся в Париже. Пикассо в отличие от большинства своих друзей был в привилегированном положении в период нацистской оккупации. Нашлось немало людей, которые помогали ему выживать. Например, посол Испании во Франции Хосе Феликс де Лекерика спас от разграбления студии мастера, посоветовав опечатать их на время нацистских погромов. Хотя это был довольно странный поступок для такого ярого сторонника диктатора Франко, каким являлся Лекерика{723}. В свою очередь Луис Мартинс де Соуза Дантас, бразильский посол в Париже (мужественный человек, поддерживавший движение Сопротивления), угощал художника сигарами. Альфред Рети, садовник из Буажелу, регулярно присылал Пикассо фрукты и овощи из Нормандии. А вдова скульптора Хулио Гонсалеса щедро делилась с ним свежими яйцами.

Помимо всего прочего Пикассо по-прежнему мог рассчитывать на своего банкира Макса Пеллекера, который продолжал усердно заботиться о его финансах. В те времена это было неоценимой поддержкой для мастера. А расплачивался он за нее своими произведениями. «Я понимаю, как Вам неприятно вступать в денежные споры и обсуждать оплату непредвиденных расходов, – писал Пеллекер Пикассо 19 августа 1941 года. – Благодарю Вас за то, что подарили мне такую прекрасную работу. Я много лет мечтал о Вашей картине “голубого” периода, и теперь моя мечта сбылась! Я рассчитываю вернуться в Париж 1 сентября. Если бы у Вас нашлось время выбрать для меня еще несколько рисунков или акварелей, я был бы просто счастлив»{724}.

40

Игра с огнем: январь 1942 года – июль 1944 года

Политика фюрера в отношении Франции абсолютно правильная. Мы должны отодвинуть французов на второй план. Если им льстить, это воспринимается превратно. Но когда держишь их в напряжении, они, как правило, успокаиваются{725}.

Йозеф Геббельс

Двадцать второго июня 1941 года Гитлер начал операцию «Барбаросса» и вторгся в Советский Союз. Реакция французских коммунистов не заставила себя долго ждать – они стали присоединяться к движению Сопротивления и совершать диверсионные акты против нацистов. С 1942 года по май 1944 года Франция погрузилась в «смертельный период», сопровождавшийся казнями антифашистов и массовыми депортациями евреев в концентрационные лагеря.

В оккупированном Париже царила репрессивная политика, насаждавшаяся Геббельсом. В то же время некоторые из нацистов считали себя рыцарями на белых конях, мчавшимися на защиту чести французской культуры. Пикассо, ставший со времен событий в Гернике воплощением республиканской Испании, получивший отказ на просьбу о предоставлении гражданства Франции и заклейменный нацистскими оккупантами как художник-вырожденец, оказался в таких обстоятельствах, когда малейшая его ошибка могла привести к катастрофическим последствиям. Слава Пикассо, с одной стороны, защищала его, а с другой – подвергала опасности. «Он прекрасно понимал, что авторитарный режим иногда рубит головы по символическим причинам», – отметила Эмили Бувар, куратор Музея Пикассо в Париже. – Пример смерти Федерико Гарсиа Лорки, казненного франкистским ополчением 19 августа 1936 года, несомненно, остался в памяти маэстро надолго»{726}. Время тонких стратегических игр прошло. Пикассо с головой погрузился в работу.

Но каким образом художнику удалось спастись от оккупантов после того, как он так дерзко выступил против фашизма в картине «Герника» и позже не отрекся от своих взглядов в угоду новым хозяевам жизни? Запершись в студии на улице Гранд-Огюстен, он работал днем и ночью, пытаясь уцелеть в самом центре водоворота. Оккупационные власти запрещали выставлять его работы. Французские фашисты также ненавидели его и считали одним из тех, кто должен был нести ответственность за вырождение нации: «Матисса – на помойку! Пикассо – в психушку!» – твердила коллаборационистская пресса{727}. Шестого июня 1942 года Морис де Вламинк – бывший когда-то флагманом движения фовистов, а теперь ставший сторонником режима Виши[149] – обвинил Пикассо в том, что «начиная с 1900 по 1930 год он вел французскую живопись к бессилию и смерти»{728}. В обычных обстоятельствах подобные нападки были бы «раздавлены массой возмущенных откликов», – отметила искусствовед Лоуренс Бертран Дорлеак, – но во время оккупации встать на защиту художника было крайне опасным. Пикассо олицетворял тысячу и одну грань зла: иммиграцию, беспорядки, богохульство – все то, к чему Франция больше не хотела иметь отношения. Вламинк, зная, что будет поддержан миллионами людей, считавших Пикассо поборником декаданса, нанес ему удар ниже пояса»{729}.

Весной 1942 года выражение «играть с огнем» быстро стало для Пикассо не просто метафорой. Стремясь заручиться поддержкой высокопоставленных лиц, он начал возобновлять старые и заводить новые знакомства. Благодаря его другу Кокто и Арно Брекеру, немецкому скульптору, которому оказывал покровительство сам фюрер, теперь художника отделяли от Гитлера всего пять ступеней власти. С 1926 по 1932 год Брекер жил на Монпарнасе, учился у Майоля[150] и дружил с такими мастерами скульптуры, как Кальдер и Бранкузи. В июне 1940 года он сопровождал Гитлера во время его первого визита в оккупированный Париж. Скульптор также консультировал Геббельса по вопросам культурной пропаганды во Франции. Выставка работ Арно Брекера, которая открылась в парижском музее De l’Orangerie 15 мая 1942 года, стала самым важным нацистским агитационным мероприятием тех лет. Чиновники высокого ранга, художники и общественные деятели собрались на торжественную церемонию открытия, где министр народного образования коллаборационистского правительства Франции Абель Боннар произнес лирическую, подобострастную речь, восхваляя «скульптора героев»{730}. А Жак Бенуа-Мешен, государственный секретарь при Совете министров Виши, ответственный за франко-германские отношения, разразился панегириком в адрес фюрера, назвав его «талантливым руководителем и предводителем», а также «тонким ценителем архитектуры»{731}.

Шестого мая 1942 года, за несколько дней до этой выставки, Кокто по просьбе обратившегося к нему «от имени правительства Франции» Жака Шардона[151] написал хвалебную статью, посвященную скульптору, для первой страницы газеты Comoedia. Заголовок гласил: «СЛАВА БРЕКЕРУ!». В своем дневнике Кокто также признался в восхищении Арно Брекером: «Он шокирует эстетов. Вот почему я люблю его»{732}. И тут же указал, какую пользу приносило знакомство с этим любимцем фюрера: «Я могу позвонить ему по специальной телефонной линии в Берлин, если со мной или Пикассо случится что-то серьезное»{733}. Пикассо и Кокто разошлись после совместной работы с «Русским балетом». Их отчуждение продолжалось на протяжении всего сюрреалистического периода творчества Пикассо – в то время Бретон, Арагон, Элюар и другие литераторы-дадаисты из окружения Пикассо ненавидели Кокто за его правые взгляды. Но когда Париж оказался оккупирован и многие сюрреалисты бежали из столицы, Пикассо возобновил отношения с писателем. Они часто обедали вместе в ресторане Le Catalan или встречались в студии Доры Маар. Дефицит продуктов питания в оккупированном Париже серьезно повлиял на повседневную жизнь каждого горожанина, нехватка бумаги вызывала трудности в газетном и издательском мире, а перебои с красками и кистями сильно ударили по живописцам{734}. В этот непростой период Кокто, несомненно, предложил помощь своему другу-художнику.

Брассай, заглянувший в студию Пикассо в первые месяцы оккупации, был удивлен множеством бронзовых статуй: «Я увидел более ста новых работ из бронзы, около двадцати из них довольно крупных размеров. Как, скажите на милость, ему удалось раздобыть столько металла в тот самый момент, когда оккупанты свергали с пьедесталов все бронзовые скульптуры в Париже? В ответ на мой вопрос Пикассо рассказал, что несколько преданных ему друзей втайне от немецкого патруля по ночам перевозили на ручных тележках гипсовые формы в литейные мастерские. А обратно везли уже отлитые из бронзы фигуры, предварительно закамуфлированные»{735}.

Здесь ясно, что Кокто, ставший кумиром нацистских оккупантов, вел опасную игру, симпатизируя Пикассо, Элюару и Максу Жакобу, при этом поддерживая Брекера и Шардона. Восхваление Брекера в статье Кокто вызвало отвращение и гнев у многих писателей. Самая бурная реакция последовала со стороны Элюара: «Мой дорогой Кокто, – писал он, – Фрейд, Кафка и Чаплин были запрещены людьми, которые почитали Брекера. Как неправильно с Вашей стороны вставать на сторону цензоров! Те, кто Вас любит и восхищается Вами, страшно потрясены! Пожалуйста, дайте нам повод снова доверять Вам. С уважением, Поль»{736}. Но как бы отреагировал Элюар, если бы ему удалось прочесть такую запись из личного дневника Кокто: «Было бы ужасно помешать Гитлеру выполнить его задачу»{737}?

На фоне царивших в то время хаоса и тревоги у многих, в том числе и у Пикассо, были друзья в противоборствующих лагерях. Десятого сентября 1942 года, менее чем через три месяца после той ссоры Элюара и Кокто, художник пригласил их обоих отобедать с ним. Те же самые люди, которые сотрудничали с оккупантами и тайно восхищались Рейхом, были способны пойти на многое, чтобы спасти друга-еврея, оказавшегося в опасности, и использовали свои связи среди высокопоставленных лиц в администрации Виши или нацистской интеллигенции. Так и Элюар, несмотря на свои нападки на Кокто, позже защищал его на послевоенных судебных процессах. В таком маленьком мире искусства и литературы, где долгая и тесная дружба подвергалась испытаниям, не было ничего необычного в том, чтобы вступать в сомнительные сделки с совестью. Что касается Пикассо, то его идеологические предпочтения были очевидны, как и шаткость его положения иностранца и представителя «дегенеративного» авангардного искусства. Полное погружение в работу в очередной раз стало единственным способом для него достойно пережить те опасные времена.

Через два года после смерти Амбруаза Воллара его галерею купил арт-дилер Мартин Фабиани. В 1942–1943 годах он не раз посетил студию на улице Гран-Огюстен, где Пикассо создал серию портретов галериста – длинное, изможденное, похожее на нож лицо и непроницаемые глаза. После освобождения Франции от нацистских оккупантов выяснилось, что Фабиани был «тесно связан с немцами во время войны», участвовал в ограблении еврейских коллекционеров и «зарабатывал большие суммы денег на Пикассо и Матиссе, с которым у него был контракт»{738}. В те же годы Пикассо навещали и официальные лица оккупационной администрации: Эрнст Юнгер, Герхард Хеллер, а также Вернер Ланге, офицер немецкой службы пропаганды, в чьи обязанности входило наблюдение за художниками.

Тем временем цены на работы мастера росли. Восемнадцатого июля 1941 года одна из его картин была продана за 650 000 франков. Через год другая ушла за 610 000 франков. К декабрю 1942 года купили еще два произведения на общую сумму 2,9 миллиона франков! В те смутные годы судьбы картин Пикассо складывались по-разному: часть работ была разграблена, некоторые полотна сожгли нацисты, какими-то холстами художник расплачивался за оказанные ему услуги, а другие стали предметом прибыльной торговли. И как художник смог найти дорогу в этом запутанном лабиринте?

41

Работа

Я работал. Написал натюрморты с рыбой, крабом, угрями и весами{739}.

Пабло Пикассо – Хайме Сабартесу

Как художник, который на протяжении сорока лет занимался переосмыслением себя в мире искусства, продолжал творить в годы войны, когда ему так явно угрожала опасность угодить в ловушки, расставленные обществом ксенофобов и нацистскими оккупантами? Какова была защитная реакция Пикассо? Его скромная просьба о натурализации, благоразумные переезды из одного города в другой, новый уклад жизни (встречи с друзьями по утрам, а работа – днем и ночью во время комендантского часа) – все это, казалось, соответствовало правилам здравого смысла. В октябре 1944 года, стоя на краю пропасти, Пикассо вступил во Французскую коммунистическую партию.

В своей книге «Тотальные институты»[152] (Asylums) американский социолог Эрвин Гоффман определил изменения, которые постепенно наступали в «мире заключенного»: изолированный и «лишенный своей социальной роли» узник, находясь в постоянном напряжении между внутренним и внешним, испытывает клаустрофобию и переживает «гражданскую смерть». Однако Пикассо удалось избежать этой участи. Несмотря на то, что он вел практически затворнический образ жизни в студии на улице Гранд-Огюстен, отрастил длинные волосы и носил потрепанную одежду, которая делала его отдаленно похожим на бродягу (старый бесцветный пиджак, украшенный странного вида галстуком-бабочкой), художник всегда сохранял достоинство{740}.

Избегая темы войны, он продолжал исследовать настоящее, обращаясь к своей семье, друзьям, виду из окна или прозаическим предметам быта. Казалось, в тот период Пикассо был одержим вопросами повседневной жизни. «Эти мотивы не давали мне покоя, сам не знаю почему», – объяснял он позже. Художник писал пустые кастрюли, кофейники или, как на картине «Мальчик с лангустом» (Young Boy with Lobster, 1941), изображал еду, которая, учитывая перебои с продуктами в оккупированном Париже, являлась одним из главных объектов вожделения. Его «Кафе в Руайане» (15 августа 1940 г.) и «Площадь Vert-Galant» (25 июня 1943 г.) были наполнены красками прошлых лет, но выглядели пустыми и безжизненными. Портреты, которые Пикассо создал в военные годы, были причудливы и тревожны: «Женщина в синей шляпе» (Woman with Blue Hat, 1939), «Женщина в шляпе, сидящая в кресле» (Woman with a Hat Sitting in an Armchair, 1941), «Бюст женщины» (Bust of a Woman, 1941). В основном на них была изображена Дора Маар в образе разбитой, страдающей женщины из нереального мира.

Дальше последовали депрессивные натюрморты со зловещими названиями и маниакальной точностью дат и мест их создания, такие как «Бычья голова» (Париж, 5 апреля 1942 г.), «Череп и кувшин» (1943), «Череп, лук-порей и горшок перед окном» (Париж, 17 марта 1945 г.). Еще одним откликом на нависшую над ним опасность стала картина «Серенада» (Serenade, 1942), на которой была представлена большая, леденящая душу обнаженная фигура с болезненно ироничной улыбкой.

Но я остановлюсь на скульптуре «Человек с ягненком», задуманной изначально как ответ на монументальные работы в стиле «ню» Арно Брекера, выставленные в музее De l’Orangerie. В качестве антитезы триумфу обнаженных тел нацистской иконографии Пикассо намеренно выбрал тему «доброго пастыря» (на стыке языческих и христианских культур), изобразив скромного, хрупкого человека, который, словно приношение, держит на руках ягненка. В противовес миру людей «новой расы» художник присоединился к лагерю «других» – тех, кто, как евреи, цыгане, масоны и большевики, считался больными, ущербными и ненадежными. Что это – вызов, самопожертвование, шаг к торжеству? Мы можем только догадываться. Но бронзовая скульптура «Человек с ягненком», которую в феврале 1950 года Пикассо подарил городу Валлорис, когда стал его почетным гражданином, остается одним из самых ярких творений мастера тех лет.

А завершу я эту главу упоминанием первой пьесы Пикассо – «Желание, пойманное за хвост»[153] (Le Désir attrapé par la queue). Он написал ее между 14 и 17 января 1941 года, во время морозной зимы в оккупированном Париже, и впервые прочитал публично только 19 марта 1944 года в квартире Мишеля и Луизы[154] Лейрис на набережной Гранд-Огюстен, 53а, в нескольких минутах ходьбы от своей студии. Презентация была посвящена памяти Макса Жакоба, только что умершего в нацистском плену, и проходила в комнате, где висел его портрет, нарисованный Пикассо.

Действие пьесы разворачивается в убогом отеле. По словам испанского философа Джессики Жак Пи, это произведение с его аллегорическими персонажами по имени Толстоступ, Лук, Ватрушка, Ее кузина, Два песика, Тишина, Жирная тревога, Постная тревога и Занавески[155] ставит тот же фундаментальный вопрос человеческого бытия и природы любви, что и «Пир» Платона. Особенно в акте VI, когда Ватрушка говорит: «Знаете, я встретила любовь. У него разодранные коленки, и нет ни гроша за душой. Он просит милостыню от двери к двери и ищет место контролера в пригородном автобусе. Как печально! Но поди помоги – он разворачивается и вас кусает». Пьеса Пикассо представляет собой смесь дадаизма и абсурдистского коллажа и демонстрирует «пир голода и холода, бегство от реальности, противоречащие большинству его художественных работ»{741}. В тот вечер в квартире своих друзей, прочитав «Желание, пойманное за хвост», Пикассо отдал дань уважения Максу Жакобу и одновременно бросил вызов нацистам, которые правили за стенами этого дома. А затем, вопреки «гражданской смерти», навязанной ненавистными оккупантами, «художник-вырожденец» превратился в режиссера собственного шоу, заставив своих знаменитых друзей-писателей, присутствовавших на этом представлении, – Мишеля Лейриса, Жоржа Батая, Альбера Камю, Жан-Поля Сартра – стать актерами и сыграть его пьесу. Тем самым мастер блестяще подтвердил долговечность и превосходство своего творчества.

Возможно, это также стало ответом на споры, разгоревшиеся после депортации Макса Жакоба в лагерь для интернированных «Дранси». Тогда Пикассо предложили подписать петицию послу Германии в Париже с просьбой спасти его друга, но он отказался. Некоторые обвиняли маэстро в неблагодарности после его слов: «Нет смысла что-либо делать. Макс – эльф. Мы не нужны ему, чтобы выпорхнуть из плена»{742}. Может быть, Пикассо остался в стороне, потому что знал, что поддержка художника, написавшего «Гернику», принесет другу больше вреда, чем пользы?{743}

42

Новый способ найти свое место

В 1942 году выставка работ Арно Брекера в музее De l’Orangerie возвестила о появлении в нацистской среде «человека новой расы». Кокто с почтением отнесся к этому безумному чествованию победоносных обнаженных скульптур, а у Элюара оно вызвало только отторжение. Точно неизвестно, посетил ли то мероприятие Пикассо, но реакция художника была однозначной: он создал «Человека с ягненком». А теперь давайте на мгновение вернемся к началу Второй мировой войны. Мы помним беспечность маэстро в 1939–1940 годах, его волнение после подписания пакта Молотова – Риббентропа и тщетно предпринятую им попытку найти укрытие, обратившись за натурализацией. Пикассо внимательно следил за последовавшими событиями: в 1941 году коммунисты организовали движение Сопротивления, потом был создан Национальный военный комитет, который возглавил Шарль Тийон[156], усилилась антифашистская борьба, начались диверсионные акты против нацистских оккупантов, а затем наступили страшные немецкие репрессии, которым подверглись коммунисты.

По мере того как конфликт обострялся, Пикассо стал снова искать свое место, но уже иначе. Художник начал испытывать то же отвращение, что и после разрушения Герники, когда он машинально нарисовал серп и молот на странице газеты «Юманите». Лидер режима Виши маршал Петен осудил движение коммунистов, в то время как в Лондоне генерал де Голль прямо заявил: «Это абсолютно нормально и оправданно, что французы убивают немцев»{744}. Тем временем Германия продолжала политику террора и массовые казни на территории Франции. Девяносто человек были расстреляны в форте Мон-Валерьен 15 декабря 1941 года. Среди них – Габриэль Пери, выдающаяся личность, журналист, член Центрального комитета французской коммунистической партии.

Пикассо с его боязнью быть арестованным и казненным, навязчивым перечитыванием подпольных газет и дружбой с Полем Элюаром погрузился в эмоциональный водоворот, вызванный гибелью французского коммуниста. Последние слова патриотичного, мужественного и самоотверженного Пери, несомненно, стали переломным моментом для Пикассо: «Пусть мои друзья и соотечественники знают, что я остался верен идеалам всей своей жизни и умру, чтобы Франция могла жить»{745}.

Пятого января 1942 года газета «Юманите» напомнила своим читателям, что «после казни Габриэля Пери и десятка других патриотов вся Франция должна выразить свой гнев по отношению к нацистским угнетателям и их пособникам из вишистского правительства». Именно в такой атмосфере антифашистской мобилизации, идеологического романтизма и строгой секретности происходило политическое становление Пикассо. Но на художника, конечно, оказало влияние и то, что Коммунистическая партия поддерживала иммиграцию, осуждая «бесчеловечное преследование»{746}, которому подвергались иностранцы, и призывая государственные власти создать для них правовой статус{747}. «Сегодня иностранец во Франции больше, чем когда-либо, лишен самых элементарных прав человека», – заявил Марсель Ливиан, отвечавший за вопросы иммиграции во французской секции Социалистического рабочего Интернационала{748}. Особый интерес для французской компартии представляли политические беженцы из других стран, так как их революционная энергия являлась незаменимым ресурсом. «Накануне Второй мировой войны Франция была домом для многих изгнанных лидеров основных компартий Европы, а к ним присоединились тысячи самых решительных боевиков, тех самых, что вступали в Интернациональные бригады по защите Республики в Испании, – писала газета Le Sang de l'étranger. – Все они стали отличным подспорьем сейчас, когда пришло время для сопротивления»{749}.

Брассай рассказывал в своих мемуарах, что к апрелю 1944 года студия на улице Гранд-Огюстен стала местом, где собирались все представители французского общества. Пикассо был фасилитатором встреч, его шофер Марсель расставлял повсюду картины, горничная Инес украшала помещение охапками сирени, а друг и секретарь Сабартес встречал и провожал гостей{750}. Эти люди разных возрастов, профессий и политических убеждений, приходившие в мастерскую художника в 1944 году, давали ему яркое представление о том, какой будет его жизнь в ближайшие тридцать лет.

Постскриптум

После обзора сложных взаимоотношений и контактов Пикассо мы оставим маэстро наедине с его работой. В обстановке крайней неразберихи, условиях максимальной нестабильности и ограниченном пространстве он прагматично балансирует между двумя мирами и дарит нам произведения, которые передают все его переживания. Две следующие главы посвящены Второй мировой войне. В них исследуются неопубликованные архивные материалы, которые раскрывают правду о преступном мире того времени. Они рассказывают о странных мрачных персонажах, чьи пути настолько переплетены и полны такого количества загадок, что на данный момент их почти невозможно разгадать. Как справедливо отмечает архивист Ив Перотен, «среди этой космополитической толпы людей, которые вращались вокруг немцев и обманывали друг друга при любом удобном случае, очень трудно докопаться до истины».

43

Судный день. Часть I: разоблачение Эмиля Шевалье

Париж, 27 июня 1945 года

Я всегда верил в Петена, героя Вердена. После хаоса вторжения я продолжал в него верить…{751}

Эмиль Шевалье

Почему я так упорствовала в поисках человека, скрывавшегося за неразборчивой подписью полицейского? «Шераби»? «Шераки»? «Шорали»? Несколько дней подряд я возвращалась в Пре-Сен-Жерве, продиралась сквозь густые, сбивающие с толку дебри архивов полиции, и все для того, чтобы разобраться в письме от 25 мая 1940 года, содержавшем отказ в натурализации Пикассо. Этот документ вызывал у меня чувство отвращения. От него разило ксенофобией, ревностью, горечью, сплетнями, инсинуациями, мелочностью. Его злобные фразы не давали мне покоя. Я не могла выбросить их из головы. Пикассо был описан как «так называемый современный художник, заработавший миллионы и, по-видимому, хранивший их за границей», человек, который «не служил нашей стране во время войны», вдобавок к этому «сохранил свои экстремистские идеи и был увлечен коммунизмом». Лист бумаги был испещрен пометками и исправлениями, сделанными от руки чернилами разных цветов, словно это могло придать словам выразительности. Этот отчет, составленный чиновником из четвертого отдела Генеральной разведывательной службы, был таким же трусливым, как и письма анонимных информаторов, которыми завалены архивы парижской полицейской префектуры. «Шераби»? «Шераки»? «Шорали»? Именно эта неразборчивая, судорожная подпись поставила крест на просьбе Пикассо о натурализации. Несмотря на то, что художник потратил не один день на тщательное заполнение множества административных форм, пять или шесть высокопоставленных лиц подключились в качестве группы поддержки к рассмотрению дела, и оно уже приближалось к успешному завершению, этот полный ненависти отчет в одно мгновение остановил весь процесс.

История французской бюрократии в эпоху Виши – это область для тщательного изучения экспертами, которые умеют профессионально расшифровывать имена, почерк и штудировать толстые словари, чтобы ориентироваться во мраке тех лет. Было утро среды, 22 ноября 2017 года, и на улице стояла прекрасная погода. Лысый бородатый мужчина скучал за стойкой архива парижской полиции. В левом ухе у него была маленькая серьга, а на правой руке – огромное кольцо, похожее на тибетское. Его одежда – желтый свитер в обтяжку, красные брюки и кроссовки – выглядела совершенно неуместно. Каждые десять минут он выходил выкурить сигарету, а когда возвращался, от него пахло табаком. Я получила сообщение от историка Лорана Жоли, специализировавшегося на изучении режима Виши, которое позволило мне наконец разгадать загадку имени того полицейского. Я прочитал его подпись как «Шераби», но Лоран считал, что это было больше похоже на «Шира» или «Шева». После перекрестной проверки он выяснил, что бюрократом, о котором шла речь, был некий Эмиль Шевалье. Я не заметила, как пробежало время в ту осеннюю среду 2017 года, потому что словно перенеслась в 27 июня 1945 года.

В этом залитом солнцем офисе я раскрыла невероятную личность человека, который отклонил просьбу Пикассо о натурализации. Несмотря на свою официальную должность «старшего помощника инспектора Генеральной разведки», Эмиль Шевалье совершенно неожиданно оказался мягким, жалким, боязливым… и (поверите ли?) довольно посредственным художником. У него даже сейчас есть страница в Википедии, где он представлен как «импрессионист двадцатого века и член Общества французских художников», а его работы до сих пор регулярно выставляются в парижской галерее на набережной Орфевр. Шевалье знал еще нескольких полицейских чиновников, которые «любили рисовать». Все они были арестованы гестапо. «Есть серьезные подозрения, что доносы на них писал Шевалье, – свидетельствовал инспектор полиции Ги Литарье{752}. Он также утверждал, что Шевалье работал на секретный отдел префектуры полиции, целью которого была борьба с коммунизмом, пропаганда от имени правительства Петена, проведение политики сотрудничества с Германией, а также зачистка рядов полиции от антинациональных элементов. Все свидетельства, собранные в досье Эмиля Шевалье, позволяют нарисовать портрет мелкого бюрократа и художника-любителя с откровенно пронацистскими взглядами, который, не колеблясь, доносил на любого из своих коллег (как начальству полиции, так и гестапо), особенно на тех, кто потенциально мог составлять ему конкуренцию в искусстве. Итак, каков же был исход судебного процесса над Эмилем Шевалье? Выплата его пенсии по старости была приостановлена на два года. И учитывая серьезные улики против него, этот вердикт нельзя назвать суровым.

Кто бы мог подумать, что второсортный полицейский и художник – манипулирующий людьми, ревнивый, склонный к ксенофобии стукач с «далеко не блестящим интеллектом», по выражению инспектора Литарье, – смог помешать армаде, развернутой в Министерстве юстиции в апреле 1940 года супругами Куттоли, Анри Ложье и другими влиятельными людьми? Внимательно изучив сайт, посвященный Шевалье Мило[157], и обнаружив там его букеты полевых цветов, умиротворяющие пейзажи Иль-де-Франса с коровами и маковыми полями, церковные интерьеры и ностальгические сельские дороги, я пришла к выводу, что открытие этого персонажа было не так уж и важно, как мне казалось раньше. Он не был уникален. Конформизм, высокомерие, ксенофобия, которые были присущи этому ничем не примечательному человеку, господствовали и в Академии изящных искусств и во всем французском обществе в целом.

Я не придумала эту гнусную историю. Я просто следовала интуиции, направлявшей меня с того самого момента, когда я прочитала доносы информаторов Фино, Фуррера, Борнибуса и Жирофле, которые еще в мае 1901 года начали скармливать шефу полиции Рукье обрывки сплетен и стали первыми элементами полицейской кампании против «молодого испанского художника, считавшегося анархистом». Именно те доносы послужили основой для отчета, написанного Эмилем Шевалье 25 мая 1940 года, когда он отклонил просьбу о предоставлении гражданства Франции одному из величайших художников века.

44

Судный день. Часть II: комитеты по конфискации незаконной прибыли

Я не понимаю этого запроса. Я задекларировал свои доходы в установленные сроки, указав еще и адрес моего дома – улица Ла Боэти, 23. С меня был взят налог солидарности на основании моей декларации (номер 9946), и я выплатил все требуемые суммы даже двумя платежами{753}.

Пабло Пикассо

После разоблачения Эмиля Шевалье и раскрытия тайны отказа в натурализации Пикассо я решила продолжить изыскания. Мне хотелось понять, что происходило в годы оккупации между художником Шевалье Мило и арт-дилером Андре Шеллером или между Пикассо и Мартином Фабиани, который купил галерею Воллара в 1941 году. Бессовестная кража произведений искусства из частных коллекций и музеев Франции, организованная Альфредом Розенбергом, была исследована уже много раз{754}. Но я вновь отправляюсь на поиски истины и начинаю свое расследование в дипломатических архивах Сен-Дени.

Искусствовед Андре Шеллер до 1930 года работал в галерее Жоржа Пети, где после смерти ее владельца стал директором. Позже, уже будучи арт-дилером, он открыл собственную галерею на улице Тегеран, 13. В 1946 году Альбер Энро, президент французской комиссии по реституции предметов искусства, обвинил Шеллера в том, что он «во время оккупации от имени частных коллекционеров скупал на аукционах картины и продавал их немцам, заработав на этом 1,5 миллиона франков»{755}. Постепенно я выяснила, что в тот же период немецкие официальные лица приобрели у Шеллера полотна Шевалье Мило, работавшего тогда в префектуре полиции, на сумму почти 11 000 франков. В парижском архиве хранится досье Андре Шеллера, созданное Комитетом по конфискации незаконной прибыли. В этих материалах описывается его роскошный образ жизни до 1939 года: «две машины, шофер, слуги, гоночная яхта и расходы на аренду 20 000 франков». Но самое главное – отмечается «значительный рост его доходов во время оккупации». В документах также говорится о том, что в 1944 году Шеллер поспешно начал «собирать подтверждения своей причастности к движению Сопротивления» и создавать «личную историю патриотизма», чтобы после окончания войны доказать, что был невиновен.

Что касается Мартина Фабиани, чье досье я также обнаружила в архиве, то его описывали как человека сорока четырех лет «без угрызений совести, с умом и поведением гангстера»{756}. Я узнала, что он женился на богатой вдове бизнесмена с севера, «владел конюшней с десятью скаковыми лошадьми» и «усердно добивался расположения Вернера Ланге», главы немецкой Службы художественной пропаганды, базировавшейся во Франции. Однако после того как брат Фабиани, мэр города Аяччо, был казнен участниками движения Сопротивления, арт-дилер «заволновался и стал намного дружелюбнее». Более того, он предпринял попытки защитить себя – «наладил отношения с Пикассо, а затем заручился поддержкой Луи Арагона, начав субсидировать журнал движения Сопротивления Les Lettres Françaises, которым тот владел»{757}. Досье Мартина Фабиани было настоящим рассадником теневых сделок – незаконные доходы, сотрудничество с оккупантами, оппортунистические манипуляции и крупная нажива на работах Матисса и Пикассо. Например, за один день арт-дилер продал две картины Пикассо за 100 000 франков каждую. Дело Фабиани было рассмотрено в суде 12 октября 1945 года, а после апелляции, 31 октября 1947 года, состоялось повторное слушание. Он был осужден «за неподтвержденные доходы на сумму 32 миллиона франков». Несмотря на «все его попытки выйти сухим из воды», ему присудили «максимальный штраф в размере 34 миллионов франков».

В тот момент, когда я уже была готова вырваться из этого архивного мира, мне принесли еще одну папку с документами. В ней были материалы, касающиеся налога национальной солидарности, которым во Франции, начиная с 1945 года, облагалось богатство, накопленное во время войны. В завершение своего исследования я могу отметить, что в годы оккупации Франции состояние Пикассо увеличилось на 5,5 миллиона франков. Эта сумма могла бы показаться большой, если не сравнивать ее с доходом 32 миллиона франков, полученным кем-то вроде Фабиани.

Двадцать шестого июня 1947 года было принято окончательное решение – Пикассо надлежало выплатить французскому государству 1,2 миллиона франков в качестве налога солидарности платежами, разбитыми на четыре части. Парадоксально, но человек, которому было отказано в гражданстве Франции в 1940 году, тем не менее должен был внести свой вклад в национальную солидарность в 1947 году.

Часть V

Художник как герой: 1944–1973

Несчастна та страна, у которой нет героев.

Несчастна та страна, которая нуждается в героях{758}.

Бертольт Брехт

Радиокорпорация Америки

R.C.A. COMMUNICATIONS, INC.

ВЫСТАВКА ИМЕЕТ ОГРОМНЫЙ УСПЕХ – ТЧК – ШЕСТЬДЕСЯТ ТЫСЯЧ ПОСЕТИТЕЛЕЙ – ТЧК – ЭТО БОЛЬШЕ, ЧЕМ У ВАН ГОГА – ТЧК – ПОСКОЛЬКУ ВОЙНА МЕШАЕТ ПЕРЕПРАВИТЬ ВАМ КАРТИНЫ, ПРЕДЛАГАЮ ОРГАНИЗОВАТЬ ИХ ТРИУМФАЛЬНОЕ ТУРНЕ ПО ВЕЛИКИМ КУЛЬТУРНЫМ ЦЕНТРАМ США – ТЧК – ТЕЛЕГРАФИРУЙТЕ ЦЕНЫ ДЛЯ МУЗЕЕВ И ПОКУПАТЕЛЕЙ НА КАРТИНЫ КУПАЛЬЩИЦЫ (1929), ГОНКА (1922), ПОРТРЕТ ДЯГИЛЕВА (1917) И ЭТЮДЫ АВИНЬОНСКИХ ДЕВИЦ – ТЧК – БАРР{759}

15 ДЕКАБРЯ 1939 ГОДА

Программа передвижной выставки «Пикассо: сорок лет творчества»

Часть I

1940

1 февраля – 5 марта: Чикагский институт искусств, Чикаго (Иллинойс)

16 марта – 14 апреля: Городской художественный музей, Сент-Луис (Миссури)

26 апреля – 25 мая: Музей изобразительных искусств, Бостон (Массачусетс)

25 июня – 22 июля: Музей искусств Сан-Франциско (Калифорния)

Часть II

1940

28 сентября – 27 октября: Музей искусств Цинциннати (Огайо)

7 ноября – 8 декабря: Музей искусств Кливленда (Огайо)

20 декабря – 17 января: Художественный музей Исаака Дельгадо, Нью-Орлеан (Луизиана)

1941

1 февраля – 2 марта: Институт искусств Миннеаполиса (Миннесота)

15 марта – 13 апреля: Институт Карнеги, Питтсбург (Пенсильвания)

Часть III

1941

1–24 ноября: Институт искусств Мансона-Уильямса-Проктора, Ютика (Нью-Йорк)

29 ноября – 20 декабря: Университет Дьюка, Дарем (Северная Каролина)

1942

24 января – 14 февраля: Художественная галерея Уильяма Рокхилла Нельсона, Канзас-Сити (Миссури)

20 февраля – 13 марта: Институт искусств Милуоки (Висконсин)

23 марта – 13 апреля: Художественная галерея Гранд-Рапидс (Мичиган)

27 апреля – 18 мая: Дартмутский колледж, Ганновер (Нью-Гэмпшир)

20 мая – 15 июня: Колледж Вассара, Покипси (Нью-Йорк)

Часть IV

1942

27 сентября – 18 октября: Колледж Уэлсли (Массачусетс)

28 октября – 18 ноября: Колледж Свит-Брайар (Вирджиния)

28 ноября – 19 декабря: Уильямс-колледж, Уильямстаун (Массачусетс)

1943

1–22 января: Индианский университет, Блумингтон (Индиана)

5–26 февраля: Колледж Монтичелло, Олтон (Иллинойс)

1–30 апреля: Художественный музей Портленда (Орегон)

Отдельная экспозиция фресок «Герники» и 59 этюдов

1941

4–30 ноября: Галерея изящных искусств, Колумбус (Огайо)

1942

24 сентября – 30 октября: Музей Фогга, Кембридж (Массачусетс)

Показатели посещаемости{760}:

Чикаго: 67 661 человек

Сент-Луис: 47 530 человек

Цинциннати: 21 528 человек

Кливленд: 22 958 человек

Миннеаполис: 21 500 человек

45

Взгляд из Нью-Йорка. Заклятый враг Адольфа Гитлера

Знаете ли вы, что сам Гитлер однажды оказал мне честь, назвав меня в одной из своих речей порочным растлителем молодежи?{761}

Пабло Пикассо – Питеру Д. Уитни

У выставки «Пикассо: сорок лет творчества», организованной Альфредом Барром в нью-йоркском Музее современного искусства 15 ноября 1939 года, была необычная судьба. После объявления войны Барр пришел к важному решению: отправить коллекцию произведений Пикассо, которая в тот момент находилась в США, в турне по стране и продемонстрировать ее американской публике во всех городах{762}. Это было похоже на круг почета для всепобеждающего художника.

На этой передвижной выставке первый и единственный раз в мире были представлены такие шедевры, как «Семья комедиантов», «Авиньонские девицы», «Герника» и еще множество великолепных кубистических и сюрреалистических работ художника (не говоря уже о гравюрах, скульптурах и театральных костюмах). В общей сложности произведения Пикассо были выставлены в двадцати шести музеях США{763}, и их увидели почти полмиллиона человек. Благодаря Альфреду Барру работы Пикассо нашли свое место в истории искусства. «Невзирая на войну, а возможно, и вопреки ей», американская публика могла наслаждаться произведениями мастера на протяжении пяти лет. Неудивительно, что с 25 августа 1944 года Пикассо стал для американцев всех возрастов самым востребованным художником в мире.

Во время войны Барр превратил Музей современного искусства в Нью-Йорке в убежище для художников-эмигрантов и даже финансировал их транспортные расходы. В итоге эти стены объединили всевозможные грани европейского авангарда – французский сюрреализм, русский футуризм, немецкий экспрессионизм и другие модернистские направления. Среди живописцев, приезжавших полюбоваться этой первой «энциклопедией искусства Европы», были Пит Мондриан из Нидерландов, Виктор Браунер из Румынии, Сальвадор Дали из Испании, Андре Массон из Франции и Роберто Матта из Чили. «Именно в Соединенных Штатах для меня все встало на свои места, именно там я повзрослел», – признался Массон{764}. Но некоторые американские живописцы с негодованием восприняли то, что Барр так восторженно поддерживал европейских художников-модернистов. Директор музея продолжал подвергаться нападкам, и в 1943 году был уволен со своего поста, оставшись при этом в роли консультанта.

Барр вновь обратился к Пикассо уже после освобождения Франции: «Разрешите мне от имени Музея современного искусства сделать Вам предложение о покупке некоторых из Ваших работ, которые хранились у нас во время войны. В первую очередь мы хотели бы приобрести «Гернику», а также еще несколько Ваших картин из нашего каталога: «Две женщины, бегущие по пляжу» (Two Women Running on the Beach, 1922), «Три танцора» (Three Dancers, 1925) и «Распятие» (Crucifixion, 1930). Весьма вероятно, что у музея не хватит денег, чтобы купить все эти произведения, но даже в этом случае мы были бы признательны, если бы Вы могли сообщить нам цены на те из них, которые Вы готовы продать»{765}.

Барр не видел Пикассо в течение пяти лет войны. За это время произошло так много изменений, что американец Барр оказался полностью оторванным от европейской реальности. Он часто повторял шутки, которые впоследствии стали всемирно известными. Например, рассказ о том, как немецкий дипломат Отто Абец, глядя на картину «Герника», спросил: «Господин Пикассо, это Вы сотворили?», на что художник ответил: «Нет, это сделали вы». Несомненно, такие истории отражали невероятное остроумие Пикассо, но они очень мало говорили о его искусстве.

Барр пытался проанализировать экспозицию Осеннего салона, названного в 1944 году Салоном освобождения, но его интерпретация также шла не в ногу со временем. Да и как могло быть иначе, учитывая, что он рассматривал ситуацию, используя устаревшие приемы 1939 года, когда так много воды утекло с тех пор? «В то время как авторитет Пикассо как героического символа движения Сопротивления все еще находится на пике, – заявил Альберт Барр, – его искусство осталось недооцененным политиками и простыми жителями Парижа, которые до войны были знакомы с ним гораздо меньше, чем нью-йоркцы». Еще более странно выглядело его представление об «искусстве после освобождения». Барр причудливым образом олицетворял его с «разрозненным трио» из Пикассо, Матисса и Боннара, которые, по его мнению, демонстрировали контраст между «дружелюбным, счастливым, очаровательным творчеством французов» и «странными, модернистскими и сложными» работами иностранца, отвергнутого французскими музейными кураторами. Барр, который так виртуозно составил «диаграмму современного искусства» в конце 1930-х годов, теперь не мог правильно истолковать изменения, произошедшие с Пикассо за это время.

Такая ситуация сохранялась еще некоторое время, и работы из личной коллекции художника оставались в Музее современного искусства в Нью-Йорке вплоть до 1956 года, пока Пикассо не начал интересоваться их судьбой во время холодной войны{766}. Но это история для другой главы.

Открытие Салона освобождения состоялось в Париже 5 октября 1944 года. Выставка, организованная в чрезвычайно напряженной атмосфере, на фоне судебных процессов, была, по словам ее президента, художника и архитектора Пьер-Поля Монтаньяка, направлена на то, чтобы «искоренить некоторые проявления человеческой мелочности, трусости и постыдного поведения». Наряду с Леже, Мангеном, Анри Ле Фоконье и другими живописцами, был приглашен участвовать в этом показе и Пикассо. Но в отличие от остальных, Пикассо, по решению Монтаньяка, выступал в роли героя Салона освобождения. Художнику был посвящен отдельный выставочный зал, где разместились семьдесят четыре его работы (треть от общего числа). Как же отреагировала парижская публика на такое внезапное возвышение художника, с творчеством которого она была едва знакома? На выставке были представлены только произведения, созданные во время оккупации, и этому мероприятию, которое готовилось в условиях военных лишений, совершенно не хватало кураторской и просветительской поддержки. Короткий, скудный радиорепортаж журналиста Мишеля Друа, вышедший в эфир 8 октября, в полной мере это подтверждал:

– Рядом с нами великий испанский художник Пабло Пикассо, который не нуждается в представлении. Маэстро, Вы рады, что Ваши работы впервые выставляются на Осеннем салоне и Вы вместе с нами празднуете освобождение Франции?

– Я счастлив как никогда.

– Сколько Ваших работ здесь представлено?

– Семьдесят четыре.

В то время как американская аудитория получила все ресурсы для анализа и глубокого понимания 362 работ, созданных художником за сорокалетний период творчества и продемонстрировавших полную палитру его эстетической виртуозности, французская публика Салона освобождения ничего не знала о произведениях Пикассо, за исключением, возможно, «Герники», и была совершенно не подготовлена к их восприятию. Оказавшись перед такими картинами, как «Кот, пожирающий птицу», «Мальчик с лангустом», «Женщина с артишоками», «Серенада», «Натюрморт с черепом и кувшином» – мощными, исполненными мучительного отчаяния и тревожащими неизгладимым отпечатком оккупационных лет – некоторые из посетителей лишались дара речи от этого «танца ужаса», а другие срывали картины со стен, не в силах сдержать свою боль. Почитаемый за границей Пикассо оставался предметом споров на своей новой родине. «Работы, которые я создал за последние четыре года, – сказал художник в интервью газете New York Times, – кажется, кое-кого вывели из себя». В таких несхожих реакциях Франции и Америки не было ничего нового, но война, по-видимому, усилила их. В конце концов картины Пикассо пришлось охранять, прибегнув к помощи полицейских.

«Вы, как иностранец, должны уважать Францию, но Ваши мерзкие картины вызывают отвращение у всех, кто хоть немного разбирается в ценностях искусства», – написал анонимный посетитель выставки в письме, хранящемся в Музее Пикассо в Париже{767}. Для одних – непризнанный мастер, для других – лжепророк: таким был образ Пикассо в октябре 1944 года. Действительно ли Салон освобождения вызвал гнев среди бывших фашистов и студентов школы изящных искусств? Как бы то ни было, Пикассо оставался противоречивой фигурой. И все же во время оккупации он получил более тысячи писем с просьбами о деньгах или поддержке, став «воображаемым центром сплочения для разрушенного художественного сообщества»{768}.

Подводя черту под всеми отзывами о Салоне освобождения, самые правильные слова нашел Мишель Лейрис. Он в очередной раз осудил критиков, охарактеризовавших работы Пикассо как «чудовищные, агрессивные, бесчеловечные, недоступные для подавляющего большинства французской публики» и отметил: «Пикассо считается врагом искусства, даже когда занимает уникальное место на художественной сцене»{769}. Это был лишь один из многих парадоксов, окружавших художника, который стал невероятно богат, имел высокопоставленных друзей и умел даже самые сложные и опасные обстоятельства обращать в свою пользу.

46

Взгляд из Москвы. Заклятый враг Франко

Как вы понимаете, я не француз, а испанец. Я против Франко. Единственный способ заявить о том, что я на другой стороне, – это вступить в Коммунистическую партию{770}.

Пабло Пикассо – Женевьеве Лапорт[158]

В конце октября 2010 года газета «Юманите» опубликовала статью в честь семьдесят второй годовщины вступления Пикассо во Французскую коммунистическую партию (ФКП). По словам журналиста, решение художника стать коммунистом часто высмеивали и называли оппортунистическим, поскольку оно было принято «на фоне эйфории освобождения». Действительно, тогда, в 1944 году, новость о том, что Пикассо присоединился к компартии, вызвала неоднозначную реакцию. Потрясенный Жан Кокто назвал это «событием месяца». На первых полосах печатных изданий выходили статьи о «коммунистической семье, радостно протянувшей руку величайшему художнику в мире»{771}. Позже историк Фред Купферман иронично заметил: «Пикассо причисляли к борцам движения Сопротивления благодаря его членству в Коммунистической партии»{772}.

В течение четырех лет нацистской оккупации Пикассо водил дружбу с людьми, выступавшими на стороне врага, но в то же время прислушивался к своим друзьям-коммунистам, которые восхищались мужеством бойцов «Сражающейся Франции» и героизмом Габриэля Пери. Самого Пикассо вряд ли можно было назвать активным участником движения Сопротивления. Если он для кого-то и олицетворял победу, то отчасти потому, что с 1936 года вел собственную войну против франкизма, используя в качестве оружия творчество и оказывая финансовую поддержку испанским беженцам.

Девятнадцатого августа Пикассо покинул свою студию на улице Гранд-Огюстен, решив, что наблюдать за триумфальными парадами в честь Освобождения будет лучше с балкона дома на бульваре Генриха IV, между Сеной и площадью Бастилии, где жили Мария-Тереза Вальтер с дочерью Майей. Новое место, новая идентичность, новая эпоха и новые произведения искусства: серия работ «Томаты» (те самые, что Мария-Тереза Вальтер выращивала на своем балконе) и картина «Вакханалии. Триумф Пана» (Bacchanales. Triumph of Pan), на которой изображено ликование на улицах Парижа{773}.

В этот период Пикассо осаждали американские фотографы и журналисты. Их визиты были бесконечными и изматывающими: «Каждое утро длинная узкая комната на первом этаже превращалась в приемную, заполненную десятками новых посетителей, ожидавших появления маэстро»{774}. Представители прессы США превозносили его как «героя революционного движения», и этот феномен, несомненно, был обязан своим возникновением Альфреду Барру, чьи просветительские навыки искусствоведа возвели Пикассо в ранг легендарного художника в Соединенных Штатах. Но в этом и заключалась проблема: представление американцев о личности и творчестве Пикассо не имело ни малейшего сходства с тем, какого мнения о нем были французы.

Прежде чем отправиться в плавание по спокойным водам следующих десятилетий, мы должны оглянуться назад. Некоторые люди, такие как Кокто, критиковали Пикассо за его активное участие в демонстрациях и митингах, а также судебных процессах, последовавших за окончанием войны. Их раздражало, что художник был полностью солидарен с массовыми движениями европейцев, охваченных огромной волной надежды и эйфории после победы союзников. Почему Пикассо, который раньше так неохотно демонстрировал свое творчество в салонах, в отличие от других живописцев, и всегда придерживался узких маргинальных кругов, вдруг – в августе 1944 года – начал вести публичную жизнь и щедро раздаривать себя всем желающим? Зачем он радикально изменил свой имидж?{775} Пятого октября 1944 года по просьбе художника-коммуниста Андре Фужерона Пикассо согласился стать президентом исполнительного комитета Национального фронта искусств. А 16 октября того же года он присоединился к шествию на кладбище Пер-Лашез в память о жертвах нацизма, где элегантно одетый в бежевый плащ, черную шляпу «Борсалино» и галстук маршировал в первых рядах вместе с исполненным достоинства Элюаром. После всех лишений военных лет мастер стал одним из самых заметных символов нового времени. Более того, он носил свою коммунистическую идентичность как орден почета, официальную декларацию, манифест. Что же он хотел всем этим сказать?

Давайте вернемся к его вступлению в компартию в октябре 1944 года. Следует ли считать этот шаг оппортунистическим? Я бы ответила так: в целом, да, но дело было не только в этом. Причина, по которой Пикассо официально присоединился к коммунистическому движению, заключалась в том, что он очень быстро почувствовал, что партбилет будет служить ему одновременно паспортом, трамплином и щитом. После 1936 года художник пережил череду чрезвычайно тяжелых событий. Пикассо разрывался между Испанией (его мать умерла в 1938 году, но он поддерживал тесные связи с сестрой и племянниками), Францией, которая не предоставила ему гражданство, и Соединенными Штатами, где с начала войны хранилось большинство его работ. К какому миру он теперь принадлежал? От воспоминаний об отказе в натурализации его бросало в холодный пот, поскольку в течение четырех лет он вынужден был регулярно обращаться в полицию за разрешением на каждую поездку по стране. Членство в ФКП давало Пикассо ощущение власти над собственной жизнью, и он не раз говорил об этом. В частности, в интервью газете «Юманите», опубликованном 29 октября: «Я так хотел обрести родину! Я всегда был изгнанником. Теперь я им не являюсь. Пока я ждал, когда Испания сможет принять меня обратно, партия распахнула передо мной объятия, и я снова среди своих братьев»{776}.

В период с 1936 по 1944 год Пикассо сблизился с коммунистами Испании и Франции. Основанный в Москве Коминтерн также предпринял попытку (по всей видимости, по совету Долорес Ибаррури[159]) привлечь Пикассо на свою сторону{777}. Но человеком, которому суждено было завершить процесс интеграции Пикассо и Французской компартии, стал Лоран Казанова – один из ее самых влиятельных членов. Лоран был правой рукой генерального секретаря ФКП Мориса Тореза, а позже тесно сотрудничал с лидерами движения Сопротивления Франции Шарлем Тийоном и Шарлем де Голлем. Жена Казановы также была знаменитым героем Сопротивления и умерла в концлагере «Освенцим». Другими словами, Лоран Казанова являлся тем авторитетным посредником, который дал художнику понять, что руководство коммунистической партии жаждет принять его в свои ряды.

Познакомившись с Казановой, Пикассо сразу же почувствовал, какие возможности открывает этот союз и сколько дополнительных преимуществ он может из него извлечь. Художник официально присоединился к коммунистам 4 октября 1944 года, за несколько дней до своего шестьдесят третьего дня рождения. Партия, которая действовала рука об руку с движением «Сражающаяся Франция» Шарля де Голля и оставалась чрезвычайно влиятельной организацией вплоть до 1947 года, предложила Франции не что иное, как социальную реконструкцию. И Пикассо был в центре этих изменений.

Но мало кто мог понять, сколько переживаний стояло за решением художника. «Я шел к коммунизму, как измученный жаждой путник к источнику воды», – сказал Пикассо, представляя свой поступок как нечто жизненно важное{778}. Он присоединился к единственной партии, которая с 1930-х годов принимала и защищала (но в то же время и использовала) беженцев из Германии, Австрии, Румынии, Чехословакии, Польши и Испании, а с ноября 1936 года направила около десяти тысяч человек в Интернациональные бригады для поддержки Испанской республики. Пикассо влекла не только идеология компартии, но и та «новая модель общества в целом, которую она предлагала»{779}.

Освобождение Франции превратило иностранцев в героев. «После перенесенных ими мучений иммигранты имеют право чувствовать себя во Франции как дома»{780}, – заявил делегат Всеобщей конфедерации профсоюзов во время конференции 19 сентября 1944 года, в которой приняли участие представители французского движения Сопротивления, а также члены четырнадцати ассоциаций иммигрантов. Вскоре Комитет действий в защиту иммигрантов начал масштабную политическую кампанию в поддержку нового правового статуса проживающих на территории Франции иностранцев. «Жертвуя своими жизнями, мы внесли вклад в освобождение этой страны и отдали долг благодарности ее гостеприимству. И мы заслужили моральное право присоединиться к нашим французским братьям в последней битве за победу и бок о бок с ними пройти трудный путь к восстановлению Франции»{781}. Возможно, это был ключевой момент, который привел к трансформации Пикассо, учитывая, что полмиллиона испанских беженцев были интернированы в лагеря во времена режима Виши, а один из испанских танков, участвовавших в освобождении Парижа, был назван «Герника» в честь художника. Этот аспект художник ознаменовал своей картиной «Памятник испанцам, павшим за Францию» (Monument to the Spaniards Who Died for France, 1946–1947).

Вступив во Французскую компартию, Пикассо сразу оказался на стороне героев (и, кстати, также подписал чек на 200 000 франков для ФКП). До самой смерти, несмотря на некоторые разногласия, которые периодически возникали у него с коммунистами, Пикассо никогда не ставил под сомнение свой союз с компартией. Вступая в него, маэстро разыгрывал одновременно несколько шахматных партий, переходя от одной доски к другой и меняя противников. И в каждой игре художник побеждал, преодолевая все препятствия, которые преграждали ему путь в течение первых четырех десятилетий его пребывания во Франции. Это был элегантный триумф без малейшего привкуса мести.

47

Взгляд из Сент-Этьена, Ниццы и Алеса. Благодетель рабочего класса

В понедельник, 13 ноября, около 10:00 утра я постучу в Вашу дверь{782}.

Юбер Гийе

В 1940-е и 1950-е годы Пикассо стал своего рода благодетелем многих регионов Франции. В архивах Музея Пикассо в папке E14 с обескураживающим названием «Отношения с провинциальными учреждениями» я увидела множество писем от мэров провинциальных городов и директоров музеев, в которых они выражали свое восхищение художником, демонстрировали страстное желание сотрудничества с ним и в то же время жаловались на бедственное положение их культурных заведений, словно Пикассо был единственным, кто мог предложить им какое-либо решение. Складывалось впечатление, что вырвавшись из заточения, в котором его на протяжении сорока лет держали Академия изящных искусств и Национальный совет французских музеев, озаренный светом Французской коммунистической партии времен Освобождения, опираясь на силу прессы и свой новый имидж, Пикассо возродился.

Все началось 21 октября 1944 года с письма Клаудиуса Буара, первого помощника мэра Сент-Этьена. Буар попросил Пикассо пожертвовать городу одну из своих работ и познакомил художника с Юбером Гийе, куратором Муниципального музея искусства и промышленности, который до этого работал в Лувре. Более подробные свидетельства отсутствуют, но Пикассо, похоже, откликнулся почти сразу, потому что несколько дней спустя куратор отправил ему спонтанное, полное энтузиазма сообщение: «Я приду за картиной, которую Вы нам дарите, и постучу в Вашу дверь в понедельник, 13 ноября, около 10:00 утра», – написал он. Я представила, как куратор, приехав на поезде или машине, стучит в дверь студии на улице Гран-Огюстен, чтобы из рук в руки получить «Натюрморт с кувшином, бокалом и апельсином» (Still Life with Jar, Glass, and Orange), прекрасный образец позднего кубизма, написанный Пикассо 23 июля 1944 года. Позже в тот же день сам мэр города Анри Мюллер лично поблагодарил художника за его «драгоценный подарок рабочему классу». Он пообещал, что картина займет «почетное место в великом промышленном французском городе» и «придаст новый импульс художественному образованию трудящихся Сент-Этьена». Так, после сорокалетнего забвения, началась, благодаря усилиям коммунистических активистов и бывших борцов движения Сопротивления, популяризация творчества Пикассо среди провинциальных музеев Франции.

По сравнению с посланиями, которые присылали Пикассо парижские чиновники, письма из региональных музеев казались невероятно естественными, искренними и восторженными. Возьмем, к примеру, обращение Жюля Поблана, куратора музеев в Булонь-сюр-Мер, городе на севере Франции. В порыве «борьбы за современное искусство» он отправил сигнал SOS художнику, потому что был уверен, что тот «не останется равнодушным к его горю». Куратор описывал «разрушающийся фасад» музея и умолял Пикассо помочь «восстановить его из руин» (24 июля 1947 г.). Позже его преемник Робер Деланьо наглядно объяснил ситуацию: «хорошие люди» в опустошенной провинции испытывали глубочайшую горечь из-за культурной классовой войны, развернутой «столичными снобами», и видели в Пикассо единственного союзника. «Рабочие массы хотят любоваться оригиналами Ваших работ, а не репродукциями. Публика нашего города состоит в основном из рыбаков и сталеваров, у которых нет средств на поездку в Париж, чтобы посетить Ваши выставки. Поэтому необходимо открыть экспозиции, пусть даже ограниченные, в наших музеях. И откладывать это больше невозможно. Все транспортные расходы будут оплачены городом» (2 апреля 1958 г.).

Следующим был Жак Леблан, куратор Музея Антуана Вивенеля в Компьене, написавший Пикассо о бюрократических препонах, которые мешали ему пополнить коллекции. На полях этого письма Пикассо провел красным карандашом длинную вертикальную линию, демонстрируя свою симпатию к мнению куратора. Но больше всего мне понравились прекрасные отношения, сложившиеся у художника с представителями Ниццы. Он получил послание от Магделен Ферри, генерального директора городских библиотек, в котором она с гордостью рассказывала мастеру о том, что у них были общие знакомые – Пеллекер, Сабартес и даже сам Канвейлер. Благодаря своей изобретательности, жизнелюбию и вере, госпожа Ферри сумела мотивировать Пикассо на помощь в реализации уникального для Франции проекта: «Дорогой господин Пикассо, Вы даете возможность осуществить мою мечту – основать музей гравюры в Ницце!» (8 июня 1959 г.).

Я также должна упомянуть о сообщении от Луи Аркэ, куратора Музея Коломбье в Алесе, шахтерском городке у подножия Севеннских гор: «Мы организуем музей современного искусства. Я имею честь воззвать к Вашему великодушию и попросить пожертвовать одну из Ваших работ, которая станет жемчужиной нашей коллекции. Рабочий город Алес был бы Вам безмерно благодарен» (27 мая 1949 г.).

В 1955 году Пикассо решил переехать на юг Франции. Местные жители помнили его щедрость – еще в августе 1950 года художник сделал подарок Валлорису в виде скульптуры «Человек с ягненком» и семидесяти шести керамических изделий. А в 1956 году он создал огромную фреску «Война и мир», которая украсила стены средневековой часовни в том же городе. Позже представитель муниципальной власти в Порт-де-Бук по совету мэра Валлориса Поля Деригона прислал Пикассо приглашение на художественную выставку, участие в которой предусматривало «предоставление определенных работ мастера». «Мы организуем для Вас автомобильный эскорт. Пожалуйста, ответьте “да” или “нет”», – добавил он в своем письме от 5 августа 1962 года. В свою очередь Андре Жакмен, художник, гравер и куратор музея в Эпинале, а также друг Деригона, перед тем как попросить у Пикассо одну из работ в дар музею, напомнил, что на восьмидесятилетие художника он «имел великую честь вручить ему брошюру с изображением современных народных образов, повествующую о страданиях региона». И, конечно же, он получил картину.

Всем этим заброшенным музеям Пикассо раздавал свои произведения. Мэры крошечных городков и кураторы провинциальных галерей демонстрировали свой искренний интерес к творчеству художника в отличие от «пресыщенных парижских снобов». Они с гордостью говорили о местной публике, которая стремилась увидеть работы великого мастера, и обращались к нему за помощью. А Пикассо великодушно подыгрывал им. Таким образом, вопреки архаичной системе Академии изящных искусств, он создал необычайные коллекции картин в глубинке Франции. В 1944 году Пикассо – иностранец, которым долгое время пренебрегали, – внезапно стал главным проводником децентрализации искусства и модернизации художественного вкуса французов. Несмотря на то, что Пикассо вскоре почувствовал себя подавленным эстетической жесткостью французской компартии, он стал любимцем региональных городов Франции, и именно его работы висели на стенах их музеев.

48

Взгляд из Сере, Гренобля, Лиона и Антиба. Художник-пророк

Я еду в Париж просить денег!!! Становлюсь бесстыдным попрошайкой… Но я построю Ваш храм!{783}

Ромуальд Дор де Ла Сушер

Несмотря на то, что папка E14 уже открыла мне новую грань Пикассо – благотворителя рабочего класса и любимца кураторов музеев из маленьких городков, которые тянулись к нему, как фанатичные миссионеры к своему пророку, – в архивных материалах оставалось еще много любопытного. Судя по огромному количеству писем, адресованных Пикассо, музейные работники из разных уголков Франции, кому случалось взаимодействовать с художником до Второй мировой войны, теперь начали торжественно ему об этом напоминать. Одним из городов, возобновивших интерес к мастеру, был Гренобль. Куратор городского музея Андри-Фарси был арестован в 1943 году за то, что осмелился выставить «произведения дегенеративного искусства», но чудом остался в живых. После освобождения Франции он посетил студию на улице Гранд-Огюстен и оставил для Пикассо свою визитную карточку, на которой корявым почерком написал: «Спустя год, проведенный в плену у фрицев, я был бы рад Вас видеть. Отель “Бретань”, улица Кассет, 10». А позже поведал художнику, как с 1932 года собирал «единственную во Франции коллекцию кубизма, картины для которой ему предоставляли многочисленные иностранцы, проезжавшие через Гренобль». Пикассо отреагировал, подарив музею свою работу «Читающая женщина. Ольга» (Woman Reading. Olga, 1920).

В 1953 году в Лионе куратор Музея изобразительных искусств Рене Жульян организовал один из самых амбициозных проектов той эпохи, которому удалось превзойти успех парижских музеев. «Господин Пикассо, мне рассказали о том, как тепло вы приняли идею открытия масштабной выставки Ваших работ в Лионском музее, – написал он художнику 4 октября 1952 года, – и без дальнейших церемоний я прошу Вас оказать покровительство этому проекту. Мы хотели бы, чтобы эта экспозиция проиллюстрировала каждый период Вашей карьеры – от ее зарождения до наших дней – в самых разнообразных формах: картинах, рисунках, гравюрах, скульптурах, керамике». И вот, с 30 июня по 15 сентября 1953 года на фестивале Lyon-Charbonnières была представлена безупречная ретроспектива работ Пикассо с 1900 по 1953 год, которая в итоге дала фору американскому турне Альфреда Барра. Как обычно, Пикассо сделал щедрое пожертвование музею в Лионе, за что получил благодарственное письмо.

Затем был город Сере, где Пикассо в период расцвета кубизма проводил летние месяцы. Это место вызывало у художника трепетные ассоциации и чувство глубокой привязанности. В феврале 1957 года его американский друг времен «Бато-Лавуар» Фрэнк Берти Хэвиленд – возможно, последний оставшийся в живых представитель той эпохи – был назначен куратором музея в Сере и организовал персональную выставку Пикассо. Сразу после открытия этой экспозиции Хэвиленд с ностальгией вспоминал об их общем прошлом: «Письмо, которое ты написал мне в далеком 1909 году, в ту благословенную пору, – одна из моих самых ценных вещей».

Очевидно, что художнику нравилось общаться с представителями учреждений провинциальной Франции. Он был рад расширить список своих контактов. В этот же период Пикассо познакомился с двадцатичетырехлетним интеллектуалом – коммунистом, недавно освобожденным из концлагеря «Маутхаузен», – который впоследствии стал одним из его самых близких друзей и, возможно, лучшим биографом. Его первое письмо Пикассо, непохожее ни на одно другое, было простым, искренним и уважительным, но без малейшего намека на лесть или подобострастие: «Френ, 10 мая 1946 года. Дорогой товарищ, поскольку я не смог приехать на открытие Вашей выставки, отправляю эту небольшую записку для того, чтобы выразить свое сожаление. Мы не очень хорошо знаем друг друга лично. Но такова уж наша эпоха, что мне нравится то, что вы делаете, даже если я этого не одобряю. Это не парадокс, а, полагаю, суть проблемы. Только обманщики могли бы отрицать труднопреодолимое противоречие между индивидуальным вкусом и автономией искусства. Вот почему я понимаю Вас и всегда люблю как человека, товарища и образцового творца. С уважением, Пьер Декс»{784}.

По иронии судьбы, уже за шесть месяцев до того, как кончилась война и началось восстановление Франции, до того, как генерал де Голль отправился в Москву для переговоров со Сталиным о возвращении Мориса Тореза на родину, и до того, как «голлисты» и коммунисты нашли шаткое равновесие между «двумя великими политическими силами», чтобы возродить разрушенную страну, Пикассо начал играть такую роль во французском обществе, которой никогда прежде у него не было. Художник стал защитником, благотворителем и советником муниципальных музеев провинциальной Франции. И в первый раз в жизни его направляло не творчество, а собственные политические взгляды.

Но, пожалуй, самые крепкие отношения у него сложились с молодым профессором латыни Ромуальдом Дор де Ла Сушером, куратором замка Гримальди в Антибе, который называл Пикассо «боссом» или «дорогим боссом». Дор де Ла Сушер был политически ангажированным (член ФКП, награжденный за участие в движении Сопротивления{785}), образованным, остроумным, экстраординарным человеком, в котором тонко сочетались мудрость, терпение и энтузиазм. Благодаря этим качествам ему удалось создать первый музей Пикассо во Франции, которому художник передал в дар шестьдесят шесть своих работ. Куратор предложил Пикассо то, о чем тот всегда мечтал, – отведенное специально для него большое помещение. И летом 1946 года Пикассо стал «художником с резиденцией в замке».

Между маэстро и куратором завязалась дружба. Вместе они пробивали стены французской бюрократии, чудесным образом превратив маленький рыбацкий порт в крупный культурный центр. Это короткое письмо даст вам почувствовать вкус их победы: «Дорогой босс, я на грани изнеможения, но все, что не убивает, делает нас сильнее. После нескольких эпических сражений все работает идеально. И это только начало пятилетнего плана! Вы не узнаете это место. Мы в долгу перед Вами. На Пасху я поеду в Париж и буду просить у Салля[160] денег на гобелены и исторические памятники!!! Я сам себе противен. Я становлюсь бесстыдным попрошайкой, как монах в “Аббате Жюле”[161]. Но я построю Ваш храм, а после этого отправлюсь на Елисейские поля и, наконец, немного отдохну» (Антиб, 27 марта 1949 г.){786}.

49

Взгляд из Парижа. Гений наконец-то признан государством

1947–1955

Невозможно было открыть Музей современного искусства, не выставив в нем работы Пабло Пикассо, одного из самых смелых изобретателей форм современной эпохи, наиболее противоречивого и тревожащего из всех художников мира{787}.

Жан Кассу

В то время как Пикассо помогал Клаудиусу Буару в Сент-Этьене, Жюлю Поблану в Булонь-сюр-Мер и Магделен Ферри в Ницце, а по всей Франции строились культурные молодежные центры, столица тоже развивалась. Менее чем за два года пренебрежительное отношение, которое проявляли к Пикассо художественные академии Франции в предыдущие сорок лет, было окончательно переломлено благодаря решительным действиям двух просвещенных людей – Жана Кассу и Жоржа Салля. После освобождения Франции Кассу, ставший директором Национального музея современного искусства, заявил: «Такие люди, как Матисс, Жорж Брак и другие, чьи картины практически не были представлены в официальных выставочных залах, должны взять реванш у государственных властей. И я собираюсь построить музей лично для них»{788}.

Третьего ноября 1945 года Салль, выступая перед Художественным советом музеев, недвусмысленно осудил «ошибку предыдущего поколения» и предложил пополнить коллекции национальных галерей, купив картины непосредственно у Матисса, Боннара, Брака, Пикассо и Руо. Сразу же был выделен бюджет в размере 6 миллионов франков, а через несколько дней эта сумма была даже удвоена. В отличие от других художников, которые продали свои работы французскому государству с обычной 10-процентной скидкой (Матисс – семь картин, Боннар – три, а Брак – четыре), Пикассо отобрал десять созданных им произведений и принял решение подарить их. На открытии первого Национального музея современного искусства во Франции (спустя почти двадцать лет после появления Музея современного искусства в Нью-Йорке) он предстал перед публикой как парадоксальный и постоянно развивающийся мастер с невероятно разнообразной подборкой работ. Среди других значимых его картин там были и «Мастерская модистки» (The Dressmaker’s Workshop, 1926) – огромное полотно в черно-белой и серой цветовой гамме с переплетением форм, напоминающим «органический лабиринт»{789}, – и сюрреалистическая «Фигура» (Figure, 1927), и портреты Доры Маар конца 1930-х годов, которые стали переходным этапом к военному периоду, представленному импозантной «Женщиной в голубом» (Woman in Blue, 1944). Отдельного внимания заслуживала грандиозная работа «Серенада» (Serenade, 1942), выполненная в традициях Энгра, Тициана и Мане, но затемненная диссонирующими тонами оккупации.

Пикассо спустя много лет отчуждения наконец-то вступил в замкнутый мир французских публичных коллекций. Я бы сказала, что это было смелое и дальновидное решение, которое подчеркивало непрерывную эволюцию художника. Все эмоции, которые Пикассо держал в себе на протяжении предыдущих десятилетий, выплеснулись триумфальным фейерверком в 1947 году. Изгой превратился в щедрого мецената, а всеми игнорируемый, отверженный художник теперь стал великим покровителем.

В мае 1947 года на заседании Художественного совета национальных музеев рассматривался вопрос о принятии в дар картин Пикассо. Комиссия кураторов одобрила пожертвование практически единогласно, за исключением одного человека, который «настаивал на том, чтобы в протоколе было отмечено, что он голосовал против»{790}. Им был Жан Савен, советник Счетной палаты. Влияние, которое оказывал этот типичный французский чиновник высшего звена на государственные художественные коллекции, поражало воображение. Но преисполненный благодарности за щедрый жест Пикассо Жорж Салль был готов нарушить любые правила. «Вы будете первым из ныне живущих художников, кто увидит собственные работы в Лувре», – сказал он, пригласив Пикассо с его новой возлюбленной Франсуазой Жило посетить музей в один из дней, когда он был закрыт для публики. «Рядом с какими картинами Вы бы хотели повесить свои работы? – любезно поинтересовался Салль. Пикассо выбрал «Погребение святого Бонавентуры» (Displaying the Body of Saint Bonaventure) Сурбарана, «Алжирские женщины в своих покоях» (Women of Algiers in Their Apartment) Делакруа, «Похороны в Орнане» (A Burial at Ornans) Курбе и «Битва при Сан-Романо» (The Battle of San Romano) Паоло Уччелло{791}.

Девятого июня 1947 года Национальный музей современного искусства открыл свои двери, и «Серенада» величественно заняла место над главной лестницей Токийского дворца, словно это было возмездием за печальную презентацию этой картины на Осеннем салоне 1944 года, когда полицейским пришлось ее охранять. В своей официальной речи, которая отразила смену парадигм, директор Музеев Франции заявил: «Сегодняшний день знаменует окончание разрыва между государством и гением».

Несколько месяцев спустя, 20 ноября 1948 года, префекту полиции Парижа пришло письмо от министра внутренних дел: «Дорогой друг, не будете ли Вы так любезны принять господина Пикассо, знаменитого художника, который просит предоставить ему привилегированный вид на жительство, поскольку срок действия его карты резидента истекает 28 числа этого месяца? Учитывая, какое важное значение имеет для нас этот человек, прошу удовлетворить его просьбу без каких-либо дальнейших формальностей»{792}. И вот «знаменитый художник Пикассо», объединенный со своей приемной родиной общественным договором (благодаря его пожертвованию? Но кого это волновало!), внезапно стал «очень важной персоной» во Франции.

Семь лет спустя Музей декоративного искусства подготовил впечатляющую выставку работ Пикассо. «Париж, 10 мая 1954 года. Уважаемый господин Пикассо, со времени давней и, как следствие, неполной ретроспективы в Галерее Жоржа Пети ни один музей в Париже еще не демонстрировал все многообразие Ваших работ. Рим, Милан, Сан-Паулу, а вскоре и Мюнхен подали нам пример для подражания. Париж не может больше ждать, и я был бы признателен, если бы Вы поддержали масштабную экспозицию, которую Музей декоративного искусства планирует организовать в 1955 году. Она могла бы предшествовать Мюнхенской и стать главным событием сезона в Париже. Искренне Ваш, президент Центрального союза декоративного искусства Франсуа Карно»{793}.

Выставка «Пикассо: картины 1900–1955», приуроченная к празднованию семидесятипятилетия художника и пятидесятой годовщины его переезда в Париж, произвела огромное впечатление и стала настоящим достижением. Как сообщала газета L'Information, впервые во Франции «это мероприятие установило новый рекорд для Пикассо, ведущего современного художника», собрав более ста тысяч посетителей. Главный куратор Франсуа Мате действовал дерзко и смог убедить Альфреда Барра одолжить для этой экспозиции «Гернику», тем самым совершив немалый подвиг, учитывая, что это был первый показ картины во французском музее{794}. Организаторы подошли к подготовке выставки с невероятным размахом и привнесли в ретроспективу дух современности. Рекламная кампания обошлась им в два миллиона франков. Уникальным явлением для Франции стала образовательная секция, открытая в рамках программы этого события – мастерская для посетителей младше тринадцати лет. А тридцатилетний графический дизайнер Массен разработал радикально новую форму презентации. Он разместил на рекламном плакате черные заглавные буквы PICASSO, которые были гораздо крупнее, чем в названии музея, и проиллюстрировал эту надпись тремя яркими цветными фотографиями художника в полный рост{795}. Пикассо, одновременно доступный и богоподобный, смотрел с афиши на зрителей, приглашая парижский мир искусства в ХХ век.

Эта выставка стала важнейшим показателем признания творчества Пикассо во французском обществе. Но она также оказалась ареной борьбы за власть между Францией, где были созданы работы художника, и Соединенными Штатами, где эти произведения ценили и собирали. Наиболее серьезные критические замечания прозвучали от Альфреда Барра, который в своем письме Франсуа Мате подчеркнул культурную разницу между французскими и американскими музеями, вспомнив о своих прошлых злоключениях: «Я сомневаюсь, стоит ли рекомендовать выдачу “Трех музыкантов” во временное пользование парижскому музею, потому что не уверен в том, что его сотрудники бережно обращаются с предметами искусства. И дело не только в безответственном отсутствии мер предосторожности в Музее современного искусства два года назад, в результате чего часть экспонатов была повреждена и изрезана на куски. У меня большой опыт участия в выставках в Париже, и я знаю, что мои опасения оправданы. Несмотря на все эти проблемы, я все-таки одобрю передачу в аренду картины, если она будет застрахована на 80 000 долларов»{796}. Спустя три месяца Барр снова выразил свое раздражение: «Пожалуйста, не думайте, что мой протест против того, как беспечно отнеслись в Музее декоративного искусства к переданным из США произведениям, каким-либо образом влияет на нашу дружбу. Вы не несете за это ответственность. Но это лишь еще один из многих примеров, почему американские музеи и коллекционеры все чаще отказываются предоставлять свои работы на выставки во Франции. С наилучшими пожеланиями, Альфред Барр»{797}.

50

Между «великим Сталиным» и «товарищем Пикассо»

Как, по-вашему, я должен написать портрет Сталина? – раздраженно спросил он. – Я никогда его не видел и только знаю, что он носит мундир с множеством пуговиц, фуражку и большие усы{798}.

Пабло Пикассо (цитата Франсуазы Жило)

Вполне возможно, что портрет Сталина не вызвал восторга. Я никогда его не видел и сделал так, как чувствовал – сыграл на сходстве. Очевидно, это не понравилось. Ну что ж!{799}

Пабло Пикассо

Вы, конечно, можете посчитать количество голубей, созданных Пикассо (с 1949 года они стали универсальным символом движения за мир) или портреты партийных активистов{800}, которые он набросал карандашом после вступления во Французскую компартию. Или составить список всех плакатов, петиций и политических картин художника, выдержанных в строгих рамках социалистического реализма, как, например, «Склеп» (1945), «Памятник испанцам, павшим за Францию» (1945–1947) или «Резня в Корее» (1951). Еще вы можете внести в этот перечень произведения, созданные мастером тоже под впечатлением Второй мировой войны, но в более независимой эстетике – литографии к поэме «Песнь мертвых» Реверди (1948) и фрески «Война и мир» (1952–1954) в часовне Валлориса. Даже можно было бы рассмотреть и его менее удачные работы, мрачно-ироничные в своем изображении культа вождя – «Сталин, за твое здоровье!» (1949), «Портрет Сталина» (1953), а также выполненное по заказу ЮНЕСКО панно «Падение Икара» (1958). И пытаясь таким образом оценить степень принадлежности Пикассо к коммунистической мистике, вы окончательно запутаетесь в идеологических противоречиях той эпохи.

Изучив последнюю треть карьеры художника во Франции (1944–1973), посетив места, где он жил в то время, и приняв во внимание, какое влияние оказало его нестабильное положение на решение вступить в партию, я сделала вывод, что коммунистические пристрастия Пикассо выходили далеко за рамки сугубо идеологической сферы. Для него это был глубоко личный проект. Начиная с 1944 года, благодаря своему членству в партии, он создавал для себя утопическую территорию внутри французского государства. Его сотрудничество с ФКП не было похоже на обычное взаимодействие между политической организацией и ее активистом. Это было нечто более сложное, также как и его противостояние Испании или Франции. Он не поддался авторитету ни одной из держав – отвергал их законы и строго академическое мышление, навязывал свои собственные правила, используя любые средства. Доказательством тому служил его категорический отказ в 1968 году передать на свою историческую родину «Гернику», так как Франко тогда еще был у власти. Из Мадрида предпринимались многочисленные попытки предъявить права на картину, поскольку, как объяснил адвокат художника Ролан Дюма, это произведение было создано по заказу испанского народа и юридически принадлежало ему. Однако Пикассо был настолько несговорчив, что в конце концов Дюма нашел способ подчинить закон своему клиенту: «Герника» оставалась в Музее современного искусства в Нью-Йорке, как и хотел маэстро, до самой смерти Франко{801}.

Но причиной такой теплой связи, которая сложилась у Пикассо с французскими коммунистами, был прежде всего, как я полагаю, неписаный договор, заключенный между художником и другим выдающимся человеком, государственным деятелем и блестящим стратегом – Морисом Торезом. Шахтер из Нуайель-Годо Торез вступил в компартию в двадцатилетнем возрасте и уже через пять лет стал членом политбюро ФКП. Такой стремительный взлет во многом был обусловлен его мужеством и политической проницательностью, трудолюбием и эрудицией, жаждой знаний и строгой дисциплиной. Он обладал удивительным ораторским талантом, харизмой и тем, что некоторые называли «популистской манерой поведения» (например, он любил петь в конце застолья). Нетрудно понять, что такие качества могли вызвать восхищение Пикассо. А Торез, в свою очередь, был благодарен за «художественный престиж», который Пикассо придавал Коммунистической партии. Но давайте вернемся немного назад во времени.

Весной 1937 года уничтожение Герники немецкими бомбардировщиками – предвестие грядущих ужасов фашизма по всей Европе – стало ключевым событием, не оставившим равнодушными ни Пикассо, ни Тореза, хотя тогда они еще не знали друг друга. Испанская гражданская война всколыхнула их обоих, поэтому на французском фронте они сыграли совершенно симметричные роли – герольдов, виртуозов, братьев по оружию. Именно Морису Торезу по просьбе Москвы удалось мобилизовать и отправить в Испанию более тридцати тысяч бойцов Интернациональных бригад – поступок, который, несомненно, навсегда запечатлелся в памяти художника. В 1939 году, когда компартию во Франции объявили вне закона, Торезу удалось бежать в СССР. Его обвинили в дезертирстве и 17 февраля 1940 года лишили французского гражданства. Это странное эхо отказа Пикассо в натурализации стало еще одним соединяющим звеном в цепочке их отношений.

В 1949 году, когда культ личности Сталина был в самом разгаре, во Франции проходили масштабные празднования его семидесятилетия, организованные Морисом Торезом и Полем Элюаром. «Каждый человек, выступающий за мир, прославляет имя Сталина, символа храбрости и великодушия, который ведет людей к радости и счастью. Дорогой товарищ Сталин, шахтеры Франции клянутся никогда не нападать на своих братьев в Советском Союзе! Наша любовь к величайшему лидеру является доказательством непоколебимого доверия. Живи вечно, наш дорогой и великий Сталин! Да здравствует коммунизм!» – провозгласил первый секретарь ФКП с трибуны, приведя толпу в неистовство. Что касается Пикассо, то он в честь вождя народов набросал небольшой скетч с изображением руки, поднимающей бокал, и надписью «Сталин, за твое здоровье!».

Инсульт Тореза, за которым последовал его отъезд в Москву (он пробыл там с 10 октября 1950 года по 28 марта 1953 года), положил конец привилегированному положению Пикассо во Французской компартии. Мастеру стало особенно трудно, когда вдохновленный Всеобщей конфедерацией труда, молодой живописец Фужерон создал серию из сорока полотен под названием «Страна угольных шахт» (1951), которые строго соответствовали линии партии и активно ею продвигались. В статье, озаглавленной «Художник в своей нише», Огюст Лекер, возглавлявший ФКП в отсутствие Тореза, писал, что «в то время как в нише борца за мир Пикассо нарисовал голубя, именно Фужерон как истинный воинствующий коммунист написал картины, отражающие реальную жизнь, страдания и классовую борьбу шахтеров»{802}. Лекер явно выкрутил руки Пикассо, и уже на следующий день после выхода этой статьи мастер создал произведение, которое стало самым дисциплинированным из всех его работ, но абсолютно выбивалось из свойственного ему стиля, – «Резня в Корее». Тем не менее это не избавило Пикассо от критики со стороны партии. Арагон упрекнул его в том, что он изобразил «массовое убийство невинных», а журналистка Элен Пармелен отметила, что картина «не попала в цель»{803}.

Пятого марта 1953 года Иосиф Сталин умер. Редактор еженедельника Les Lettres Françaises Арагон заказал Пикассо его портрет. Художнику, жившему в то время в Валлорисе, дали очень мало времени. Он нарисовал вождя по фотографии, на которой тот был запечатлен молодым в расстегнутой рубашке. Получился своего рода метафорический портрет. Этот рисунок вызвал массовую полемику в рядах Французской компартии. Пикассо осуждали все. На него нападали за «профанацию», «безобразие», «ужасный рисунок», «непристойную карикатуру» и «отсутствие уважения»{804}. Сейчас все это кажется несколько преувеличенным, но, как отмечает французский социолог Жаннин Верде-Леру, в эпоху культа личности Сталина от портретов вождя ожидали не реалистичности, а идеализации и эпичности. Поэтому, предложив портрет «обычного человека», который «не отражал моральных, интеллектуальных и духовных качеств Сталина»{805}, Пикассо был виновен практически в измене. Однако у Тореза была другая точка зрения. Из Москвы он заявил о своей непоколебимой солидарности с художником и снял с него все обвинения, положив начало эре «Неприкасаемого Пикассо». По мнению Тореза, маэстро следовало пощадить, что бы он ни сделал, принимая во внимание его глубоко символичное значение для Коммунистической партии{806}. Так спокойно и четко Морис Торез разрешил спор, дипломатично балансируя между памятью о великом Сталине и гордостью за товарища Пикассо.

После 1953 года дружба между Торезом и Пикассо только окрепла, поскольку по состоянию здоровья политик все больше времени проводил на юге Франции, куда Пикассо переехал в 1955 году. Пьер Торез, младший сын Мориса, до сих пор с удовольствием вспоминает тот период: «Пикассо был завсегдатаем в нашем доме и близким другом семьи. Мой отец тоже часто навещал его. Между ними существовало большое взаимное уважение, они смеялись, как братья, беседовали обо всем и ни о чем. Пикассо очень легко общался с детьми. «Забирайся на нее! – говорил он мне, указывая на знаменитую скульптуру козы. – Вот для чего она нужна!» А еще я играл с его дочерью Паломой. Однажды на пляже Пикассо нарисовал на колене моей матери лицо, которое улыбнулось, когда она выпрямила ногу. В другой раз, во время прогулки по лесу, Пикассо подобрал две палочки и мгновенно превратил их в фигуру. Для меня это было просто гениально!»{807}

В архивах есть ряд документов, датированных 1963 и 1964 годами, которые также свидетельствуют о теплых отношениях, сохранявшихся между Торезом и Пикассо. Например, небольшой забавный рисунок с изображением художника рядом с его моделью-обезьянкой, который «друг Пабло» набросал для Мориса{808}. Или письмо, в котором Торез выражал слова признательности Пикассо за портрет директора издания «Юманите»: «Дорогой Пабло, я слышал, что ты нарисовал Марселя Кашена. Хочу по-братски поблагодарить тебя. Это будет великолепная иллюстрация для посмертной книги нашего покойного великого первопроходца. Мои наилучшие пожелания Жаклин. С большой любовью, Морис. P.S. Я не смог дозвониться до тебя (было все время занято), поэтому решил написать»{809}. И, наконец, запись из дневника Тореза, которую он сделал летом 1964 года на борту круизного лайнера «Латвия», когда направлялся вместе со своей женой Жаннет Вермерш на отдых к Черному морю в СССР: «В свои восемьдесят два года Пикассо продуктивен как никогда!»{810}. Два дня спустя Морис Торез скоропостижно скончался в порту Варны в Болгарии.

Культ Сталина оставался главным невысказанным вопросом между Торезом и Пикассо, но они нашли способ жить с этим: первый закрывал на эту проблему глаза, а второй просто улыбался. «Товарищу Сталину, – написал Торез в номере журнала Fils du peuple, который он посвятил лидеру советской коммунистической партии в 1937 году, – блестящему строителю социализма, лидеру, почитаемому трудящимися всего мира, и другу в знак моей абсолютной верности и безграничной любви».

Помимо очевидной привязанности к Торезу, Пикассо сохранил привычку использовать друзей и знакомых в качестве своих эмиссаров. Например, Элен Пармелен, жену художника Эдуарда Пиньона, одного из немногих, кто поддержал Пикассо в скандальной истории с портретом Сталина. Пармелен была членом ФКП, возглавляла отдел культуры в издательстве газеты «Юманите», а позже стала известным репортером. Когда Пикассо переехал на юг Франции, именно Пармелен ежедневно информировала его о столичных новостях. Их переписка, которую она сама называла «Вестник Пармелен», – одна из самых объемных в архивах Музея Пикассо в Париже. Письма Элен дают яркое представление о сложных противоречиях, существовавших между интеллектуальными критиками компартии и ее бескомпромиссными лидерами. Далекая от чопорного языка партийных аппаратчиков, Пармелен с легкостью выражала свои мысли, а ее послания были полны юмора и явно доставляли удовольствие Пикассо. «До сих пор мне было относительно просто быть коммунисткой, – призналась она 26 июня 1956 года. – При жизни Сталина мы были свободны, потому что поступали так, как считали нужным. Но его наследие сковывает нас, и теперь смелость нужно проявлять дипломатично и осторожно»{811}.

Ситуация стала хуже после восстания в Венгрии в 1956 году, и в письмах Пармелен и Пикассо обменивались своими сомнениями. «Там происходят ужасные вещи, – писала Элен. – Людей убивают. Месть чудовищна, и среди повешенных и сброшенных в Дунай есть коммунисты. Пожалуйста, не вините меня за этот бесконечный рассказ. Во всем мире нет никого, кому я могла бы… кому мы могли бы сказать то, что думаем»{812}. Читая переписку, особенно когда она касалась трагических событий в Будапеште, я стала гораздо глубже понимать, как политика затрагивала жизнь Пикассо. «Истина многогранна, – продолжала Пармелен, – и, возможно, все дело в том, что СССР хоть и спас революцию в Венгрии, но там ее посчитали ненадежной и навязанной»{813}. В октябре 1956 года, когда Эме Сезер[162] написал великолепное открытое письмо Морису Торезу, в котором заявил о выходе из ФКП, Пармелен отправила Пикассо послание, звучавшее как предсказание: «Они плюют на Сезера. И я готова поспорить, что в конце концов его назовут черным ублюдком. Он был неправ, но они были тоже неправы, мы все были неправы – кто тогда прав, мой учитель?»{814}.

Эпилог

Средиземноморье – его царство

1955–1973

В своей мастерской в Валлорисе Пикассо наслаждался, чувствуя себя одним из великих древнегреческих метеков – Дурисом, Амасисом или Никосфеном, – чьи секреты изготовления редких ваз и драгоценных изделий до сих пор поражают мир{815}.

Ромуальд Дор де Ла Сушер

51

От шефа полиции Рукье к Эдгару Гуверу

После того как Морис Торез и другие коммунисты были назначены министрами в правительстве генерала де Голля, а Пикассо стал знаменитым и вполне ассимилированным человеком, полицейский надзор за ним перекочевал из Франции в Соединенные Штаты – эстафету от шефов полиции Парижа перенял сам Джон Эдгар Гувер, впоследствии почти полвека возглавлявший ФБР. Гувер начал расследование в отношении художника, прочитав статью «Почему я стал коммунистом», которую Пикассо написал для американского марксистского журнала The New Masses сразу после вступления во Французскую компартию{816}. Первые десятилетия на своем посту директор ФБР посвятил борьбе с организованной преступностью. После Второй мировой войны цели Гувера, «державшего в кулаке всех американских президентов», изменились. Врагом общества номер один{817} стал коммунизм, и глава ФБР открыл охоту на «чужеземных радикалов, интеллектуалов и провокаторов». Причем «коммунистический подрывник» Пабло Пикассо занимал одно из первых мест в его списке.

Шестнадцатого января 1945 года Гувер направил в посольство США в Париже служебную записку: «В случае если у вас появятся какие-либо сведения о Пикассо, вам необходимо проинформировать ФБР, поскольку есть большая вероятность того, что он может попытаться приехать в Соединенные Штаты». В досье под номером 100-337396, составленном американскими разведывательными службами на 187 страницах, художник описывался не иначе как «угроза национальной безопасности Соединенных Штатов»{818}. В то время как в Париже в 1947 году министр внутренних дел Франции назвал Пикассо «знаменитым художником, представляющим большое значение для страны» и выдал ему привилегированный вид на жительство, США мобилизовали спецслужбы для наблюдения за ним и проведения расследования. Однако американские дипломаты, которых ФБР отправило в Париж – Натали Грант в 1945 году, а затем Уильям А. Кроуфорд в 1951 году, – так и не смогли собрать достоверные данные для предъявления правдоподобного обвинения художнику. Историк Сара Уилсон охарактеризовала этих двух американцев как «бескультурных» и «совершенно неподходящих для поставленной задачи». Так что же они передали в Вашингтон? А не более чем подборку газетных вырезок из зарубежной прессы – Северной Америки, Венгрии, Венесуэлы, Бразилии и Кубы.

В отличие от этих жалких отчетов ФБР, политическая интервенция сотрудников ЦРУ на французскую землю началась в 1947 году с тщательного анализа культурных стратегий Французской компартии. В сентябре 1950 года агенты ЦРУ создали движение Paix et Liberté («Мир и свобода»), которое занималось контрпропагандой во Франции, а также других странах мира. В 1951 году эта организация выпустила плакат, который был направлен против знаменитого голубя Пикассо – рисунка, созданного художником для Всемирного конгресса сторонников мира в 1949 году и печатавшегося миллионными тиражами в течение следующих двух десятилетий. На красном (разумеется) фоне антикоммунистической афиши под названием «Голубь, который стреляет» была изображена металлическая птица, зловеще напоминавшая советский танк. Вместо клюва у нее была пушка, а на крыле – серп и молот. Более 300 000 таких вывесок красовались по всему Парижу и высмеивали единственное произведение Пикассо, которое среди коммунистов пользовалось безоговорочным признанием{819}.

Для того чтобы понять внезапную истерию вокруг Пикассо, охватившую Соединенные Штаты, необходимо рассмотреть корни такого обывательского отношения к искусству, берущего свое начало в XIX веке{820}. Эта тенденция в значительной степени усугублялась безумной атмосферой антикоммунистической охоты на ведьм, развернутой сенатором Джозефом Маккарти. Для него и его сторонников Пикассо олицетворял два главных табу: во-первых, он был художником (точнее, авангардистом, которого они туманно и пренебрежительно называли «модернистом»), а во-вторых, открыто заявил о своей принадлежности к Французской компартии, что «представляло, по их мнению, общественную угрозу»{821}.

Еще одним лидером этого движения против искусства и коммунизма был конгрессмен-республиканец Джордж Дондеро, который 16 августа 1949 года недвусмысленно заявил в Палате представителей США: «Все авангардные течения преследуют одну цель – разрушение. Только они используют для этого разные инструменты: кубизм подрывает с помощью преднамеренного беспорядка, дадаизм – насмешками, а абстракционизм – мозговым штурмом»{822}. Три года спустя Дондеро усилил свои аргументы, сообщив на заседании американского Конгресса, что современное искусство – это не что иное, как «заговор Москвы ради распространения коммунизма» в США. Поэтому неудивительно, что в материалах ФБР о Пикассо есть документ с грифом «СЕКРЕТНО», в котором содержатся дикие обвинения Дондеро{823}.

В 1952 году Пикассо стал причиной международного дипломатического инцидента, когда запросил американскую визу, чтобы в составе европейской делегации из двенадцати человек принять участие во Всемирном конгрессе мира[163]. Обсуждая с коллегами вопрос о въезде художника в США, американский посол в Париже Дэвид К. Брюс оценил пагубные последствия в случае отклонения запроса: «Учитывая мировую репутацию Пикассо, отказ ему в визе, безусловно, вызвал бы негативный общественный резонанс во Франции, особенно в интеллектуальных и либеральных кругах, – написал он в зашифрованной дипломатической телеграмме, адресованной государственному секретарю США Дину Ачесону. – Также это навело бы на мысль о том, что мы боимся коммунистической “мирной” пропаганды. Однако, если решение все-таки будет отрицательным, радиостанция “Голос Америки”[164] должна подчеркнуть, что планирующийся визит является наглым пропагандистским трюком по сугубо политическим мотивам, которые не имеют никакого отношения к профессиональной деятельности заявителей{824}. В любом случае решение нужно принять как можно быстрее, поскольку чем дольше оно будет откладываться, тем легче Компартии будет использовать свое влияние»{825}. Госдепартамент США отказал художнику в предоставлении визы. Пикассо так никогда и не посетил страну, которая собрала самые большие коллекции его картин, организовала наиболее интересные выставки и провела глубочайший анализ его работ.

Уловив, словно барометр, надвигавшуюся бурю в отношениях между этими двумя великими нациями во время холодной войны, Альфред Барр начал волноваться о том, как лично на нем могла отразиться организация новой выставки Пикассо в Музее современного искусства в Нью-Йорке в 1957 году. «Мы бы не хотели ставить Пикассо в неловкое положение, приглашая его, если есть вероятность, что наше правительство откажет ему во въезде в страну», – написал он в служебной записке, которая неизбежно оказалась прикрепленной к документам ФБР с пометкой «Культурная деятельность» и грифом «Секретно»{826}. Коммунистические пристрастия Пикассо вызывали большое беспокойство у наиболее правых коллекционеров США. Сталкиваясь с некоторыми из них, Барр часто оказывался в такой растерянности, что даже заявлял о политической наивности художника{827}.

52

Ученик керамиста в деревне гончаров

Пикассо все больше времени проводил в различных уголках Прованса, вдали от дебатов, бушевавших в столице Франции и в США. В жизни маэстро начинались крупные перемены. В 1948 году он обосновался в Валлорисе. Ставший широко известным в Америке еще с первого десятилетия ХХ века, а позже и одним из самых уважаемых людей во Франции, почитаемый во всем коммунистическом мире Пикассо все-таки предпочел покинуть Париж, чтобы работать на Лазурном Берегу с ремесленниками. Так возник новый образ художника – в распахнутой рубашке, шортах и старых шлепанцах, раскованно паясничающего перед объективами фотографов вместе со своей возлюбленной Франсуазой Жило и их детьми, Клодом и Паломой. Изредка он все-таки заезжал в столицу, но в основном выбирался только в Гольф-Жуан и Антиб в радиусе 20 миль[165] от Валлориса. Было ясно одно: после 1955 года, когда ему исполнилось семьдесят четыре, Пикассо выбрал своим домом юг Франции.

Если сделать глубокий анализ всех причин такого выбора и результаты изложить на бумаге, то получится отдельная книга. Все началось в 1946 году, когда Ромуальд Дор де Ла Сушер обустроил для Пикассо студию в замке Гримальди в Антибе. Благодаря своему идеальному расположению с видом на Средиземное море, и стенам, на которых остались неизгладимые следы творчества художника, в 1966 году эта крепость стала первым музеем Пикассо во Франции. Именно в Валлорисе сформировались новые художественные интересы Пикассо, разрешились конфликты, которые мешали его карьере с 1904 года, и сошлись воедино хитросплетения последних двух десятилетий его жизни.

Пикассо был человеком, который все замечал, поэтому неудивительно, что он сразу же разглядел в этом городке гончаров проблеск микроутопии, где у него была возможность закрепить свою новую идентичность. Еще в 1866 году эта «маленькая, никому не известная деревушка в Приморских Альпах» получила высокую оценку в очень серьезном журнале L'Agriculture. «Валлорис мог бы послужить образцом для всех муниципалитетов Франции, – говорилось в статье. – Три тысячи жителей продали землю иностранцам, обосновавшимся в этой части региона. При умелом управлении мэра это изолированное, труднодоступное местечко превратилось в центр активности и практического мышления с бесплатными вечерними мастер-классами, апельсиновыми деревьями и сорока двумя гончарными фабриками, на которых работают 1500 человек. Там процветают сельское хозяйство и промышленность, развивается образование, производятся товары, накапливается богатство, мысли воплощаются в жизнь, и прогресс виден повсюду»{828}.

К тому времени, когда Пикассо открыл для себя Валлорис, жизнь города была сосредоточена вокруг ремесленного производства и неустанно кипела, о чем свидетельствовали густые черные клубы дыма над крышами домов и регулярные звуки сирены, которые созывали гончаров на их рабочие места. В кирпичных и булыжных стенах мастерских, разбросанных по склону холма, изготавливали, сушили, декорировали и выставляли на всеобщее обозрение керамику. А в центре этого маленького мира находился муниципальный кооператив, позволявший ремесленникам и фермерам продавать свою продукцию напрямую покупателям.

Пикассо впервые посетил Валлорис еще в то время, когда работал в Антибе. Тогда его привели в гончарную мастерскую «Мадура», которую с 1938 года держала Сюзанна Рамье{829}. Это было 26 июля 1946 года. Жорж, муж хозяйки, позже описывал первый визит художника как настоящее озарение. «Он появился с лучезарной простотой средневекового менестреля, принеся тепло своего присутствия, пылкость намерений и блеск творчества»{830}. В последующие месяцы Пикассо начал всерьез задумываться о возможностях техники создания глиняных изделий, с которой уже был немного знаком ранее{831}. Он посетил залы Лувра, посвященные греческой керамике, изучил ряд книг, в том числе «Искусство в Греции» (Art in Greece), написанную Кристианом Зервосом, и изрисовал целые блокноты эскизами козлят, грифов, сов и других животных, которые чуть позже, в 1947 году, появились на его зооморфных вазах. Под руководством наставников мастерской «Мадура» художник, как прилежный ученик, освоил «одиннадцать традиционных методов обжига и эмалирования глины». А потом начал ниспровергать все, чему его научили, спровоцировав Сюзанну Рамье однажды воскликнуть: «Такой гончар, как Пикассо, никогда бы не получил у нас работу!»

53

Плодотворный экспериментатор

За время своего сотрудничества с мастерской «Мадура», начиная с 1947 года, Пикассо изготовил более шести тысяч изделий, причем почти половину из них он создал в первые несколько месяцев. Художник исследовал прошлые эпохи, черпал вдохновение в древних произведениях, мысленно заглядывая во все гончарные мастерские как Средиземноморья (Греция, Египет, Месопотамия, Турция), так и арабо-андалузского мира (Малага, Гранада, Кордоба и Патерна близ Валенсии). Он следовал тому же методу, который использовал в «Гернике»: собирал информацию из невообразимого количества источников и умело интегрировал ее в свои работы{832}.

На создание чудесного «Стоящего быка» (Standing Bull, 1945) Пикассо вдохновила «Ваза в форме быка» (Vase in the Shape of a Bull) из некрополя Марлик в Иране, изготовленная в 1400–1100 годах до н. э. Что касается бутыли «Стоящая женщина» (Standing Woman, 1948), то она выглядит словно близнец одной из тех «маленьких женских фигурок», которые производились в первой половине раннекикладского периода II (2700–2400 гг. до н. э.). А кто бы не влюбился в «Белую Танагру» (Tanagra blanche) со скрещенными на округлой груди руками – скульптуру, которую Пикассо выполнил в 1948 году, представляя богинь плодородия месопотамской цивилизации, чьи образы прослеживаются в изделиях из мастерских Телль-Халафа?

В 1950 году в результате сотрудничества Пикассо с Робером Пико{833}, талантливым скульптором из Валлориса, появилась на свет еще одна уникальная работа – этрусская ваза «Пабло и Франсуаза» (Pablo and Françoise). Она была создана «из шамота[166] и расписана ангобом[167]» по методике мастеров VII в. до н. э. из Тарквинии или Кьюзи. Многие творения Пикассо несли на себе следы его сюрреалистического периода, а некоторые произведения, как, например, выполненный из неполированной терракоты «Натюрморт на сфере» (Still Life on a Sphere, 1948), казались исследованиями абстракции, свободными от каких-либо влияний. Один из экспертов отметил: «Пикассо искал материалы для творчества даже на мусорных свалках: старые сковороды, дырявые кастрюли или обломки других предметов быта. Один из тех парадоксов, которые так нравились художнику, – смешение стандартных глиняных форм с реминисценциями аттической керамики»{834}. В руках художника сковородки превращались в маски, колбы – в разноцветных насекомых, кирпичи принимали вид скульптур, а части водосточных желобов трансформировались в портреты. В мастерской «Мадура» маэстро сам не занимался лепкой из глины – он часто использовал изделия, созданные Сюзанной Рамье или формовщиком Жюлем Агаром, моделируя их с помощью найденных подручных средств, и применял свои собственные техники (патина[168], сграффито[169], сочетание покрытых эмалью и неглазурованных элементов), тем самым полностью разрушая функции традиционной керамики.

54

Ученик, ставший лидером

Мой дорогой друг, – написала Сюзанна Рамье Пикассо в марте 1955 года, – возможно, ты знаешь, что Международная академия керамики организует конгресс и выставку в Каннах, где будут представлены около двадцати стран. Несколько месяцев подряд к нам приходил один из главных организаторов этого мероприятия и уговаривал выставить наши изделия, а также узнавал, не вернулся ли ты в Валлорис. Он, как и другие, понимает, что ты являешься основоположником почти всех экспериментальных течений в искусстве керамики, и надеется увидеть твои работы на выставке»{835}. После восьми лет практики ставший лидером в мире керамистов, Пикассо согласился принять участие в экспозиции, пришел на открытие и прослушал вступительную речь Мануэля Гонсалеса Марти{836}, одного из ведущих коллекционеров керамики. В знак признательности Гонсалес Марти подарил художнику экземпляр своего энциклопедического труда Cerámica del Levante Español – трехтомника, содержащего две тысячи страниц текста и три тысячи иллюстраций, которые Пикассо впоследствии тщательно изучил. Маэстро, в свою очередь, презентовал своему почитателю несколько собственных произведений.

Вернувшись в свою родную Валенсию, в прекрасный Национальный музей керамики и декоративно-прикладного искусства, директором которого он являлся, Гонсалес Марти написал Пикассо о том, какие восторженные отклики вызвали его изделия: «Я встречался со множеством людей – журналистами, меценатами, художниками и критиками, – и все они восхищались оригинальностью Вашей керамики, говорили о необычных, загадочных техниках, которые Вы используете»{837}. Два года спустя художник создал, пожалуй, самую волнующую из своих керамических работ – тарелку с изображением рыбы, подобную тем предметам сервировки стола XII века, которые он нашел в книге Гонсалеса Марти. Вот так, несмотря ни на что, даже на режим Франко, Пикассо вновь оказался в Испании, в этом валенсийском музее, расположенном в трехстах милях от Малаги – одной из исторических столиц древней керамики. Естественно, художник был рад найти свое место в многовековой истории Средиземноморья. Однажды в интервью на радио Ниццы он, рассказывая о своем пребывании в Валлорисе, отметил, что там «вместе с друзьями пытался возродить то, что пришло в упадок»{838}.

За последние два десятилетия своей жизни благодаря знакомству с местными ремесленниками и собственному стремлению экспериментировать, выходить за рамки канонов, Пикассо расширил сферу творческой деятельности. После керамики он начал заниматься линогравюрой с печатником Идальго Арнерой, скульптурой из листового металла вместе с дизайнером Тобиасом Елинеком, декупажем на пластинах из стали со специалистом в этой области Лионелем Прейбером. И было уже сложно сказать – то ли художник стал «органичной частью» этой деревни гончаров, то ли она сама превратилась в пристройку к «доменной печи Пикассо». И когда художник вместе со своей второй женой Жаклин Рок поселился в Каннах, затем в Вовнарге, а позже в Мужене, он все еще продолжал поддерживать связь с ремесленниками Валлориса.

В свои восемьдесят с лишним лет Пикассо начал создавать иную область искусства. Он совершенствовал существовавшие техники и изобретал новые, привлекал к работе все больше партнеров, расширяя границы всевозможных ремесел и жанров. Экспериментируя с коллажами и оттисками, патиной и глазурью, художник учил молодых мастеров исследовать, внедрять инновации и превосходить самих себя.

Все эти нововведения Пикассо заинтересовали галериста Хайнца Берггрюна, который познакомился с маэстро в 1949 году через поэта Тристана Тцару. В 1936 году еврейский интеллектуал из Берлина Берггрюн эмигрировал в Соединенные Штаты, а в 1948 году, несмотря на то, что был новичком в мире искусства, открыл свою первую галерею в Париже. Он чем-то напоминал Канвейлера. «Мне было чуть больше тридцати. Я приехал из другой страны, не имея ни репутации, ни опыта. Но я хотел жить в Париже и заниматься искусством»{839}, – вспоминал Берггрюн. Он был эрудированным, страстным, любознательным и упрямым человеком с сильными литературными наклонностями. «Отец интересовался всеми работами Пикассо – картинами, папье-маше, литографией, гравюрами, скульптурой, керамикой, всем на свете», – писал его сын Оливье{840}.

В своей галерее Хайнц Берггрюн демонстрировал и продавал работы Пикассо, начав с бронзовых скульптур «розового» периода, как это делал ранее Амбруаз Воллар, а затем перешел к кубистическим произведениям мастера. Но наибольшее значение для придания целостности ансамблю работ Пикассо имел опубликованный Берггрюном каталог с произведениями художника – сорок две иллюстрации к книге «Естественная история» Бюффона и литографии Diurnes, созданные Пикассо в результате его сотрудничества с молодым фотографом Андре Виллерсом{841}. Таким образом Берггрюн навел мосты между ключевыми периодами творчества маэстро – первые докубистические эксперименты в Госоле соединились с последними инновациями в Валлорисе более пятидесяти лет спустя.

И осталась еще одна история, связанная с этим важным этапом жизни Пикассо. При содействии Сюзанны Рамье мастер решил популяризировать керамику, отобрав из своих работ 633 изделия для массового производства{842}. Это дало возможность любому желающему купить на улицах Валлориса одно из его произведений, «упакованное в крафт-бумагу и холщовый мешочек», за довольно скромную сумму{843}. На обратной стороне тарелки, которую художник в 1961 году подарил своей наставнице из мастерской «Мадура», он выгравировал посвящение: «Сюзанне Рамье от ее преданного ученика»{844}. Под руководством этой женщины Пикассо сделал свой выбор: юг предпочел северу, провинцию – Парижу, ремесленников – Академии изящных искусств, и массовое производство – культу уникальности.

55

От цвета кожи к миру угнетенных

В стенах своей студии в Фурне на юге Франции Пикассо исследовал всегда интересовавшее его противоречие между «элитарным» и «второстепенным» искусством (сегодня можно было бы сказать, между «высоким» и «низким»). Во время Всемирной выставки в 1900 году два человека с богатым культурным прошлым – Пикассо из Барселоны и У. Э. Б. Дюбуа[170] из Бостона – заметили первые признаки упадка великой французской империи, кичившейся своей «гениальностью» и, в частности, школой живописи и скульптуры. «Старейшим обществам свойственно наслаждаться воспоминаниями о прошлом, – гласил каталог Музея Пти-Пале того года. – Вместо того чтобы утверждать, что для великих произведений нет подходящего выставочного пространства, не лучше ли поаплодировать достигнутым результатам и порадоваться тому, что, преодолев столько препятствий, мы снова смогли предоставить убедительные доказательства жизнеспособности нашего гения и превосходства французской школы в XIX веке?» Тем не менее все представленные на выставке образцы тех видов искусства, которые кураторы того времени называли «второстепенными» – изделия из железа, кожи, ткани, керамика, гобелены и вышивка, – были изготовлены сугубо французскими мастерами.

В ходе работы над одним из своих произведений Пикассо начал взаимодействие с Эме Сезером, еще одним «сломленным интеллектуалом». «Дорогой Пабло Пикассо, я с огромной радостью узнал, что Вы согласились изготовить памятник, который остров Мартиника собирается воздвигнуть в память об отмене “Черного рабства”, – написал новоизбранный депутат Сезер в 1947 году. – Мои соотечественники воспримут эту новость с гордостью. Было бы чудесно – в противовес линчующим негров американцам и их статуе свободы – построить нашу СВОБОДУ на черной земле. На наш взгляд, никто лучше художника “Герники” не сможет прославить это торжество жизни над угнетением. Мартиника планирует выделить на это от пяти до шести миллионов франков. С благодарностью и восхищением, Ваш Эме Сезер»{845}.

Год спустя они совместно подготовили поэтический сборник Corps Perdu, состоявший из десяти стихотворений Сезера, иллюстрированных тридцатью двумя гравюрами Пикассо. Гибридные образы Пикассо – женщины-цветы, мужчины-растения – перекликались с поэзией Сезара, наполненной вулканическими взрывами и буйством природных стихий. На титульном листе книги Пикассо изобразил чернокожего поэта в лавровом венке по мотивам портрета сына Эме, молодого Жака Сезера. Таким образом, «черное искусство» получило высшую европейскую награду, присуждавшуюся победителю греческих конкурсов поэзии и пения{846}. В сентябре 1956 года, когда в Сорбонне проходил первый Конгресс чернокожих писателей и художников, Пикассо повторно использовал портрет увенчанного лаврами Жака Сезера при создании плаката. «Братский привет Конгрессу деятелей культуры от черного мира», – написал он в своем посвящении. Эме Сезер принял участие в этом съезде, но ни Поль Робсон, ни У. Э. Б. Дюбуа, ни некоторые другие афроамериканцы не смогли приехать в Париж. «Я не присутствую на вашей встрече, потому что правительство Соединенных Штатов отказывается выдать мне паспорт, – написал Дюбуа в письме, которое было зачитано вслух на церемонии открытия. – Чернокожий американец, выезжающий за границу, должен либо молчать, либо произносить только то, что от него хочет Государственный департамент США»{847}.

После смерти Пикассо президент Сенегала Леопольд Седар Сенгор организовал первую на африканском континенте выставку, посвященную творчеству художника. Она состоялась в Динамическом музее Дакара. Наблюдая за тем, как Пикассо, обосновавшись на юге Франции, открывал для себя исторические глубины Средиземноморья, исследуя образцы великих мастеров прошлого, и раздвигал границы, облагораживая «второстепенные» виды искусства, можно было понять, что он, в прошлом изгой, постоянно искавший свою идентичность, теперь почувствовал свою «сопричастность с миром угнетенных»{848} и ярко демонстрировал способность сопереживать Эме Сезеру и другим.

«Тема Пикассо, ищущего и создающего новые миры – ключевая», – написал мой друг историк Джереми Адельман, прочитав черновик этого текста. – Это то, что в первую очередь привлекало его в Париже, который был магнитом для всех изгнанников девятнадцатого века, от аргентинцев до пруссаков. Именно такие же, как Пикассо, изгои предлагали ему кров, открывали для него галереи и помогали ему обосноваться в чужой стране. Невидимый для французского государства художник становился все более заметным в неформальном мире, построенном им самим, опираясь на собственные связи. Мне кажется, это важно подчеркнуть, потому что очень многие люди автоматически приходят к выводу, что чужеземец – это тот, кто лишен возможности проявлять волю и довольствуется своей участью. В твоей истории Пикассо, напротив, мыслит и действует, как стратег»{849}. На самом деле, несмотря на то, что он родился в XIX веке и пережил все великие европейские конфликты ХХ века, способ, которым Пикассо воплощал в жизнь свою культурную и социальную самобытность, был новаторским. В то время, когда проблема миграции возродила тему современной европейской идентичности, Пикассо – своим ранним включением в мировой порядок, частыми обращениями к мифологии, перевоплощением в вождя средиземноморского племени – помог разрушить традиционные границы между государствами и создал, по словам антрополога Арджуна Аппадураи, новые «космополитические культурные формы современного мира».

56

Почетный гражданин, который никогда не забывал о тяготах зимы 1907–1908 годов

Иногда новые друзья Пикассо узнавали о его прошлой жизни почти случайно, как, например, Жорж Табаро, редактор ежедневной коммунистической газеты Le Patriot de Nice, для которой художник рисовал полностраничные иллюстрации каждый год во время карнавала. «На серванте в прихожей виллы ”Калифорния" стояла полная, закупоренная бутылка без этикетки, которая меня страшно заинтриговала, – писал Табаро в своей книге о мастере. – Она находилась там с тех самых пор, как Пикассо переехал в Канны. Каждый раз, заходя к нему в гости, я задавался вопросом, что же было в этом сосуде и не забыл ли Пабло про него… Только в 1958 году я осмелился спросить его, что за “джинн” заключен в этой бутылке. “Это не джинн, а папаша Фреде!” – серьезно ответил Пикассо». Художник рассказал журналисту, что «зима 1907–1908 годов была исключительно холодной, Сена даже покрылась льдом». Ему было особенно трудно в то время, поскольку после «Авиньонских девиц» его новые эстетические эксперименты воспринимались негативно, картины практически не продавались, нечем было отапливать студию, и он даже не мог позволить себе покупать холсты и кисти, а питался так же скудно, как простой бродячий артист. Тогда Пикассо нанес отчаянный визит Лео Стайну в надежде, что тот согласится выплатить ему «аванс за картину, которую он или его сестра могли бы когда-нибудь купить». «Почему ты продолжаешь рисовать ужасы, которые никому не нужны?» – спросил художника Стайн, протягивая ему, как нищему, монету в 20 франков. В своей книге Табаро описал, как Пикассо объяснил ему, что почувствовал в тот момент: «Я пришел туда не милостыню просить и даже подумал, не швырнуть ли деньги Стайну в лицо вместе со стулом и тумбочкой. Но у меня не было ни красок, ни огня в камине, ни хлеба на столе, поэтому я взял 20 франков и ушел. Это было очень давно, но я никогда этого не забуду». Дальше Пикассо поделился с Табаро продолжением этой истории: «Однажды утром той же зимой кто-то постучал в мою дверь. Это был папаша Фреде. Он зашел, потому что долго не видел меня и волновался. На улице стоял его осел, на спине которого я увидел огромный мешок с углем, а в седельных сумках – столько еды, что мне хватило бы на несколько дней. А еще я нашел в них монету в 20 франков и бутылку настоящего абсента. Мне хотелось плакать. Я никогда никому не позволял открывать ее. И, как ты видишь, вожу ее с собой повсюду. Для меня даже спустя столько лет в этом сосуде все еще живет папаша Фреде»{850}.

Как нам разгадать загадку этой бутыли от папаши Фреде, которую Пикассо перевозил из студии в студию, из дома в дом, словно талисман? Может быть, именно травма, пережитая той зимой, была тем, что на самом деле двигало Пикассо – больше, чем успех и богатство, – в течение всех последующих лет? В отличие от остальной Франции, где чужеземец становился отрицательным героем, в глубинке вокруг Валлориса иностранцы на протяжении четырех столетий играли положительную роль, поскольку, как гласила местная легенда, истощенная после Черной смерти[171] община пригласила семьи из итальянской Вентимильи возродить к жизни свои поля и гончарные мастерские. Видимо, поэтому Пикассо удалось стать органичной частью этой южной провинции. Какая утонченная месть национальным музеям, французской полиции, парижскому снобизму, Академии изящных искусств и ее «хорошему вкусу»! Несомненно, именно в Валлорисе зародился всем известный сейчас образ Пикассо. Художник работал не покладая рук, смело повторяя свои подвиги времен кубистических экспериментов с Браком, высвобождая все импульсы и порывы, сдерживаемые после потрясений в 1914 и 1940 годах, тем самым обретая новый статус универсального гения.

В 1949 году Пикассо подарил Валлорису бронзового «Человека с ягненком» – первую из своих скульптур, которая была публична выставлена во Франции. Ее установили на белом постаменте в центре пустой эспланады во время торжественной церемонии. А год спустя художник был признан почетным гражданином этого города.

57

Якоря на юге Франции и интеграция по всему миру

Продолжая осваивать юг Франции, Пикассо достаточно быстро купил три впечатляющих особняка, в которых он смог разместить свои работы, находившиеся в то время в Париже: в 1955 году – виллу «Калифорния» в Каннах, в 1958 году – исторический замок в Вовнарге, недалеко от Экс-ан-Прованса и в 1961 году – усадьбу Нотр-Дам-де-Ви в Мужене, в окрестностях Канн. Став владельцем внушительного фонда недвижимости, художник переезжал из одной резиденции в другую и ни с одной из них не расстался до самой смерти 8 апреля 1973 года. Дома Пикассо были полны личными документами и памятными вещами, и, что самое важное, ошеломляющими сокровищами из коллекции художника – несколько тысяч картин других мастеров и, конечно же, его собственные работы. Другими словами, все это были следы долгой жизни человека, который никогда ничего не выбрасывал!

«У Пикассо есть коллекция, – рассказывал Канвейлер. – В ней потрясающе красивые вещи: Ренуар, Дега, много Сезанна и два Ленена. Но только сейчас, когда он приехал в Вовнарг, все они, наконец, предстали всеобщему взору»{851}. Были и другие свидетельства упорного стремления Пикассо расширять свои владения в течение последних двух десятилетий его жизни. По словам Николя Пиньона, сына Элен Пармелен и Эдуарда Пиньона, «в особняках Пикассо, красивых и огромных, было множество комнат, и в каждой из них произведения искусства не только украшали стены, но и лежали прямо на полу, заполняя собой все пространство»{852}. «Когда я впервые посетила Нотр-Дам-де-Ви, – рассказывала Кристин Пиот, один из четырех экспертов, проводивших инвентаризацию работ Пикассо после его смерти, – меня сразу же поразило, что в центре дома перед лифтом на мольберте была установлена картина «Памятник испанцам, павшим за Францию». Я почувствовал себя так, словно находилась на испанской территории. Нет, даже где-то в промежуточном пространстве – посольстве или консульстве»{853}.

С 1954 года маэстро жил с Жаклин Рок, с которой познакомился двумя годами ранее в Валлорисе. Она стала его последней музой, а с 1961 года – и женой. Эти два якоря – юг Франции и Жаклин – крепко держали Пикассо в тот период, придавая ему ощущение внутренней опоры. Художник продолжал свои творческие эксперименты и в сотрудничестве с Люсьеном Клергом[172] занялся фотографией обнаженной натуры. «Моему отцу тогда было девятнадцать, – рассказала мне Анн Клерг. – Пикассо научил его созиданию»{854}. Еще одним страстным увлечением мастера стала коррида. Кроме этого, вместе с братьями Кроммелинк[173] он работал над гравюрами, при этом продолжая с неизменной скоростью создавать картины. И всегда в работах Пикассо присутствовал его собственный неповторимый стиль – одновременно нежный и брутальный, каннибалистический – как, например, в вариациях на тему шедевров Делакруа, Веласкеса, Мане, Гойи и Рембрандта.

Для своих последних выставок, которые прошли в Папском дворце (одна в 1970 году, а вторая – уже после смерти мастера – в 1973-м) Пикассо, пренебрегая всеми условностями, включая возраст, написал откровенно эротические работы. Однако очень немногие поняли суть этого проекта. Одни говорили о «непристойной мазне», другие – об «ужасных каракулях», третьи – о «старческой сексуальной одержимости». Квентин Лоранс, который сейчас руководит галереей Луизы Лейрис[174], придерживается иного мнения: «Я помню эти необычные выставки. Больше всего на меня произвела впечатление атмосфера гигантского пространства с беспорядочно развешанными на стенах картинами, словно настоящая инсталляция, создававшая ощущение абсолютной свободы. Пикассо работал лихорадочно, ненасытно, одержимо, создавая необыкновенные, ослепительные картины. Это была кульминация его творчества, восклицательный знак в карьере художника, стоявшего лицом к лицу со смертью»{855}. Среди множества других работ особенно выделялись две картины: «Художник и ребенок» (The Painter and the Child, 1969) и «Молодой художник» (The Young Painter, 1972). Своим величием они напоминали о сущности траектории жизни, которую, казалось, ничто не могло изменить.

В отличие от всех тех художников, которые с возрастом умеряли свои амбиции, Пикассо их расширял: приступил к масштабному проекту, объединявшему эпохи и континенты. Маэстро сочинил грандиозную оперу, в которой, как всегда, был одновременно композитором, музыкантом и дирижером. Он наполнил ее своими любимыми персонажами – матадорами, мушкетерами, женщинами и животными – и изобрел собственные единицы измерения времени и пространства.

В то же время в ближайшем окружении Пикассо и за его пределами с большим энтузиазмом проходили чествования художника. Двадцать пятого октября 1956 года он отпраздновал свой семидесятипятилетний юбилей в мастерской «Мадура» вместе с гончарами Валлориса. Пять лет спустя в том же городе состоялись торжественные мероприятия в честь его восьмидесятилетия. Празднования продолжились в 1966-м, когда Пикассо исполнилось восемьдесят пять. В 1971 году его девяностолетие отмечалось концертами в Арле и Ниме, а также корридой с участием известного матадора Луиса Мигеля Домингина и музыкальными вечерами с гитаристом фламенко Манитасом де Плата. В октябре того же года Большая галерея Лувра представила восемь работ Пикассо из французских государственных коллекций, а Париж присвоил художнику звание почетного гражданина города. Крупные ретроспективы открылись в Лондоне, Торонто, Монреале и Токио, а на площадях Осло, Стокгольма и Чикаго установили скульптуры, созданные мастером. Были организованы торжества по случаю вручения Пикассо второй Международной Ленинской премии мира[175].

Тем временем интеграция Пикассо продолжалась по всему миру. Девятого марта 1963 года на основе личной коллекции Сабартеса, которую он передал в дар Барселоне, и, прежде всего, благодаря его очень тонким политическим переговорам с местными властями, в старинном барселонском дворце Агилар открылся Музей Пикассо. Пять лет спустя, когда Сабартес умер, маэстро сделал подарок музею в виде своей удивительной серии «Менины» (Las Meninas) из пятидесяти восьми картин по мотивам Веласкеса{856}, а чуть позже пожертвовал и внушительное количество юношеских работ, таким образом тайно вторгшись на территорию Франко. Однажды в Мужене солнечным зимним днем 1971 года художника посетил Уильям Рубин (в то время директор департамента живописи и скульптуры нью-йоркского Музея современного искусства) и предложил обменять небольшую картину Сезанна из музейных запасников на скульптуру Пикассо «Гитара» (1912–1913) – экспериментальную работу кубистического периода, выполненную из картона, веревки, проволоки и куска металла. Пикассо же решил просто подарить музею это произведение, тем самым мастерски закрепив свое присутствие в Нью-Йорке – городе, который он никогда не посещал.

58

Возрождение старых споров

Как бы ни хотелось Пикассо раствориться в мире средиземноморских гончаров, тревоги прошлого иногда неожиданно всплывали. Как, например, 1 февраля 1959 года, когда он получил такое послание от Анри Ложье, ставшего к тому времени членом исполнительного совета ЮНЕСКО: «Дорогой Пабло! Руководитель администрации генерала де Голля хочет предоставить Вам французское гражданство. Так что если Вы согласны, счастливы, польщены и тому подобное, то, по всей видимости, с этим не возникнет никаких трудностей. Франция не будет возражать, если Вы при этом сохраните испанское гражданство. Но проблема заключается в другом: к сожалению, есть вероятность (хотя и не абсолютная), что в этом случае испанское правительство лишит Вас гражданства. В настоящее время мы ведем переговоры с представителями Испании в ЮНЕСКО. Я Вам сообщу, как только у меня появится более подробная информация»{857}. Пикассо так и не ответил Ложье. Он больше не был заинтересован в том, чтобы стать гражданином Франции: художник окончательно смирился со статусом иностранца.

Но Пикассо все-таки пришлось еще раз столкнуться с французской бюрократией. На этот раз поводом стала ономастическая[176] битва за его детей, в которой участвовали серьезные учреждения и выдающиеся личности, такие как Государственный совет и министр юстиции Франции.

«Клод и Палома вскоре смогут носить фамилию Руис Пикассо, – написал Анри Ложье 10 января 1961 года. – К сожалению, события развиваются не так быстро, как нам с Вами хотелось бы, но Министерство уже приняло решение, и я не вижу причин, которые могли бы помешать его реализации. Я очень этому рад. Высылаю процессуальные материалы дела:

1. Консультативное заключение Государственного совета (неблагоприятное).

2. Письмо на мое имя от министра юстиции Эдмона Мишле, в котором он отклоняет рекомендации Госсовета.

На мой взгляд, Эдмон проявил себя очень хорошо в этой ситуации, и я искренне поблагодарил его, когда мы вместе обедали несколько дней назад. Думаю, что уже скоро мы сможем поздравить Клода и Палому Руис Пикассо. Скрестив пальцы, с любовью, Анри Ложье».

К письму Ложье были приложены следующие документы:

1. Заключение Государственного совета о смене фамилии Жило на Руис Пикассо, которое гласило:

«Канцелярия получила запрос госпожи Жило от имени ее несовершеннолетних детей с просьбой изменить их фамилию на Руис Пикассо. Клод и Палома носили фамилию Пикассо в течение десяти лет, пока их мать жила с художником без регистрации брака. В настоящее время они воспитываются матерью, но часто приезжают погостить к своему биологическому отцу.

Здесь есть несколько противоречивых аргументов. С одной стороны, разрешая несовершеннолетним взять такую известную фамилию, мы дадим возможность сохранить ее для следующих поколений. И учитывая кровные узы, которые мы не ставим под сомнение, было бы справедливым позволить детям пользоваться славой отца, несмотря на то, что они были рождены вне законного брака. С другой стороны, для Франции было бы парадоксом лишить детей французских национальности и фамилии в пользу иностранных. И самое главное – удовлетворение этой просьбы означало бы нарушение статьи 335 Гражданского кодекса, которая запрещает придавать правовой статус рожденным в результате прелюбодеяния».

2. Небольшая записка от министра юстиции Эдмона Мишле, в которой он излагал более тонкий подход к делу Жило-Пикассо: «Я размышлял над аргументами Государственного совета и принял решение дать согласие на смену фамилии. Я планирую подписать этот указ в ближайшие дни. В исключительных ситуациях, подобных этой, нужно уметь нарушать правила! Я буду счастлив доставить радость старому мастеру. Эдмон Мишле»{858}.

Позже Ложье отметил, что Франсуазе Жило пришлось заплатить 45 000 франков, чтобы придать «детям, рожденным в результате прелюбодеяния, видимость законности», наделив их иностранной фамилией (какой бы знаменитой она ни была) вместо «хорошей французской»!

В 1966 году министр культуры Франции Андре Мальро, который во время речи на похоронах Жоржа Брака отнес Пикассо к неопределенной группе «друзей из 1910 года», с размахом организовал обширные выставки под названием «Дань уважения Пабло Пикассо» в музеях Гранд-Пале, Пти-Пале и Национальной библиотеке Франции, где были представлены более пятисот работ художника. Пикассо не стал их посещать. Мальро рекомендовал мастера к награждению орденом Почетного легиона, но тот ответил отказом от этой чести, быстро нацарапав несколько слов с орфографическими ошибками на розовом листке бумаги, вырванном из блокнота…

Но самым важным жестом Мальро было так называемое «освобождение от уплаты налога на наследство» (за счет отказа от имущества). «Любой наследник или выгодоприобретатель, – гласил закон, изданный 31 декабря 1968 года, – может урегулировать права наследования путем передачи государству произведений искусства, книг, предметов коллекционирования или документов, представляющих высокую художественную или историческую ценность». После принятия указа, разрешившего Пикассо оставить свою фамилию детям, этот новый закон дал возможность включить его творчество в число национальных достояний Франции. Менее чем за три года до смерти художника французские власти наконец признали его гениальность, что стало запоздалой компенсацией за десятилетия гонений.

Восьмого апреля 1973 года, когда Пикассо умер, его наследие, оцениваемое более чем в миллиард франков, включало 1880 картин, 1335 скульптур, 7089 рисунков, около 200 записных книжек, содержащих примерно 5000 эскизов, 880 керамических изделий и гравюр, а также такое огромное количество архивных документов, что когда их сложили в одну стопку, ее высота превысила 120 футов[177]. За пять лет Морис Айкарди, председатель межведомственной комиссии по сохранению национального наследия, составил список экспонатов, предназначенных для передачи французскому государству по согласованию с семьей художника. Госсекретарь по вопросам культуры Мишель Ги предложил для размещения произведений мастера парижский Hôtel Salé на улице Ториньи, 5 – особняк XVII века, который в 1968 году был объявлен историческим памятником. После этого Доминик Бозо, генеральный куратор музеев Франции, вместе со своими коллегами приступил к классификации произведений, которые должны были стать постоянной экспозицией Национального музея Пикассо. Двадцать восьмого сентября 1985 года публика наконец получила доступ к прекрасной подборке этих работ в самом сердце Парижа{859}. Что еще могло стать лучшим свидетельством того, что иностранец, который практически всю свою жизнь находился «под подозрением», теперь был оправдан?

59

Портрет старого мастера-метека

В своем письме к Анри Ложье в 1961 году Эдмон Мишле назвал Пикассо «старым мастером», тем самым подчеркнув, что в отношениях между Францией и художником началась новая эпоха, в которой Пятая французская республика наконец официально и бесспорно признала его гений. «Пикассо господствует в своем веке, как Микеланджело – в своем»{860}, – гласила первая строка каталога, составленного искусствоведом Жаном Леймари в 1966 году для выставки маэстро. В декабре 1968 года закон «Об освобождении от уплаты налога на наследство» окончательно стер четыре мрачных десятилетия, которым посвящена бо́льшая часть этой книги. В день смерти Пабло Пикассо – 8 апреля 1973 года – на его имя обрушился шквал хвалебных слов, и в кратчайшие сроки французское государство торжественно внесло его работы в национальную историю.

«Отношение человека к своему настоящему отнюдь не единообразно, – писал историк Франсуа Артог. – Оно меняется в зависимости от его места в обществе». С одной стороны, есть люди, находящиеся в режиме «ускорения и восходящей мобильности», а с другой – прекариат{861}, чья жизнь протекает с замедлением, без прошлого – или со сложным прошлым, что особенно характерно для иммигрантов, изгнанников и беженцев, – и без будущего, поскольку у них нет возможности строить планы{862}. Пикассо пережил это опасное время прекаризации[178] еще тогда, когда он был «анархистом под наблюдением» (в 1901 году), «иностранцем», «испанцем» (в 1932-м), «личностью крайне подозрительной с точки зрения национальной безопасности» (в 1940-м), и полиция, а также другие государственные учреждения Франции подвергали его остракизму. Начиная с шестидесятых годов, как только французское государство стало относиться к нему по-другому, он также начал ощущать совсем иное состояние – «ускорение и восходящую мобильность». Как Пикассо справлялся с таким спектром переживаний? Почему не сломался под давлением страха изгнания и чувства собственной хрупкости перед монолитной мощью французских институтов власти? Что помогло ему выдержать враждебные настроения двух мировых войн, когда он стал побочной жертвой германофобии в 1914 году, гонимым испанским республиканцем в тридцатых годах и «дегенеративным» художником в сороковых?

В возрасте шестнадцати лет, после одного из своих первых посещений музея Прадо, Пабло решил помериться силами с самим Веласкесом, блестяще скопировав портрет Филиппа IV, написанный испанским гением в 1653 году{863}. На картине юного Пикассо король Испании Золотого века предстал вялым, скучным, степенным персонажем с преувеличенно удлиненным лицом и впалыми глазами. Действительно, очень сильная версия, намного превосходившая критическую иронию Веласкеса! На протяжении многих лет Пикассо словно проводил беседы тет-а-тет с мастерами прошлого, художниками и писателями всех времен и народов – Сезанном, Эль Греко, Бальзаком, Рембрандтом, Сервантесом, – достигнув апофеоза в своем монументальном произведении «Герника». Гораздо позже, во время работы в огромной студии на вилле «Калифорния» в Каннах, Пикассо вступил в новый этап своего творчества, который продлился около десяти лет (1954–1963). Музейный куратор и писательница Мари-Лор Бернадак назвала этот период «живописным каннибализмом, не имеющим прецедента в истории искусства», отметив, что художник чувствовал «настоятельную необходимость бросить вызов традициям»{864}. Благодаря его великолепным, мощным, волнующим вариациям на темы «Алжирских женщин»{865}, «Менин»{866} и «Завтрака на траве»{867} Пикассо вновь будто встречался со своими великими предшественниками – на этот раз с Делакруа, Веласкесом и Мане.

Но не стоит забывать и о том, с какой щепетильностью Пикассо датировал стихи (и все работы в целом), проставляя вверху и внизу каждой страницы вехи, которые, казалось, знаменовали его неумолимый прогресс: XXIX Octobre MCMXXX (III), 7 Diciembre XXXV (I), 24 Avril XXXVI, 9. 9. 58. Если верить Брассаю, это был способ творца «придать всем своим действиям историческую ценность и самому – раньше других – внести их в анналы его удивительной жизни»{868}. Возможно, здесь также стоит упомянуть манию самосохранения, которая владела Пикассо, страх потерять даже самую малую часть своих личных принадлежностей, от абсолютно тривиальных до невообразимо ценных: билеты в цирк, почтовые открытки, старые записные книжки и газеты, альбомы с эскизами и произведения искусства. И что уж говорить о письмах матери с длинными описаниями семейных ритуалов, от которых ему, кстати, всегда удавалось уклоняться! Все это было собрано воедино в каталоге выставки «Архивы Пикассо: мы – то, что мы храним» (Les Archives de Picasso: on est ce que l’on garde){869}. И еще неоспоримое значение имели тщательно выстроенные художником многочисленные транснациональные связи, которые помогали ему продвигать свое творчество по всему миру, вопреки тому, что он был заклеймен, а его работы игнорировались.

Ромуальд Дор де Ла Сушер проницательно описал Пикассо как керамиста из Валлориса, который «в гончарной мастерской чувствовал себя одним из великих древнегреческих метеков». На самом деле, в своей поразительной продуктивности и огромном разнообразии работ Пикассо сочетал талант Дуриса (потрясающего рисовальщика, не имеющего себе равных по количеству изделий), изобретательность Амасиса (блестящего миниатюриста, любившего новаторские задачи) и виртуозность Никосфена (безупречного мастера по изготовлению амфор с оригинальными сюжетами){870}.

Но Дор де Ла Сушер был прав не только в этом. Специалист по Древней Греции, он сравнил Пикассо с «метеком» классической эпохи, когда это слово, образованное от греческого met-oïkos, было нейтральным термином, без какого-либо уничижительного подтекста. Оно обозначало человека, «сменившего дом», и служило для того, чтобы отличать «гражданина страны» от «чужеземца», прибывшего извне для постоянного проживания с представителями другого сообщества. После отказа в просьбе о натурализации, поданной им в панике весной 1940 года, Пикассо, в свою очередь, отверг все последующие щедрые предложения французского государства о предоставлении ему гражданства. Он был представителем многих культур и продолжал интегрировать их по-своему, публично и в частном порядке, всегда преодолевая упрощенное разделение на «французов» и «иностранцев» и отказываясь, подобно У. Э. Б. Дюбуа, загонять себя в категоричные рамки либо «ассимилированного», либо «изгоя». Пикассо предпочитал другой путь, который прослеживается в его прекрасном изделии – фаянсовом блюде с тремя лицами (Plat aux trois visages){871}. На мой взгляд, этот образ – идеальная аллегория его выбора. Справа – классический профиль, возможно, гражданина. Слева – более выраженные очертания, вероятно, иностранца. А в центре – изображение бесенка с радостной, игривой мордочкой и небольшими рогами на голове, свидетельствующими о его дьявольском характере. Может быть, этот центральный персонаж и есть met-oïkos? Три лица в пространстве и времени, три грани гибридной вселенной, где всегда обитал Пикассо – безусловно, истинный мастер, но прежде всего метек.

Перечень архивов и архивных материалов

Архив американского искусства (ААА), Смитсоновский институт, Вашингтон, округ Колумбия, и Нью-Йорк

Архив библиотеки Кандинского/Центр Помпиду, (MNAM/CCI) (Переписка, касающаяся продажи коллекций Даниэля-Анри Канвейлера и Вильгельма Уде), Париж

Архив литературной библиотеки Жака-Дусе, Париж

Архив Центра изучения истории, Музей Пикассо в Барселоне

Ведомственный архив департамента Од, Каркассон

Архив департамента Сена-Сен-Денис, Бобиньи

Дипломатический архив, Ла-Курнев

Архив Гертруды Стайн и Алисы Б. Токлас, библиотека Бейнеке, Йельский университет, Нью-Хейвен

Исследовательский институт Гетти, документы Дугласа Купера, Лос-Анджелес

Архив Джино Северини, Рим

Архив Анри Ложье, институт Шарля де Голля, Париж

Архив Института мемуаров современного издания (IMEC), фонд Этьена де Бомона, Кан

Архив Национального института аудиовизуальных материалов (INA), Бри-сюр-Марн

Архив Почетного легиона, Париж

Архив исследовательского центра Леонарда А. Лаудера, Метрополитен-музей, Нью-Йорк

Архив Министерства юстиции, Фонтенбло

Муниципальный архив Иври (AMI) (фонд Торез-Вермеерш), Иври-сюр-Сен

Архив Музея современного искусства Сере (AMAMC), Сере

Архив Национального музея Пикассо-Париж (MnPP), Париж

Архив музея д'Орсе (AMO), Париж

Архив Музея декоративного искусства (MAD)

Архив парижского Музея современного искусства (MoMA), Нью-Йорк

Архив музея современного искусства и Ар-брют Лилль Метрополь (LaM) (фонды Роже Дютийе), Вильнев-д'Аск

Архив Национальной художественной галереи, Вашингтон, округ Колумбия

Национальный архив (AN), департамент древности и средневековья (центр Парижской топографии)

Национальный архив (AN), Пьерфит-Сюр-Сен

Парижский архив (ADP), Париж

Личные архивы Сильвии Лорант о Максе Жакобе

Архив Малого дворца (для выставки «Дань уважения Пикассо», 1966), Париж

Архив префектуры полиции Парижа (PPP), Ле-пре-Сен-Жерве

Архив Государственного музея изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, Москва

Архив Уильяма Буллита (Фонд Барнса)

Примечания

1

В 1914 г. Пикассо было 33 года. (Прим. ред.)

Примечания переводчика (Прим. пер.) и редактора (Прим. ред.) даны в книге постранично. Все примечания автора расположены в конце книги в разделе «Комментарии».

2

Гийом Аполлинер (1880–1918) – французский поэт, один из крупнейших деятелей европейского авангарда начала XX века. (Прим. ред.)

3

Карлос Касагемас (1880–1901) – испанский художник, чья ранняя смерть в результате самоубийства стала потрясением для Пикассо и повлияла на формирование мрачного, так называемого «голубого периода» в его творчестве. (Прим. ред.)

4

Луи Шевалье (1911–2001) – французский историк, сфера научных интересов – французская культура и история Парижа. (Прим. ред.)

5

Карко Франсис (1886–1958) – французский писатель, поэт, журналист. (Прим. ред.)

6

Ролан Доржелес (1885–1973) – французский журналист и писатель. Настоящее имя – Ролан Лекавеле. (Прим. ред.)

7

Сантьяго Русиньоль-и-Пратс (1861–1931) – испанский художник, писатель и драматург. (Прим. ред.)

8

«Мулен де ла Галетт» – танцевальный зал, позже ресторан, обустроенный в помещении бывшей мельницы на Монмартре. (Прим. пер.)

9

Крез – последний царь Лидии из рода Мермнадов, правивший в 560–547 гг. до н. э. (Прим. ред.)

10

Пейо (Помпеу Хенер Бабот, сер. XIX в. – 1920) – испанский публицист и драматург; Микель Утрильо-и-Морлиус (1862–1934) – каталонский художник; Эдуард Маркина-и-Ангуло (1879–1946) – каталонский писатель; Александр Кортада Серра (1865–1935) – испанский журналист и музыковед. (Прим. ред.)

11

Мануэль Пальярес-и-Грау (1876–1974) – испанский художник, друг детства Пабло Пикассо. (Прим. ред.)

12

Берта Вайль (1865–1951) – французский арт-дилер, сыгравший важную роль в создании рынка искусства XX века, первая владелица художественной галереи в Париже. (Прим. ред.)

13

«Улица будущего» – движущийся тротуар, созданный американскими инженерами Шмидтом и Силсби в 1893 г. и установленный французскими инженерами на Всемирной выставке в Париже в 1900 г. Длина тротуара составляла 3,5 км. Он двигался со скоростью до 8 км/ч и вмещал одновременно более 14 000 человек. (Прим. ред.)

14

Андре Мари Виктор Алле (1859–1930) – французский журналист, литературный критик, искусствовед и писатель. (Прим. ред.)

15

«Ша Нуар» (фр. Le Chat Noir), «Черный кот» – литературное кабаре на Монмартре. Было открыто в 1881 г. и закрылось в 1897 г. Излюбленное место парижской богемы тех времен. (Прим. ред.)

16

Жан-Луи-Эрнест Мейссонье (1815–1891) – французский художник и график, мастер батальной живописи. (Прим. ред.)

17

Вильям-Адольф Бугро (1825–1905) – французский живописец, представитель салонного академизма XIX века. (Прим. ред.)

18

Жан Батист Эдуард Детайль (1848–1912) – французский академический художник-баталист. (Прим. ред.)

19

Леон Жозеф Флорантен Бонна (1833–1922) – французский живописец, портретист, писал картины на исторические и религиозные сюжеты. (Прим. ред.)

20

Эмиль Молинье (1857–1906) – французский историк искусства XIX века. Был одним из организаторов Всемирной выставки в Париже в 1900 г. (Прим. ред.)

21

Роже Маркс (1859–1878) – французский художественный критик, заведовал французским художественным отделом на Всемирной выставке в Париже в 1900 г. (Прим. ред.)

22

Пол Франц Марку (1860–1932) – чиновник Министерства народного просвещения и изящных искусств Франции в 1891 г., генеральный инспектор по историческим памятникам Франции в 1889 г. (Прим. ред.)

23

Эжен Сю (1804–1857) – французский писатель, основоположник уголовно-сенсационного жанра в литературе. Настоящее имя – Мари-Жозеф Сю. (Прим. ред.)

24

Хайме Сабартес (1881–1968) – каталонский скульптор, публицист, коллекционер и близкий друг Пикассо. С 1939 г. был секретарем художника. Собрал огромную коллекцию его картин и в 1963 г. передал ее в Музей Пикассо в Барселоне. В 2007 г. именем Сабартеса была названа одна из площадей Барселоны. (Прим. ред.)

25

Хосе Морено Карбонеро (1858–1942) – испанский художник-портретист и декоратор, один из учителей Сальвадора Дали. (Прим. ред.)

26

Дело Дрейфуса – судебный процесс, проходивший во Франции в 1894 г. по делу о шпионаже офицера французского генерального штаба Альфреда Дрейфуса в пользу Германской империи. Дело получило большой общественный резонанс. (Прим. ред.)

27

Анри Луи Амбруаз Воллар (1866–1939) – один из самых значительных торговцев произведениями искусства в Париже в конце XIX – начале XX века. В 1893 г. Воллар основывает арт-галерею Rue Laffitte. (Прим. ред.)

28

Марианна Энкель (род. в 1944 г.) – директор международного центра исследований анархизма в Лозанне. (Прим. ред.)

29

Гюстав Кокийо (1865–1926) – французский искусствовед, писатель, критик и коллекционер картин. (Прим. ред.)

30

Огюст Вайян (1861–1894) – французский анархист, бросивший самодельное взрывное устройство в зале заседаний Национального собрания Франции в 1893 году. Был приговорен к смертной казни за совершенный им теракт. (Прим. ред.)

31

Жорж Банжамен Клемансо (1841–1929) – французский политик, был премьер-министром Франции в 1906–1909 и 1917–1920 гг. (Прим. ред.)

32

Поль Мари Верлен (1844–1896) – французский поэт-импрессионист. Альфред Виктор де Виньи (1797–1863) – французский писатель, поэт-романтик. (Прим. ред.)

33

Себастьян Жуньер-и-Видаль (1878–1966) – каталонский художник. Вместе с братом, художественным критиком Карлесом Жуньером-и-Видалем (1881–1962), коллекционировал произведения искусства. (Прим. ред.)

34

Гарнос (фр. les garnos, от фр. hotel le garnis, что означает «отели с меблированными комнатами») – полицейское подразделение в Париже. В обязанность полицейских этого отдела входило следить за постояльцами отелей с меблированными комнатами. (Прим. пер.)

35

Шарль Морис (1860–1919) – французский поэт, писатель, журналист. (Прим. ред.)

36

Жорж Пети (1856–1920) – французский арт-дилер, владелец галереи, одна из ключевых фигур своего времени на арт-рынке Парижа. (Прим. ред.)

37

Даниэль-Анри Канвейлер (1884–1979) – немецко-французский историк искусства, коллекционер картин, один из главных арт-дилеров ХХ века. В 1907 году он стал владельцем художественной галереи в Париже, после чего приобрел известность как один из первых арт-дилеров Пикассо. (Прим. ред.)

38

Жанна-Иветт Судур – главный специалист по документальным исследованиям Национального музея Пикассо в Париже. (Прим. ред.)

39

Хосеп Палау-и-Фабре (1917–2008) – каталонский поэт, писатель, драматург, считается мировым экспертом по творчеству Пикассо, о котором опубликовал более 20 книг. (Прим. ред.)

40

Кристиан Зервос (1889–1970) – франко-греческий искусствовед, критик, издатель художественных журналов и коллекционер произведений искусств. С 1932 года издавал каталог о творчестве Пикассо, который содержал более 16 тысяч картин и рисунков художника. (Прим. ред.)

41

Рикардо Канальс (1876–1931) – каталонский художник, гравер. (Прим. ред.)

42

Анхель Фернандес де Сото – испанский художник, с которым Пикассо познакомился в 1899 году в Барселоне и делил с ним студию. В 1903 году Пикассо напишет картину «Портрет Анхеля Фернандеса де Сото». (Прим. ред.)

43

Апаши – криминальная субкультура в Париже, получившая название от индейцев апачей за свою дикость и жестокость. Существовала в конце XIX – начале XX века. Апаши действовали во многих районах Парижа, в том числе на Монмартре и в Бельвиле. Возраст большинства этих бандитов не превышал 20 лет. (Прим. пер.)

44

Маттиас Грюневальд (1470–1528) – немецкий художник, один из ярких представителей Северного Возрождения. (Прим. ред.)

45

Уолтер Анненберг (1908–2002) – американский издатель, дипломат. В 1969–1974 годах был послом США в Великобритании. (Прим. ред.)

46

Андре Сальмон (1881–1969) – французский поэт, писатель, художественный критик. (Прим. ред.)

47

Гийом Аполлинер. Убиенный поэт (Poète assassiné), М: Азбука-классика, 2005, глава 10. Перевод Михаила Яснова. (Прим. пер.)

48

Перевод М. Яснова. (Прим. пер.)

49

Илеана Соннабенд (1914–2007) – американский коллекционер и арт-дилер. Специализировалась на искусстве XX века, владела художественными галереями в Париже и Нью-Йорке. (Прим. ред.)

50

Герта фон Кёних (1884–1976) – немецкая писательница, поэтесса, коллекционер произведений искусства. (Прим. ред.)

51

Перевод О. Слободкиной. (Прим. пер.)

52

Осенний салон – ежегодная осенняя художественная выставка в Париже, основанная в 1903 году деятелями искусства Франции в качестве альтернативной площадки для прогрессивных художников ХХ века. (Прим. ред.)

53

Поль Дюран-Рюэль (1831–1922) – французский коллекционер произведений искусства. Один из первых начал оказывать финансовую поддержку художникам-импрессионистам, организовывая их персональные выставки. (Прим. ред.)

54

Гюстав Файе (1865–1925) – французский художник, коллекционер картин, меценат и предприниматель. (Прим. ред.)

55

Эжен Друэ (1867–1916) – французский фотограф и коллекционер предметов искусства. В 1903 году по рекомендации своего друга, скульптора Огюста Родена, основал художественную галерею в Париже. (Прим. ред.)

56

Салон Независимых – выставочное объединение художников без жюри и без премий, созданное в Париже 29 июля 1884 года. (Прим. ред.)

57

Сардана – каталонский национальный круговой танец. (Прим. ред.)

58

Жоан Марагаль-и-Горина (1860–1911) – каталонский поэт, основоположник модернизма в каталанской поэзии. (Прим. ред.)

59

Энгр – вид бумаги для художественных работ с фактурной поверхностью, которая позволяет удержать пигмент. Названа в честь французского художника Жана Огюста Доминика Энгра (1780–1867). (Прим. ред.)

60

Первое Компьенское перемирие – соглашение о прекращении военных действий в Первой мировой войне, заключенное 11 ноября 1918 года между Антантой и Германией во французском регионе Пикардия недалеко от г. Компьень. (Прим. ред.)

61

Генрих Таннхаузер (1859–1934) – немецкий арт-дилер, отец коллекционера Джастина Таннхаузера (1892–1976). В 1909 году Генрих основал «Современную галерею» в Мюнхене. В 1913 году Таннхаузеры представили одну из первых крупных выставок Пабло Пикассо. (Прим. ред.)

62

Винценц Крамарж (1877–1960) – чешский историк искусства, теоретик кубизма. Был директором Художественной галереи Патриотического общества друзей искусства в Праге. (Прим. ред.)

63

Карлхайнц Штокхаузен (1923–2007) – немецкий композитор и музыкальный педагог, один из лидеров музыкального авангарда второй половины XX века. (Прим. ред.)

64

Даниэль-Анри Канвейлер (1884–1979) – немецкий галерист, историк искусств, коллекционер. В 1907 году открыл художественную галерею в Париже, после чего приобрел известность как арт-дилер Пикассо. В 1937 году получил французское гражданство. (Прим. ред.)

65

Поль Валери. Об искусстве. М.: Искусство, 1976. (Прим. пер.)

66

Анри-Луи Бергсон (1859–1941) – французский философ, представитель интуитивизма. (Прим. ред.)

67

Алоиз Ригль (1858–1905) и Франц Викхофф (1853–1909) – австрийские историки искусства, представители венской школы искусствознания. Генрих Вёльфлин (1864–1945) – швейцарский писатель, историк и теоретик искусства. (Прим. ред.)

68

Адольф Этьен Огюст Моро-Нелатон (1859–1927) – французский художник, коллекционер и историк искусства. Свои коллекции произведений искусства он передал в дар государственным музеям Франции. (Прим. ред.)

69

Жорж Томи-Тьери (1823–1902) – французский коллекционер произведений искусства. (Прим. ред.)

70

Пьер Сесиль Пюви де Шаванн (1824–1898) – французский художник, представитель символизма. (Прим. ред.)

71

Кловис Жюль Саго (1854–1913) – французский арт-дилер, брат галериста Эдмона Саго (1857–1917). Был одним из первых арт-дилеров Пикассо. (Прим. ред.)

72

Игнасио Сулоага (1870–1945) – испанский художник. В 1931 году был назначен президентом Мадридского Музея современного искусства «Траст». (Прим. ред.)

73

«Риполин» – первая коммерчески доступная французская марка эмалевой краски, которую в своей работе стали использовать художники. (Прим. пер.)

74

Герман Рупф (1880–1962) – швейцарский коллекционер произведений искусства классического модернизма. (Прим. ред.)

75

Изабель Моно-Фонтен – французский искусствовед, куратор многочисленных художественных выставок, была хранителем музея в Национальном центре искусства и культуры Жоржа Помпиду в Париже. (Прим. ред.)

76

Пьер Ассулин (род. 17 апреля 1953 г.) – французский журналист и писатель. (Прим. ред.)

77

Вернер Шпис (род. 1 апреля 1937 г.) – немецкий историк искусства и журналист. Был директором Центра Помпиду в 1997–2000 годах. (Прим. ред.)

78

Ив-Ален Буа (род. 16 апреля 1952 г.) – американский художественный критик и историк искусства, специалист по европейскому и американскому искусству XX века. (Прим. ред.)

79

Джордж Лачманн Мосс (1918–1999) – американский историк, специалист по истории Германии. Родился в Берлине, в 1936 году эмигрировал в Великобританию, позже переехал в США. (Прим. ред.)

80

Орельен Франсуа Мари Люнье-По (1869–1940) – французский театральный актер и режиссер, один из реформаторов французского театра конца XIX – начала XX в. (Прим. ред.)

81

Роланд Алджернон Пенроуз (1900–1984) – британский художник, писатель и историк искусства. (Прим. ред.)

82

Жорж Брак (1882–1963) – французский художник, график, скульптор, сценограф. (Прим. ред.)

83

Луи Воксель (наст. фамилия Мейер) (1870–1943) – влиятельный французский художественный критик, противник авангардного искусства. В своих статьях дал клички двум направлениям, фовизму и кубизму, ставшие их официальными названиями. (Прим. ред.)

84

Моя прелесть, моя красавица (франц.).

85

Уильям Стэнли Рубин (1927–2006) – американский искусствовед, художественный критик, куратор выставок. С 1973 по 1988 год был директором департамента живописи и скульптуры Музея современного искусства в Нью-Йорке. (Прим. ред.)

86

Жан Эли Поль Зе (1904–1944) – французский политик, министр народного образования и культуры Франции в 1936–1939 годах. (Прим. ред.)

87

Жан Кассу (1897–1986) – французский писатель, искусствовед, основатель Национального музея современного искусства в Париже. (Прим. ред.)

88

Жан Полан (1884–1968) – французский писатель, издатель. (Прим. ред.)

89

Мари Франсуаза Жило (1921–2023) – французская художница, возлюбленная Пикассо, мать его дочери Паломы и сына Клода. Обрела известность в 1964 году, опубликовав автобиографию «Моя жизнь с Пикассо», описывающую ее десятилетние отношения с художником в 1943–1953 годах. (Прим. ред.)

90

Артур Джером Эдди (1859–1920) – американский юрист, писатель, коллекционер произведений искусства. Его книга «Кубисты и постимпрессионизм» была первым в США исследованием о новом направлении в искусстве. (Прим. ред.)

91

Фрэнк Гелетт Берджесс (1866–1951) – американский художник, художественный критик, писатель, издатель. Внес значительный вклад в популяризацию европейского авангардного искусства в США. (Прим. ред.)

92

Койне – общая форма языка, возникающая в результате смешения нескольких диалектов и служащая для общения носителей этих разных диалектов. (Прим. пер.)

93

«Автобиография Алисы Б. Токлас» (М.: Пальмира, 2023) – роман, написанный Гертрудой Стайн от лица ее подруги. (Прим. ред.)

94

Ганс Марсилиус Пуррман (1880–1966) – немецкий художник, теоретик искусства и коллекционер. В доме Гертруды Стайн он познакомился с Пикассо и Матиссом, позже стал учеником Матисса и работал в его Академии. (Прим. ред.)

95

«Кафе дю Дом» – кафе-ресторан в Париже, открытый в 1898 году. Излюбленное место встреч парижской богемы и иностранцев. (Прим. ред.)

96

Техника папье-колле – техника коллажирования. (Прим. пер.)

97

Макс Рафаэль (1889–1952) – немецко-американский историк искусства. (Прим. ред.)

98

Ольга Маркова-Меерсон (1880–1929) – русская художница, ученица Анри Матисса. (Прим. ред.)

99

«Синий всадник» – творческое объединение представителей экспрессионизма (в основном художников) в начале XX века в Германии. (Прим. ред.)

100

«Бубновый валет» – одно из самых значительных объединений русского авангарда, существовавшее с 1911 по 1917 год. В его состав попеременно входило большинство художников-новаторов, которые представляли важнейшие направления русского предреволюционного модернизма. (Прим. ред.)

101

В 1918 году из национализированной коллекции Щукина был создан Музей нового западного искусства. В 1948 году он был расформирован, а коллекция разделена между Государственным музеем изобразительных искусств им. А.С. Пушкина и Эрмитажем. (Прим. ред.)

102

Лео Стайнберг (настоящее имя Лев Исаакович Штейнберг, 1920–2011) – американский художественный критик и историк искусства. (Прим. ред.)

103

Синхромизм – направление в живописи, созданное в 1912 г. американскими художниками Морганом Расселлом и Стэнтоном Макдональдом-Райтом. Отличительными чертами полотен синхромистов были насыщенные цвета и геометрические формы с ярко выраженными гранями. (Прим. ред.)

104

Аксенов И. А. Пикассо и окрестности. М: Центрифуга, 1917. Это первая в мире монография о Пикассо. (Прим. пер.)

105

Феликс Фенеон (1861–1944) – французский публицист, художественный критик, писатель, анархист, первым начал защищать в печати живопись неоимпрессионистов. (Прим. ред.)

106

Андре Левель (1863–1946) – французский коллекционер произведений искусства, критик, бизнесмен. (Прим. ред.)

107

Дора Маар (1907–1997) – французская художница, фотограф. В 1936–1945 гг. была подругой, моделью и музой Пабло Пикассо. (Прим. ред.)

108

Музей Чернуски – музей восточных искусств, основанный в Париже в 1898 г. итало-французским финансистом Анри Чернуски. (Прим. ред.)

109

Эмиль Филла (1882–1953) – чешский художник, график и скульптор, один из ярких представителей чешского кубизма. (Прим. ред.)

110

Ото Гутфрёйнд (1889–1927) – чешский скульптор и художник, приверженец кубистского искусства. (Прим. ред.)

111

Роджер Аллард (1885–1961) – французский поэт, редактор и критик. (Прим. ред.)

112

Карандаш Конте – художественная принадлежность на основе искусственного графита, применяемая в графике и живописи, изобретена французским художником Николя-Жаком Конте в конце XVIII века. (Прим. ред.)

113

Леонс Розенберг (1879–1947) – французский коллекционер произведений искусства, писатель, издатель, один из самых влиятельных французских арт-дилеров ХХ века, сторонник и пропагандист кубизма. (Прим. ред.)

114

Краут – сленговое выражение, произошедшее от немецкого слова Sauerkraut (квашеная капуста), которое во время Первой мировой войны стали использовать как уничижительный термин для немцев. (Прим. пер.)

115

Тромпель – разновидность изобразительного искусства, способ изображения и совокупность технических приёмов, создающих оптическую иллюзию. (Прим. пер.)

116

Роджер Элиот Фрай (1866–1934) – английский художник. Был организатором выставок произведений искусства в лондонских галереях, а также куратором музея искусств «Метрополитен» в Нью-Йорке. (Прим. ред.)

117

Артур Клайв Хьюард Белл (1881–1964) – английский писатель, философ искусства, арт-критик. (Прим. ред.)

118

Джотто ди Бондоне (1266–1337) – итальянский живописец и архитектор XIV века, один из первых представителей проторенессанса. (Прим. ред.)

119

Жозефина Хэвиленд – супруга французского художника Фрэнка Берти Хэвиленда. (Прим. ред.)

120

Жан Жорес (1859–1914) – французский политик и историк. (Прим. ред.)

121

Священный союз – перемирие оппозиционных политических партий Франции на время Первой мировой войны (1914–1918 гг.). (Прим. ред.)

122

«Русские сезоны» – выставки русской живописи, поэтические и музыкальные вечера, а позже и выступления артистов труппы «Русский балет», которые в 1906–1921 годах проводил Сергей Дягилев в Париже, чтобы показать западному миру великолепие русского искусства и включить его в общеевропейский художественный процесс. (Прим. ред.)

123

Французское слово parade в данном контексте означает не торжественное шествие, а анонсирование спектакля ярморочного театра зазывалами, которые в качестве рекламы демонстрировали на улицах отрывки из театрального представления. (Прим. пер.)

124

Жан-Батист Камиль Коро (1796–1875) – французский живописец, один из главных пейзажистов эпохи романтизма, оказавший влияние на импрессионистов. (Прим. ред.)

125

Поль Элюар (1895–1952) – французский поэт, один из основателей дадаизма, а затем сюрреализма. (Прим. ред.)

126

Fiché S – фраза-индикатор для обозначения лиц, считающихся серьезной угрозой для национальной безопасности Франции. (Прим. пер.)

127

Мишель Лейрис (1901–1990) – французский писатель, поэт, искусствовед и этнолог. В 1920–1930-х годах был близок к сюрреалистам. (Прим. ред.)

128

Блез Сандрар (1887–1961) – франко-швейцарский писатель, поэт. (Прим. ред.)

129

Андре Бретон (1896–1966) – французский писатель и поэт, основоположник сюрреализма. (Прим. ред.)

130

Дадаизм (или дада) – авангардистское течение в искусстве, зародившееся в Швейцарии в 1916 г. и впоследствии слившееся с сюрреализмом. Один из его основателей, франко-румынский поэт Тристан Тцарá, дал ему название «Дада», так как это слово присутствовало в большинстве языков мира, но обозначало совершенно разные вещи, что соответствовало основным принципам этого течения – иррациональность и отрицание признанных канонов. (Прим. ред.)

131

Резонансные преступления 1933 г.: сестры Лея и Кристина Папен, работавшие горничной и кухаркой в доме семьи Ланселен в Ле-Мане, жестоко убили жену и дочь хозяина и не смогли объяснить причин преступления, позже в тюрьме у Кристины было выявлено психическое заболевание. Виолетта Нозьер отравила отца и пыталась отравить мать, обвинила отца на суде в изнасилованиях с 12 лет, но в тюрьме отказалась от своего обвинения. Росла в благополучной семье (отец был машинистом президентского поезда), со школьных лет заводила любовников, воровала вещи из дома, заразилась сифилисом. (Прим. ред.)

132

Гала (Елена Дьяконова) (1894–1982) – русская художница и модель, знаменитая муза Сальвадора Дали, роковая женщина. Состояла в первом браке с Полем Элюаром, в 1929 г. вместе с ним приехала в Кадакес (Каталония), где познакомилась с Дали. Начав жить с Дали, Гала продолжала переписываться с бывшим мужем и обвенчалась с Дали только в 1958 г. после смерти Элюара (хотя официально ее брак с каталонским художником был зарегистрирован в 1934 г.). (Прим. ред.)

133

Рене Гаффе (1887–1968) – бельгийский журналист, промышленник, коллекционер и искусствовед. (Прим. ред.)

134

Жак Дусе (1853–1929) – один из самых известных модельеров довоенной «прекрасной эпохи». Среди его клиенток была Сара Бернар и другие знаменитые женщины. Известен также как меценат и коллекционер современного и восточного искусства, собиратель библиотеки книг по истории искусства. (Прим. ред.)

135

Брассай (настоящее имя Дьюла Халас, 1899–1984) – венгерский и французский фотограф, художник, скульптор, представитель документальной и сюрреалистической фотографии. (Прим. ред.)

136

Метек – (греч. metoikos. букв. переселенец, чужеземец) – термин, обозначавший в Древней Греции лично свободного чужеземца (переселившегося в тот или иной полис), но не гражданина. Метеки могли владеть рабами и движимым имуществом, нести военную службу, но не могли владеть землей, вступать в брак с гражданками, занимать общественные должности, голосовать в народном собрании. (Прим. ред.)

137

Макс Пеллекер (1903–1973) – французский банкир и коллекционер, собравший важную коллекцию произведений модернистского искусства в 1920-х и 1930-х годах, включая ряд значительных ранних работ Пабло Пикассо. Пеллекер был соучредителем и директором Национального банка торговли и промышленности Франции. В 1920 г. он женился на Франсин Левель, племяннице арт-дилера и бизнесмена Андре Левеля. (Прим. пер.)

138

Терьяд (настоящее имя Стратис Элефтериадис, 1897–1983) – франко-греческий художественный критик и коллекционер произведений искусств, соучредитель сюрреалистического журнала «Минотавр» (Minotaure). (Прим. пер.)

139

«Ночь длинных ножей» – кодовое название операции, проведенной нацистским руководством в Германии 30 июня 1934 года, в ходе которой отряды эсэсовцев уничтожили руководство штурмовых отрядов боевой организации Национал-социалистической немецкой рабочей партии. (Прим. ред.)

140

Кастельс – многоярусные башни из людей. С древних времен на уличных праздниках в Каталонии кастельеры проводят соревнования по построению самой высокой «живой башни», вставая на плечи людей из нижних ярусов конструкции. Эта спортивно-культурная традиция каталонцев занесена в список нематериального культурного наследия ЮНЕСКО. (Прим. ред.)

141

Клише-верр – разновидность «полуфотографической» гравюры. В этой технике изображение создается на прозрачной поверхности, потом переносится на светочувствительную бумагу и подвергается избирательному действию света в темном помещении. Такой рисунок служит своего рода фотографическим негативом. (Прим. ред.)

142

В 1981 году картина «Герника» была перевезена в Испанию, в Музей Прадо, а в 1992 году – в Музей королевы Софии в Мадриде, где и хранится по сей день. (Прим. ред.)

143

Владимир Николаевич Аргутинский-Долгоруков (1874–1941) – русский коллекционер, меценат. Оказывал содействие в организации «Русских сезонов» Сергея Дягилева. (Прим. ред.)

144

Альберт Юджин Галлатин (1881–1952) – американский художник и коллекционер, специализировавшийся на абстрактном и кубистическом искусстве. (Прим. ред.)

145

Воллар погиб в автомобильной катастрофе в 1939 году в возрасте 73 лет. (Прим. ред.)

146

Филипп Петен (1856–1951) – французский военный и государственный деятель. В 1940 г. был назначен премьер-министром Франции. После падения Французской республики приобрел диктаторские полномочия и до 1944 г. возглавлял коллаборационистское правительство, известное как режим Виши. (Прим. ред.)

147

Даниэль Линденберг (1940–2018) – французский историк и журналист. (Прим. ред.)

148

Роза Антония Мария Валлан (1898–1980) – французский искусствовед. Работая музейным куратором в годы нацистской оккупации в Париже, она тайно регистрировала произведения искусства, которые немцы вывозили из Франции в Германию, и передавала информацию лидерам движения Сопротивления для того, чтобы транспорт с культурными ценностями не был взорван партизанами. (Прим. ред.)

149

Виши – название профашистского режима, существовавшего во Франции с июля 1940 г. по август 1944 г. во время нацистской оккупации. В городе Виши находилось коллаборационистское французское правительство Анри Филиппа Петена. (Прим. ред.)

150

Аристид Майоль (1861–1944) – французский скульптор и живописец каталонского происхождения. (Прим. ред.)

151

Жак Шардон (настоящее имя Жак Бутельо, 1884–1968) – французский писатель. Сотрудничал с Виши, выступал за подчинение Европы Гитлеру, был членом коллаборационистской группы поддержки культурных связей между Францией и Германией. После Второй мировой войны был осужден за содействие нацистам. (Прим. ред.)

152

Гоффман Э. Тотальные институты: очерки о социальной ситуации психически больных пациентов и прочих постояльцев закрытых учреждений. М: Элементарные формы, 2019.

153

Пикассо П. Желание, пойманное за хвост. М: Флюид, 2009.

154

Луиза Лейрис была сестрой жены арт-дилера Даниэля-Анри Канвейлера и супругой писателя Мишеля Лейриса. (Прим. ред.)

155

Перевод Валерия Кислова. (Прим. пер.)

156

Шарль Тийон (1897–1993) – французский политический и военный деятель, активный участник коммунистического и антифашистского движения. (Прим. ред.)

157

Эмиль Шевалье ставил на своих картинах подпись «Шевалье Мило». (Прим. ред.)

158

Женевьева Лапорт (1926–2012) – французский режиссер-документалист, поэтесса, одна из возлюбленных Пабло Пикассо. (Прим. ред.)

159

Долорес Ибаррури Гомес (1895–1989) – испанский политический деятель, одна из основательниц компартии Испании. Возглавляла движение Сопротивления франкистам во время испанской Гражданской войны. Ей принадлежит знаменитая фраза ¡No pasarán! («Они не пройдут!»). В 1942 г. стала генеральным секретарем компартии Испании. Во время эвакуации жила в СССР. Ее сын погиб в битве под Сталинградом и был награжден званием Героя Советского Союза. (Прим. ред.)

160

Жорж Салль в то время был директором музеев Франции. (Прим. автора)

161

«Аббат Жюль» – роман французского писателя Октава Мирбо, написанный в 1888 г. (Прим. ред.)

162

Эме-Фернан-Давид Сезер (1913–2008) – мартиникский поэт и общественный деятель, боролся с колониализмом и расизмом, был сторонником независимости французской колонии Мартиники. (Прим. ред.)

163

Автор не объясняет, зачем Пикассо была нужна именно американская виза. В 1952 г. этот Конгресс проходил в Вене. До и после он также в США не проводился. (Прим. пер.)

164

СМИ, внесенное Минюстом РФ 05.12.2017 в реестр иноагентов. (Прим. ред.)

165

32 километра. (Прим. ред.)

166

Шамот – огнеупорная глина, которая в результате обжига теряет пластичность и после этого измельчается. (Прим. ред.)

167

Ангоб – тонкий слой сырой глины, который наносят на поверхность керамического изделия до его обжига для маскировки грубой фактуры или нежелательного цвета изделия. (Прим. ред.)

168

Патина – пленка или налет на поверхности декоративных и других изделий, образующиеся под воздействием окружающей среды или специальных веществ. (Прим. ред.)

169

Сграффито – техника изображения и декорирования, которая заключается в нанесении на кирпичную или керамическую поверхность двух и более различных по цвету слоев кроющего материала с последующим частичным процарапыванием по заданному рисунку. (Прим. ред.)

170

Уильям Эдуард Беркхардт (У. Э. Б.) Дюбуа (1868–1963) – афроамериканский общественный деятель, панафриканист, социолог, историк и писатель. (Прим. ред.)

171

Черная смерть – вторая в мировой истории пандемия чумы, пик которой пришелся на 1346–1353 годы, а повторные вспышки продолжались вплоть до XIX века. (Прим. ред.)

172

Люсьен Клерг (1934–2014) – французский фотохудожник. В 2007 г. стал первым фотографом, которого избрали членом Академии изящных искусств Франции. (Прим. ред.)

173

Альдо Кроммелинк (1931–2008) – бельгийский гравер. Вместе со своими братьями Жаном и Пьеро основал собственную студию и сотрудничал со многими известными европейскими и американскими художниками ХХ века. (Прим. ред.)

174

Галерея изобразительного искусства в Париже, основанная Даниэлем-Анри Канвейлером в 1920 г. В 1941 г. Канвейлер передал ее своей невестке Луизе Лейрис. (Прим. ред.)

175

СССР дважды присуждал Пабло Пикассо Международную премию мира: первый раз в 1950 г. (тогда она называлась Международной Сталинской премией мира), второй раз в 1961 г. (переименованную в Международную Ленинскую премию мира). (Прим. ред.)

176

Ономастика – раздел языкознания, изучающий собственные имена, историю их возникновения и трансформации в результате заимствования из других языков. (Прим. ред.)

177

Более 36 метров. (Прим. ред.)

178

Прекаризация (от лат. precarium «нестабильный, негарантированный») – процесс ухудшения условий и оплаты труда с потерей социальных прав и гарантий и, как следствие, негативное состояние человека, чувство неуверенности в будущем. (Прим. ред.)

Комментарии

1

Pierre Daix and Armand Israël: Pablo Picasso: Dossiers de la Préfecture de Police (1901–1940). Lausanne, Acatos, 2003.

2

«Я, Пикассо», Париж, май или июнь 1901 г., Частная коллекция; см. Laurent Le Bon et al., Picasso: Bleu et rose, exhibition catalog, Paris/Vanves, Musée d’Orsay/Musée national Picasso-Paris/Hazan, 2018, p. 351.

3

«Автопортрет», Париж, зима 1901 г., Национальный музей Пикассо, Париж.

4

Alfred Schütz, L’Étranger, tr. B. Bégout, Paris, éditions Allia, 2003, pp. 35, 38; originally published as The Stranger, Berlin, Kluwer Akademic, 1966, 1975.

5

Louis Chevalier, Montmartre du plaisir et du crime, Paris, Robert Laffont, 1980, p. 301.

6

После реорганизации Центрального округа Парижа бароном Османом «новые иммигранты и парижане из рабочего класса были вытеснены на окраины города». Именно эта принудительная концентрация иммигрантов в определенных городских округах позволила полиции установить контроль над ними, что в конечном итоге будет называться «расовым профилированием» в этих районах. См.: Clifford Rosenberg, Policing Paris: The Origins of Modern Immigration Control Between the Wars, Ithaca, Cornell University Press, 2006, p. 28; см. также: Jean Bastié, “La croissance de la banlieue parisienne,” in Alain Fauré (ed.), Les Premiers Banlieusards: Aux origines des banlieues parisiennes (1860–1940), Paris, Créaphis, 1991, pp. 213–23.

7

Francis Carco, in Chevalier, Montmartre du plaisir, p. 22.

8

Roland Dorgelès, Le Château des brouillards, Paris, Albin Michel, 1932, p. 33.

9

Santiago Rusiñol, Desde el Molino. Vilafranca del Penedes, Edicions i Propostes Culturals Andana, 2017, pp. 451–52.

10

Marilyn McCully and Malén Gual (eds.), Picasso i Reventos: Correspondencia entre amics, Paris, Musée national Picasso-Paris/Barcelona, Museu Picasso Barcelona, 2015, p. 28, letter of 25 October 1900.

11

Alain Fauré and Claire Lévy-Vroelant, Une chambre en ville: Hotels meublés et garnis à Paris (1860–1990), Paris, Créaphis, 2007, pp. 69, 102.

12

McCully and Gual, Picasso i Reventos, p. 28.

13

McCully and Gual, Picasso i Reventos, p. 27.

14

McCully and Gual, Picasso i Reventos, p. 31, letter of 11 November 1900.

15

McCully and Gual, Picasso i Reventos, p. 31, letter of 11 November 1900.

16

Le Temps, 18 August 1900 – французская ежедневная газета, издавалась в Париже в 1861–1942 гг. (Прим. ред.)

17

Le Temps, 18 August 1900.

18

André Hallays, En flanant à travers l’Exposition de 1900, Paris, Perrin, 1901, pp. 6, 9.

19

Hallays, En flanant, p. 15.

20

Miquel Utrillo, La Vanguardia, no. 14, 15 December 1900.

21

Miquel Utrillo, Pel i Ploma, no. 11, 1 November 1900 – каталонский литературно-художественный журнал. (Прим. ред.)

22

Utrillo, Pel i Ploma.

23

Émile Molinier, Roger Marx, and Frantz Marcou, L’Art français des origines à la fin du XIXe siècle, Paris, Librairie centrale des beaux-arts/Émile Lévy editor, 1900.

24

Archives de la Préfecture de police de Paris (PPP) [далее цитируется как PPP], commissariat de quartier du XVIIIe arrondissement, CB 69 24.

25

Вероятно, это был Пальярес.

26

PPP, commissariat de quartier du XVIIIe arrondissement, CB 70 40.

27

Jaime Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, Paris, L’École des lettres, 1996, in: Pierre Daix, Le Nouveau Dictionnaire Picasso, Paris, Robert Laffont, 2012, p. 551. Декс цитирует первое издание книги: Jaime Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, Paris, Louis Carré et Maximilien Vox, 1946.

28

PPP, commissariat de quartier du XVIIIe arrondissement, CB 69 24.

29

См. главу 1, «Каталонцы Монмартра», примечание 10.

30

Письмо Пикассо Хоакину Басу, цитируемое в книге: Daix, Nouveau Dictionnaire Picasso, p. 95.

31

Бюллетень от 25 июня 1907 г. in Claire Lévy-Vroelant, “Un siècle de surveillance des garnis à Versailles: 1830–1930, in Marie-Claude Blanc-Chaléard, Caroline Douki, and Nicole Dyonet (eds.), Police et migrants, Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2001, p. 40.

32

PPP, dossiers de naturalisation d’étrangers célèbres (досье о натурализации знаменитых иностранцев), IC 5, in Daix and Israël, Pablo Picasso: Dossiers, p. 47.

33

Archives nationales (AN) [далее цитируется как AN], F/7/12723.

34

AN, F/7/12723.

35

Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, Paris, L’École des lettres, 1996, p. 106.

36

PPP, affaires liées à l’anarchisme, menées anarchistes (1899–1901), BA 1498. – Дела, связанные с анархизмом, проводимые анархистами (1899–1901). (Прим. ред.)

37

Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, p. 106.

38

PPP, affaires liées à l’anarchisme, menées anarchistes (1899–1901), BA 1498.

39

Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, p. 107.

40

См. комментарии Марианны Энкель (Marianne Enckell) из CIRA (Международный исследовательский центр анархизма) о книге Vivien Bouhey, Les Anarchistes contre la République: Contribution à l’histoire des réseaux sous la Troisième République (1880–1914), Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2008.

41

Gustave Coquiot, “La vie artistique,” Le Journal, 17 June 1901.

42

PPP, dossiers de naturalisation d’étrangers célébres, IC 5, in Daix and Israël, Pablo Picasso: Dossiers, p. 44.

43

PPP, dossiers de naturalisation d’étrangers célébres, IC 5, in Daix and Israël, Pablo Picasso: Dossiers, p. 47.

44

Gérard Noiriel, “Français et étrangers,” in Pierre Nora (ed.), Les Lieux de mémoire, Paris, Gallimard, 1992, vol. 3, pp. 275–92.

45

Chevalier, Montmartre du plaisir, p. 210.

46

О Давиде Рейнале см.: Pierre Birnbaum, Les Fous de la République: Histoire politique des Juifs d’état, de Gambetta à Vichy, Paris, Fayard, 1992.

47

AN, F/7/12723, Journal officiel, Chamber of Deputies, meeting, Saturday, 27 January 1894.

48

AN, F/7/12723.

49

AN, F/7/12512.

50

AN, F/7/12723.

51

Газета L’Intransigeant, 27 June 1894. – Газета издавалась во Франции в 1880–1940 гг. (Прим. ред.)

52

AN, F/7/12723.

53

Газета La Justice, 23 May 1894.

54

L’Intransigeant, 27 June 1894.

55

Jean-Marie Domenach, Barrès par lui-même, Paris, Seuil, 1969, p. 133.

56

Gérard Noiriel, Le Creuset français: Histoire de l’immigration (XIXe-XXe siècle), Paris, Seuil, 2006, p. ix.

57

Patrick Weil, La France et ses étrangers, Paris, Calmann-Lévy, 1991, p. 24.

58

Caroline Douki, “Identification des migrants et protection nationale,” in Blanc-Chaléard, Douki, and Dyonet, Police et migrants, pp. 91–104.

59

Douki, “Identification des migrants,” pp. 107–13.

60

Vincent Duclert, “1896–1906: histoire d’un événement,” in Vincent Duclert and Perrine Simon-Nahum (eds.), Les Événements fondateurs: L’affaire Dreyfus, Paris, Armand Colin, 2006, p. 33.

61

AN, F/7/12504; см. также Marie-Josèphe Dhavernas, “La surveillance des anarchists individualistes (1894–1914),” in Philippe Vigier (ed.), Maintien de l’ordre et polices en France et en Europe au XIXe siècle, Paris, Créaphis, 1987, p. 348.

62

AN, F/7/12723.

63

Цит. по: La Plume, in Guillaume Apollinaire, Les Peintres artistes: Méditations esthétiques, Paris, Eugène Figuière & Cie, 1913.

64

Hélène Seckel, Emmanuelle Chevrière, and Hélène Henry (eds.), Max Jacob et Picasso, Paris, RMN, 1994, p. 23, letter of 6 August 1903.

65

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, pp. 12–13, Étude de Chiromancie, 1902, Museu Picasso Barcelona.

66

Patricia Sustrac, Max Jacob: Biographie (enfance bretonne), Les Cahiers Max Jacob, Association des Amis de Max Jacob, 2021.

67

Эти заметки датируются 1935 годом, в течение которого Макс Жакоб решил выступить с серией речей и подготовить работу о Пикассо и Аполлинере. См. Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, pp. 232–33.

68

Согласно Ричардсону и Маккалли, письмо датируется июлем 1902 г. См.: Richardson and McCully, Vie de Picasso, vol. 1, Paris, Éditions du Chêne, p. 9.

69

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. 18, letter from Picasso to Max Jacob, 1 May 1903.

70

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, letter of 29 August 1903.

71

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, letter of 1 May 1903.

72

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. 23, letter of 6 August 1903.

73

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. 23, letter of 6 August 1903.

74

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. 27, letter of 19 March 1903.

75

Archives du Musée national Picasso-Paris (MnPP), Gift of the Picasso Estate, 1992, personal archives of Pablo Picasso [далее цитируются как MnPP, Picasso personal archives], 515AP/C/66/1 January 1903.

76

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. 20, письмо, вероятно, датировано летом 1903 г.

77

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. 27, letter of 31 March 1904.

78

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, letter of 3 April 1904.

79

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, letter of 3 April 1904.

80

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. xxii, letter of 23 December 1936.

81

Josep Palau i Fabre, Picasso vivant, Barcelona, Polígrafa, 1980, p. 226.

82

Palau i Fabre, Picasso vivant, p. 375.

83

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. 23, letter of 6 August 1903.

84

PPP, dossiers de naturalisation d’étrangers célèbres, IC 5, report of 24 May 1905, in Daix and Israël, Pablo Picasso: Dossiers.

85

Fernande Olivier, Picasso et ses amis, Paris, Pygmalion, 2001, p. 26.

86

Archives de Paris (ADP) [далее цитируется как ADP], property register, D1P4 4298.

87

ADP, property register, D1P4 4298.

88

Fernande Olivier, Souvenirs intimes: Écrits pour Picasso, Paris, Calmann-Lévy, 1988, p. 114.

89

Claire Lévy-Vroelant, “Le logement des migrants en France du milieu du XIXe siècle à nos jours,” Historiens et geographes, no. 385, January 2004, “Inventaire des types de logement des migrants,” p. 155.

90

Ministère français de la Culture, Archives des Monuments historiques, PA00086734.

91

PPP, dossiers de naturalisation d’étrangers célèbres, IC 5, report of 24 May 1905 in Daix and Israël, Pablo Picasso: Dossiers, p. 51.

92

Abdelmalek Sayad, L’Immigration ou les Paradoxes de l’altérité, vol. 1, L’Illusion du provisoire, Paris, Raisons d’agir, 2006, p. 95.

93

Картина «Семья комедиантов» (La famille de saltimbanques) сейчас находится в Национальной галерее искусств в Вашингтоне.

94

«Пикассо всегда испытывал ностальгию по улице Равиньян. Я помню, когда он жил на улице Гранд-Огюстен, он показал мне на потолок, который был в плохом состоянии, и сказал: “Как на улице Равиньян, правда же? Да, как на улице Равиньян!” Куда бы он ни переезжал, он всегда и везде воссоздавал этот творческий хаос и беспорядок, как на улице Равиньян». Цит. по книге: Daniel-Henry Kahnweiler and Francis Crémieux, Mes galeries et mes peintres: Entretiens, Paris, Gallimard, coll. “L’Imaginaire,” 1961, p. 139.

95

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 51.

96

Le Monde, 31 August 2005.

97

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/11 August 1904.

98

Пьеро Эжен, сотрудник архива, ответственный за материально-техническое обеспечение коллекций.

99

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier reserve/11 August 1904.

100

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier reserve/1 March 1905.

101

Двоюродная сестра Пикассо, проживавшая в Малаге.

102

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier reserve/27 January 1906.

103

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/29 September 1906.

104

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier reserve/18 March 1907.

105

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/12 May 1910.

106

Journal officiel, Débats, 13 June 1911, p. 662.

107

Henry Fouquier, “Les Apaches,” Le Matin, 2 October 1907.

108

Dominique Kalifa, L’Encre et le Sang, Paris, Fayard, 1995, p. 116.

109

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/12 May 1910.

110

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/A.

111

Ardengo Soffici, Ricordi di vita artistica e letteraria, Florence, Vallechi, 1942, pp. 365–66.

112

Dorgelès, Château des brouillards, p. 13.

113

Газета Le Matin, 28 July 1900, p. 4.

114

Jean-Marc Berlière, “Les brigades du Tigre,” in Marc-Olivier Baruch and Vincent Duclert (eds.), Serviteurs de l’État: Une histoire politique de l’administration française (1875–1945), Paris, La Découverte, 2000, p. 316.

115

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/20 [??] 1912.

116

AN, Surveillance des anarchistes antimilitaristes, F/7/12722.

117

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/8 February 1909.

118

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/1 January 1908.

119

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/undated.

120

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/10 December 1908.

121

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/2 July 1909.

122

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/18 March 1907.

123

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/10 December 1908.

124

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/27 April 1912.

125

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/20 [??] 1912.

126

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/27 April 1912.

127

Из всех каталонских друзей Исидре Нонель-и-Монтуриоль оказал самое сильное влияние на Пикассо. «Он был моим очень хорошим другом, настоящим художником, великим художником. Это трагедия, что он умер таким молодым», – писал Пикассо позже. В 1896 году Нонель отправился работать в Валь-де-Бои (скалистый, отдаленный регион каталонских Пиренеев) и привез оттуда работы, на которых были изображены психически больные пациенты с пугающей внешностью. Тема, затронутая в этих работах, позже окажет влияние и на Пикассо. Он обращался к ней в своих картинах, на которых изображал проституток в больнице Сен-Лазар.

См.: Juan José Lahuerta, “On Futility of Comparisons: Notes on Picasso, Bohemian Barbarism and Mediaeval Art,” in Juan José Lahuerta and Émilia Philippot (eds.), Romanesque Picasso, Barcelona/Paris, Museu Nacional d’Art de Catalunya/Tenov Books, Musée national Picasso Paris, 2016, pp. 34–95.

128

Arnold Van Gennep, Les Rites de passage, Paris, Émile Nourry, 1909, p. 726. Книга издавалась в России: Арнольд Ван Геннеп. Обряды перехода. М.: Восточная литература, РАН, 1999; Didier Fassin and Sarah Mazouz, “Qu’est-ce que devenir français? La naturalization comme rite d’institution républicain,” Revue française de sociologie, vol. 48, no. 4, 2007, pp. 723–50.

129

Гийом Аполлинер. Убиенный поэт (Le Poète assassiné). М.: Азбука-классика, 2005.

130

Gustave Flaubert, Correspondance, Paris, Gallimard, coll. “Bibliothèque de la Pléiade” vol. 5, 2007, pp. 653–54, letter of 12 June 1867.

131

В разговоре с Хосепом Палау-и-Фабру Пикассо обмолвился, что именно встреча с группой бродячих уличных артистов, которых он увидел во время прогулки по эспланаде Марсова Поля в конце 1904 года, послужила «толчком для появления этих персонажей в его творчестве» (Palau i Fabre, Picasso vivant, p. 398).

132

Первая картина Пикассо, которую приобрел коллекционер Лео Стайн. Картина стала частью коллекции его сестры Гертруды Стайн и сейчас хранится в Гетеборгском художественном музее.

133

Здесь следует отметить использование Пикассо французских отсылок к комедии дель арте, жанру итальянского происхождения.

134

Laurence Madeline (ed.), Les Archives de Picasso: “On est ce que l’on garde!”, Paris, RMN, 2003, pp. 188–89.

135

В галерее Серрюрье также выставлялась мебель, которая в то время считалась второстепенным видом искусства.

136

John Richardson, A Life of Picasso, vol. 1, 1881–1906, New York, Random House, 1999, p. 328.

137

Max Jacob, Les Lettres françaises, 22–28 October 1964.

138

Guillaume Apollinaire, OEuvres complètes, Paris, Gallimard, 1984, vol. 4, p. 895, letter to Raimondi, 29 February 1918.

139

См.: Maurice Raynal, Picasso, Paris, G. Crès, 1922; Read, Picasso et Apollinaire.

140

Из описания Бодлером карикатуры, см.: Charles Baudelaire, “De l’essence du rire et généralement du comique dans les arts plastiques” [1855], in Charles Baudelaire, Curiosités esthétiques, ed. H. Lemaître, Paris, Garnier, 1986, pp. 241–63.

141

Guillaume Apollinaire, “L’esprit nouveau et les poètes” (1917), in OEuvres en prose complètes, Paris, Gallimard, 1991, vol. 2, pp. 944–45.

142

Guillaume Apollinaire, “Art et curiosité, les commencements du cubisme,” Le Temps, 16 September 1912, in OEuvres en prose complètes, vol. 2, p. 1515.

143

Guillaume Apollinaire, La Plume, 15 May 1905, in Chroniques d’art (1902–1918), Paris, Gallimard, pp. 35, 38.

144

Picasso et Apollinaire, p. 44.

145

По поводу идентификации персонажей см.: Read, Picasso et Apollinaire, а также: Elmer Arthur Carmean Jr., Picasso: The Saltimbanques, Washington, D.C., National Gallery of Art, 1980.

146

Seckel, Chevrière, and Henry, Max Jacob et Picasso, p. 23, letter of 6 August 1903.

147

См. также: Yve-Alain Bois, “Picasso the Trickster,” Cahiers du Mnam, no. 106, winter 2008–2009, and Theodore Reff, “Harlequins, Saltimbanques, Clowns and Fools,” Art Forum, 10 October 1971, pp. 30–43.

148

Michel Foucault, Le Corps utopique, followed by Les Hétérotopies, Paris, Nouvelles éditions Lignes, 2009, p. 23.

149

Foucault, Corps utopique, р.25.

150

Райнер Мария Рильке. Дуинские элегии (Duineser Elegien).

151

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/1 November 1905.

152

Pierre Daix, Picasso, Paris, Fayard, coll. “Pluriel,” 2014, pp. 92–93.

153

Pierre Daix, Picasso et Matisse revisités, Lausanne, Ides et Calendes, 2002, p. 30.

154

Irene Gordon, “A World Beyond the World: The Discovery of Leo Stein,” in Margaret Potter et al., Four Americans in Paris, New York, MoMA, 1970, p. 27, letter from Leo Stein to Mabel Foote Weeks, 29 November 1905.

155

Leo Stein: Appreciation: Painting, Poetry & Prose, New York, Crown Publishers, 1947, p.186.

156

Stein and Picasso, Correspondance, p. 37, letter of 11 August 1906.

157

Stein and Picasso, Correspondance, p. 41, letter of 4 February 1907.

158

Stein and Picasso, Correspondance, p. 25.

159

Stein and Picasso, Correspondance, p. 31, letter from Picasso to Leo Stein, 1905 or 1906 (?).

160

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/164/March 1906.

161

Gertrude Stein, Autobiography of Alice B. Toklas, New York, Harcourt, 1933, p. 60.

162

Daix, Picasso et Matisse revisités, pp. 30–39.

163

Fernand Braudel, “Ordre social et politique, économie monétaire,” in La Méditerranée et le monde méditerranéen à l’époque de Philippe II, Paris, Armand Colin, 1982, vol. 1, p. 30.

164

Jèssica Jaques Pi, Picasso en Gósol, 1906: Un verano para la modernidad, Barcelona, Machado Libros, La balsa de la Medusa, 2006, p. 17.

165

Джессика Жак Пи подразделяет творчество Пикассо на три эстетических этапа: натурализм, классицизм и примитивизм. По ее мнению, опыт пребывания в Госоле стал переломным моментом в творчестве Пикассо, когда художник полностью посвятил себя разработке собственного современного стиля. Он перестал ориентироваться на каноны классической традиции, зародившиеся в эпоху Возрождения, и сделал шаг к современной живописи и новым направлениям, таким как импрессионизм конца XIX в.

166

Pablo Picasso, Carnet catalan (summer 1906), Paris, Berggruen, 1976 (500 copies), preface and notes by Douglas Cooper, comments by Josep Palau i Fabre; см. также: Jaques Pi, Picasso en Gósol.

167

Picasso, Carnet catalan, p. 33.

168

Picasso, Carnet catalan, p. 33.

169

Эпистемологический подход, подобный подходу Сартра, описанному в 1939 г.: «Каждая из моих “теорий” была актом завоевания и обладания. Я верил, что если выстрою их в ряд, то заставлю мир подчиниться мне одному» (Jean-Paul Sartre, Carnets de la drôle de guerre, Paris, Gallimard, 1982, pp. 282–83).

170

Jaques Pi, Picasso en Gósol, p. 124, and Carnet catalan, 2 R°.

171

Picasso, Carnet catalan, p. 20.

172

Picasso, Carnet catalan, p. 15.

173

Пьер Декс в своей книге описывает, как встревоженный интересом Стайнов к новым работам Пикассо Амбруаз Воллар снова обратил внимание на художника, «проснулся и помчался в “Бато-Лавуар”, чтобы заполучить себе двадцать семь картин за 2000 золотых франков». (Daix, Picasso, p. 97).

174

Teresa Camps and Susanna Portell (eds.), Les Cartes de l’Escultor Enric Casanovas, Barcelona, Publicacions i Editions de la Universitat de Barcelona, 2015, p. 150, letter of 27 June 1906.

175

Pablo Picasso and Guillaume Apollinaire, Correspondance, ed. P. Caizergues and H. Seckel, Paris, Gallimard, coll. “Art et artistes”/RMN, 1992, pp. 52–53.

176

Olivier, Picasso et ses amis, p. 116.

177

Braudel, La Méditerranée, vol. 1, p. 30.

178

Picasso and Apollinaire, Correspondance, pp. 39–41.

179

Stein and Picasso, Correspondance, p. 34.

180

Picasso, Carnet catalan, p. 27.

181

Peter Sahlins, Frontières et identités nationales: La France et l’Espagne dans les Pyrénées depuis le XVIIe siècle, Paris, Belin, 1996, p. 6; первоначально опубликовано под названием: Unnaturally French: Foreign Citizens in the Old Regime and After, Berkeley, University of California Press, 1989.

182

Sahlins, Frontières et identités, p. 28.

183

Laurence Bertrand Dorléac, “Le Verre de Picasso,” in Emmanuel Guigon et al. (eds.), La Cuisine de Picasso, Barcelona, La Fabrica, 2018. Анализируя скульптуру «Стакан абсента» (1914), Дорлеак отмечает сочувствие Пикассо к городским маргинальным элементам (с 1904 to 1914).

184

Berlière, “Les brigades du Tigre,” pp. 313–23.

185

Laurence Fontaine, Histoire du colportage en Europe (XVe–XIXe siècle), Paris, Albin Michel, 1993, p. 19.

186

Джессика Жак Пи, интервью с автором, Париж, 4 сентября 2018 г.

187

Francisco Comin, “Contrebande et fraude fiscale en Espagne,” in Gérard Béaur, Hubert Bonin, and Claire Lemercier (eds.), Fraude, contrefaçon et contrebande de l’Antiquité à nos jours, Paris, Droz, 2006, pp. 145–63.

188

Пау – каталонский перевод имени Пабло.

189

Camps and Portell, Cartes de l’Escultor Enric Casanovas, pp. 151–52, postcard to Enric Casanovas between 27 June and 13 August 1906. Автор благодарит Джессику Жак Пи за возможность ознакомиться с текстом открытки.

190

Stein and Picasso, Correspondance, p. 34, letter of “early summer 1906,” согласно датировке редактора сборника.

191

Camps and Portell, Cartes de l’Escultor, p. 150, letter of 27 June 1906.

192

Так утверждает Джессика Жак Пи, см.: Jèssica Jaques Pi, “When Pablo Picasso was Pau de Gósol or the Birth of Cézanne’s Grandson,” Ojo, le journal, www.picasso.fr, June 2021.

193

Jaques Pi, Picasso en Gósol, pp. 68–69.

194

Jaques Pi, Picasso en Gósol, p. 105.

195

“Vincenc Kramář, Notes on Picasso’s exhibition at the Thannhauser Gallery, 1913,” Transcription Leonard A. Lauder Research Center for Modern Art, The Metropolitan Museum of Art, New York, 2019. Copyright © The Metropolitan Museum of Art. https://www.metmuseum.org/art /libraries – and-research-centers/leonard-lauder-research-center/research /digital-archives/kramar-project.

196

“Vincenc Kramář, Notes.”

197

Claude Lévi-Strauss, “New York post-et préfiguratif,” in Le Regard éloigné, Paris, Plon, 1983, p. 350.

198

François Hartog, Régimes d’historicité: Presentisme et expériences du temps, Seuil, coll. “Points,” 2012, p. 22.

199

Arthur I. Miller, Einstein, Picasso: Space, Time, and the Beauty That Causes Havoc, New York, Basic Books, 2001.

200

André Malraux, La Tête d’obsidienne, in OEuvres complètes, vol. 3, Paris, Gallimard, 2010, p. 697.

201

“A Collector’s Story, Leonard A. Lauder and Emily Braun in Conversation,” in Emily Braun and Rebecca Rabinow, Cubism: The Leonard A. Lauder Collection, New Haven, The Metropolitan Museum/London, Yale University Press, 2015, pp. 2–19.

202

Wilhelm Heinrich Riehl, “Das landschaftliche Auge” [1850], in Culturstudien aus drei Jahrhunderten, Stuttgart, J. G. Cotta, 1859, p. 74.

203

Heinrich Wölfflin, Kleine Schriften, ed. J. Gantner, Bâle, Schwabe Verlag, 1946, p. 164.

204

Heinrich Wölfflin, Autobiografie, Tagebücher und Briefe: 1864–1945, ed. J. Gantner, Bâle, Schwabe Verlag, 1984.

205

Michel Espagne and Bénédicte Savoy (eds.), Dictionnaire des historiens d’art allemands, Paris, CNRS Éditions, 2010, p. 369.

206

Vincenc Kramář, Le Cubisme, Paris, École nationale supérieure des Beaux-Arts, 2002, p. xxiv.

207

Jana Claverie, Hélène Klein, Vojtěch Lahoda, and Olga Uhrová (eds.), Vincenc Kramář: Un theoricien et collectionneur du cubisme à Prague, exhibition catalog, Paris, RMN, 2002, p. 202, travel notes and letter of 24 September 1910.

208

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 203, letter of 8 October 1910.

209

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 208, set of travel notes.

210

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 207, letter of 1 May 1911.

211

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 208.

212

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 211, letter of 28 November 1911.

213

Имеется в виду автопортрет, 1906 год, бумага, уголь.

214

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 211, travel notes, 1906–1909.

215

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 212, letters of 2 December 1911 and 30 November 1911.

216

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 217, letter of 27 April 1912.

217

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 218.

218

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 217, pamphlet of 30 April 1912 with the heading “Place Étoile Goudeau.”

219

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 220.

220

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 220.

221

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 225, letter of 5 December 1912.

222

Dagen, Picasso, Paris, Hazan, 2008, p. 189.

223

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 46.

224

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 46.

225

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 48.

226

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 46.

227

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 46.

228

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 49.

229

Brassaï, Conversations avec Picasso [1964], Paris, Gallimard, 1997, p. 81.

230

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 49–50.

231

Его прозвище в мире искусства.

232

В 1901 г. Воллар организовал для Пикассо его первую выставку, затем регулярно покупал его картины, но недооценил его авангардные работы.

233

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 51.

234

Béatrice Joyeux-Prunel, “La construction internationale de l’aura de Picasso avant 1914: Expositions différenciées et processus mimétiques,” presented at the symposium “Revoir Picasso,” Musée national Picasso-Paris, 25–28 March 2015.

235

Термин заимствован у владельца галереи Лео Кастелли. Но связи между Канвейлером и его международными партнерами на самом деле были довольно непрозрачны. Канвейлер сам выбирал работы художников для показа и продажи, устанавливая низкую цену за картины, к которой иностранная галерея добавляла свои «комиссионные». Если работа не была продана, Канвейлер сохранял за собой право собственности на нее и мог в любой момент потребовать ее возврата. В 1910 г. Канвейлер внедрил систему займов и продаж картин через посредничество других владельцев галерей, которых он называл своими «представителями» (Альфред Флехтхайм в Дюссельдорфе, а также в Берлине, Франкфурте, Кельне, Вене; Генрих Таннхаузер в Мюнхене; Бреннер в Нью-Йорке).

236

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 27–28.

237

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 24–25.

238

Карл Бенц получил автомобильный патент в 1886 г.; Роберт Бош основал компанию Bosch в 1886 г.; Готлиб Даймлер – изобретатель газового двигателя для автомобилей (1887), Вильгельм Майбах – «король конструкторов 1890 года».

239

Enzo Traverso, Les Juifs et l’Allemagne: De la “symbiose judéo-allemande” à la mémoire d’Auschwitz, Paris, La Découverte, 1992, p. 32.

240

Werner Spies, “Vendre des tableaux—donner à lire,” in Isabelle Monod-Fontaine and Claude Laugier (eds.), Daniel-Henry Kahnweiler: Marchand, éditeur, écrivain, Paris, Éditions du Centre Pompidou., 1984, p. 18, letter from Daniel-Henry Kahnweiler to Michel Leiris, 19 March 1932.

241

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 28.

242

George L. Mosse, Confronting History: A Memoir, Madison, The University of Wisconsin Press, 2000, p. 17.

243

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 26–27.

244

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 33.

245

Espagne and Savoy, Dictionnaire des historiens, p. x.

246

См. статью о Варбурге в Espagne and Savoy, Dictionnaire des historiens, pp. 352–56.

247

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 41–42.

248

Olivier, Picasso et ses amis, p. 195.

249

Bouhey, Anarchistes contre la République, p. 350.

250

Berlière, “Les brigades du Tigre,” pp. 311–23; см. также его: “Ordre et sécurité: Les nouveaux corps de police de la Troisième République,” Vingtième siècle: Revue d’histoire, no. 39, 1993, pp. 23–37, а также: Vigier, Maintien de l’ordre, и наиболее подробно: Dhavernas, “Surveillance des anarchistes,” pp. 347–60.

251

Berlière, “Les brigades du Tigre,” p. 315.

252

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/26 March 1907.

253

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/10 December 1908.

254

Jacqueline Stallano, “Une relation encombrante: Géry Piéret,” in Michel Décaudin (ed.), Amis européens d’Apollinaire, Paris, Presses de la Sorbonne Nouvelle, 1995, pp. 14–15, недатированное письмо из Парижа, среда.

255

Stallano, “Une relation encombrante.” p. 17, letter of 4 April 1907.

256

Olivier, Souvenirs intimes, p. 248.

257

Olivier, Souvenirs intimes, p. 248.

258

Olivier, Picasso et ses amis, p. 194.

259

Le Petit Journal, 9 September 1911, p. 2.

260

Olivier, Picasso et ses amis, p. 196.

261

PPP, dossiers de naturalisation d’étrangers célèbres, IC 5.

262

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/10 July 1909.

263

Stein and Picasso, Correspondance, p. 70.

264

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/1909.

265

Fernande Olivier, “L’atelier du boulevard de Clichy,” Le Mercure de France, 15 July 1931, p. 355.

266

Roland Penrose, Picasso, Paris, Flammarion, 1996, p. 273.

267

Brigitte Léal (ed.), Dictionnaire du cubisme, Paris, Robert Laffont, 2018, p. 102.

268

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 59.

269

Stein, Autobiography of Alice B. Toklas, p. 29.

270

Donation Louise et Michel Leiris: Collection Kahnweiler-Leiris, Paris, Éditions du Centre Pompidou, 1984, p. 168, letter from Picasso to Daniel-Henry Kahnweiler, 12 June 1912.

271

Olivier, Picasso et ses amis, p. 120.

272

William Rubin, Picasso and Braque: Pioneering Cubism, exhibition catalog, New York, MoMA, 1989.

273

«В период с 1908 по 1909 год Пикассо создал ряд картин, в которых ощущается сильное влияние Сезанна. И сейчас почти невозможно определить, кто именно, Брак или Пикассо, были причиной этих перемен, – писал в 1996 году искусствовед Уильям Рубин. – Самым необычным было то, что элементы африканизма, которые привнес в кубизм Пикассо, и своеобразие творчества Сезанна, казалось бы, совершенно невозможно совместить. И все же именно на соединении этих двух влияний родились кубистические картины 1908 года» (Уильям Рубин, речь 1996 года, опубликованная in Pierre Daix, Braque avec Picasso, Paris, RMN, 2013, p. 18).

274

Выражение взято у Даниэля-Анри Канвейлера; см.: Léal, Dictionnaire du cubisme, p. 103.

275

Léal, Dictionnaire du cubisme, p. 103.

276

Penrose, Picasso, p. 273.

277

Rubin, Picasso and Braque. Pioneering Cubism, exhibition catalog.

278

Guillaume Apollinaire, “Je dis tout,” 19 October 1907, in Daix, Nouveau Dictionnaire Picasso, p. 123.

279

Étienne-Alain Hubert, “Braque, Apollinaire, Reverdy,” in Brigitte Léal (ed.), Georges Braque (1882–1963), Paris, RMN/Éditions du Centre Pompidou, 2013, pp. 96–105.

280

В недатированном письме, написанном, вероятно, в 1936 г., Кассу сообщал Пикассо: «Я уезжаю в Цюрих, но в понедельник заеду к тебе на улицу Гран-Огюстен, чтобы мы могли поболтать, и ты сказал бы мне, что обо всем этом думаешь. Сейчас отношение к современной живописи полностью изменилось, и у тебя здесь есть не только поклонники, но и друзья. Все будет с тобой согласовано», MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/22 [??] 1936.

281

Jean Paulhan, Braque le patron, Paris, Gallimard, 1952, pp. 126–27.

282

André Malraux, “Funérailles de Georges Braque,” in OEuvres complètes, vol. 3, Oraisons funèbres, Paris, Gallimard, coll. “Bibliothèque de la Pléiade,” 1996, p. 935.

283

Daix, Picasso cubiste, pp. 26, 27.

284

Léal, Georges Braque, p. 13.

285

Lara Marlowe, “Braque Is Back: French Cubist Finally Escapes Picasso,” Irish Times, 11 November 2013.

286

Brigitte Léal, “Introduction,” in Brigitte Léal, Christian Briend, and Ariane Coulondre (eds.), Le Cubisme, exhibition catalog, Paris, Musée national d’art moderne/Éditions du Centre Pompidou, 2018, p. 14.

287

Françoise Gilot and Carlton Lake, Vivre avec Picasso, Paris, Calmann-Lévy, 1964, pp. 68–69.

288

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres.

289

Leo Stein, Appreciation: Painting, Poetry and Prose, Lincoln, University of Nebraska Press, 1996.

290

Leo Stein, Journey into the Self: Being the Letters, Papers and Journals of Leo Stein, ed. E. Fuller, New York, Crown Publishers, 1950, p. 203.

291

Stein, Appreciation, p. 157.

292

Potter et al., Four Americans in Paris, p. 21, letter to Mabel Weeks, 2 December 1900.

293

Stein and Picasso, Correspondance, p. 63.

294

Stein and Picasso, Correspondance, p. 54.

295

Stein and Picasso, Correspondance, p. 62.

296

Stein and Picasso, Correspondance, pp. 64–65.

297

Brigitte Léal, “Les carnets des Demoiselles d’Avignon,” in Brigitte Léal (ed.), Carnets: Catalogue de dessins, Paris, RMN, 1996, vol. 1, p. 110.

298

По-видимому, блокнот был приобретен в 1907 году и сразу разделен на листы (см. Brigitte Léal, “Carnets,” in Hélène Seckel [ed.], Les Demoiselles d’Avignon, Paris, Musée national Picasso-Paris/RMN, 1988, bk. III, vol. 1, p. 103).

299

Stein and Picasso, Correspondance, p. 62, letter of 13 September 1908.

300

Stein and Picasso, Correspondance, p. 69, letter of 26 May 1909.

301

Stein and Picasso, Correspondance, pp. 81–82, letter of 13 September 1909.

302

Stein and Picasso, Correspondance, p. 90.

303

Stein, Appreciation, p. 187.

304

Stein, Appreciation, p. 157.

305

Артур Б. Карлес, Джон Марин, Макс Вебер, Марсден Хартли, Альфред Маурер, Абрахам Валковиц, Эндрю Дасбург, Морган Рассел, Артур Ли, Артур Дав, Стэнтон Макдональд Райт и Патрик Генри Брюс – все входили в этот круг.

306

Rebecca Rabinow, “Les Stein à la découverte de l’art modern: Les premières années à Paris, 1903–1907,” in Cécile Debray, Janet Bishop, Gary Tinterow, and Rebecca Rabinow (eds.), Matisse, Cézanne, Picasso: L’aventure des Stein, exhibition catalog, Paris, RMN/Grand Palais, 2011, p. 62.

307

Emily D. Bilski and Emily Braun, “Introduction,” in Emily D. Bilski and Emily Braun (eds.), Jewish Women and Their Salons: The Power of Conversation, exhibition catalog, New York, Yale University Press, 2005.

308

Max Weber, The Matisse Class, Washington/New York, Archives of American Art (AAA), Smithsonian Institution, Max Weber Papers.

309

Mabel Dodge Luhan, Intimate Memories, vol. 1, European Experiences, New York, Harcourt, Brace, 1935, pp. 321–22.

310

Apollinaire, Chroniques d’art, p. 42.

311

Sarah Greenough and Charles Bock, Modern Art and America: Alfred Stieglitz and His New York Galleries, Washington, National Gallery of Art, 2000, p. 118, letter from Alfred Stieglitz to Arthur Jerome Eddy, 10 November 1913.

312

Пикториалистическая фотография развивалась между 1888 и 1914 гг. по мере постепенного преодоления технических трудностей. Это движение поддерживали в основном фотографы-любители. Они создавали клубы и пытались добиться признания фотографии как самостоятельной дисциплины в искусстве, по сути, закладывая основы художественной фотографии. Среди теоретиков пикториализма были Генрих Кюн в Германии, Констант Пуйо и Робер Демаши во Франции.

313

Cohen-Solal, “Le va-et-vient transatlantique des photographes,” в сборнике: “Un jour, ils auront des peintres”, (II, 12), p. 341.

314

В 1890-х гг. общество австрийских художников «Кюнстлерхаус» монополизировало мир искусства и его рынок в Германии и Австрии. В ответ на это в 1897 г. группа молодых художников, объединившихся вокруг Густава Климта (австрийский художник, 1862–1918. – Прим. ред.), основала «Венский сецессион». Их целью было познакомить местную публику с последними европейскими тенденциями в живописи, в частности, с направлением ар-нуво. В свою очередь, движение «Фото-Сецессион» помогало повышать стандарты в фотоискусстве и популяризировало художественную фотографию. Группа «Фото-Сецессион» рассматривала фотографию не только как инструмент документирования, но и как новый способ самовыражения и творчества.

315

Alfred Stieglitz, Camera Work: The Complete Illustrations (1903–1917), Cologne/New York, Taschen, 1997, pp. 63–64.

316

Nathan Lyons, Photographers on Photography: A Critical Anthology, Englewood Cliffs, Prentice Hall, 1966, p. 120.

317

8. Richard Whelan, Alfred Stieglitz: A Biography, New York, Little, Brown and Company, 1995, p. 255; Greenough and Bock, Modern Art and America, p. 118.

318

Gelett Burgess, “The Wild Men of Paris,” The Architectural Record, no. 27, January—June 1910, pp. 407–408.

319

Burgess, “The Wild Men of Paris,” pp. 407–408.

320

Это была первая прямая продажа работ художника в Соединенные Штаты. (См. Brigitte Léal, “Hamilton Easter Field,” in Léal, Dictionnaire du cubisme, p. 290.)

321

Greenough and Bock, Modern Art and America, letter from Edward Steichen to Alfred Stieglitz, January or February 1911.

322

Marius de Zayas, “Picasso” (1911), in Stieglitz, Camera Work, pp. 677–79.

323

J. Edgar Chamberlin, Evening Mail, 1911, in Greenough and Bock, Modern Art and America, p. 122.

324

Greenough and Bock, Modern Art and America, p. 123, letter from Alfred Stieglitz to Marius de Zayas, 4 April 1911.

325

Greenough and Bock, Modern Art and America, letter from Marius de Zayas to Alfred Stieglitz.

326

Greenough and Bock, Modern Art and America, p. 499, letter from Alfred Stieglitz to Edward Alden Jewell, December 1939.

327

Greenough and Bock, Modern Art and America, p. 124, letter from Alfred Stieglitz to Sadakichi Hartmann, 22 December 1911.

328

Greenough and Bock, Modern Art and America, letter from Alfred Stieglitz to Heinrich Kuhn, 14 October 1912.

329

«Пожарная лестница» в: Greenough and Bock, Modern Art and America, letter from Alfred Stieglitz to Heinrich Kuhn, 14 October 1912.

330

Greenough and Bock, Modern Art and America, letter from Alfred Stieglitz to Arthur Jerome Eddy, 10 November 1913.

331

Archives du Musée d’Orsay (AMO), fonds Paul Burty Haviland, letter of 6 August 1911.

332

Gertrude Stein, Everybody’s Autobiography, New York, Cambridge, Exact Change, 1993.

333

Stein, Journey into the Self, p. 148, letter of 20 October 1930.

334

Stein, Journey into the Self, p. 134, letter to Mabel Weeks, December 1933.

335

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/164/1 August 1910.

336

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/164/18 July 1909.

337

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/164/1 August 1911.

338

Stein and Picasso, Correspondance, p. 18.

339

Stein, Alice B. Toklas, p. 79.

340

Stein, Alice B. Toklas, p. 53.

341

Stein, Alice B. Toklas, p. 53.

342

Stein, Alice B. Toklas, p. 85.

343

Gertrude Stein, Everybody’s Autobiography, Cambridge, Exact Change, 1993, p. 21.

344

Ulrich Gineiger: “Ein Weltroman wurzelt in Franken,” MainPost, 17–18 January 1987; а также Rudolf Ganz: The German Jewish Mass Emigration, 1720–1880, American Jewish Archives, Clifton Ave, Cincinnati, Ohio, 45220, https: //www.alemannia-judaica.de/images/Images%20430 /Weickersgrueben%20Weltroman.pdf.

345

Gertrude Stein, The Making of Americans: Being a History of a Family’s Progress, Normal, Illinois, Dalkey Archive Press, 1996, pp. 46–47.

346

Stein, Alice B. Toklas, p. 100.

347

«Американцы, – пишет Гертруда Стайн, – похожи на испанцев. И те и другие абстрактны и жестки. Не жестоки – а именно жестки. У них нет такого тесного контакта с землей, как у большинства европейцев. Их материализм – не материализм обладания, а материализм действия и хаоса. Вот почему кубизм – изобретение испанцев». (The Autobiography of Alice B. Toklas, New York, Random House, 2000, p. 81.)

348

Laurence Madeline, “Le peintre et ses mécènes,” in Stein and Picasso, Correspondance, p. 26.

349

Gertrude Stein, “Picasso,” Camera Work, no. 34–35, 1912, in Stieglitz, Camera Work, pp. 665–66.

350

Stein, “Picasso,” p. 109.

351

Stein, “Picasso,” p. 112.

352

Stein, Everybody’s Autobiography, p. 21.

353

Georges Braque, Eugene Jolas, Maria Jolas, Henri Matisse, André Salmon, and Tristan Tzara, “Testimony Against Gertrude Stein,” Transition, 23 February 1935, pp. 13–14.

354

Franz Hessel, Romance parisienne: Les papiers d’un disparu, Paris, Maren Sell, 1990.

355

Claudine Grammont, “Matisse comme religion: Les ‘Mike Stein’ et Matisse, 1908–1918,” in Debray et al., Matisse, Cézanne, Picasso, p. 219.

356

Grammont, “Matisse comme religion,” pp. 219, 223.

357

Grammont, “Matisse comme religion,” p. 223.

358

Stein, Alice B. Toklas, p. 64.

359

Grammont, “Matisse comme religion,” p. 223.

360

Hessel, Romance parisienne, pp. 24–25, 30

361

Wilhelm Uhde, De Bismarck à Picasso, Paris, Éditions du Linteau, 2002.

362

Uhde, De Bismarck à Picasso, p. 152.

363

Julius Meier-Graefe, Spanische Reise, Berlin, Rowohlt Verlag, 1910, in Espagne and Savoy, Dictionnaire des historiens, pp. 146–47.

364

Meier-Graefe, Spanische Reise, in Espagne and Savoy, Dictionnaire des historiens, p. 141.

365

Edward Fry, Le Cubisme, Bruxelles, La Connaissance, 1968, p. 51.

366

Jeffrey Weiss, The Popular Culture of Modern Art: Picasso, Duchamp, and Avantgardism, London/New Haven, Yale University Press, 1994, pp. 52–53.

367

Michel Espagne, Le Paradigme de l’étranger: Les chaires de littérature étrangère au XIXe siècle, Paris, Cerf, 1993, p. 8.

368

Bois, “La leçon de Kahnweiler,” in La Peinture comme modele, pp. 142–43.

369

Даниэль Анри Канвейлер, in Jean Grenier, “Un collectionneur pionnier,”L’OEil, no. 15, 1956, pp. 40–44.

370

Corinne Barbant, “Pour l’amour de la peinture moderne, portrait de Roger Dutilleul en lecteur,” in Jeanne-Bathilde Lacourt, Corinne Barbant, and Pauline Creteur (eds.), Picasso, Léger, Masson. Daniel-Henry Kahnweiler et ses peintres, Villeneuve-d’Ascq, LaM, 2013, p. 103.

371

Barbant, “Pour l’amour,” p. 104.

372

Выражение было придумано французским критиком Андре Варно (1885–1960 – Прим. ред.).

373

Gino Severini, Tutta la vita di un pittore, Milan, Garzanti, 1946, pp. 53–54.

374

Giovanni Papini, “Enrico Bergson” (1911), in Giovanni Papini, 24 cervelli, Milan, Facchi Editore, 1919, pp. 285–95.

375

Marina Burnel, “Picasso et Bergson, du savoir au savoir-faire,”Ojo, le journal, no. 38, November 2020: https: //www.picasso.fr/ojo-les-archives-novembre-2015-ojo-31.

376

Giovanni Papini, “Enrico Bergson” (1911), in Giovanni Papini, 24 cervelli, Milan, Facchi Editore, 1919, pp. 285–95.

377

Для более детального анализа см.: Gino Severini, “L’action de Picasso sur l’art,” Nova and Vetera, 1931, pp. 125–30; а также Gino Severini, Ragionamenti sulle Arti figurative, Milan, no publisher, chapter 19, 1942.

378

Monod-Fontaine and Laugier, Daniel-Henry Kahnweiler, p. 27.

379

“Conversations avec Picasso, 1959, 25 rue La Boétie, 5 fevrier 1933,” in Marie-Laure Bernadac and Androula Michaël, Propos sur l’art, Paris, Gallimard, p. 90.

380

В отличие от предыдущего периода, который он позже описывал как время «живописи» и «мастерски написанных» «красивых картин»; цитата из: Bernadac and Michaël, Propos sur l’art, p. 73.

381

Isabelle Monod-Fontaine, цитата из: Léal, Georges Braque, p. 76.

382

Эта переписка уже цитировалась по: William Rubin, “An Introduction” к книге Picasso and Braque, и особенно “The Surviving Correspondence,” в той же книге, pp. 47–51. Возвращение к первоначальным архивам позволило мне по-новому взглянуть на отношения двух художников.

383

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/17/undated.

384

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/17, 1912.

385

Penrose, Picasso, p. 205.

386

Эту быстросохнущую краску, сделанную на основе льняного масла, изобрели в Голландии в 1888 г. Десять лет спустя патент на нее купила французская компания, а художник Эжен Вавассер придумал плакат с изображением трех маляров, который стал одним из первых в истории рекламы. Продукт получил такую популярность, что в 1907 г. его название вошло в словари.

387

Итальянская этимология слова ciarlatano происходит от прилагательного, данного жителям умбрийской деревни Черрето-ди-Сполето, которые в Средние века достигли экономического процветания благодаря примененным ранее хитрым, а иногда и мошенническим методам. Таким образом, слово «шарлатан» характеризует человека, который наживается на доверчивости других, продавая товары сомнительного качества.

388

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 60.

389

Jean-Paul Sartre, Les Mots, Paris, Gallimard, coll. “Folio,” 1964, pp. 98–104.

390

Jennifer Wild, The Parisian Avant-garde and the Age of Cinema: 1900–1923, Oakland, University of California Press, 2015, “Seeing through Cinema: Projection in the Age of Cubism,” pp. 22–28.

391

По-испански ojo означает «глаз», но также, в более широком смысле, «обрати внимание». Испанцы обычно делают заметки, часто рисунки, похожие на те, что были у Пикассо. Иногда они сопровождают набросок игрой слов: ojo con los ojos («смотри в оба, обрати внимание»). Даже сегодня бабушки продолжают оставлять подобные послания своим внукам.

392

Donation Louise et Michel Leiris, p. 166.

393

Donation Louise et Michel Leiris, p. 165.

394

Donation Louise et Michel Leiris, p. 169.

395

См. текст Ariane Coulondre in Léal, Briend, and Coulondre, Le Cubisme, pp. 78–79.

396

Цитируется по: The documentary chronology of Judith Cousins in William Rubin, Picasso and Braque, p. 379.

397

Donation Louise et Michel Leiris, p. 26.

398

Daix, “Papiers collés,” Nouveau Dictionnaire Picasso, p. 660.

399

Rubin, Picasso and Braque: Pioneering Cubism, p. 407.

400

Émilie Bouvard, “Les chefs-d’oeuvre de Picasso,” in Émilie Bouvard and Coline Zellal (eds.), Picasso: Chefs-d’oeuvre! Paris, Musée national Picasso-Paris/Gallimard, 2018, pp. 12–13.

401

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 60.

402

Bernard Zarca, L’Artisanat français: Du métier traditionnel au groupe social, Paris, Economica, 1986, p. 124.

403

Uhde, De Bismarck à Picasso, p. 227.

404

Hélène Seckel in Daix, Nouveau Dictionnaire Picasso, p. 124.

405

Malraux, La Tête d’obsidienne, pp. 18–19.

406

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 31.

407

Daniel-Henry Kahnweiler, Les Années héroïques du cubisme, Paris, Éditions Braun & Cie, 1950 (страницы не пронумерованы).

408

Pierre Assouline, Daniel-Henry Kahnweiler: L’homme de l’art, Paris, Gallimard, coll. “Folio,” 1988, p. 184.

409

Отдельная благодарность Изабель Моно-Фонтен за проделанный ею анализ контракта.

410

Werner Spies, “Vendre des tableaux—donner à lire,” in Isabelle Monod-Fontaine and Claude Laugier (eds.), Daniel-Henry Kahnweiler: Marchand, éditeur, écrivain, Paris, Éditions du Centre Pompidou, 1984, pp. 21–24.

411

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 31.

412

Spies, “Vendre des tableaux,” p. 24.

413

Daniel-Henry Kahnweiler, “L’État et les arts plastiques” [1916], in Spies, “Vendre des tableaux,” pp. 17–44.

414

Среди других были Конрад Фидлер, Генрих Вельфлин, Алоиз Ригль и Вильгельм Воррингер.

415

Точная дата прибытия Карла Эйнштейна в Париж неизвестна. По словам историка искусства Лилиан Меффре, наиболее вероятной датой является 1905 год: «Если положиться на несколько упоминаний его имени в книге Канвейлера “Хуан Грис” (Juan Gris) и менее достоверные воспоминания самого Эйнштейна в его “Маленькой автобиографии” (Kleine Autobiographie), можно предположить, что именно в 1905 г. Эйнштейн впервые прибыл в Париж. Канвейлер пишет: “Карл Эйнштейн вернулся во Францию после войны в Испании, в которой он принимал участие. Мы виделись довольно часто, потому что дружили на протяжении тридцати пяти лет”». (Liliane Meffre, Carl Einstein [1885–1940]: Itinéraire d’une pensée moderne, Paris, Presses de l’université Paris-Sorbonne, 2002, pp. 37–38.)

416

Carl Einstein, Georges Braque, Paris, Éditions des Chroniques du Jour, 1934, p. 15.

417

По словам Изабель Калиновской и Марии Ставринаки, Карл Эйнштейн «радовался, что древнее трагическое восприятие, исчезнувшее из современного секуляризованного общества, возрождается в художественной форме в живописи Пикассо». (Isabelle Kalinowski and Maria Stavrinaki, Carl Einstein et les primitivismes, Paris, Musée du Quai-Branly, 2011.)

418

Carl Einstein, “Picasso,” Documents, no. 3, 1930, p. 156, note 93.

419

Carl Einstein and Daniel-Henry Kahnweiler, Correspondance (1921–1939), Marseille, André Dimanche Éditeur, 1993, p. 48.

420

Dieter Hornig, “Max Raphael: théorie de la création et production visuelle,” Revue germanique internationale, no. 2, 1994, pp. 165–78.

421

Journal officiel, 5 December 1912.

422

Béatrice Joyeux-Prunel, “L’art de la mesure: Le Salon d’automne (1903–1914), l’avant-garde, ses étrangers et la nation française,” Histoire & Mesure, vol. 22, no. 1, 2007, http: //journals.openedition.org/histoiremesure/2333.

423

“Le Salon d’automne est un scandale,” Le Matin, 5 October 1912, а также: Le Mercure de France, 16 October 1912.

424

Louis Vauxcelles, “M. Frantz Jourdain et le ‘salon d’Automne,’ ” Gil Blas, 9 October 1912.

425

Pierre Mortier, см. в: Gil Blas, 1912.

426

Vauxcelles, “M. Frantz Jourdain et le ‘salon d’Automne,’ ” Gil Blas, 9 October 1912.

427

Gil Blas, 21 October 1912.

428

Николай Бердяев. Пикассо. В Sophiya («София»). 1914. № 3. С. 57–62.

429

L’Occident, May 1912: “La main passe,” in Anne Baldassari, “Le rose et le noir, Chtchoukine, les Stein, Matisse, Picasso,” in Icônes de l’art moderne: La collection Chtchoukine, exhibition catalog, Paris, Gallimard/Fondation Louis Vuitton, 2016, p. 91.

430

Четыре работы Пикассо на время этой выставки были предоставлены венгерским финансистом, коллекционером произведений искусства и меценатом Марселем Немешем.

431

Две работы Пикассо на время этой выставки были предоставлены коллекционером Кловисом Саго.

432

В число этих людей также входили Савва Морозов, Савва Мамонтов, Павел и Степан Рябушинские и Козьма Солдатенков.

433

Kasimir Malevich, “Le nouvel art et l’art représentateur” (1928), in Kasimir Malévitch: Écrits, vol. 1, Paris, Allia, 2015, pp. 438–67.

434

Baldassari, “Le rose et le noir,” p. 93.

435

Leo Steinberg, “La résistance à Cézanne: les Trois femmes de Picasso,” in Daix, Picasso cubiste, pp. 71–103.

436

Яков Тугендхольд. Французское собрание С. И. Щукина. Издательство «Аполлон», 1914. № 1–3.

437

Yve-Alain Bois, “Préface,” in Kramář, Le Cubisme, p. xx.

438

André Level, Souvenirs d’un collectionneur, Paris, A. C. Mazo, 1959, p. 10.

439

Level, Souvenirs d’un collectionneur, p. 18.

440

Michael C. FitzGerald, Making Modernism, New York, Farrar, Straus &Giroux, 1995, pp. 15–46; Jori Finkel, The Art Newspaper, 31 July 2014; Vérane Tasseau, “Les ventes de séquestre de la galerie Kahnweiler,” Ojo, le journal, September 2016; “La vente aux enchères exceptionnelle de La Peau de l’Ours,” La Peau de l’Ours, Andre Level et Pablo Picasso, no. 11, July 2010.

441

Level, Souvenirs d’un collectionneur, p. 17.

442

Level, Souvenirs d’un collectionneur, p. 23.

443

Level, Souvenirs d’un collectionneur, p. 23.

444

Baldassari, Icônes de l’art moderne.

445

André Warnod, “La vente de la Peau de l’Ours,” Comoedia, 3 March 1914; André Salmon, Souvenirs sans fin, Paris, Gallimard, 2004, pp. 658–59.

446

Статья “La vente aux enchères exceptionnelle de la Peau de l’Ours,” на сайте: https: //www.picasso.fr/details/ojo-les-archives-juillet-2010-ojo-11-a-lire-la-peau-de-lours-andre-level-et-pablo-picasso-la-vente-aux-encheres-exceptionnelle-de-la-peau-de-lours.

447

Raymonde Moulin, Le Marché de la peinture en France, Paris, Éditions de Minuit, 1967, pp. 34–36.

448

Pierre Cabanne, Le Siècle de Picasso, vol. 2, L’Époque des métamorphoses (1912–1937), Paris, Gallimard, coll. “Folio essais,” 1992, p. 435.

449

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 150.

450

Isabelle Kalinowski, “Introduction: une esthétique inédite,” in Carl Einstein, Vivantes figures, Paris, Éditions Rue d’Ulm/Musée du Quai-Branly, 2019, p. 17.

451

Donation Louise et Michel Leiris, p. 170, letter of 5 May 1913.

452

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/15 May 1918.

453

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/21 May 1918.

454

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/2 November 1918.

455

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/4 September 1918.

456

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 228, letter of 16 February 1913.

457

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 228.

458

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 231.

459

FitzGerald, Making Modernism, p. 44.

460

FitzGerald, Making Modernism, p. 278, letter from Quentin Laurens to Michael C. FitzGerald, 27 April 1991.

461

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 231.

462

Daix, Nouveau Dictionnaire Picasso, p. 623.

463

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 232.

464

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 231, статьи, опубликованные в Les Soirées de Paris и Le Mercure de France.

465

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 232.

466

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 236, letter of 16 March 1914.

467

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 236, letter of 16 March 1914.

468

Claverie et al., Vincenc Kramář, letter of 14 April 1914.

469

Claverie et al., Vincenc Kramář, letter of 14 April 1914.

470

Guillaume Apollinaire, Paris-Journal, 26 May 1914.

471

“L’avant-gardisme et la critique,” Les Écrits français, no. 5, 5 April 1914, цитируется по: Ariane Coulondre, “Roger Allard,” in Léal, Dictionnaire du cubisme, pp. 10–11.

472

Bertrand Dorléac, “Verre de Picasso.”

473

Werner Spies, Les Sculptures de Picasso, Lausanne, La Guilde du Livre/Clairefontaine, 1971, p. 48.

474

Baldassari, Icônes de l’art moderne, letter of 18 June 1914.

475

Baldassari, Icônes de l’art moderne, letter of 18 June 1914. По словам Энн Балдассари, в архивах Государственного музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина в Москве хранится коллекция пронумерованных и заламинированных фотографий Канвейлера из Галереи искусства стран Европы и Америки XIX–XX веков, с репродукциями картин Пикассо. Щукин приобрел только номер 379, работу «Композиция с разрезанной грушей и гроздью винограда» (Composition with a Bunch of Grapes and a Sliced Pear, 1914), которая сейчас находится в Государственном Эрмитаже.

476

Donation Louise et Michel Leiris, p. 28.

477

Monod-Fontaine and Laugier, Daniel-Henry Kahnweiler, p. 123.

478

Claverie et al., Vincenc Kramhttps://www.youtube.com/watch?v=kbOWR795KDgř, p. 237.

479

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/3 August 1914.

480

1. Isabelle Monod-Fontaine, “Pablo Picasso,” in Donation Louise et Michel Leiris, p. 171.

481

Stein and Picasso, Correspondance, p. 164.

482

Stein and Picasso, Correspondance, p. 164.

483

Stein and Picasso, Correspondance, pp. 165–67.

484

Stein and Picasso, Correspondance, pp. 168–70.

485

Stein and Picasso, Correspondance, p. 171.

486

Stein and Picasso, Correspondance, p. 172.

487

Christian Dominicé, La Notion du caractère ennemi des biens privés dans la guerre sur terre, Geneva, Droz, 1961, p. 112, memorandum of 13 October 1914.

488

Monod-Fontaine and Laugier, Daniel-Henry Kahnweiler, p. 123, letter of 6 September 1919.

489

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 68.

490

Monod-Fontaine and Laugier, Daniel-Henry Kahnweiler, p. 123, letter of 6 September 1919.

491

Stein and Picasso, Correspondance, pp. 182–83.

492

По поводу первого этапа глобализации см.: Harold James, The End of Globalization, Cambridge, Harvard University Press, 2002, и особенно: Adelman and Reed, Earth Hunger. Некоторые историки, такие как Санджай Субраманьям, описывая этапы глобализации, первым этапом считают эпоху великих географических открытий XVI века; другие эксперты полагают, что этап до XIX века следует называть «архаичной глобализацией» или «протоглобализацией» (Тони Хопкинс). По их мнению, начало экономической глобализации требовало больше автономии как для рыночных сил, так и для свободного перемещения ресурсов, чем сложилось в XVI веке.

493

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 102.

494

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/1 December 1914.

495

Guillaume Apollinaire and André Level, Lettres, ed. B. Level, Paris, Lettres modernes, 1976, p. 7.

496

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/21 March 1916.

497

Donation Louise et Michel Leiris, p. 29, letter to Kahnweiler, 17 September 1919.

498

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/22 December 1914.

499

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/1 September 1914.

500

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/1 January 1915.

501

Stein and Picasso, Correspondance, p. 185.

502

Apollinaire and Level, Lettres, p. 100, letter of 7 February 1915.

503

Archives musée de Céret, letter of 12 July 1915, in Pablo Picasso: Dessins et papiers collés. Céret (1911–1913), Céret, musée d’art moderne de Céret, 1997, p. 366.

504

Archives musée de Céret, letter of 25 October 1915, p. 369.

505

Stein and Picasso, Correspondance, pp. 188–89.

506

Stein and Picasso, Correspondance, pp. 191–92, letter of 8 January 1916.

507

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/11 December 1914.

508

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/30 May 1915.

509

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/undated (1915).

510

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/30 May 1915.

511

Tony Tollet, De l’influence de la corporation judéo-allemande des marchands de tableaux de Paris sur l’art français, Lyon, Imprimerie de A. Rey, 1915.

512

Цит. по кн.: Norman Angell, La Grande Illusion, Paris, Nelson éditeurs, 1911, p. 3.

513

Christian Derouet, “Le cubisme ‘bleu horizon.’ Correspondance de Juan Gris et Léonce Rosenberg: 1915–1917,” Revue de l’art, 1996, pp. 40–64.

514

Kenneth E. Silver, Vers le retour à l’ordre: L’avant-garde parisienne et la Première Guerre mondiale, Paris, Flammarion, 1991, pp. 36–38.

515

Erik Satie, Correspondance presque complète, ed. O. Volta, Paris, Fayard/Imec, 2000, p. 254.

516

Jean Cocteau, Le Rappel à l’ordre, Paris, Stock, 1926, p. 286.

517

Цит. по книге: John Richardon, A Life of Picasso, vol. 2, 1907–1917, Jonathan Cape, London, 1996, p. 422.

518

Jean Cocteau, La Corrida du premier mai, Paris, Grasset, 1957, p. 178.

519

Jean Cocteau, Lettres à sa mère, vol. 1, (1898–1918), Paris, Gallimard, 1989, pp. 295–96.

520

Cécile Godefroy, “1915–1925: Picasso, dall’Arlequin a Les Trois Danseuses,” in Olivier Berggruen and Anunciata von Liechtenstein (ed.), Picasso: Tra Cubismo e Classicismo, 1915–1925, Rome, Scuderie del Quirinale, 2017; Valentina Moncada, “Picasso a via Margutta: l’atelier negli Studi Patrizi,” in Berggruen and von Liechtenstein, Picasso: Tra Cubismo.

521

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/140/6 March 1916.

522

Picasso’s words to Brassaï (см.: Daix, “Clovis Sagot,” in Nouveau Dictionnaire Picasso).

523

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/140/30 October 1914.

524

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/140/24 December 1914.

525

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/140/2 March 1916.

526

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/140/6 March 1916.

527

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/141/24 March 1916.

528

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/141/30 May 1919.

529

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/140/23 July 1920.

530

Tasseau, “Ventes de séquestre de la galerie Kahnweiler.”

531

Centre Pompidou/MNAM-CCI/Bibliothèque Kandinsky. Переписка, касающаяся продажи коллекций Даниэля-Анри Канвейлера и Вильгельма Удэ LROS 22.

532

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/140/29 September 1923.

533

AN, AJ/28/CCSG/1.

534

Exhibition De Picasso à Séraphine, Wilhelm Uhde et les primitifs modernes. Villeneuve-d’Ascq, LaM, 2017.

535

Jean-Jacques Becker, “Les conséquences des traités de paix,” Revue historique des armées, no. 254, 2009, http: //journals.openedition.org/rha/6303.

536

Коллекция Роже Дютийёля в Музее современного искусства метрополии Лилля. Благодарю Франсиса Бертье и Мари-Амели Сено за предоставленные материалы. Если подытожить всю информацию, почерпнутую из записей и пометок в каталогах Роже Дютийёля, становится понятно, что в первой продаже участвовало 26 картин и 88 скульптур Пикассо; во второй – 37 картин и 12 папье-колле; в третьей – 33 картины, рисунка или акварели; в четвертой – 50 картин, 350 акварельных рисунков и 55 гравюр. К этому можно добавить информацию о продажах работ из галереи Удэ 30 мая 1921 года – 13 картин и 3 рисунка, а также 39 неучтенных картин из запасников Канвейлера, до августа 1914 года находившиеся у фотографа Эмиля Делетана, который должен был их сфотографировать. По словам Жанны Лоран, «конфискация имущества Канвейлера включала более 1500 предметов. Одних только картин там было 124 Брака, 111 Дерена, 56 Гриса, 43 Леже, 132 Пикассо, 22 Ван Донгена, 315 Вламинка. К этому общему количеству можно добавить акварели, гуаши, рисунки, офорты и иллюстрированные художниками книги». (Jeanne Laurent, Arts et pouvoirs en France de 1793 à 1981: Histoire d’une démission artistique, Saint-Étienne, CIEREC, 1982, p. 118.)

537

Marius Boisson, “La vente Kahnweiller” [sic], Comoedia, 18 November 1921.

538

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 93–95.

539

Vérane Tasseau, “Les ventes de séquestre du marchand Daniel-Henry Kahnweiler (1921–1923),” Archives juives, vol. 50, no. 1, 2017, pp. 26–40.

540

Tasseau, “Ventes de séquestre du marchand,” pp. 26–40.

541

Tasseau, “Ventes de séquestre du marchand,” p. 33, цитирует по: “Le carnet d’un curieux: Notes diverses,” La Renaissance de l’art français et des industries de luxe, vol. 4, no. 9, September 1921, p. 486.

542

На самом деле лот номер 72 стоил 500 франков, но был продан за 800 франков. Его приобрел для себя Леонс Розенберг от имени Андре Лефевра.

543

Comoedia, 18 November 1921, Archives Roger Dutilleul.

544

Tasseau, “Ventes de séquestre du marchand,” p. 34.

545

Robert Desnos, Paris-Journal, 13 May 1923, in Christian Derouet, “Picasso et le spectre des ventes des biens allemands ayant fait l’objet d’une mesure de sequester de guerre (1914–1923).”

546

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/15 October 1919.

547

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/29 December 1917.

548

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/undated (1918).

549

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/15 October 1919.

550

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/4 November 1919.

551

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/25 November 1919.

552

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/23 June 1920.

553

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/7 April 1921.

554

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 92–93.

555

Philippe Dagen, Le Silence des peintres: Les artistes face à la Grande Guerre, Paris, Fayard, 1996, p. 326. В США и Великобритании есть исследования на эту тему: Kenneth E. Silver, Esprit de Corps: The Art of the Parisian Avant-garde, London, Thames and Hudson, 1989; The Great War, Experimentation and Change, New York, Scala, 2016; Christopher Green, “Cubism and War: The Crystal in the Flame,” exhibition at Musée Picasso de Barcelone, 2016.

556

Green, “Cubism and War.”

557

Wolfgang Schivelbusch, The Culture of Defeat: On National Trauma, Mourning, and Recovery, New York, Metropolitan Books/Henry Holt & Company, 2003.

558

Laurent, Arts et pouvoirs.

559

Paul Léon, Du Palais-Royal au Palais-Bourbon, Paris, Albin Michel, 1947, p. 124.

560

Léon, Du Palais-Royal, p. 175.

561

Было бы интересно узнать, что побудило Пикассо в своих административных вопросах обратиться за помощью к Левелю, а не к Оливье Сенсеру (одному из его первых коллекционеров), как это сделал Канвейлер. По словам Пьера Декса, Сенсер перестал покупать картины Пикассо, как только у художника начался период кубизма, но защищал его во время дела об украденной Моне Лизе в 1911 году. (Daix, Nouveau Dictionnaire Picasso, p. 801.)

562

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 92–96, особенно p. 93.

563

Эта компенсация выплачивалась немецким гражданам их правительством за товары, утраченные во время войны. Канвейлер получил сумму 20 000 марок, составлявшую лишь крошечный процент от стоимости всех работ, которые он потерял в результате конфискации. Однако он решил использовать эти деньги, чтобы погасить долг перед Пикассо (который, стоит повторить, возник из-за того, что Щукин и Леонс Розенберг не расплатились с ним за купленные перед войной работы Пикассо). См. подробнее в кн.: Douglas Cooper and Gary Tinterow, The Essential Cubism: Braque, Picasso & Their Friends. 1907–1920, London, Tate Gallery, 1983, p. 27.

564

Laurent, Arts et pouvoirs, pp. 84–88, 120–121.

565

Claverie et al., Vincenc Kramář, p. 329, letter of 6 July 1920.

566

Jean-Paul Sartre, L’Idiot de la famille, vol. 1, Paris, Gallimard, coll. “Tel,” 1971, p. 8.

567

Émilie Bouvard, Marilyn McCully, and Michael Raeburn, Tableaux magiques, exhibition catalog, Paris, Musée national Picasso-Paris/Skira, 2019.

568

Carl Einstein, “Picasso,” Documents, no. 3, 1930, pp. 155–57, in Bouvard, McCully, and Raeburn, Tableaux magiques, p. 170.

569

André Warnod, Berceaux de la jeune peinture, pp. 92–93.

570

Maurice Sachs, Au temps du Boeuf sur le toit: Journal d’un jeune bourgeois à l’époque de la prospérité, Paris, Grasset, 1939, p. 11.

571

Eugen Weber, La France des années 30: Tourments et perplexités, Paris, Fayard, 1994, p. 21.

572

Christophe Charle, “Préface,” in Alice Bravard, Le Grand Monde parisien: 1900–1939; La persistance du modèle aristocratique, Rennes, Presses universitaires de Rennes, 2013, p. 9.

573

Serge Diaghilev, L’Art, la musique et la danse: Lettres, écrits, entretiens, Paris, Vrin, 2013, p. 406.

574

Diaghilev, L’Art, la musique, p. 307.

575

Laurence Madeline (ed.), Les Archives de Picasso: “On est ce que l’on garde!”, Paris, RMN, 2003, p. 166.

576

Madeline, Archives de Picasso, p. 163.

577

Eugenia Errázuriz et al., Lettres d’Eugenia Errázuriz à Pablo Picasso, ed. A. Canseco Jerez, Metz, Centre d’études de la traduction, 2001, pp. 38–39, letter of 25 November 1917, no. 12.

578

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/10/2 March 1923.

579

Bravard, Grand Monde parisien, p. 261.

580

Georges Auric, Quand j’étais là, Paris, Grasset, 1979, p. 207, in Myriam Chimènes, Mécènes et musiciens: Du salon au concert à Paris sous la IIIe République, Paris, Fayard, 2004, p. 157.

581

Chimènes, Mécènes et musiciens, p. 158.

582

Bernard Faÿ, Les Précieux, Paris, Perrin, 1966, pp. 41–42, in Chimènes, Mécènes et musiciens, p. 156.

583

IMEC, 197BMT/1–13, 5 February 1934.

584

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/10/21 February 1924.

585

IMEC, collection Rondel, bibliothèque de l’Arsenal, untitled, undated.

586

Цитируется по: Daix, Nouveau Dictionnaire Picasso, p. 581.

587

Archives de la bibliothèque littéraire Jacques-Doucet, Paris, letter from André Breton to Jacques Doucet, 2 December 1924, in Hélène Seckel, “Chronologie,” in Seckel, Les Demoiselles d’Avignon, pp. 548–50.

588

André Breton, Le Surréalisme et la Peinture, Paris, Gallimard, 1965, p. 7.

589

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/18/untitled.

590

Тезисы «Манифеста дада» (Dada Manifesto), который, объединяя противоположности, был против всех манифестов.

591

Alexander Partens, Dada Almanach, 1920, in Marc Dachy, Archives dada: Chronique, Paris, Hazan, 2005, p. 160.

592

Pierre Daix, La Vie quotidienne des surréalistes (1917–1932), Paris, Hachette, 1993, p. 51.

593

Michel Leiris, Journal (1922–1924), Paris, Gallimard, 1992, p. 41, 1 April 1924.

594

Отрывки из радиоинтервью с Андре Парино (André Parrinaud), март–июнь 1952, в книге: Daix, Vie quotidienne des surréalistes, p. 15.

595

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/6/11 February 1919.

596

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/6/30 August 1919.

597

По инициативе Андре Салмона.

598

Louis Aragon, “Du décor,” цитата по: Le Film, 16 September 1918, in Daix, Vie quotidienne des surréalistes, p. 62.

599

Paul Éluard, Lettres à Gala (1924–1948), Paris, Gallimard, 1984, p. 134, February 1931.

600

Éluard, Lettres à Gala, p. 219, 17 August 1933.

601

Éluard, Lettres à Gala, p. 246, 15 August 1934.

602

Éluard, Lettres à Gala, p. 248, 20 August 1934.

603

Salvador Dalí, La Vie secrète de Salvador Dalí, Paris, La Table Ronde, 1969, p. 227.

604

Eugenio Carmona, “Le jeune Dalí, la Residencia de Estudiantes et les strategies de la différence,” in Jean-Hubert Martin (ed.), Dalí, exhibition catalog, Paris, Éditions du Centre Pompidou, 2012.

605

Carmona, “Le jeune Dalí,” pp. 350–51. “Picasso et moi,” неопубликованная рукопись (около 1957 г.), Fondació Gala-Salvador Dalí, Figueres, RI 225.

606

Carmona, “Le jeune Dalí,” pp. 352–53.

607

Анализ взаимоотношений между Дусе и Бретоном см. в: Yves Peyré, “L’absolu d’une rencontre,” Cahiers de la bibliothèque littéraire Jacques-Doucet, no. 1, 1997, pp. 92–96.

608

Archives de la bibliothèque littéraire Jacques-Doucet, Paris, letter of 3 December 1921, in Hélène Seckel, “Éléments pour une chronologie de l’histoire des Demoiselles d’Avignon,” in Seckel, Les Demoiselles d’Avignon, vol. 2, p. 583.

609

Archives de la bibliothèque littéraire Jacques-Doucet, Paris, in Seckel, “Éléments pour une chronologie,” p. 585, letter of 6 November 1923.

610

Archives de la bibliothèque littéraire Jacques-Doucet, Paris, letter of 9 March 1924, in Seckel, “Éléments pour une chronologie,” p. 587.

611

Archives de la bibliothèque littéraire Jacques-Doucet, Paris, in Seckel, “Éléments pour une chronologie,” p. 590, letter of 2 December 1924.

612

Цит. по книге: Pierre Daix, Pablo Picasso, Paris, Tallandier, 2007, p. 335. Работа, на которую ссылается Канвейлер, несомненно, «Девушка перед зеркалом» (Girl Before a Mirror).

613

Некоторые ее портреты сейчас продаются более чем за 100 миллионов долларов.

614

Diana Widmaier-Picasso, “The Marie-Thérèse Years: A Frenzied Dialogue for the Sleeping Muse, or the Rebirth of Picasso’s Plastic Laboratory,” in John Richardson (ed.), Picasso and Marie-Thérèse: L’Amour Fou, exhibition catalog, New York, Gagosian Gallery, 2011, p. 61.

615

Некоторые критики, включая Пьера Декса, называют этот этап жизни Пикассо периодом «новой графической лаборатории».

616

Brassaï, Conversations avec Picasso, p. 30.

617

Интервью с Бернаром Руисом-Пикассо в книге: Sylvain Amic (ed.), Boisgeloup: L’atelier normand de Picasso, exhibition catalog, Paris/Rouen, Artlys/Musée de Rouen, 2017, p. 20.

618

Roland Penrose, “Boisgeloup: Sculpture, et le Minotaure (1930–1936),” in Penrose, Picasso, p. 316.

619

Интервью с Бернаром Руисом-Пикассо в книге: Amic, Boisgeloup.

620

Tobia Bezzola (ed.), Picasso: Sa première exposition muséale de 1932, Munich, Prestel, 2010, p. 77.

621

В 1930 году американский бизнесмен и коллекционер Честер Дейл узнал от своего дилера Валентайна Дуденсинга, что на продажу выставлена «одна из самых красивых картин двадцатого века», очень большое полотно Пикассо – «Семья комедиантов», – фотографию которого он показал Дейлу, объяснив, что оно хранится в швейцарском банке в качестве залога. Дейл решил купить его, даже не интересуясь тем, есть ли у картины другие покупатели, незамедлительно выслав своему секретарю чек на 20 000 долларов. Подробнее: Kimberly A. Jones, “Cultivating the Chester Dale Collection,” in Kimberly A. Jones and Maygene F. Daniels, The Chester Dale Collection, Washington, D.C., National Gallery of Art, 2012, p. 14. См. также: National Gallery of Art, Washington, D.C., Curatorial Records, Chester Dale Collection, Family of Saltimbanques; Archives of American Art (AAA), Smithsonian Institution, Washington/New York, microfilm #3969.

622

В 1929 году, когда картина Пикассо продавалась за 60 000 франков, стоимость полотна Матисса того же размера оставалась 6000 франков, как и в 1921 году. (FitzGerald, Making Modernism, p. 156.)

623

Bezzola, Picasso: Sa première exposition, p. 80.

624

AN, 19940472/325.

625

PPP, dossiers de naturalisation d’étrangers célèbres, IC 5; Daix and Israël, Pablo Picasso: Dossiers, pp. 77–82.

626

Газета Paris-soir (March 26, 1930).

627

Интервью французского историка Клэр Зальк (Claire Zalc) в ходе выставки “1931: Les étrangers au temps de l’Exposition coloniale”, куратором которой она была в Национальном музее истории иммиграции (the Musée national de l’histoire de l’immigration (MNHI)), https: //www.histoire-immigration.fr/musee-numerique/expositions-temporaires/1931-les-etrangers-au-temps-de-l-exposition-coloniale.

628

Claire Zalc, “La République est assimilatrice,” in Marion Fontaine, Frédéric Monier, and Christophe Prochasson (eds.), Une contre-histoire de la IIIe République, Paris, La Découverte, 2013, pp. 164–65, 166–67.

629

Archives départementales de l’Aude, Carcassonne, 12 J, fonds Albert Sarraut, 36, “Discours de M. Albert Sarraut, Ministre de l’Intérieur,” in Rosenberg, Policing Paris, pp. 80–81.

630

Eugen Weber, The Hollow Years: France in the 1930s, New York, Norton, 1994, p. 88.

631

Camille Mauclair, “Les métèques contre l’art français,” Nouvelle Revue critique, 1930, p.

632

Например, закон от 10 августа 1927 года о французском гражданстве был весьма либеральным: для подачи заявления было достаточно трех лет проживания на французской земле (раньше требовалось десять лет), это открывало возможность миллиону иностранцев стать гражданами. См. статью: Claire Zalc, “Quand la France ‘assimilait’ les étrangers,” L’Histoire, August 3–9, 2017, pp. 79–81.

633

Rosenberg, Policing Paris, p. 51.

634

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/3 September 1924.

635

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/17 September 1924.

636

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/86/22 September 1924.

637

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/120/20 August 1927.

638

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/120/9 September 1927.

639

Bois, “Picasso, the Trickster.”

640

Coline Zellal, in Émilie Bouvard and Géraldine Mercier (ed.), Guernica, Paris, Musée national Picasso-Paris/Gallimard, 2018, p. 42.

641

Marie-Laure Bernadac, Picasso et le taureau, exhibition catalog Picasso Toros y Toreros, Paris, Musée national Picasso-Paris, 1993, p. 13.

642

Alain Mousseigne, Rideau de scène pour le Théatre du Peuple dit “Rideau de scène pour le Quatorze-Juillet” de Romain Rolland, Milan, Skira, 1998, p. 30.

643

Mousseigne, Rideau de scène, p. 31.

644

Jean Clair, Picasso sous le soleil de Mithra, Paris, RMN, 2001, p. 66.

645

Bouvard and Mercier, Guernica, p. 34.

646

Mousseigne, Rideau de scène, p. 36.

647

Timothy J. Clark, “Le meurtre,” in Bouvard and Mercier, Guernica, p. 52.

648

Mousseigne, Rideau de scène, p. 32–35.

649

Созданы работы: Murder (7 and 10 July 1934, Boisgeloup), Minotaur Injured, Horseman and Characters, Bust of a Faun (8 May 1936), Minotaur Injured, Horse and Characters (10 May 1936); см. публикацию: Timothy J. Clark, “Le meurtre,” in Bouvard and Mercier, Guernica, pp. 36–37; а также Mousseigne, Rideau de scène, p. 36, 18.

650

Daniel-Henry Kahnweiler, in Pierre Cabanne, Le Siècle de Picasso, vol. 2, L’Époque des métamorphoses (1912–1937), Paris, Denoël, 1975, p. 687.

651

Daix, Pablo Picasso, p. 353.

652

Интервью Пабло Пикассо кубинскому писателю и журналисту Феликсу Пите Родригесу в 1937 г. Margaret Palmer and Garnett McCoy, “Letters from Spain, 1936–1939,” Archives of American Art Journal, vol. 26, no. 2/3, 1986, p. 16.

653

Интервью Доры Маар с французским галеристом Фрэнсис Моррис (1990). Emma Lewis, “Dora Maar et Picasso, la chambre noire et l’atelier,” in Damarice Amao, Amanda Maddox, and Karolina Ziebinska-Lewandowska (eds.), Dora Maar, exhibition catalog, Paris, Éditions du Centre Pompidou, 2019, p. 145.

654

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, pp. 143–44.

655

Felipe Cossío del Pomar, Con los buscadores del camino, Madrid, Ulises, 1932, in Michael FitzGerald, “Après 1932: des rétrospectives de Paris et de Zurich à Guernica,” in Bezzola, Picasso: Sa première exposition, p. 135.

656

Выражаю благодарность Маргариде Кортаделле, куратору выставки «Сабартес – Пикассо – Сабартес» (Музей Пикассо в Барселоне), а также Джессике Жак Пи и Агеру Пересу Касановасу, которые познакомили меня с этой историей, когда мы вместе проводили прекрасные мартовские дни в Барселоне в 2019 г. Guigon and Cortadella, Sabartés por Picasso, p. 173.

657

Daix, Nouveau Dictionnaire Picasso, pp. 529–34.

658

Частный особняк, построенный в XVIII–XIX вв. губернатором Тортосы во время Наполеоновских войн в Испании. Я благодарю Элизабет и Жан-Филиппа Бушо за это открытие.

659

Patrice Allain and Laurence Perrigault, “Dora Maar aux multiples visages,” in Amao, Maddox, and Ziebinska-Lewandowska, Dora Maar, p. 51.

660

Anne Baldassari, Picasso/Dora Maar: Il faisait tellement noir, Paris, Flammarion/RMN, 2006, pp. 54, 55, 84, 85.

661

FitzGerald, “Après 1932,” p. 148.

662

Geneviève Dreyfus-Armand, “Les camps d’internement d’exilés espagnols. Interview with Geneviève Dreyfus-Armand by Valentin Rodrigez and Annabelle Ténèze,” in Bouvard and Mercier, Guernica, pp. 236–37.

663

Pierre Girard, “Le goût du ministre,” in Le Front populaire et l’art moderne: Hommage à Jean Zay, Orléans, Musée des Beaux-Arts, 1995, pp. 67–72.

664

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/22/undated.

665

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/22/22 August 1927.

666

После памятника Аполлинеру (1928), который так и не удалось воздвигнуть.

667

Рисунок находится в Национальном музее Пикассо в Париже.

668

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/25 July 1936.

669

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/dossier réservé/30 July 1936.

670

Официальные письма из архива парижской полиции (1924–1933), в которых осуждались иностранцы, «участвовавшие в политической агитации и не проявлявшие должного уважения».

671

“Ponencia colectiva,” Hora de Espana, no. 8, pp. 87–90.

672

www.laberintosvsjardines.blogspot.com, letter of 26 September 1936.

673

Éluard, Lettres à Gala, p. 270, letter of 15 September 1936.

674

Miguel Cabañas Bravo, “Picasso y su ayuda a los artistas españoles de los campos de concentracion franceses,” Congreso international La Guerra Civil Española, 1936–1939, Madrid, Sociedad estatal de conmemoraciones culturales, 2006, p. 2.

675

El Mono azul, 24 September 1936, no. 5, p. 7, in Herold-Marme, L’Identité artistique, p. 122.

676

www.laberintosvsjardines.blogspot.com.

677

www.laberintosvsjardines.blogspot.com, letter of 24 September 1936.

678

https: //guernica – admin. museoreinasofia.es /en /document /antoniorodriguezmoreys-manuel-azanas-and-jesus-hernandez-tomass-letter-pablo-picasso.

679

Laurence Bertrand Dorléac, “Le monument aux Espagnols morts pour la France,” in Bouvard and Mercier, Guernica, p. 245.

680

Herold-Marme, L’Identité artistique, p. 121.

681

Pablo Picasso, Écrits, ed. M.-L. Bernadac and C. Piot, Paris, RMN/Gallimard, 1989.

682

Emilia Philippot, “Les premières études pour le pavillon espagnol,” in Bouvard and Mercier, Guernica, pp. 122–29.

683

Mathieu Corman, “Visions de Guernica en flammes,” Ce Soir, 1 May 1937, in Bouvard and Mercier, Guernica, p. 13.

684

Bouvard and Mercier, Guernica, p. 167.

685

Bouvard and Mercier, Guernica, p. 69.

686

Bouvard and Mercier, Guernica, p. 151.

687

Из интервью Виолетты Андрес с автором, Париж, 11 февраля 2020 г.

688

Michel Leiris, “Faire-part,” Cahiers d’art, no. 4–5, in Bouvard and Mercier, Guernica, pp. 168–69.

689

Géraldine Mercier, “Picasso au coeur du réseau d’aide aux républicains,” in Bouvard and Mercier, Guernica.

690

Einstein and Kahnweiler, Correspondance, p. 95.

691

“The Art of Picasso,” The New York Times, 9 November 1930.

692

Интерес к Пикассо возник также в Великобритании благодаря историку Роланду Пенроузу и его выставке «Сюрреализм», которая открылась в июне 1936 г. одновременно с Международной выставкой сюрреалистов в Нью-Берлингтонских галереях в Лондоне.

693

FitzGerald, Making Modernism, p. 121.

694

FitzGerald, Making Modernism, p. 125.

695

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/16/1 March 1939.

696

Галерея Valentine провела выставку «Абстракции Пикассо» с 5 января по 5 февраля 1931 г.

697

Интервью Кимберли Джонс с автором, Вашингтон, 24 мая 2018 г. Jones and Daniels, The Chester Dale Collection, p. 14. See also National Gallery of Art, Washington, D.C., Curatorial Record, Chester Dale Collection, Family of Saltimbanques; and National Gallery of Art, Washington, D.C., Gallery Archives, Chester Dale Papers, RG 28C (particularly Chester and Maud Dale Life and Travels 28C2 and Maud Dale Files 28C3, 4–2).

698

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/16/30 June 1931.

699

Alfred H. Barr Jr., Painting in Paris from American Collections, New York, MoMA, 1930, р. 37.

700

Выставка проходила со 2 марта по 19 апреля 1936 г.

701

Herold-Marme, L’Identité artistique, p. 118.

702

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/16/12 September 1939.

703

Erving Goffman, The Presentation of Self in Everyday Life, New York, Anchor Books, 1959.

704

René Gimpel, Journal d’un collectionneur marchand de tableaux, Paris, Calmann-Lévy, 1963, p. 384.

705

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/14/22 July 1937.

706

Androula Michaël, Picasso poete, Paris, École nationale supérieure des beaux-arts, 2008, p.25. Jean-Hubert Martin, “Picasso et les institutions françaises,” in Picasso, l’etranger, exhibition catalog, Paris, MNHI/MnPP/Fayard, 2021.

707

Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, p. 233.

708

Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, pp. 224–36.

709

Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, p. 275.

710

Bertrand Dorléac, L’Art de la défaite; Becker, Picasso et la guerre; Jonathan Petropoulos, Artists under Hitler: Collaboration and Survival in Nazi Germany, New Haven, Yale University Press, 2014; Picasso et la guerre, Musée de l’Armée, Paris, 2018; Au cœur des ténèbres, Musée de Grenoble, December 2019.

711

«Требования к судье в Министерстве юстиции более специфичны, чем в судах, – писала историк Клэр Зальк, – поскольку он должен быть экспертом в вопросах натурализации. Задача приема иностранцев во французское сообщество является жизненно важной, особенно после двух войн, которые привели к резкому снижению численности нашего населения» (Claire Zalc, Dénaturalisés, Paris, Seuil, 2016, p. 68, note 63).

712

PPP, dossiers de naturalisation d’étrangers célèbres, IC 5.

713

Daniel Lindenberg, Les Années souterraines (1937–1947), Paris, La Découverte, 1990, pp. 12, 24, 54.

714

Рост ксенофобии в оккупированной нацистами Франции особенно примечателен, учитывая, что это государство и без того всегда было подвержено такому социальному явлению. А ксенофобы, как Маклер, и раньше называли современное искусство угрозой «этническим» устремлениям Франции, поскольку оно разрушало логику колониального господства этой страны. See Julia Kelly, “The Ethnographic Turn,” in David Hopkins (ed.), A Companion to Dada and Surrealism, Chichester, West Sussex, Wiley Blackwell, 2016.

715

Zalc, Dénaturalisés, p. 11.

716

Robert O. Paxton, Olivier Corpet, and Claire Paulhan, “Au fond de l’abîme,” in Archives de la vie littéraire sous l’Occupation: A travers le desastre, Paris, Tallandier/Imec, 2009, pp. 6–17.

717

Во время послевоенных судебных процессов Циглер признал, что произнес эту речь, но утверждал, что его заставило это сделать Министерство пропаганды. See Jonathan Petropoulos, The Faustian Bargain: The Art World in Nazi Germany, London/New York, Oxford University Press, 2000, p. 259.

718

Bertrand Dorléac, L’Art de la défaite, p. 21.

719

Bertrand Dorléac, L’Art de la défaite, p. 21.

720

Joseph Goebbels, Journal (1939–1942), Paris, Tallandier, 2009, 31 August 1940, p. 189.

721

Bertrand Dorléac, L’Art de la défaite, pp. 25–26.

722

Bertrand Dorléac, L’Art de la défaite, p. 27.

723

Лекерика приступил к работе в Париже в марте 1939 г. к огромной радости сторонников Франко. Его коллегой – послом Франции в Испании – был не кто иной, как маршал Петен. Двадцать седьмого марта Лекерика и французский министр иностранных дел Бонне провели переговоры о возвращении испанских беженцев, которых Франция хотела как можно скорее отправить обратно в Испанию (из первоначального количества в 500 000 испанцев в середине июня 1939 г. в стране оставалось еще 260 000 человек). Лекерика, как истинный фашист, возлагал вину за европейский конфликт на евреев и большевиков, союзников «французских радикалов, вечно воинствующих и готовых прибегнуть к насилию ради свободы всего мира». Во время посольских приемов Лекерика заканчивал свои речи возгласами «Да здравствует Франко!»

724

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/120/27 June 1940.

725

Goebbels, Journal, 2 April 1942, p. 529.

726

Émilie Bouvard (with Sandrine Nicollier), “Pablo Picasso, correspondant de guerre, 1 September 1939 – 25 August 1944,” in Becker, Picasso et la guerre, p. 150.

727

André Lhote, La Peinture libérée, Paris, Grasset, 1956, p. 11.

728

Maurice de Vlaminck, “Opinions libres. sur la peinture,” Comoedia, 6 June 1942, p. 6.

729

Bertrand Dorléac, L’Art de la défaite, pp. 187–89.

730

Abel Bonnard, speech at l’Orangerie des Tuileries, 15 May 1942, p. 5.

731

Jacques Benoist-Méchin, speech at the opening of the exhibition Arno Breker, at l’Orangerie des Tuileries, 15 May 1942, pp. 7–9.

732

Jean Cocteau, Journal (1942–1945), ed. J. Touzot, Paris, Gallimard, 1989, Monday 10 May 1942, p. 112.

733

Jean Cocteau, Journal, p. 127.

734

Le Journal, 6 September 1941.

735

Brassaï, Conversations avec Picasso, pp. 76–78.

736

Cocteau, Journal, Thursday 2 July 1942, p. 175.

737

Cocteau, Journal, p. 173.

738

Cocteau, Journal, 9 January 1943, p. 234.

739

Sabartés, Picasso: Portraits et souvenirs, p. 275.

740

Bernard, Picasso: Au coeur, p. 155.

741

Jèssica Jaques Pi, “Repenser Picasso,” Proceedings of the European Society for Aesthetics, no. 7, 2015, pp. 297–315; Jèssica Jaques Pi, “Ce qui mijote dans Le Désir attrapé par la queue ou la dramaturgie gastro-poïétique sous l’Occupation,” in Guigon et al., La Cuisine de Picasso, pp. 203–15.

742

Daix, Nouveau Dictionnaire Picasso, p. 473.

743

Именно об этом свидетельствуют показания Жоржа Прада. Прад, известный коллаборационист, которого трудно было заподозрить в симпатиях к Пикассо, отправил петицию. См. статью «Пикассо реабилитирован» в газете Le Figaro от 19 марта 1982 г., стр. 2.

744

Charles de Gaulle, Discours et messages, Paris, Plon, 1970, vol. 1, p. 122.

745

Gabriel Péri, Les lendemains qui chantent, autobiography, ed. L. Aragon, Paris, Éditions sociales, 1947.

746

Stéphane Courtois, “Les partis politiques et la question de l’immigration: 1936–1948,” in Pierre Milza and Denis Peschanski (eds.), Italiens et Espagnols en France (1938–1946), Paris, IHTP-CNRS, 1991, pp. 197–214.

747

Такие меры, как вид на жительство, удостоверение личности, социальное законодательство, правила высылки, а также гражданские и политические права.

748

Courtois, “Les partis politiques,” pp. 197–214.

749

Stéphane Courtois, Denis Peschanski, and Adam Rayski, Le Sang de l’étranger: Les immigrés de la MOI dans la Résistance, Paris, Fayard, 1989, p. 57.

750

Brassaï, Conversations avec Picasso, p. 168.

751

PPP, KB23.

752

Марсель Гоше (1894–1944), заместитель начальника управления кадров префектуры полиции, и его сын Жак (1920–1944), работавший там же, были социалистами и с первых дней немецкой оккупации Франции участвовали в движении Сопротивления. Почти наверняка они были арестованы и депортированы в концлагерь в результате доноса Шевалье. Отец умер в лагере Гросс-Розен, а сын скончался после выхода из Бухенвальда. Двадцать девятого апреля 1947 г. мэр Фонтене-су-Буа, откуда они были родом, назвал в их честь одну из улиц. Их имена выгравированы на памятнике жертвам Второй мировой войны – Мемориале Свободы – в этом же городе.

753

Большое спасибо архивисту Винсенту Туше за то, что показал мне досье Пикассо, а также экономисту университета Сорбонна Изабель Ребо-Мазьер за помощь в его расшифровке. ADP, Impôt de solidarité nationale (ISN),1600W488/9946 (dossier Picasso).

754

Emmanuelle Pollack, Le Marché de l’art sous l’Occupation, Paris, Tallandier, 2019.

755

Archives diplomatiques (AD), Fonds de la commission de récupération artistique 209SUP/3 (dossier 45.35).

756

ADP, Comité de conflscation des proflts illicites de la Seine (CCPI) 112 W 14 (dossier Fabiani), appearance of 7 February 1945.

757

ADP, Comité de conflscation des proflts illicites de la Seine (CCP) 112 W 14 (dossier Fabiani), appearance of 18 April 1945.

758

Bertolt Brecht, Vie de Galilée, 1947, Scène 12.

759

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/16/15 December 1939.

760

Archives du Musée national Picasso-Paris (MnPP), Don Succession Picasso, 1992, 515AP/E/16.

761

Первое после освобождения Франции интервью Пикассо корреспонденту журнала San Francisco Chronicle Питеру Д. Уитни. Alfred H. Barr Jr., “Picasso 1940–1944: A Digest with Notes,” Bulletin of the Museum of Modern Art, vol. 12, no. 3, January 1945, p. 3.

762

Thomas C. Linn, “Picasso Exhibit Returns to City,” The New York Times, 13 July 1941.

763

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/16.

764

André Masson, interview by Martica Sawin, André Masson in America, 1941–1945, New York, Zabriskie Gallery, 1996, p. 4.

765

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/16/31 October 1944.

766

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/16/9 July 1956.

767

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/16/7 December 1944.

768

Émilie Bouvard, “Picasso, correspondant de guerre,” pp. 150–55.

769

Michel Leiris, Écrits sur l’art, Paris, Gallimard, 2011, p. 318.

770

Geneviève Laporte, Si tard le soir le soleil brille, Paris, Plon, 1973, p. 15, in Daix, Pablo Picasso, p. 587.

771

Cocteau, Journal, p. 565.

772

Fred Kupferman, Les Premiers Beaux Jours (1944–1946), Paris, Calmann-Lévy, 1985, p. 126.

773

Victoria Beck Newman, “‘The Triumph of Pan’: Picasso and the Liberation,” Zeitschrift für Kunstgeschichte, no. 62, 1999, pp. 106–22.

774

Penrose, Picasso, p. 414.

775

Martin Schieder, “Photo Press Liberation. La libération de l’atelier parisien de Picasso en août 44,” in Bernard, Picasso: Au coeur, pp. 52–59.

776

Picasso, interview by Pol Gaillard, L’Humanité, 29 and 30 October 1944.

777

Вывод, сделанный французским историком Стефаном Куртуа на основе материалов из архивов Коминтерна.

778

Annie Kriegel (with Guillaume Bourgeois), Les Communistes français dans leur premier demi-siècle (1920–1930), Paris, Seuil, 1985, p. 140.

779

Daniel Lindenberg, Les Années souterraines (1937–1947), Paris, La Découverte, 1990.

780

Courtois, “Les partis politiques,” pp. 197–214.

781

Édouard Kowalski, Les Immigrés au service de la France, Paris, CADI, 1945, in Courtois, “Les partis politiques,” pp. 197–214.

782

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/E/14/7 November 1944.

783

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/38/March 1948 or 1949.

784

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/24/10 May 1946.

785

Во время войны он приютил еврейского подростка из Парижа Франсиса Левитана, а затем бежавшего из Освенцима польского художника Мишеля Симу (псевдоним Михала Смаевского), который в 1946 г. познакомил его с Пикассо.

786

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/38/27 March 1949.

787

Jean Cassou, “Don de Picasso au musée d’Art moderne,” Bulletin des musées de France, no. 6, 1947, p. 14.

788

Jacques Michel, “Jean Cassou et les cimaises de l’art vivant,” Le Monde, 27 January 1986.

789

Rosalind Krauss, The Picasso Papers, London, Thames and Hudson, 1998, p. 227.

790

Laurent, Arts et pouvoirs, p. 154.

791

Daix, Pablo Picasso, p. 444, quoting Françoise Gilot.

792

PPP, dossiers de naturalisation des étrangers célèbres, IC 5.

793

Archives du Musée des Arts décoratifs (MAD), IY1440 and D1/296.

794

После войны французские кураторы изо всех сил пытались исправить ошибки, допущенные официальными лицами в 1920–1930-е годы, но зачастую было уже слишком поздно. Картина «Авиньонские девицы» всегда была наиболее востребованной во Франции, и именно ее американцы меньше всего хотели выпускать из своих рук. Она так и не была передана во временное пользование Музею декоративного искусства Франции под предлогом, что уже была обещана для выставки в американском городе Буффало. Четвертого февраля 1955 года Альфред Барр написал Канвейлеру: «Я бы рекомендовал одолжить любую картину из нашей коллекции, за исключением “Авиньонских девиц”». Archives of the Museum of Modern Art (MoMA), Alfred H. Barr Jr. Papers, AHB, XI.B.18.

795

Были использованы фотографии немецкого фотографа Вилли Майвальда.

796

MoMA, Alfred H. Barr Jr. Papers, AHB, XI.B.18.

797

MoMA, Alfred H. Barr Jr. Papers, AHB, XI.B.18, 26 January 1956.

798

Gilot and Lake, Vivre avec Picasso, p. 283.

799

Interview in Le Monde, 13 March 1953.

800

Марсель Кашен, Морис Торез, Мадлен Риффо, Никос Белояннис, Этель и Юлиус Розенберг, Джамила Бупача, Мадлен Браун.

801

Roland Dumas and Thierry Savatier, Picasso: Ce volcan jamais éteint, Paris, Bartillat, 2018.

802

Auguste Lecoeur, “Le peintre à son créneau,” L’Humanité, 8 December 1950.

803

Jeannine Verdès-Leroux, Au service du Parti, Paris, Fayard/Éditions de Minuit, 1983, p. 314.

804

Пиньон был единственным в партии художником, который поддержал Пикассо.

805

Verdès-Leroux, Au service du Parti, p. 304.

806

Со своей стороны Жаннин Верде-Леру справедливо напоминает об «очевидной взаимосвязи между независимостью Пикассо от партийной организации и капиталом, который он накопил самостоятельно». (Verdès-Leroux, Au service du Parti, p. 356).

807

Пьер Торез, телефонное интервью с автором, 26 мая 2020 г.

808

Archives municipales d’Ivry (AMI), fonds Thorez-Vermeersch, document of 6 December 1963.

809

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/168/6 March 1964.

810

Wieviorka, Maurice et Jeannette, p. 437.

811

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/117/26 June 1956.

812

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/117/25 October 1956.

813

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/117/October 1956.

814

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/117/5 October 1956.

815

Romuald Dor de La Souchère, “Picasso au musée d’Antibes,” Cahiers d’art, no. 1, 1948, p. 16.

816

Picasso, “Why I Became a Communist,” The New Masses, 24 October 1944.

817

Claire A. Culleton, Joyce and the G-Men: J. Edgar Hoover’s Manipulation of Modernism, New York, Palgrave Macmillan, 2004.

818

Herbert Mitgang, “When Picasso Spooked the FBI,” The New York Times, 11 November 1990.

819

Sarah Wilson, “Loyalty and Blood: Picasso’s FBI File,” in Jonathan Harris and Richard Koeck (eds.), Picasso and the Politics of Visual Representation: War and Peace in the Era of the Cold War and Since, Liverpool, Tate Liverpool Critical Forum, 2013, p. 133.

820

Существовала традиция критиковать искусство в целом и в частности принижать художников, относясь к ним как к бесполезным для общества гражданам.

821

Wilson, “Loyalty and Blood,” p. 140.

822

Richard Hofstadter, Anti-Intellectualism in American Life, New York, Alfred A. Knopf, 1963, pp. 14–15.

823

Chicago Daily Sun-Times, 17 August 1949; see Wilson, “Loyalty and Blood,” p. 134.

824

«Голос Америки» – это созданное в США в 1942 г. официальное пропагандистское информационное агентство, транслирующее политику федерального правительства международной аудитории на 47 языках.

825

Mitgang, “When Picasso Spooked.”

826

Mitgang, “When Picasso Spooked,” p. 1, document of 11 August 1957.

827

MoMA, Alfred H. Barr Jr. Papers, AHB, XI.B3.

828

Статья Мари Синсер Ромье (псевдоним писательницы и агронома Мари Дюбрей де Сен-Жермен, позже ставшей мадам Филарет Шаль) в журнале о сельском хозяйстве, зоотехнике, виноградарстве и садоводстве, основанном французским химиком и агрономом Жан-Огюстеном Барралем при поддержке фермеров со всей Франции и из-за рубежа. “La commune et la mairie de Vallauris (Provence)”, Journal de l’agriculture, no. 1, 1866.

829

Что, безусловно, должно было привлечь Пикассо в работах Сюзанны Рамье, так это их смелые и чистые формы, которые не мог повторить ни один из местных мастеров. Благодаря своему художественному образованию она создавала предметы либо обтекаемые, как изящные бутылки и вазы в виде волчка, либо очень причудливые, такие как кофейники и подсвечники в стиле конструктивизма.

830

Georges Ramié, “Ceci est notre témoignage,” Imprimerie Arte, 24 October 1971, in Anne Dopffer (ed.), Picasso: Les années Vallauris, exhibition catalog, Paris, RMN/Flammarion, 2018, pp. 154–64.

831

Керамику и гравюру Пикассо открыл для себя не в Валлорисе. В 1894 г., проживая в испанском городе Ла-Корунья, в возрасте тринадцати лет он украсил черную керамическую тарелку изображением популярной сцены критики духовенства. В Париже в период между 1902 и 1906 гг. у скульптора Пако Дуррио художник научился искусству обжига терракоты и воспользовался этими знаниями, когда первый раз приехал в Валлорис на выставку керамики в 1946 г. В 1910-х гг. для иллюстрации стихов своего друга Макса Жакоба Пикассо использовал такие техники, как аквафорт и гравюра, а в 1930–1937 гг. создал знаменитую «Сюиту Воллара».

832

По словам музейного куратора Харольда Тейла, это была «метаморфоза через смешение стилей». “Les vases plastiques de Picasso: Survivances et renouveau de la céramique méditerranéenne,” in Bruno Gaudichon and Joséphine Matamoros (eds.), Picasso céramiste et la Méditerranée, Paris, Gallimard, 2013, p. 71.

833

Sylvie Vautier, Picasso/Picault, Picault/Picasso: Un moment magique entre amis; Vallauris (1948–1953), New York, Pointed Leaf Press, 2016.

834

Salvador Haro González, “Sources populaires de la céramique de Picasso,” in Picasso et les arts et traditions populaires, p. 167.

835

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/134/March 1955.

836

Гонсалес Марти был интересным, глубоко эрудированным человеком. Он получил два образования (юридическое и художественное) в Валенсии и стал руководителем Школы керамики в Манисесе. Позже передал в дар испанскому государству свою коллекцию керамических изделий, на основе которой в 1947 г. в стране был открыт Национальный музей керамики, а Марти был назначен директором и оставался им до самой смерти.

837

MnPP, Picasso personal archives, dossier E 15, letter of 18 November 1955.

838

Интервью на радио Ниццы, INA, PHD 99103942.

839

Pierre Daix, “Entretien avec Heinz Berggruen,” in Anne Baldassari (ed.), Picasso-Berggruen: Une collection particulière, Paris, Flammarion/RMN, 2006, p. 15.

840

Olivier Berggruen, “Heinz Berggruen, le regard d’un flls,” in Baldassari, Picasso-Berggruen, p. 201.

841

André Villers, Pablo Picasso, and Jacques Prévert, Diurnes, Paris, Éditions Berggruen, 1962.

842

Изделия были воспроизведены в мастерской «Мадура» в количестве от 25 до 500 экземпляров.

843

Yves Peltier, “L’édition de céramiques de Picasso par Madoura, un outil de démocratisation de l’art,” in Dopffer, Picasso: Les années Vallauris, pp. 164–74.

844

Salvador Haro González, “Picasso et la tradition céramique,” in Dopffer, Picasso: Les années Vallauris, p. 148.

845

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/23/20 October 1947.

846

В 1946 г. Сартр озаглавил свое предисловие к первой антологии поэзии Африки, Мадагаскара и Карибского бассейна «Черный орфей».

847

Robert Vitalis, White World Order, Black Power Politics: The Birth of American International Relations, Ithaca, Cornell University Press, 2015, pp. 139–40.

848

Dipesh Chakrabarty, Provincializing Europe: Postcolonial Thought and Historical Difference, Princeton, Princeton University Press, 2000. See also Dipesh Chakrabarty, “A Small History of Subaltern Studies,” in Habitations of Modernity: Essays in the Wake of Subaltern Studies, Chicago, The University of Chicago Press, 2002.

849

Архив автора, письмо от 18 сентября 2018 г.

850

André Tabaraud, Mes années Picasso, Paris, Plon, 2002, pp. 161–163.

851

Kahnweiler and Crémieux, Mes galeries et mes peintres, p. 128.

852

Николя Пиньон, интервью с автором, Париж, 9 ноября 2020 г.

853

Кристин Пиот, интервью с автором, Париж, 16 и 18 октября 2020 г.

854

Анн Клерг, интервью с автором, Париж, 9 ноября 2020 г.

855

Квентин Лоранс, интервью с автором, Париж, 23 октября 2020 г.

856

Jèssica Jaques Pi, “Las Meninas de Picasso, 1957: calligrafles de la indisciplina,” in Antoni Marí (ed.), La Modernitat Cauta: Resignació, Restauracio, Resistencia (1942–1962), Barcelona, Angle Editorial, 2014, pp. 213–31.

857

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/81/1 February 1959.

858

MnPP, Picasso personal archives, 515AP/C/81/10 January 1961.

859

После этого музей получил еще два значительных подарка: от Жаклин Пикассо в 1990 г. и от наследников Доры Маар в 1998 г.

860

Каталог выставки «Дань уважения Пабло Пикассо», Министерство культуры Франции, Париж, 1966.

861

Франсуа Артог основывался на определении, данном французским социологом Робертом Кастелем. François Hartog, Régimes d’historicité, Paris, Seuil, 2012, p. 17; Marcel Detienne and Jean-Pierre Vernant, Les Ruses de l’intelligence: La mètis des Grecs, Paris, Flammarion, 2018, particularly “La course d’Antiloque,” pp. 21–41.

862

Артог, «Режимы историчности».

863

Диего Родригес де Сильва-и-Веласкес, «Портрет Филиппа IV», Мадрид, Национальный музей Прадо.

864

Marie-Laure Bernadac, “Painting as a Model,” in Marie-Laure Bernadac, Isabelle Monod-Fontaine, and David Sylvester, Late Picasso, London, Tate Gallery, 1988, p. 55.

865

Пятнадцать картин, выполненных с 1954 по 1955 г.

866

Пятьдесят восемь картин, выполненных в августе–декабре 1957 г.

867

В период с августа 1959 по июль 1962 года он создал 27 картин, 140 рисунков, 3 линогравюры и большое количество картонных моделей.

868

Brassaï, Conversations avec Picasso, p. 354.

869

Madeline, Archives de Picasso, pp. 62–63.

870

Jean Charbonneaux, Roland Martin, and François Villard, Grèce archaïque, Paris, Gallimard, 1968.

871

Блюдо с тремя лицами, выполненное Пикассо в 1956 г. с использованием цветной линогравюры, эмали и цельного серебра (250 экземпляров).

Content

Анни Коэн-Солаль
Пикассо. Иностранец. Жизнь во Франции, 1900–1973

Подозрительный иностранец

Часть I В лабиринтах Парижа: 1900-1906

1 Каталонцы Монмартра

2 «Улица будущего» и «гений Франции»

3 «Поездка в экипаже так и осталась неоплаченной»

4 Информаторы шефа полиции Рукье: Фино, Фурер, Борнибус и Жирофле

5 Загадочные взгляды анархистов

6 «Завтрак слепого»

7 «Бато-Лавуар» и другие позорные жилища

8 Письма к сыну

9 Бары Монмартра и апаши Бельвиля

10 «Мужчина, взявший фамилию матери, непременно плохо кончит…»

11 Комедианты и самый великий из ныне живущих поэтов

12 О мантильях и веерах

13 «Здесь я работаю так, как научил меня Бог!..» Госоль

14 «Я тенор, который берет на ноту выше, чем написано в партитуре!»

15 Визит мировых лидеров в «Бато-Лавуар»

Часть II Во главе авангарда: 1906–1923 Появление стратегии: 1906–1914

16 «Невероятно близкая к скульптуре работа!..» Винценц Крамарж

17 Тайна улицы Виньон, 28… Даниэль-Анри Канвейлер

18 Возвращение в «Бато-Лавуар»

19 Дуэт революционеров-виртуозов… Пикассо и брак, брак и Пикассо

Часть первая: темы и вариации в духе Сезанна (1907–1910) Часть вторая: взрыв и диссонанс (1910–1911)

20 «Ботаник, изучающий флору неизвестной страны…» Лео Стайн

21 «Совершенна, как фуга Баха…» Альфред Стиглиц

22 «Колено к колену», портрет к портрету… Гертруда Стайн

23 «Только Париж был нашей страной…» Уде, Гессель и даже Дютийёль!

24 Дуэт революционеров-виртуозов… Пикассо и брак, брак и Пикассо

Часть третья: Allegro Vivace (1907–1910)

25 Улица Виньон, 28. Подрывная галерея

26 Шарлатан или гений? Пикассо повсюду

27 Гутенберг 21–39. От одной визитной карточки до другой

Андре Левель, акты I и II

28 «Великолепная серия! В ней много свободы и радости!»

Крах «Интернационала» Пикассо: 1914–1923

29 В окружении женщин, стариков и беженцев

30 На пути к новому транснационализму

31 Арт-дилеры в военное время: между патриотизмом, вероломством и доносами

32 Жертва германофобской истерии

33 Собор Парижской Богоматери, колокол «Эммануэль» и «Интернационал» Пикассо

Часть III Всесильная полиция и обезумевший художник: 1919–1939

Пролог Разбитая мозаика

34 От «Русского балета» до светских балов

35 Подлинный гений нашего века

36 Скульптор, минотавр, преданный своему делу художник

37 Поэт и политический художник

Эпилог О диаграмме Альфреда Барра

Часть IV Пять лет на краю пропасти: 1939–1944

Пролог В сердце тьмы

38 В поисках укрытия

39 Выживание: 25 августа 1940 года – декабрь 1941 года

40 Игра с огнем: январь 1942 года – июль 1944 года

41 Работа

42 Новый способ найти свое место

Постскриптум

43 Судный день. Часть I: разоблачение Эмиля Шевалье

44 Судный день. Часть II: комитеты по конфискации незаконной прибыли

Часть V Художник как герой: 1944–1973

Радиокорпорация Америки

Программа передвижной выставки «Пикассо: сорок лет творчества»

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

45 Взгляд из Нью-Йорка. Заклятый враг Адольфа Гитлера

46 Взгляд из Москвы. Заклятый враг Франко

47 Взгляд из Сент-Этьена, Ниццы и Алеса. Благодетель рабочего класса

48 Взгляд из Сере, Гренобля, Лиона и Антиба. Художник-пророк

49 Взгляд из Парижа. Гений наконец-то признан государством 1947–1955

50 Между «великим Сталиным» и «товарищем Пикассо»

Эпилог Средиземноморье – его царство 1955–1973

51 От шефа полиции Рукье к Эдгару Гуверу

52 Ученик керамиста в деревне гончаров

53 Плодотворный экспериментатор

54 Ученик, ставший лидером

55 От цвета кожи к миру угнетенных

56 Почетный гражданин, который никогда не забывал о тяготах зимы 1907–1908 годов

57 Якоря на юге Франции и интеграция по всему миру

58 Возрождение старых споров

59 Портрет старого мастера-метека

Перечень архивов и архивных материалов

Примечания