Себастьян Барри

Время старого бога

(роман)

Перевод с английского

Марины Извековой

phantom press

Москва

© Марина Извекова, перевод, 2024

© Андрей Бондаренко, макет, дизайн обложки, 2024

© «Фантом Пресс», издание, 2024

Copyright © 2023 by Sebastian Barry

Художественное оформление и макет Андрея Бондаренко

* * *

Посвящается моему сыну Мерлину

Захочет ли единорог служить тебе?

Книга Иова, 39:9

Глава 1

Еще в шестидесятых старый мистер Томелти прилепил к своему викторианскому замку несуразную пристройку. Была она небольшая, но с любовью обставленная — в самый раз для пожилого родственника. Деревянная отделка превосходная — одна стена обшита «декоративными панелями», что отражали солнечные лучи, создавая мягкие, бархатистые переходы света и тени.

Здесь, в каморке с гулкой маленькой спальней и тесной прихожей и «пришвартовался», по собственному выражению, Том Кеттл, с парой сотен книг, которые так и не удосужился достать из коробок, и двумя винтовками, еще с армейских времен. Книги помнили о прежних его увлечениях, давно им забытых. История Палестины, Малайи, старинные ирландские сказания, низвергнутые боги — в какие только дебри не заводило его в былые времена любопытство. Изначально сюда его привлек шорох морских волн под большим окном, но если на то пошло, ему нравилось здесь все — и псевдоготическая архитектура, даже непонятные зубцы на крыше, и солнечный дворик, защищенный с четырех сторон от ветра живой изгородью, и полуразрушенные гранитные волноломы вдоль берега, и суровый остров чуть поодаль, и даже искрошенные сточные трубы, выходившие прямо в море. Глядя в тихие лужицы, оставленные отливом, он переносился на шестьдесят лет назад и вспоминал себя впечатлительным ребенком, а отдаленные крики детей нынешних, играющих в своих невидимых садах, врывались в его воспоминания мучительным отголоском. Да уж, помучить себя он был мастер. Потоки дождя и света, отважные рыбаки, что наперекор стихии ходили на веслах к маленькой каменной пристани, своей опрятностью напоминавшей Нью-Росс, где он служил на заре своей полицейской карьеры, — все трогало ему душу. Даже сейчас, когда зима, казалось, упивалась своей суровостью.

Ему нравилось сидеть в выгоревшем на солнце плетеном кресле посреди гостиной, вытянув ноги в сторону приятного шума моря, с тонкой сигарой в зубах. Наблюдать за бакланами на россыпи черных камней слева от острова. Живший во флигеле сосед поставил у себя на балконе ружейную стойку и иногда вечерами стрелял по бакланам и чайкам, мирно сидевшим на скалах и далеким от людских страстей. Подбитые птицы валились, словно игрушечные утки в тире. Тихо, безмятежно — если можно безмятежно падать замертво. На острове он не был ни разу, но видел летом, как туда добираются на лодках. Гребцы налегают на весла, волны пенятся у бортов. Он там не был, да его и не тянуло, довольно с него и просто смотреть. Смотреть, и все. На то и пенсия, чтобы жить в покое, довольстве и безделье.

В тот февральский день из уютного гнезда его выманил стук в дверь. Он здесь прожил уже девять месяцев, и за все время его ни разу никто не побеспокоил, не считая почтальона, да однажды сам мистер Томелти зашел в огородных лохмотьях и попросил стакан сахара, но у Тома не нашлось. Том страдал диабетом в легкой форме и сахара в доме не держал. А все остальное время он был один в своем королевстве, наедине со своими мыслями. Впрочем, не совсем так — дочь навещала его с десяток раз. Но про Винни уж точно не скажешь, чтобы она его беспокоила, и принимать ее у себя — его отцовский долг. Сын еще ни разу у него не гостил, но дело не в нежелании, а в том, что жил он в Нью-Мексико, у границы с Аризоной, замещал врача в индейском поселке.

Замок свой мистер Томелти поделил на части: конурка Тома, «квартира с гостиной» и, не больше не меньше, «квартира с башней», где с недавних пор поселилась молодая мать с ребенком — приехали они нежданно-негаданно, темным зимним вечером незадолго до Рождества, в один из редких снегопадов. С обязанностями хозяина мистер Томелти справлялся на ура. Он был по всем меркам богат — помимо замка под названием Куинстаун ему принадлежал внушительный отель на набережной в Дун-Лэаре[1] с гордым именем «Герб Томелти». Но Том чаще видел его в образе старичка-садовника, когда он семенил под окном со своей скрипучей тачкой, точно гном из сказки. Все лето и осень старый мистер Томелти полол сорняки и отвозил на компостную кучу, росшую день ото дня, и лишь зима положила конец его трудам.

Стук в дверь раздался с новой силой. Затем, для разнообразия, звонок. И снова стук. Том тяжело поднялся с кресла, словно повинуясь внутреннему зову — или просто из сострадания. Однако в нем шевельнулось смутное недовольство. Представьте, он успел полюбить свое увлекательное безделье и уединение — пожалуй, даже сверх меры, но чувство долга никуда при этом не делось. Шутка ли, сорок лет в полиции.

Сквозь стеклянную дверь темнели два мужских силуэта — вроде бы в черном, но точно не скажешь из-за сумерек да из-за пышного рододендрона позади них, тоже темного. Вот уже несколько недель рододендрон буйно цвел вопреки холоду, ветрам и дождям. Даже сквозь матовую дверь видно было, как гости топчутся на месте, будто знают, что их здесь не ждут. Уж не мормоны ли?

Входная дверь просела на петлях, и нижний край скребся об пол. На кафеле белел некрасивый след в форме веера. Том открыл дверь, та пронзительно скрипнула, и он обомлел: на пороге стояли два молодых детектива из его бывшего отдела. Том был озадачен, слегка встревожен, но узнал он их тут же. Узнал, хоть и не сразу вспомнил имена. А как не узнать? Оба в штатском, но ясно с порога, что никакие они не штатские. По плохо выбритым лицам видно, что встали ни свет ни заря — Том, глядя на них, невольно вспомнил себя молодым полицейским, неискушенным, наивным.

— Как поживаете, мистер Кеттл? — спросил тот, что справа, верзила с усиками, смахивавшими, честно говоря, на гитлеровские. — Вы не против, если мы зайдем — не побеспокоим вас?

— Что вы, что вы, нет-нет, не побеспокоите. — Том постарался, чтобы они не почувствовали фальши. — Заходите. Что-нибудь случилось?

Сколько раз он сам приносил дурные вести в чужие дома — людям, занятым личными делами, погруженным в свою внутреннюю тишину, которую он вынужден был разрушить. Встревоженные лица, потрясенное молчание, иногда безутешный плач.

— Зайдете?

Они уже зашли. В прихожей напомнили свои имена, которые Том подзабыл — верзилу звали Уилсон, второго — О’Кейси; Том тут же вспомнил, и они, как водится, пожаловались на погоду, похвалили его квартиру — «очень уютно», заметил Уилсон, — и Том пошел заваривать чай на свою «бортовую кухню». Обстановка здесь и вправду была как на лодке. Том попросил Уилсона зажечь свет, и тот не сразу нашел выключатель. Лампочка хилая, всего сорок ватт — надо бы сменить. Том хотел извиниться за коробки с книгами, но смолчал. Предложил гостям сесть, а потом, отгороженный шторой из бусин, слушал, как они беседуют о работе с бесшабашностью, свойственной людям рискованных профессий. Работа в полиции, она как море, тоже с соленым привкусом опасности. С Томом они держались почтительно, отдавая дань его прежнему рангу и, возможно, его утрате.

За разговором Том, словно в знак почтения силам, что правили этим игрушечным замком, поглядывал в окно, следя за тем, как тьма по кусочку съедает медно-бурое море. Четыре часа, сумерки — скоро все скроется, лишь слабые огоньки в заливе Кольемор будут серебрить чернильные волны. Скоро оживет в море Маглинский маяк, а еще дальше, на горизонте, загорится мощным светом Кишский маяк, вспахивая своим лучом неспокойный морской простор. Там, на глубине, снуют рыбы, прячутся в темных местах, словно уличная шпана. Интересно, заплывают ли сюда в это время года морские свиньи? Извиваются кольцами во тьме угри, ходят неповоротливые сайды — эти свинцовые туши, попав в сеть, ведут себя с безразличием сдавшихся преступников.

Вскоре чайник и три чашки водружены были на узорный индийский столик, который Том выиграл однажды на турнире по гольфу. Настоящих игроков, Джимми Бенсона и этого, как его там, Маккатчена, скосила эпидемия гриппа, и его скромных талантов хватило для победы. Тот день он всегда вспоминал с улыбкой, однако на этот раз не улыбнулся. Никелированный поднос в свете лампы отливал благородным серебром.

Том чуть смутился, что не может предложить гостям сахара.

Он развернул плетеное кресло, чтобы сесть к ним лицом, и, призвав на помощь былое дружелюбие — опасаясь, правда, что растерял его уже навсегда, — тяжело опустился на скрипучее сиденье и широко улыбнулся. Улыбка отнюдь не сразу засияла во всю прежнюю ширь. Он почему-то побаивался проявлять себя в полную силу — радоваться, быть гостеприимным, радушным.

— Шеф намекнул, что вы сможете помочь в одном деле, — сказал второй, О’Кейси, внешне полная противоположность Уилсону — долговязый и тощий, с той болезненной худобой, из-за которой любая одежда наверняка висит на нем как на вешалке, к отчаянию жены, если он, конечно, женат.

Том, залив кипятком заварку, невольно покачал головой. Когда в семидесятых приехал из Бомбея следователь Рамеш Батт, его будущий друг, и пытался постичь все тонкости работы в ирландской полиции — он так и не смог привыкнуть, что им не положено оружие[2], — Том приметил у него это завораживающее движение головой и почему-то перенял, как бесплатное приложение к индийскому столику.

— Да, конечно, — отозвался он, — помочь — это всегда пожалуйста, Флемингу я так и сказал.

Увы, он так и сказал начальнику отдела в последний свой рабочий день, когда уходил с Харкорт-стрит с адской головной болью после прощальной вечеринки накануне — не из-за похмелья, он был трезвенник, а всего лишь оттого, что до постели он добрался под утро. Опекунша Джун, жены Тома, кошмарная миссис Карр, изводила Тома и Джун, когда их дети были маленькие — требовала, чтобы Джо и Винни в шесть вечера уже лежали в кроватках, и так день за днем, пока им не исполнилось десять. Миссис Карр, старая грымза, была права. Сон — залог здоровья.

— Всплыло одно старое дело, и он, шеф то есть, говорит, хорошо бы узнать ваши мысли по этому поводу, — продолжал молодой следователь, — и… ну, вы поняли.

— Вот как? — отозвался Том не без интереса, но с безотчетным сопротивлением, даже страхом, глубинным, нутряным. — Знаете, ребята, если уж начистоту, нет у меня никаких мыслей — во всяком случае, стараюсь от них избавляться.

Оба гостя засмеялись.

— Ясно, — сказал О’Кейси. — Шеф нас предупреждал, что вы в этом духе ответите.

— Как там шеф? — поспешил сменить тему Том.

— Слава богу, цветет и пахнет. Неубиваемый.

— Еще бы!

Судя по всему, это был намек на двустороннюю пневмонию, которую шеф перенес после того, как два бандюги бросили его связанным в поле близ Уиклоу. Нашли беднягу под утро ни живым ни мертвым. Впрочем, то же можно сказать и про бандюг после допроса в участке, прости их Господь.

Том разлил чай и осторожно протянул гостям чашки, крепко держа их крупными неловкими руками, стараясь не пролить ни капли. Уилсон, кажется, искал глазами сахар, но увы, увы.

— Вы издалека приехали, такой путь проделали, все понимаю, но… — начал Том.

Хотел что-то добавить, но слова не шли с языка. Не надо его трогать, вот что хотелось ему сказать. Ни к чему тревожить тех, кто ушел на покой — пусть молодежь шевелит извилинами. Все годы службы он возился с отребьем. Поработаешь так лет двадцать-тридцать — и твоя вера в людей похоронена, безвременно. А ему снова хотелось верить, хоть во что-нибудь. Хотелось насладиться отпущенными днями, сколько бы их ни осталось. Хотелось покоя, безмятежности. Хотелось…

За окном спикировала чайка — упала камнем, и он, заметив краем глаза белую вспышку, дернулся от неожиданности. В эту пору года, как водится, на закате с моря задувал ветер, обрушиваясь на стены замка, и даже чаек заставал врасплох. И чайка, озаренная лишь светом из окна, была такая белоснежная, такая беззаконная, словно ее сбросили в море или она сама бросилась, и Том на миг опешил. Но Уилсон и О’Кейси чайку вряд ли заметили, хоть и сидели оба лицом к окну. Видели только, что Том вздрогнул. Том понял, что Уилсон решил сменить тактику — зайти с другого конца, не переть напролом, словно бешеный бык. Недаром его учили в центре подготовки в Феникс-парке: не отпугни свидетеля. Но разве Том свидетель?

Уилсон откинулся в кресле, сделал глоток, потом другой. Видать, не по вкусу ему чай, подумал Том. Полицейские любят покрепче. Любят остывший, перестоявший. Переслащенный.

— И все-таки, — сказал Уилсон, — уютная у вас здесь норка.

— Да. — В голосе Тома по-прежнему сквозил страх. — Что правда, то правда.

Уилсон, похоже, сделал ставку на доверительный тон. Возможно, думает, не спятил ли Том на старости лет. Руки занять было нечем, разве что вытащить ломтики плавленого сыра из пластиковых оберток. О’Кейси осушил свою чашку залпом, как ковбои пьют виски.

— Знаете, — начал Уилсон, — когда у меня мать умерла, а были мы тогда с сестрой совсем маленькие, отец хотел в эти края переехать. Дома в поселке стоили дешево, только вот больницы рядом не было. Ближайшая в Лохлинстауне, а отец работал ночным медбратом, и…

— Старина, — сказал О’Кейси с задушевностью, позволительной лишь близким друзьям, — как жаль, соболезную.

— Ничего, ничего, — отозвался Уилсон великодушно, с чувством. — Мне было тогда одиннадцать. А сестре всего пять. Вот ей тяжко пришлось.

Все, чего добивался Уилсон своей откровенностью, сведено было на нет — лицо его омрачилось, как будто, несмотря на свою удивительную стойкость в одиннадцать лет, только теперь он ощутил скорбь в полной мере, возможно, впервые за все время. Все трое примолкли. За окном было чернее черного. Том представил бочки с мазутом, дорожные работы, вспомнил приятный острый запах. Будь на окне занавески, он бы их задернул, как в фильмах. Вместо этого он включил лампу на маленьком столике, небольшую, коричневую, на тяжелой подставке с кнопкой. Лампа эта выдержала пять или шесть переездов. Когда Джо был совсем маленький и с трудом засыпал, Том ложился на свободную кровать с малышом на груди, и Джо нравилось щелкать выключателем. Том заранее выдергивал шнур, здесь вам не дискотека. Приятно было прижимать к себе малыша, теплого, длинного — Джо всегда был длинный, даже в год, — и вместе с ним потихоньку задремывать. Иногда Джун приходила его будить, а Джо уносила в кроватку. Вроде бы давно было дело, но даже сейчас от этого мягкого щелчка стало хорошо на душе. Смех, да и только. Вещей у него было немного, зато всеми он дорожил. Том рассмеялся, но не в полную силу, так, хрипловатый смешок — хоть и забавно было вспомнить, все омрачали слова Уилсона. Будто в комнате остался витать дух его умершей матери, ожили былые невзгоды его сестры. Интересно, хорошенькая у него сестра? Тоже дурацкая мысль. Ему шестьдесят шесть, куда ему жениться? Да и в жены ему досталась красотка, кто бы спорил. Яркая, смуглая, вроде Джуди Гарленд. Что правда, то правда. Но полицейские пропадают на службе и после шести вечера ни на что не годны, кроме пары кружек пива в мужской компании, отсюда их интерес к хорошеньким сестрам коллег — чем черт не шутит? Будто угадав мысли Тома, Уилсон сказал:

— Мать у меня была настоящая красавица. — Голос ровный, ни намека на прежнюю печаль. Быстро же он взял себя в руки.

— А переезжать вы так и не стали? — спросил О’Кейси.

— Нет, остались в Монкстауне[3]. Так и остались в Монкстауне.

Уилсон не стал уточнять, правильный ли сделали они выбор. Том чуть было не спросил, жив ли его отец, но одернул себя. Зачем ему это знать? Незачем. Сестра, наверное, замужем. Дай бог, все у нее хорошо. С чего он вдруг о ней думает? Он же ничего о ней не знает. Была у нее красавица-мать, умерла. И сестра, должно быть, тоже красавица. Скорее всего. Ему представилась мать в легком летнем платье, загорелая, но бесплотная, словно призрак. Что ж, теперь она и есть призрак. Том кашлянул и чуть не задохнулся, словно в наказание за недостойные мысли. Он засмеялся, и гости подхватили. И снова все замолчали. Том не знал, за что взяться. Еще чаю им предложить? Или гренки с сыром? Нет, ни к чему. А может, стоило бы? В холодильнике, кажется, завалялось несколько ломтиков бекона. И куриное рагу осталось со вторника, почти наверняка осталось.

Теперь-то они расскажут, что их сюда привело. Причин может быть тысяча, длинный список беззаконий. Том осел в кресле, машинально поднес к губам чашку — чай совсем остыл. Ах, да. Он кивнул Уилсону в знак, что обдумывает его слова. Он и в самом деле обдумывал. Что значит остаться без матери. Это способно убить, но ты должен жить дальше. От лица Уилсона исходило сияние, как будто он в шаге от великой мудрости и его слова сейчас прояснят все, освободят слушателей. Том наблюдал за ним бесстрастным взглядом, усвоенным за годы работы — так объект ни за что не заметит, что за ним следят. Как следователь он всегда ждал, не сболтнет ли чего собеседник. Во время изнуряющего допроса, когда подозреваемый устанет и начнет падать духом, когда в мозгу его или в сердце забьется чувство вины, тут-то и надо прислушиваться: оговорки, вскользь брошенные фразы — все может, как ни странно, сыграть на руку. Все это дверцы, лазейки к признанию, которое чем дальше, тем желанней. Желанней для виновного, притом что признание станет всего лишь началом его бед. Да! А следователь, тот жаждет добиться признания — до боли, чуть ли не до разрыва сердца.

Но Уилсон молчал, прямо-таки пылал молчанием, точно свечка тихим огоньком.

— Ну, в Монкстауне ничуть не хуже, — заметил О’Кейси.

— У моей жены тоже мать умерла молодой, — вставил Том задумчиво. — Да и… да и моя тоже — пожалуй. — Он внезапно смутился, потому что на самом деле не знал, только подозревал, даже по-своему надеялся. — Да-да, тяжело это очень.

— Видит Бог, еще как тяжело, — кивнул Уилсон. — Значит, так, мистер Кеттл…

— Том.

Три призрака матерей — или только два? — зависли на миг меж ними в воздухе.

— Том, значит, в кармане у меня отчеты. — Он достал из кармана пальто длинный узкий конверт, для официального документа слишком уж замусоленный, и уставился на грязно-бурую бумагу, словно в задумчивости разговаривал сам с собой. Том заметил, как он шевелит губами, точно шепчет ответы на исповеди. Уилсон заерзал на жестком стуле, как будто готовясь к атаке, собираясь с силами, но без особого успеха. О’Кейси, тощий, невозмутимый, сидел в неудобной позе, слишком далеко отставив левую ногу, и вид был у него смущенный, словно ему неловко за товарища. По этим мелочам заметно было, что он моложе Уилсона, хоть и ненамного.

— Мне даже стыдно эти отчеты вам показывать, — признался Уилсон. — Стыдно. Грязное это дело.

И тут сердце Тома ухает в пятки. Прямиком в тапочки. Лучше бы он переобулся в ботинки, когда шел открывать дверь — а он не сообразил, и вид у него теперь — пенсионер пенсионером. Что у него с брюками? Он опустил взгляд на свои любимые коричневые штаны — не мешало бы их простирнуть в прачечной самообслуживания. Старая клетчатая рубашка, жилет со следами ужинов за последние недели. Зато он хотя бы недавно подстригся в парикмахерской, а это уже кое-что, и брился он исправно каждое утро. За бритьем он, по обычаю, напевал «Долог путь до Типперэри», а обычаи для него — святое, если они его личные и хоть чуточку в ирландском духе.

Уилсон достал из потрепанного конверта отчеты и протянул Тому. Том уставился на неопрятную стопку — все было ему слишком хорошо знакомо: и пожелтевшая бумага, и отпечатанные страницы, и фотокопии, и чьи-то пространные показания, написанные от руки мрачными черными чернилами. Бюрократия, бич полицейских. У него не было желания брать эти документы в руки, ни малейшего. Конечно, так мяться, как он — это невежливо. Они же совсем мальчишки. Уилсону сорок от силы. Лицо уже потрепанное, над левой бровью небольшой шрам. Может быть, в детстве поранился. У всех у нас есть шрамы с детства, подумал Том.

Уилсон слегка тряхнул стопку в руке, словно приглашая Тома впрячься в этот чертов хомут.

— По правде сказать, мы тут можем повлиять на исход — для этих молодчиков игра окончена.

Тому Кеттлу до смерти хотелось их выпроводить. Не в том дело, что они ему не нравились — наоборот. К ночи разгулялся ветер, слышно было, как он воет за стеной. Только бы не было дождя. У ребят на двоих ни одного зонта. Или они приехали из города на полицейской машине? Дай то Бог. Или им не положено по рангу? Скорее, они добрались поездом от Уэстленд-роу до Долки[4] и еще пару миль прошли пешком до замка. Может быть, мечтают пропустить по кружке пива в гостинице «Остров Долки». По таким делам, как у них, ближе к ночи не ходят. Может статься, они и вовсе здесь по своему почину, на свой страх и риск. Но они же сказали — Флеминг им поручил. Не пора ли им по домам? Или Флеминг хотел все сделать неофициально? Двое полицейских в темной штатской одежде, и даже издали видно, что не штатские. На ходу примечают богатые дома, задумываются о том, какими путями это богатство приобретено — наверняка преступными. Шагают по узкой опрятной тропке мимо роскошных особняков. Беседуют, а может, молча пробираются вперед. Понимают ли они, какое это счастье, быть молодыми? Вряд ли. И никто не понимает, покуда не станет поздно. Мысль эта отозвалась у него в душе странным чувством, даже слезы на глаза навернулись, ей-богу. Хорошо, если никто не заметил. Чувство это скользнуло в сердце плавно, словно выдра в ручей. Внезапное участие к этим парням, суровым, закаленным, не знающим сомнений. Они четко различают, где добро, а где зло. Ловят преступников, выбивают признания любой ценой. Возвращаются домой к женам и детям. И думают, что жить будут вечно. И во всем-то у них порядок. А в конце — пустота, пустота. Тупик. То есть нет, это у него, дурака, так вышло. Он ее любил всей душой, любил как умел. Кто вообще пойдет замуж за полицейского? И все же отчего-то щемит сердце при взгляде на них — на этих ребят, таких славных, бесшабашных, в «нештатском» штатском. Но все-таки скорей бы они ушли, оставили его в покое. Девять месяцев; столько же времени нужно, чтобы выносить ребенка. Никогда в жизни он не был так счастлив. Господи, скорей бы — скорей бы эти двое встали, вежливо простились — а он бы даже уговаривал их посидеть еще, — ступили бы на гравиевую дорожку, предмет забот мистера Томелти, и только их и видели.

— Даже не знаю, считалось ли это в ваши времена преступлением, — заметил О’Кейси — судя по всему, знаток законов, гений кодексов.

Взгляд его словно говорил: спросите у меня что угодно, любой закон, любую статью. Ну же, я жду. Непрошеные слезы Тома ушли, уступив место восхищению. Интеллект — штука притягательная. Свет разума. Он готов был рассмеяться в голос, но ни за что бы не дал себе воли, ни за что. Всплыла в памяти одна история об Уилсоне — помнится, тот избил до полусмерти подозреваемого. Хуже, чем избили шефа, намного хуже. Кажется, его отправили на границу с Ольстером во главе спецотряда. А теперь он, значит, вернулся, Уилсон. Или он что-то путает? Слишком долго прожил в одиночестве?

— Насколько я знаю, не считалось, — добавил О’Кейси.

— Что именно? — нехотя переспросил Том.

— Мы знаем, что вы в шестидесятых от священников здорово натерпелись. То есть, в те времена, когда…

О’Кейси собирался продолжить, но Том его тут же остановил:

— Нет уж, ребята, только не святоши эти чертовы. — И он вскочил с удивительной быстротой и ловкостью. — Ну уж нет.

Выглядело это, должно быть, слегка комично, потому что О’Кейси не выдержал и прыснул, но ему удалось плавно перейти от смеха к словам, да и Том Кеттл был не из обидчивых, знал, что в делах людских почти всегда есть юмор — торчит, словно кинжал.

— Знаем — в общем, Флеминг нам рассказал… Боже, Боже, мистер Кеттл — но, само собой, времена изменились, понимаете?

— Видит Бог… — проронил Том нехотя, «странным сдавленным голоском», как позже заметит О’Кейси. — Нет хуже страдания. И никто мне помочь не мог.

Вот же черт, сорвалось с языка. Что он вообще сказать хотел? «Никто мне помочь не мог». Не «мне» он хотел сказать, а «им». Ради Бога, ребята, ступайте домой. Вы меня тянете неведомо куда. Туда, где скрыто все самое гадкое. Грязная тьма, насилие. Руки священников. Молчание. Подумаешь, Том Кеттл, он все близко к сердцу принимает. Убил бы, так бы и прикончил, прихлопнул, заколол, пристрелил, изувечил, на куски искромсал, и все из-за этого молчания. Лучше бы убил, прикончил. Он ощутил ненависть, жгучую ненависть. Вновь провалился в бездну унижения. Даже спустя столько лет чувства эти живы и оправданы.

И вот он стоит и дрожит. Неужто сейчас его хватит удар? Уилсон и О’Кейси уставились на него разинув рты. Его вновь разобрал смех. Не хотелось бы, чтобы его разбил инсульт, но он все стерпит, лишь бы их спровадить. О чем он говорил? Черт, ну и ночка! Ветер за окнами так и завывает, не дает спать бакланам на черных холодных камнях. Славные все-таки птицы бакланы. А сосед — убийца, со своей снайперской винтовкой — кажется, «ремингтон». Совсем не то что старая «ли-энфилд», которую выдали Тому в Малайе, чтобы стрелять издалека по невинным людям. Смерть, будто ниспосланная свыше. А в остальном он, сосед, славный малый. Виолончелист, часами Баха наяривает. Ветер, вволю порезвившись на острове и побесчинствовав над морем, теперь обрушил на зубчатые стены замка соленый дождь ведрами, бассейнами, цистернами. Боже, настоящий ураган! Неужто не уймется?

— Поджарю вам гренки с сыром, — обреченно сказал Том.

Глава 2

Что ж, ничего не поделаешь. Пока дегустировали гренки с сыром — кстати, оценили их неожиданно высоко: «Вкуснота, зашибись! — похвалил Уилсон. — Простите за выражение», — буря разгулялась такая, будто стихии вознамерились превратить побережье Долки в мыс Горн. Судя по звукам, шквал пожаловал сюда, в комнату. Уилсон, ни слова не говоря, смотрел большими влажными глазами, совсем детскими. Смотрел не на что-то определенное, а просто вокруг. Казалось, шторм его напугал. Том вдруг ощутил к нему прилив отеческой нежности. Он же старший по званию, как-никак. И он обязан — да, конечно, обязан, хоть и может в итоге об этом пожалеть, — приютить их на ночь.

Когда он готовил гренки, он рад был, что никто из гостей не вызвался ему помочь. Духовка с грилем представляла собой таинственный уголок, вроде сырой опасной пещеры. Том давно собирался пройтись там тряпкой с куском мыла, но, может статься, лучше не тревожить притаившиеся там ужасы. В былые времена он бы не раздумывая соскоблил ножом каплю расплавленного сыра и намазал на хлеб, а сейчас не стал бы, еще не хватало ему обострения язвы. Не буди язву, пока спит, ни к чему лишний жир. Запущенная духовка была одним из тех первородных грехов, что напоминали о себе всякий раз, стоило заглянуть на кухню. Том чувствовал, что его долг перед мистером Томелти ее почистить, но чувствовал смутно. Да и Винни наверняка наградит его суровым взглядом и примется выговаривать ему за все, в том числе за духовку. А еще за «состояние сортира», как она выражается. «Неужели нет у тебя под рукой бутылки хлорки?» — спросит она участливо, обреченно. Но ему-то хорошо известно, что сайды, угри и камбалы хлорку не оценят — ведь каждая капля воды по трубам, что проложены под садом, попадает прямиком в грозное море. Хватит с них и прочей грязи, и так им приходится плавать среди дерьма и еще бог знает какой мерзости. Когда Винни раз в кои-то веки ныряла с небольшого бетонного мола, она назвала это «отбывать номер». Умница она, и с юмором. Выпускница университета, юрист. Его гордость. Первый курс закончила с блеском, потом ее мать умерла, и она, опустошенная, училась кое-как, выпустилась, облачившись, словно в лучший наряд, в свое горе. В те дни ей как будто ничего не было нужно, потому что у нее ничего и не было. Ничего, только он и Джозеф, который скоро уедет. Как-то раз она обмолвилась, что ей не хватает мужа, но таким тоном, словно для нее это пустяк.

Уилсон уплетал гренки беззаботно — сразу видно, в духовку не заглядывал. О’Кейси за еду принялся с некоторой опаской. Он более утонченный, подумал Том, почти любуясь им, даже сострадая ему. О’Кейси принюхался украдкой и улыбнулся, чтобы не обидеть хозяина:

— Ммм, весьма недурно, мистер Кеттл.

О’Кейси чуть побледнел, но храбро приступил к делу.

Винни ни разу не похвалила его кулинарное искусство — ведь, если уж говорить правду, какое это искусство? Так, кормежка, ради подкрепления сил. Он на секунду задумался: похвалили бы они слипшееся холодное рагу в запотевшей кастрюле? (Интересный научный факт: от холода алюминиевые стенки потеют снаружи.) Похвала всегда будила в нем нездоровую жажду новых свершений, даже если она сдобрена иронией. Глупо. Гренки с сыром и ребенок приготовит — впрочем, в годы его детства не изобрели еще ни ломтики сыра в пластиковой упаковке, ни белесый нарезанный хлеб, на котором эти желтые квадратики послушно тают. Цвет у них совсем не сырный, ей-богу. Не так давно Том бесстрашно переступил порог Национальной галереи Ирландии. Он был убежден, что пенсионерам пристало расширять кругозор, напрягать ум, заскорузлый от старости и от работы в узкой сфере. Вдобавок у него бесплатный проездной, грех не воспользоваться хоть иногда. И раз в кои-то веки он выбрался в город, презрев уединение во имя просвещения, а то и исцеления, и сел на восьмой автобус. Блуждал по гулким мраморным залам, по лабиринтам мрачных картин, испуганный, робкий, притихший — пришлось юркнуть украдкой в нишу, чтобы рыгнуть после бутерброда с говядиной, съеденного в кафе, — и случайно наткнулся на крохотный пейзаж. На все хорошее в жизни всегда натыкаешься случайно. Картина привлекла его своей скромностью на фоне больших полотен — словно душа человеческая в огромном мире, среди слонов и галактик. Миниатюра, «сельский пейзаж». Писсарро, сообщала табличка. Он уставился на картину в порыве неистовой благодарности, думая о Франции и о французской деревне, где он никогда не бывал, и гадая про себя, что же напоминает ему желтый квадратик пшеничного поля — и только на обратном пути, на Меррион-сквер, сообразил. Ломтик плавленого сыра. Что ж, вот и расширил кругозор.

Ну а теперь вперед, на Меррион-стрит, в его любимый Музей естествознания. Кости гигантского оленя, что не топчет больше просторы Ирландии, скелет синего кита под потолком, и лестницы с железными перилами, и верхние галереи, словно остов еще одного исполинского кита — кит в ките, а сам он, выходит, Иона в квадрате — о святое, благословенное место!

О’Кейси, признавшись, что у него тоже язва, встал из-за стола, едва покончив со своей порцией, прислонился к декоративной панели — та слегка прогнулась — и отвернулся смущенно, как наказанный школьник. Правая рука взлетела ко лбу, его прошиб пот. «Где… это?» — простонал он, подхваченный волной страдания, а правой рукой все отирал лоб, и та трепетала, словно порываясь взлететь, как голубь об одном крыле. Следующие полчаса он провел в уборной — для уборной в чужом доме, как ни крути, многовато. Поскольку строители, нанятые мистером Томелти, не особо старались сделать стены потолще, все его страдания были на слуху. Из-за стены неслись стоны, дикие, почти первобытные жалобы, призывы к Господу Богу. Все эти полчаса, пока ветер сотрясал стены, а дождь молотил в стекла, Уилсон улыбался, и покрякивал, и посмеивался, сытый и довольный. Том снова был зачарован — ему по душе пришлось столь открытое проявление дружбы. Эти двое как солдаты в окопе, все у них наружу, все как на ладони. Его задело за живое. Ему снова стало хорошо рядом с этими ребятами, хоть он и боялся и их разговоров, и их самих. Дружба Уилсона и О’Кейси, закаленная в горниле страданий — нет, скорее, в жерле, ведь в животе у бедняги бурлили, словно лава, гренки с сыром, — вновь тронула Тома чуть ли не до слез. Можно ли заговорить о любви, о спасительной силе мужской дружбы? Нет, не к месту напыщенные речи среди мужчин, ни сейчас, ни потом. Придется смириться, как ни печально. Вместо слов Том достал банку желудочного порошка, припасенную на такой случай, и передал страдальцу — осторожно просунул в дверь руку, не нарушая священного уединения О’Кейси. Тот банку не выхватил, а взял бережно, как воспитанный пес берет из рук лакомство.

Вскоре последовал финальный аккорд, затем душераздирающий вопль, потом тишина, и наконец торжественно скрипнула цепь сливного бачка. О’Кейси, бледный, помятый, весь дрожа после счастливого избавления от боли, не спеша вошел в комнату; Уилсон сиял и кивал, О’Кейси был сама скромность и пристыженность. И Том почувствовал вдруг себя лишним в их теплой компании — возможно, из-за возраста, — и убрел в спальню, доставать из шкафа надувной матрас. Шкаф, должно быть, стоял раньше где-нибудь в деревенском доме — самодельный, грубо сколоченный, в магазине такой не встретишь. Дверцы изнутри были оклеены газетами за август 1942-го, с рекламой вуалеток, фетровых шляп и сводками с фронта, на нынешний взгляд чуть многословными. Видят их теперь лишь пауки и моль да его рассеянный взор. На матрасе спала Винни, когда навещала его, и Том уже привык стелить ей простыни с перьевой подушкой в искусно расшитой наволочке — дело рук еще одного неизвестного сельского мастера. Все лучшее в Ирландии — дело рук неизвестных. Как зачастую и самые жуткие преступления.

Том не знал, на что Уилсону с О’Кейси один матрас на двоих, но на такой случай есть еще диванчик-недомерок — и, чувствуя свою беспомощность как хозяина, он свалил в кучу матрас, простыни и подушку и указал на них с умудренностью Архимеда — дескать, устраивайтесь на ночь, как сумеете. Но он сделал все, все, что мог, и ужином их накормил, а сейчас он устал, устал, и, сказав на прощанье несколько слов, простеньких и затертых, как медяки, поплелся к себе в спальню. За ночь он несколько раз просыпался — всему виной слабый мочевой пузырь, — зато в промежутках спал, как Дракула в склепе.

Когда он встал около шести утра и побрел, спотыкаясь, во тьму, то увидел, что матрас сдут и свернут, словно гигантский язык — словно язык геккона… нет, у гекконов языки длинные и узкие, разве не так? — постель сложена очень аккуратно, а гостей и след простыл. Он зашел в уборную, помочился в суровой тишине своего одинокого жилища и слегка покачал головой, вспомнив дела прошлой ночи. Не найдя зубной щетки, он почистил зубы пальцем, выдавив на него каплю пасты. Окунул в мыльную пену помазок, взялся за безопасную бритву. И стал напевать ту самую песню, как и положено во время бритья. Выщипал волоски из ноздрей. Для кого ему прихорашиваться? Ребята, наверное, встали затемно, чтобы уехать первым автобусом в город и успеть на работу, не потерять в зарплате. Кто из них спал на матрасе, а кто на убогом диване? Скорее всего, он так никогда и не узнает. А отчеты прихватили с собой? Да, забрали. Слава тебе, Господи! Да и не могли они их оставить. Ему стало вдруг больно, стыдно. Он их подвел, несомненно, подвел. Изобразил немощного старика, да как убедительно! Он чувствовал себя убийцей, отпущенным по ошибке на волю. Чувствовал себя таким же жалким, как диван у него в гостиной. Теперь он и вправду заплакал, жгучими, безутешными слезами — слезами уличенного труса. Даже не удосужился высказаться о материалах дела, не поддержал коллег, взявших на себя труд приехать. Ай да Том Кеттл, мудро поступил! Нечего сказать, мудро. К чертям эту писанину, надоевшую полицейскую прозу.

И все же, странное дело, он скучал по ним, как по родным детям, сердце щемило от тоски — с чего бы вдруг? Они славно скоротали вечер, несмотря ни на что, вот и все. Но он словно потерял близкого человека. Беседа с ними доставила ему искреннее удовольствие. Даже странно. Все дело в их тепле, доброте. Почаще бы так. Видеться с людьми. Или нет? Эта мысль отчего-то его беспокоила, как будто он обманул чье-то доверие, выдал чужую тайну, но чью?

И весь день ему казалось, будто что-то не так. Не сиделось на месте, хотелось одного, «ни о чем не думать», но не получалось. Отчеты возникали перед глазами, как птенцы, хлопая страницами, словно крыльями, требуя внимания: покорми нас, покорми, принеси нам червячков! А у него наверняка найдется что сказать про эти отчеты, даже нет нужды их открывать. Скорбная череда тяжких обвинений, и на них вся душа его отозвалась бы страстно, наивно, глупо, как если бы один из гигантских ангелов у подножия памятника О’Коннеллу на О’Коннелл-стрит взмахнул бы вдруг железными крылами в разрушительном порыве. Немой истукан, век простоявший на месте! Даже когда взорвали колонну с беднягой Нельсоном восьмого марта 1966-го[5] (у Тома профессиональная память на такие даты), железных ангелов это не потревожило.

Том прибрал в своей каморке — в отчаянной попытке стереть все следы гостей, а заодно и память о них, — и понял, что не может привести в порядок свой мятущийся ум. Он будто осиротел, лишенный прежнего счастья. Да и было ли то подлинное счастье или всего лишь видимость? Нет, счастье-то было настоящее, и обещало продлиться долго, но вот, по непонятной прихоти судьбы, его похитили. Том надел теплое пальто, затянул пояс, почти со злостью надвинул кепку, открыл скрипучую дверь, смерив красавец-рододендрон обвиняющим взглядом — мол, с чего у тебя такой довольный вид? — и, выйдя за ворота, свернул налево и зашагал в гору. Без этой парочки ему было одиноко. И верно, он одинок. Порывы ветра пронзали, словно клинки, срывали кепку, трепали волосы, пробирали до самого сердца. Шторм еще не стих — в соседнем саду скрипел ясень, жалобно вскрикивали чайки. В вышине плыли мрачной чередой в сторону Англии темные облака.

Зарядил холодный дождь — еще не хватало, подумал Том, еще не хватало, — и вскоре стал бесцеремонно, без спросу затекать за воротник и намочил ему загривок — лишь малость, но достаточно, чтобы вселить в него смертельный страх перед пневмонией. Но когда он одолел полпути до парка, что лежал на вершине холма, вдруг показалось долгожданное солнце, несмелое, без капли тепла, лишь с отсветом робкой надежды. Том вспомнил те редкие летние дни, когда солнце жарило, словно печка, когда и равнины и низины пылали дивным, неистовым жаром. Но до лета еще далеко. А там можно будет, миновав Диллонз-парк, скинуть потихоньку свои стариковские одежки, натянуть под хлопающим на ветру полотенцем «новые» плавки и броситься в пучину — плавал он с удовольствием, но далеко не заплывал, опасаясь коварных течений.

Ох уж эти плавки! Прошлым летом, в июне, не прожив и недели на новом месте, он отправился пешком в центр поселка Долки по двум делам. Первое — подстричься; Том надеялся, что стрижка придаст ему летний вид, и жестоко ошибся. Парикмахер, паренек от силы лет семнадцати, зловеще предложил «малька штрихануть», и ничего хорошего это не предвещало. Когда паренек закончил орудовать электрической машинкой для стрижки — так, словно имел дело с овцой, — Том испугался, увидев результат. Обычно он не придавал значения своей внешности, но сейчас он явно выглядел просто ужасно. Скулы куда-то пропали, а лицо смахивало на непропеченную буханку, в которой грязным ножом проковыряли дыры. Он постригся будто во искупление грехов. Пойду бродить по Ирландии, вернусь, когда обрасту, подумал он. Ни перед кем нельзя предстать в таком виде. Но, вспомнив, что все равно ни с кем не видится, он же на пенсии — он мигом исцелился от душевной раны.

Затем, зайдя в мрачную галантерею, он спросил у грузной продавщицы, можно ли купить плавки. Та смерила его взглядом и, как видно, из-за стриженой головы приняла его за отброс общества, за бездомного, завшивленного — воистину, пенсия для него основа самоуважения, — и сказала, что есть одни, подержанные — «хотите посмотреть?» Она шла ему навстречу, проявляла любезность, готовность помочь. Он не нашел слов, чтобы донести до нее правду, да и постеснялся, и взял у нее плавки — желтые, странного оттенка, такой не встретишь даже у Писсарро. Растянул их двумя руками, перекрутил раз-другой, словно сделался вдруг знатоком плавок и тканей — и кивнул в знак одобрения. Выложив два фунта, смущенно наблюдал, как плавки заворачивают в непрозрачную бумагу, словно бутылку виски, которую предстоит нести по улице. И выбрался на свет, будто из темницы, и побрел домой, слегка униженный, но в то же время счастливый.

Стрижка овец. Он вновь представил, как Брат из Типперэри, крепко зажав между ног очередную вырывающуюся овцу, щелкает ножницами, проводя вдоль ее боков, и холодная грязная шерсть слезает длинными полосами, будто из нее уже навязали шарфиков. Словно апельсиновая кожура. Так он работал с утра до вечера, а ребята с визгом и гиканьем сгоняли к нему овец из нового хлева, и лицо и руки Брата из Типперэри лоснились от пота, и каждый час ему приносили чай в походном котелке, чтобы утолить его лютую жажду. Том вспомнил, как стоял рядом на закате, и солнце, словно тлеющий уголь, подсвечивало вересковую пустошь до самого горизонта, и ребята лежали на земле подле огромной горы шерсти, а Брат из Типперэри торжествующе посмеивался.

Нынешний солнечный свет был лишь робким отголоском летнего, но он нес радость, утешение, добрую весть. Том усмехался про себя, довольный — хватит с него и легкого прикосновения солнца. Время плавок еще не пришло, но оно все ближе, ближе.

Дождь, вымочивший насквозь кроны деревьев, выдохся, но ветер до сих пор жадно хватался за мокрые ветви, и капли летели на Тома, на все кругом, сверкая и искрясь на солнце, словно стаи серебристых мальков. Тома вдруг одолели сомнения, нахлынула внезапная ярость, словно он — не он, а чужой, за которого приходится отвечать. А все чертов Брат из Типперэри. Теперь он как чокнутый, псих на прогулке. Следом накатило отчаяние, даже башмаки показались чугунными. На сердце легла тяжесть, свинцовые оковы. Боже милостивый! Счастлив он или несчастен, обречен или спасен? Кто знает. Что с ним будет? Какая от него польза? На что он сдался Винни, Джозефу, тем, кто страдает? Застыв посреди мокрого тротуара в бледных лучах солнца, Том уронил лицо в ладони и снова зарыдал, надрывно, взахлеб.

Незнакомые ему соседи, наверное, смотрят сейчас на него из окон как на недоразумение в черном пальто. Где-то рядом живет знаменитый автор кулинарных книг, где-то — архитектор, «тот, кто построил современную Ирландию», так сказала ему здешняя почтальонша. А он — разве не был он толковым сыщиком, разве не ценили его за острый ум, за чутье, за внезапные озарения? Да, ценили. По крайней мере он так думал, искренне полагал. Никто ведь не поедет в такую даль повидать простого пенсионера. Пенсионеры пусть катятся к дьяволу, в смертную тьму, и да сомкнутся воды у них над головами — если нет у них какого-нибудь дара, редкого таланта. Он надеялся, что дар у него есть. Даже сейчас, рыдая, надеялся. Но он отверг Уилсона и О’Кейси, презрел их животворное любопытство, их вопросы, их настойчивые попытки достучаться до него, до треклятого отшельника, что пригрелся в плетеном кресле — в любимом своем плетеном кресле. О соблазны Долки! То дельфины подплывают близко, то весь пролив между его убежищем и островом серебрится от крохотных рыбешек, столь лакомых для макрели. Триллионы, триллионы рыбешек. А ночь в Долки, даже в самый темный час, лучится, сверкает, как базальт. Ох, слишком сложно ему разобраться в жизни, не по силам. Нет, жалкое вранье. Он врет себе, словно маньяк, словно конченый преступник, чьи деяния столь постыдны, что в них невозможно признаться даже себе самому. Он не поддержал их интерес, спрятался, точно улитка в раковину, иначе не скажешь — вел себя непрофессионально, даже не по-человечески. Но что еще ему оставалось? Их приход его смутил, расстроил, привел в ужас, именно в ужас. Это был сплошной кошмар, но им-то откуда знать, они же из лучших побуждений, им хоть медали за это давай, черт подери! За простодушие, за доброту, и им и шефу, этому самому Флемингу, будь он неладен! Ступайте к Тому Кеттлу, у него голова здорово варит, у него столько опыта, ума палата, музей ходячий, он разберется, он нас направит, поможет, задаст нам курс. Выдающийся, всеми любимый Томас Кеттл, сержант уголовного розыска, цвет нашей профессии, лучший из лучших. А он их подвел. Предал. Так нельзя. Поделом ему, пусть теперь плачет, пусть плачет горько, пусть льются слезы вперемешку с каплями дождя, блестя на солнце.

Он подумывал пойти в парк Сорренто, отдохнуть душой среди причудливых валунов, среди деревьев, прибитых к земле солеными ветрами. На холме было два парка, Диллонз и Сорренто, и оба ему были нужны. Как лекарство. Надо и сейчас туда, по привычке, по пенсионерской привычке. Он и собирался туда. Но он был сам не свой, сам не свой от боли, ничуть не успокоился — и повернул назад в смятении и страхе, спеша укрыться дома.

Он встал посреди гостиной, обливаясь потом. Ему казалось, будто он здесь впервые. Чужой, ничего не узнает, охвачен животным ужасом. Ни мозг ни тело не слушаются, нет чувства, что он дома. Что делать? Будь здесь Винни… но Винни умерла. Почему он с ней разговаривает как с живой? Винни умерла, Джозефа убили в Альбукерке. Жена его, Джун, умерла, умерла. Что с ним такое, почему он не может признать, что его близкие умерли? Не смог бы рассказать Уилсону и О’Кейси спокойным, будничным голосом их нехитрые истории. Не смог бы признаться, что отчеты его ужаснули, не успел он в них заглянуть. Не смог бы их прочесть, ни за что не смог бы прочесть. Ни при каких обстоятельствах не смог бы их прочесть.

Он сбросил пальто, как досадную помеху, и не стал поднимать с пола. Из-за декоративной панели словно просочился осуждающий голос Винни. Он подошел к самодельному шкафу, где хранилась веревка. Завязать удавку и дурак сможет, нет проще узла. И оказалось, что он бродит, как идиот, по квартире, ищет, к чему бы привязать веревку. На стене в кухне, под самым потолком, была скоба непонятного назначения. То ли здесь висели когда-то связки лука, то ли какая-то кухонная утварь. Или это ось, на которой держится мироздание? Только вряд ли она выдержит его вес. Больше ничего подходящего вокруг не было. Он блуждал по квартире с петлей на шее и искал, а веревка волочилась следом, словно пуповина. Ему стыдно было за себя. Застыв у панорамного окна, он стал смотреть, как вздымаются серые волны, словно кто-то подбрасывает тысячи тарелок. Крутит-вертит, точно клоун в цирке. Вертит тарелки на шестах. Цирк Даффи, тысяча девятьсот… в каком же году это было? И вправду ли было? Тарелки, тарелки, точно так же, как сейчас. Он засмотрелся.

Тут он увидел за окном мальчика, что поселился под Рождество с матерью в квартире с башней. В руке он держал странную палку, черную трость с серебряным набалдашником — наподобие той, с которой танцевал Фред Астер. Он размахивал ею, стоя на ветру. Живая изгородь по периметру дворика, посаженная мистером Томелти или прежним хозяином, вздымалась и подрагивала, точно лошадиные бока. Точно бока лошадей, молотивших горькую жатву жизни. Голоса мальчика через закрытое окно не было слышно, но Тому показалось, что он поет. Словно мало было ему крутить только палку, он и сам кружился на месте — в куцых брючках, счастливый, и нипочем были ему ветер и дождь.

Том вернулся на кухню, а дурацкая веревка по-прежнему волочилась за ним. На него нахлынула дикая жажда насилия, которая, как он знал, толкает на самые жестокие преступления. Нет, на жестокие преступления его не тянуло, он всего лишь стал молотить кулаком по кухонному столу, обрушив град ударов на серо-зеленый пластик, точно это и есть виновник всех его злоключений. Он бил, бил — и остановился, едва его не сломав. Застыл с занесенным кулаком, мучительно силясь овладеть собой. Вспомни о мистере Томелти, велел он себе. Собственность священна. Золотое правило, основа работы полицейского — именно это он пытался донести до Рамеша двадцать лет назад. Он стоял весь в испарине, кляня себя. Мирная жизнь, безопасность граждан, неприкосновенность собственности. Этот столик с пластмассовым верхом, что обошелся мистеру Томелти в шесть-семь фунтов, священен. Жалкая поделка, штамповка, но это чужая собственность. Пот катился по лицу, заливал глаза, ослеплял. Врезать бы кулаком и разломать этот столик — как Самсон ослиной челюстью крушил филистимлян.

Он стоял, сжав кулаки, с петлей на шее, и было в нем и вправду что-то от страдающего Самсона — и тут в дверь опять позвонили.

Глава 3

Куда было деваться Тому? Неужто впервые в истории человеку, искавшему уединения, чтобы покончить с собой, помешал звонок в дверь? Нет. Но постойте, сколько раз к нему стучались за последние девять месяцев? А за эти сутки уже дважды. Весь его пыл и гнев улетучились, силы его покинули. Жизнь призывала его обратно к себе. Опять, опять. Тут ничего не поделаешь. Лучше бы ему умереть, умереть — найди он что-нибудь прочное, к чему привязать веревку, распрощался бы с миром на старомодный лад, по-ковбойски.

Неправда, конечно, но обдумать стоит. А правда в том, что он сам себя напугал чуть не до смерти. То, как он лихорадочно искал крюк, теперь ужасало его сильнее, чем тот кошмар, что довел его до этого шага.

А сейчас ужас миновал, и он твердо стоит на ногах.

Не приведи Господь рассказывать об этом Винни — не такой он эгоист. Не станет он искать у нее сочувствия. Дочь должна верить, что отец — сильный человек, это основа ее безопасности.

Самое трудное — дотащиться до двери. Длинный, бесконечный путь. Он чувствовал себя тем парнем с девчонкой на велосипеде из фильма «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид» — нет, не таким же счастливым, просто тоже полз как сонная муха. И песенка эта дурацкая — Джун ее любила, одно лето без конца напевала, снова и снова. «Звонкие капельки дождя…»[6] 1970-й? Странно все же, после того, что с ними случилось, они все равно могли, еще как могли заниматься обыденными вещами, радоваться самому простому. Ходить в кино. Как же было хорошо! Кинотеатр «Павильон». Автобус от Динсгрейнджа[7], ее огромная сумка, совсем не дамская. Я настоящая хиппи, говорила она, к черту ридикюльчики. Брюки-клеш. Обоих детей родила, когда ей было чуть за двадцать. И осталась по-девичьи стройной. После Джозефа, когда Том ее ласкал, он заметил у нее шрам, там, внизу. Это врач сделал разрез, потому что голова Джозефа не проходила. Шрам теперь напоминал фирменный знак, крохотное клеймо. А когда они сидели рядом в автобусе — ее тепло, тугие джинсы… Дух захватывало, как будто идешь по канату и срываешься — плашмя на землю, без страховки. Как же горячо она его любила, и он ее. Вечное обещание любви. И как он ею гордился, ведь посудите сами, она была одна такая. Другой такой красавицы он в жизни не встречал. В полутьме кинозала она и сама выглядела как кинозвезда — святая правда. Мать у нее тоже была красавица, это он знал — и здесь красавица-мать, как у Уилсона, — в кошельке она хранила фотокарточку. В этом лице ему почудилось что-то до странности, до боли знакомое, когда он в первый раз увидел — когда Джун ему показала, доверила надорванное фото, сидя с ним рядом под аркой в Дун-Лэаре. Они встречались уже несколько месяцев — головокружительных месяцев. Повезло ему. В одном месте бумага чуть пузырилась, потому что фото вырвано было из паспорта. Драгоценное. По сути вылитая Джун, смуглая красавица. Джун показала ему фото, он ее обнял, и она заплакала, уткнувшись в его мягкую рубашку. Тогда-то они и стали по-настоящему супругами. Джун редко столь бурно проявляла чувства. Это его отрезвило, потрясло, насторожило — в эту минуту важно было повести себя правильно. От этого зависело многое. И он взял в ладони ее лицо, такое теплое; на рубашке остались две влажные круглые отметины от ее слез. Даже глухой зимой лицо ее казалось загорелым. Он поцеловал ее в нос, и она засмеялась. «Правда, хорошенькая?» — спросила она доверчиво, голосом шестилетки. Столько ей было, когда она… «Красавица», — отозвался он благоговейно, как семинарист, что впервые в жизни служит мессу. Достали мундштук, в него вставили сигарету. Где он сейчас, этот мундштук? А курила она как паровоз. Ее поцелуи были всегда с горчинкой от табака, ему нравилось. А когда ее язык оказывался у него во рту, он просто с ума сходил. Когда они, по обыкновению, целовались в кино, у него чуть не лопались брюки, все ныло. Боже! А все оттого, что она носила в себе целый мир — столько всего хорошего с плохим вперемешку. Все ее разговоры, излюбленные словечки, цитаты, песни — Кэт Стивенс, Бог ты мой, «О, детка, детка, этот мир безумный…» Мягкий лифчик под фланелевой рубашкой — а белье она выбирала в «Пенниз», самое красивое, с сердечками. В те дни у него постоянно подгибались колени, так он и жил. Золотые волосы — Джун их называла «мышиными». Тоже мне… Он дотащился до двери, чуть не забыв про веревку на шее, и скинул ее так ловко, что сам удивился. Освободившись, избавившись от веревки, уронил ее на пустую подставку для зонтов, сделанную из артиллерийской гильзы времен одной из мировых войн. Скрипнув, открылась дверь — на пороге стоял сам шеф, Флеминг. В парадной форме. Том так и обомлел. Зрелище было внушительное — серебро, позументы. Как его сюда занесло? Флеминг был толстый, вдобавок высоченный — сто сорок кило чистого полицейского веса! Внешность бывает обманчива, но только не у Флеминга. Уже совсем стемнело. Склон холма у Флеминга за спиной словно утонул, погрузился в плотную темную воду, лишь из-за высоких стен, окружавших замок, струились слабые отсветы невидимых окон. Том так вымотался, что даже не вспомнил, каким неряхой он выглядит. А Флеминг был такой отутюженный, в белоснежной рубашке, что Том невольно задумался, не вмешалась ли в дело нечистая сила. Тьфу ты, черт, который час? Он ведь только что смотрел в окно, как играет соседский мальчик, и был белый день.

— А-а, привет, Том, — сказал Флеминг. Он слегка картавил, как в центральных графствах. — Рад, что тебя застал. Не помешал?

— Помешать пенсионеру — ха! — ответил Том с искренней теплотой.

— А я здесь, в гостинице «Остров Долки». Там все наши. Ежегодный банкет. Только что закуски подавали. Креветочный салат. Ну и гадость! Решил, загляну-ка я лучше к тебе, пока не отравился. Следующим номером — куриная грудка.

— Ничего себе! — Том засмеялся чуточку натянуто.

Почему Уилсон и О’Кейси ни словом не обмолвились, что с ним по соседству будет ежегодный банкет?

Ему всегда нравился Флеминг. Надо бы пригласить его зайти, но стыдно за бардак, царящий в квартире.

Много лет они с Флемингом были равными по званию, потом Флеминг его обошел, хоть и был на десять лет моложе.

— Прости, что не навещал тебя, Том, — сказал шеф, словно угадав его мысли. — Год выдался адский — сплошная мясорубка. То, что способен натворить ирландец, посрамит и дьявола, ты уж мне поверь.

Шеф пошутил — на взгляд Тома, удачно. Том ощутил прилив уверенности, словно вновь стал на миг прежним — призванным «наводить порядок». Занятное было чувство.

— Значит, так, — сказал он, уже настроенный по-боевому, — погоди, я пальто накину, и прогуляемся вверх по склону? Я тебя хотел спросить кое о чем.

Флеминг ни слова не сказал, и лицо не дрогнуло, лишь кивнул.

— Что ж, хватай пальто, дружище, а я здесь подожду, — ответил он наконец, а Том стоял, плямкая губами по-рыбьи. — Времени вагон. Курицу я и так терпеть не могу.

Том вернулся в комнату. Курица, умершая от старости, картофель в кожуре толщиной с книжную обложку. Он подобрал с пола сырое пальто и через секунду вернулся. Флеминг встретил его спокойной улыбкой и непринужденным смехом, и они вышли из ворот замка и, свернув налево, устремились вверх по склону холма, где Том несколько часов назад плакал. Они давно приноровились к шагу друг друга, словно супружеская пара, и держались вровень. Флеминга, закоренелого холостяка, всегда называли одиноким волком, но на самом деле у него целая армия знакомых и друзей в Дублине и в Наване, где его родственники держат ковровую фабрику. К такому, как Флеминг, не придерешься. И никогда не поймешь, что у него на уме — весьма ценное качество для следователя любого ранга.

— Как дела, Джек? — спросил Том, рискнув назвать шефа по имени.

— Дела отлично, Том, лучше не бывает! В прошлом году, в январе, у Брид обнаружили рак в начальной стадии — и, представь, выкарабкалась!

Кто такая Брид? Том знать не знал, а спрашивать не хотел, чтобы не нарушить непринужденный ход беседы.

На улице было довольно противно — скользкий бетонный тротуар, свирепый ветер с моря, дома как будто обиженно съежились под его порывами. В такую ночь бродягам не позавидуешь. Да и вообще в Ирландии ночи не для бродяг. Том хотел кое о чем спросить Флеминга, а теперь никак не мог решиться — наверное, ветер всему виной.

— Как тебе живется на пенсии? Приятно, должно быть, вытянуть ноги.

— Обалденно, — отозвался Том, и оба рассмеялись. — Уилсон и О’Кейси вчера меня застали врасплох. Господи, не знаю, что на меня нашло. Они тебе, наверное, все уже выложили.

— Они сказали, что ты был с ними чертовски любезен, гренки с сыром им пожарил — как по мне, так много чести. И оставил ночевать. Сегодня с утра на работу пришли веселые, будто в отпуске побывали.

— Что ж, я рад, — отозвался Том. — Я не знал… не знал… понимаешь, так давно никого не видел с работы. Странное дело. Славные они ребята.

— Еще бы.

Они повернули обратно. Далеко внизу, возле чернильного пятна залива, виднелась россыпь огней машин. Там сейчас шумное веселье, и мужчины норовят хватить лишнего, а жены норовят их удержать, а то вдруг так наклюкаются, что не смогут танцевать? Можно выйти замуж за человека в форме, но как заставить его в ней плясать? Том усмехнулся про себя. Мир уже не казался ему таким пустым и унылым. Потихоньку возвращались мелочи из прошлого, постоянные и надежные — все, чего лишился он, выйдя на пенсию. До сих пор он не понимал, что скучал по той жизни, даже не думал. Надо все это проговаривать про себя, решил он. Но вся беда в том, что он всегда ждет Винни, ждет Джозефа. Выходит, жизнь у него отобрали? Можно сказать, он уже мертвец, в этом и дело? Конечно. Но кое-что важное он постиг, он познал радости плетеного кресла. И пусть до этого самого кресла рукой подать, сейчас кажется, будто до него тысячи световых лет.

Флеминг, решив согреться парой затяжек, достал пачку, тщательно завернутую от сырости в пакет. Из кармана у него выпала расческа и несколько квитанций со скачек, и Флеминг быстро их поднял — «Давние ставки», бросил он, дав понять и голосом и жестом, что лошади эти не оправдали надежд, — а потом пытался вытащить сигарету, не замочив под дождем пачку.

Он молча протянул пачку Тому, но Том так же молча отказался.

— Все куришь тонкие сигары? — спросил Флеминг.

— Да.

— Без их вони и штаб не тот.

— Еще бы.

— Тонкие сигары Кеттла — о них шла слава! Преступники тебя называли «дед с сигарой».

— Сейчас разве что чайкам выпадает счастье занюхнуть.

— Что скажешь о житье на пенсии? Уилсон говорит, вид у тебя довольный.

— Есть свои плюсы.

— Да, — кивнул Джек. — Понимаю.

— Тебе-то на пенсию еще не скоро, — сказал Том.

Они дошли до ворот замка, и Флеминг трижды затянулся. «Мэйджор» — сигарета небольшая, кончилась бы еще за пару затяжек, но Флеминг, не докурив и до половины, выпустил клуб дыма в дождливую мглу. При свете далекого фонаря показалось, будто у Флеминга вылетело изо рта огромное белоснежное облако и вмиг растаяло. Он стряхнул пепел, словно за облаком вдогонку. Шеф курит, как светская львица из фильма, подумалось Тому. Смачно. Как та грудастая тетка из комедии с братьями Маркс. «Утиный суп». Том улыбнулся при воспоминании.

Тут Джек Флеминг, собравшись с духом — ну вот, пошло-поехало, подумал Том, — стал вдруг официально серьезным и вместе с тем дружелюбным, глянул на Тома и как будто сжался, словно в попытке втиснуться в узкие рамки. Том понял: шеф собирается закинуть удочку и молится, чтобы клюнуло. Он все это знал и не огорчался. Напротив, он это только приветствовал. Уж лучше это, чем несуществующий крюк в стене или в потолке, чем веревка, спрятанная в гильзе от снаряда, словно змея в мешке у факира.

Маргарет Дюмон! Он вспомнил, как звали актрису.

— Ты подумай, может… может, заедешь ко мне, Том? Сделай одолжение. Мы тут совсем запутались, но знаю, ты можешь помочь, точно можешь. Главный инспектор одобрил, выделил деньги, приезжай хоть в штатском, да хоть в грязных ботинках. Но без тебя, черт возьми, никак. И Уилсон с О’Кейси тоже без тебя пропадают — тычутся, как слепые котята.

Тому сделалось неловко, но отчего, он и сам не понял. Из-за себя самого? Из-за своих метаний, из-за сегодняшней попытки самоубийства, нелепой и провальной? Уйти из жизни не так-то просто, что правда, то правда. У него не вышло, и теперь отчего-то стыдно. Но видит Бог, он старался, чтобы на лице ничего не отразилось, даже улыбнулся, как прежний Том Кеттл (или так ему казалось), и кивнул, и бодро тряхнул головой в духе его старого друга Рамеша.

— Да, Том, ты меня очень выручишь, черт возьми!

Они переглянулись. Том представил, что творится сейчас в старой гостинице — представил курицу на тарелках (резня в курятнике!), и шумные разговоры, и шутки, по большей части скверные, но порой и удачные, и отчаяние жен, и какой веселый, милый и бестолковый получился вечер — непостижимые дела людские, тайна даже для самого Создателя! И вспомнил Джун — сколько раз она с ним ходила, принаряженная, в подобные места — старая гостиница словно ковчег, каждой твари по паре, и одиночки в полицейской форме тоже веселятся вовсю!

— Подумай, дружище, — сказал Флеминг. — Подумай. Если не получится, ничего страшного. Где найти меня, знаешь. Доброй ночи. — Он стиснул руку Тома. — Боже, Том Кеттл, как же я рад, что мы с тобой повидались, ей-богу!

И с этими словами он двинулся прочь. Растроганный Том прошептал: «И я, и я», — но от волнения вышло так тихо, что шеф вряд ли услышал.

Тяжелым взглядом Том следил, как он уходит. Великан. Тяжелым шагом вернулся он к себе, осторожными движениями снял пальто и бросил по привычке на стул. Поднял руки, вгляделся в них пристально — с недавних пор он уловил в них легкую дрожь. На этот раз никакой дрожи. Теми же руками, которыми теперь впору было обезвреживать мины времен Второй мировой, выдавил из тюбика пасту, почистил остатки зубов, причесал перед сном остатки волос, как делал всю жизнь. Брат его учил: будешь чистить зубы дважды в день — сохранишь их до пятидесяти лет: хоть раз в жизни этот человек сказал правду. Завтра надо купить новую зубную щетку. В спальне, при грозном свете луны, он разделся, сложил одежду аккуратно, как научился еще новобранцем в Феникс-парке, с серьезными мыслями лег в постель, скрестил на груди старческие руки, как будто его уложил добросовестный гробовщик, и с миром в душе предался отдыху, как того и заслужил.

Никто не тяготится жизнью, покуда не пытается свести с нею счеты. Никого не тяготит и смерть, пока она нам не грозит.

Разумеется, история его не прерывалась и во сне, мозг продолжал работать. Сто триллионов нейтрино в секунду пролетали сквозь тело. С точки зрения нейтрино Том Кеттл представлял собой главным образом пустоту, вроде вакуума меж звездными системами, и из-за огромного своего размера как бы не существовал — с пустотой не столкнешься. Над карнизом для занавесок, на крохотном окошке, за которым пламенел рододендрон, невидимые для Тома, зимовали три черно-красные бабочки. Тепло разбудило бы их, но здесь зимой было холодно, поскольку Том не считал нужным отапливать спальню, обходясь шерстяными носками и старой каменной грелкой, которую после смерти Джун стал брать в постель — в их супружескую кровать из старого дома в Динсгрейндже, близ того самого кладбища. За изголовьем кровати все было, словно дымом, затянуто паутиной, и жила там толстая паучиха, питаясь мокрицами и пылевыми клещами. Словом, не спальня, а настоящий зверинец. На самодельном шкафу лежали папки с делами и прочими документами с работы — у Тома рука не поднялась их выбросить, хоть он и точно знал, что никогда больше в них не заглянет, — и затейливая коробочка от медали Скотта за доблесть, только медали в ней больше не было. Он даже знал наперед, в какой мусорный бак выкинет все это после его смерти мистер Томелти, не удостоив и взглядом, а ведь столько связано с ними историй, столько боли, столько злодеяний — его подробные личные записи об убийствах и ограблениях, что не раз помогали ему достичь внезапных озарений, которые так ценил Флеминг. Восхищался ими. Записываешь что-то для того, чтобы это увидеть, впервые увидеть по-настоящему. Излагаешь на бумаге, стремясь ухватить суть. А теперь эти сотни страниц обретаются на грубо сколоченном шкафу, и сквозь них тоже пролетают нейтрино, триллионы нейтрино, равнодушных, безучастных — а потом сквозь пол, сквозь землю, со скоростью света. Сквозь его измученный мозг — радио Тома Кеттла, со всеми каналами и помехами, — сквозь пальцы, чудом переставшие дрожать с приходом Флеминга. Сквозь его ранимую душу, такую огромную, что ее тоже как бы и нет — во всяком случае с точки зрения нейтрино. Но если для нейтрино его как бы нет, означает ли это, что Том Кеттл в мире не нужен? Может быть, его видит Бог? А может, и бабочки, и паучиха, и пылевые клещи, что плодятся в старом ковре и выживают как могут? Воистину, воистину жизнь человеческая сплошь соткана из спешки и расставаний. Но это в своем роде доказательство, что Том Кеттл, пролетая сквозь жизнь, был любим, хоть и не ведал, насколько. Он не представлял, как сильно любила его Джун, и Винни, и Джо. Может статься, во сне он ощущал это глубже — чутьем, без помех в виде мыслей. Быть может, и привязанность Флеминга, вернувшегося в гостиницу «Остров Долки», стала ему понятней во сне. Может быть, во сне он понял, почему утихла дрожь в руках. Спустя девять уединенных месяцев простая человеческая любовь заструилась по жилам, словно целительный бальзам, снимая боль и вину.

Мочевой пузырь не давал толком спать. Трижды за ночь он вставал и, шаркая, совершал вылазку в уборную. До чего же преображается все в предрассветный час! Коробки с книгами, старые фотографии исчезнувших мест, сгинувших людей — все сумрачное, чуть поблескивает в жидком лунном свете. Ночник он включать не хотел, не желая тревожить вещи. Погода за окном переменилась — густые тучи рассеялись, ветер стих, синий простор небес был подсвечен луной, испещрен зыбкими клочками облаков. Глубокая синева со стальным отливом. Черный остров с голыми каменистыми отмелями. Море бесшумно вздымалось, словно грудь спящего великана. Ему всегда казалось, что ночные его подъемы нарушают покой вещей — столь желанный. Стул и стол, ковер и безделушки жаждут уединения — как Грета Гарбо. И он, смирившись, спотыкался в темноте, ударялся то локтем, то ногой и добирался с грехом пополам до туалета. Он был осведомлен обо всех капризах простаты — добрейший доктор Браунли его просветил. Вставил палец ему в задний проход, прощупал увеличенную железу. И все это время доктор Браунли увлеченно рассказывал про свой сад, про своих лошадей. Надо бы найти другого врача в Долки, ведь доктор Браунли остался в Динсгрейндже, как и все прочее. Вся его прежняя жизнь. Когда-то он вставал в шесть утра и ездил в город. Джун так выматывалась с малышами, что даже утром просыпалась усталой. Золотые искорки в ее глазах, словно блики на поверхности реки Уиклоу. Золотые волосы, никакие не мышиные — разве что где-то есть на свете небывалая золотая мышь. Ее золото осталось у него в памяти, словно золотое руно на корабле Ясона. Усталость в молодости — совсем не то что в старости. Она лечится отдыхом. Отпусками в Беттистауне, воскресными днями, когда она отлеживалась, а он оставался за главного — командовал парадом, как говорила Джун. Малыши, буйные его малыши! Мяконькие, живучие. Неуемные, словно крохотные танцоры, исполняющие снова и снова самую быструю часть танца. Полные жизни, любящие его без памяти. Когда он собирался на работу, они хватали его за ноги — хотели пригвоздить отца к месту, удержать, не расставаться с ним целый день. Если ты отец, сердце у тебя все время бьется чаще, но не от болезни. Он не знал, здоров он сейчас или болен, но порой наваливалась усталость, от которой нет лекарства. Жизнь его малость потрепала. Что ж, хотя бы мочится он регулярно, пусть и слишком часто. Моча утекала в унитаз, словно в пасть Харибды. Если что-то внутри у него закупорено, то уж точно не уретра. И каждый раз он шел обратно в спальню, стараясь не задеть чувства неодушевленных предметов. Он сам наделил их чувствами, удостоил их этой милости — в благодарность. Они согревали его все эти долгие месяцы в Долки, словно сообща решили его радовать, угождать ему, возместить ему все утраты. Видимо, последняя струйка мочи вытекла, когда он уже застегнул пижамные штаны. Ничего хорошего, но кто увидит? В прачечной самообслуживания он смоет этот конфуз, как дитя в исповедальне очищается от своих пустяковых грешков.

Около половины шестого он решил встать, потеряв надежду уснуть. Он знал, что делать дальше — план ясен. Можно выждать несколько дней, чтобы не показаться чересчур угодливым, на все готовым. Он никому ничем не обязан, если рассудить по справедливости. Пенсия — его защита, его оружие против дел служебных. И все же в словах Флеминга он видел правду, к тому же Флеминга он уважал. Такое доверие — основа доброты и дружбы. Ясное дело, не мог он бросить Флеминга на произвол судьбы, словно челнок в шторм. Он заварил чаю, крепкого, ядреного, черного, словно адская бездна. Чай у полицейского что твой деготь. А утро, ей-богу, выдалось дивное, будто зима прикинулась весной, да и разве не весна сейчас, скоро за середину февраля перевалит. Какой день считать первым днем весны — вопрос веры, как у протестантов и католиков в спорах про Матерь Божию. Языческая весна, первая. Весна Джун. «Зато уже весна», — говорила она февральским утром, черным как сажа. Том опустился в плетеное кресло; теперь у него был план, он знал, куда двигаться дальше, а пока что не хотелось двигаться вовсе, даже в кресле поерзать, хоть и нравился его скрип. Черт возьми, он умял на завтрак целых три шоколадных печенья! И море, и остров, и скалы, и маяк — все говорило ему: «С добрым утром!» Все кругом лучилось радостью — и он забыл о том, что у нее, как и у всех радостей, есть свой срок. Как он любил Джун! Когда она была жива, он мог подолгу об этом не задумываться — и вдруг, ни с того ни с сего, посмотрит на нее, и сердце вновь защемит от любви. Весь этот час, пока солнце, заглянув в окно, омывало ему лицо, у него не было никаких забот. Он лелеял память о жене, как о живой. Как будто никто не сокрушен, не уничтожен, не вырван из жизни и силой любви можно на это повлиять, можно удержать ее, искрящуюся, вечную, в объятиях дня.

Солнце своими лучами, словно миллионами игл, пронзало кишащее рыбой море, и море сверкало, искрилось, будто готовое вспыхнуть пожаром. Один, один; он улыбался и улыбался. Закрыл глаза, открыл. И вновь увидел море.

Старый доктор Браунли запретил ему курить сигары. Том не сказал правду — точнее, всю правду — Флемингу. Даже нашим близким не всегда нужна правда, далеко не всегда. В последние месяцы он воздерживался. Квадратный портсигар лежал между диванной подушкой и оконной рамой. Здесь теперь его место, почему бы и нет? Под рукой. Том открыл заветную крышку, и та тихонько щелкнула. Нерешительно — по-гамлетовски — достал сигару, короткую, тонкую, цвета прелой земли. Чиркнул спичкой, зажег — и вот она, желанная роскошь дыма, жар в легких, во рту. Горечь табака, любимый вкус.

Глава 4

Странная погода, усмирившая море, и в Тома вселила покой. Он взялся за уборку, как будто готовился к дальнему путешествию и хотел оставить после себя порядок — хоть и знал, что никуда не едет, но что-то его подстегивало. Ему не нужны были полумеры — скажем, пройтись тряпкой по мебели, как поступают те, кто сидит на одном месте. Нет, он отправился в поселок и запасся всем необходимым. В лавке Прендергаста он потянулся к бутылке отбеливателя, но устоял. Купил банку политуры и замшу в придачу. Он ловил на себе восхищенные взгляды домохозяек. Неужели? Их было три, обычные тетушки в неприметных пальто. Смотрели на него из-под челок, жестких от лака. Разумеется, они обладали тайным знанием — как, скажем, хирурги или космонавты — в том, что касается домашнего хозяйства. Это вселило в него странную веселость, и по рядам он ходил, чуть ли не приплясывая. Все эти синие тряпочки и жидкость «Фэйри», от которой наверняка не трескаются руки. И, войдя во вкус, он не смог устоять против проволочной щетки с выжженным на ручке кабаном и увесистого бруса карболового мыла. Да, он наведет чистоту! Мистер Прендергаст, подагрический старичок с красными от частого мытья руками, смотрел на покупки Тома неодобрительно, словно Том взял на себя женскую роль, и когда он их заворачивал — в коричневую бумагу, вощеную и невощеную, а буханку хлеба, что взял заодно Том, в тонкую белую салфетку, и отдельно розовую зубную щетку, — то все делал молча, будто пряча досаду. Или Том все домыслил за него, пытаясь заглянуть ему в душу. «Надо тебе, папа, есть побольше фруктов», — услышал он голос Винни, но фрукты так и не купил. Под передником у мистера Прендергаста была веселенькая полосатая рубашка, словно залетевшая сюда из модного магазина на Карнаби-стрит. Передник, сплошь в причудливых влажных следах от всякой всячины из лавки, напоминал место убийства. Том проработал в полиции так долго, что вся история криминалистики разворачивалась у него на глазах. В прежние времена проще было добыть информацию, приложив подозреваемого головой об стену. Или запугав его как следует шквалом вопросов, один другого страшнее. Страх развязывает языки. А экспертиза непредвзята, безлична и, что ни говори, изящна. Можно выяснить факт и спросить подозреваемого, уже зная ответ. Приберечь правду про запас, словно козырь в рукаве. Можно извлекать на свет божий всякое старье, двадцать лет пролежавшее в пакетах для вещдоков, и делать ДНК-анализы. Передник мистера Прендергаста хранил следы окорока — того, огромного, что сверкал розовым боком в ломтерезке, — помидоров, разбитого яйца, зеленые брызги неизвестного происхождения, грязь от листового салата и немытой моркови с зелеными хвостами, а по пятницам — следы рыбы, красные, бурые и даже желтые. Бедняга-пикша, должно быть, страдала желтухой. Глядя на коротышку Прендергаста, Том рассеянно думал о нем. Вон там, в темном уголке, его жена, грузная, седовласая, высыпает на весы из большого мешка стручки гороха, похожие на стайку рыбьей молоди. Столько лет прожили они вместе, а счастливы ли они? Это их белый «форд эскорт» за окном, чистенький, словно детская соска? Работает ли мистер Прендергаст поздними вечерами, закрыв ставни и погасив свет, успевает ли он хоть иногда передохнуть — выкурить сигарету, подумать о жизни? Есть ли на совести у него преступления? Он кого-то ударил, избил, ранил, покалечил? Может быть, он весь в долгах, не платит налоги? Откуда Тому знать? Эксперты-криминалисты из молодых, настоящие гении, наверное, запросто все это определят по переднику. Мистер Прендергаст стал вбивать цифры в свой кассовый чудо-аппарат, стальной, блестящий — застучал по клавишам пальцем, как цапля клювом, и высветилась сумма, которую он стеснялся произнести вслух. И Том, подыгрывая ему, тоже стал объясняться жестами, закивал и, радуясь чему-то, выложил деньги, а сверток с покупками зажал под мышкой, словно раненого зверька. Три тетушки теперь смотрели на него почти враждебно — дескать, у них весь день расписан, а он их задерживает. Они застыли, подавшись вперед, привстав на носки, как марафонцы на старте. Три, два, один! — только очень уж все медленно.

— Спасибо вам, всего доброго, — сказал мистер Прендергаст с неожиданной теплотой.

— Тип-топ, — отозвался Том.

Что ж, по голосу многое можно сказать о человеке, если удастся его разговорить. Гораздо больше, чем по внешности. Что, если бы море умело говорить? А пролив между островом и большой землей? А птицы небесные? Свой скромный груз — моющие средства и прочее — он положил в цветной пакет, что принес с собой в кармане. Главная улица поселка уходила вдаль зигзагами, словно проложили ее на месте коровьей тропы. Местные жители спешили мимо пестрой чередой. Том пока что не чувствовал себя одним из них, в нем глубоко сидела старая профессиональная привычка мысленно отделять себя от окружающих. Своеобразная отстраненность, усвоенная за годы работы — особенно на местах кровавых преступлений. Если убит ребенок или даже животное. Если увечат юных девушек — кулаками, сапогами. В старые времена, если мужья избивали в кровь жен, полицейскому не положено было заходить за порог. Чистая правда. Разве что проверить, дышит или нет, но не более того. Если в доме ребенок сам не свой от ужаса, утешать его тоже не полагалось. Эти правила передавались новичкам от сержантов, от опытных следователей. Худшие из мужчин распоряжались женщинами. Если сбегали девушки из магдалинских прачечных[8] или дети из приютов, их надо было возвращать. Ни в одном законе он этого не встречал. Правило было неписаное. Все от тебя этого ожидали. Странно, что так принято было в полиции, но ни разу он не пошел поперек, а всегда подчинялся. Ни разу не пошел поперек — нет, всего раз.

Том остановился возле ларька с канцтоварами, и в него чуть не врезалась молодая женщина с коляской, в леггинсах, в каких щеголяют сейчас все девушки. В желтых леггинсах. Несколько лишних килограммов, что набрала она после родов, ничуть не портили ее красоту. Простите, простите. Оба раза, когда Джун была беременна, он вынужден был бороться с желанием. Дрочил в одиночестве, чтоб не мучиться. Том тихонько посмеялся над собой. Тоже мне мучение — счастье! Роскошь. Желать жену, когда главная ее задача — родить в срок Винни и Джо и труднее всего ей удержать завтрак — тошнило ее не только с утра, а весь день, и весь день она стонала в уборной, шептала «Боже, Боже» — нет, не шептала, а завывала по-кошачьи, вопила как иерихонская труба. Из дома он вышел без своей дурацкой кепки, и февральское солнце пекло макушку. Он проверил на всякий случай — вдруг сунул кепку не в тот карман? Такое случалось иногда. Он сам себе создавал трудности — оставлял вещи где попало, наобум. Кончится тем, что он и самого себя где-нибудь забудет, все к тому идет. Пожалев, что не взял с собой платка, он промокнул лоб ладонью. После шестидесяти его больше всего беспокоили не ночные походы в уборную, а всевозможные мелочи, незаметные предвестники грядущих хворей. Даже походка у него изменилась. Если раньше он шагал широко, то нынче он словно на коротком поводке — укоротил свой шаг, усмирил, ушил, как ушивают одежду, когда худеют. Старинные викторианские здания по-прежнему стремились ввысь, но в последнее время словно чуть кренились — только самый верх, там, где лепнина, украшения, фронтоны как у греческих храмов, выложенные мозаикой даты. Даты в Ирландии — всегда больной вопрос. 1911-й. Что произошло тогда — Уэксфордский локаут[9] или визит английского короля[10]? И то и другое, но в Ирландии всегда только одно из двух. Слева от ларька с канцтоварами лепились друг к другу магазины — «Денди», «Бино», «Путь женщины», «Свое ирландское», — приглушенно светились их окна, а еще левее был ресторан, шикарный, из тех, где не встретишь никого из коллег Тома. Открылась дверь с затейливыми табличками и металлическими лентами, и вышел мистер Томелти, протер очки о подкладку дорогого пальто и, нацепив их на мясистый нос, уставился из-под руки на безлюдную улицу. Все прохожие куда-то разбежались — исчезли, словно актеры за невидимыми кулисами, и мистер Томелти не мог не заметить своего потрепанного жильца. Том предпочел бы не попадаться мистеру Томелти на глаза — для начала, он его не знал толком, да и не надеялся узнать. Но Том еще издали заметил элегантное пальто, до сих пор хранившее следы щетки, которой мистер Томелти его чистил — холил, как холят породистую лошадь. На сей раз он был не в огородных лохмотьях, а оделся как подобает состоятельному человеку. И выглядел намного моложе — элегантный, подтянутый. Вправе ли Том с ним поздороваться, уместно ли это? Как выяснилось, более чем — мистер Томелти первый радостно его поприветствовал:

— А-а, Кеттл! Мистер Кеттл, кого я вижу!

Том посмотрел на него с любопытством, улыбнулся, стараясь выглядеть дружелюбным, естественным. Что делать дальше, он не знал.

— Вы не представляете, — продолжал мистер Томелти, — как мы рады с женой, — жену Том ни разу не видел, — что у нас жилец-полицейский.

Том кивнул, выждал пару секунд, чтобы ответ не прозвучал недовольной фальшивой нотой.

— На пенсии, — ответил он.

— Недавно, — уточнил мистер Томелти, — недавно.

— Девять месяцев уже, девять… — отвечал Том любезно, непринужденно. И свернул со своего пути, чтобы идти по тротуару рядом с мистером Томелти.

Вдалеке виднелась старая гостиница и развалины двух замков — настоящих, не то что новодел мистера Томелти. Том велел себе расслабиться. Это ему стоило почти нечеловеческих усилий.

— Послушайте, вот что я вам сказать хотел, — продолжал мистер Томелти. — Новые наши жильцы из квартиры с башней… — мистер Томелти слегка картавил, и получалось у него «ква-ти-ы», — вы же знаете, она актриса…

— Правда? — удивился Том.

— Да — а вчера вечером приехал к ней пожилой джентльмен, я не сразу заметил, она совсем молоденькая, думаю, это ее покровитель, точно не знаю… видите ли, мистер Кеттл, оба мы всякого насмотрелись, но… Можете изобразить, будто не замечаете? Понимаю, вы человек строгих правил, вам… как бы это сказать… может быть неловко — и есть отчего. Но…

Тому Кеттлу вдруг полегчало, дурнота схлынула. Он думал, что знает наперед, о чем заговорит с ним мистер Томелти, и уж точно не сахару у него попросит, как в прошлый раз. Он опасался, что мистер Томелти поручит ему навести справки о пожилом джентльмене. Он же, как-никак, бывший полицейский. Опытный сыщик. Словом, так он подумал сначала, и ему стало слегка не по себе оттого, что мистеру Томелти понадобился в доме шпион. Но ничего подобного мистер Томелти не сказал.

— Думаю, — продолжал мистер Томелти с ноткой самолюбования, явно упиваясь своим благородством, — в наше время, в век перемен, надо нам быть терпимей, и миссис Томелти… в подобных вопросах она для меня авторитет… Если этот старикан… как мы подозреваем… что ж. Пусть даже это грозит скандалом, все равно мы должны… надеюсь, вас не оскорбит эта молодая особа с ее шашнями. Живи как хочешь и давай жить другим, я полагаю. Такова новая Ирландия. В нашей с вами молодости, мистер Кеттл, не было бы прощения такому человеку. Ни в коем случае. Ославили бы с кафедры… католики…

Том понял, что достопочтенный мистер Томелти протестант, поскольку тот, оборвав мысль, увяз в разговоре, будто в трясине, как умеют одни ирландцы.

Том проникся вдруг расположением к мистеру Томелти за его суровое прямодушие. И рассмеялся. Наверняка в Долки никому дела до этого нет, разве что где-нибудь в глухомани, в самых отдаленных приходах. Там, где священники до сих пор правят бал. Мимо прополз старенький «форд кортина», осколок былых времен. Пролетавшая мимо стайка скворцов, точно сбитая с курса смехом Тома, опустилась на крышу ларька с канцтоварами. Том кивнул.

— Меня это не касается, мистер Томелти, — ответил он, глотая звуки, как его собеседник.

По дороге домой он думал о молодой актрисе из квартиры с башней и ее «покровителе». Представлял их встречу, их душевное состояние после разлуки — с ним самим бывало нечто похожее, если он несколько дней не видел Джун, охотясь по всей стране за беглыми преступниками. Если где-то что-то случалось, его звали иногда на подмогу. Скажем, если где-то похитили ребенка или ограбили сельскую почту. Большие преступления в мелких местечках. Радостные объятия, легкое смущение, можно подумать, не виделись лишь несколько дней — и вы снова чужие друг другу и остается одно из двух: заново влюбиться либо бежать без оглядки. Странное, головокружительное чувство, и с годами оно не притупилось. Он шел мимо красивых домов, обнесенных высокими стенами, строгих, облагороженных временем, и пытался вообразить, каково было бы встретить старость вместе с Джун. Обычная участь любящих пар, разве нет? Может быть, ковыляли бы вместе по врачам, зато наслаждались бы каждым отпущенным днем. Говорили бы о детях с трепетом и гордостью бывших наставников. Обо всем этом ему остается лишь гадать. Тебе выпадает жить либо умереть, третьего не дано. Человек, оставшийся, как он, без своей единственной — на что он теперь годен? Она бы всю жизнь помнила его молодым, или зрелым, как в шестидесятых. Она всегда повторяла, как абсолютную истину, что он «очень красивый мужчина», хоть он и знал точно, что это не так. Но он ни за что бы не бросил женщину, что верит в это безоговорочно и считает красавцем его — грузного, с брюшком, с перебитым, как у боксера, носом.

Сейчас он почти злился на нее — хоть и понимал, что это глупо, и знал, что огорчение и досада написаны сейчас у него на лице, только никто не видит, потому что вокруг никого, — за то, что она навсегда осталась в его памяти такой, какой была незадолго до смерти. Не молодой, не старой, но живой и прекрасной. На что тут досадовать? На кого он злится, за что? Это его долг — помнить ее. Его долг. Но он уже старик, старик, и никогда он не мечтал о другой. Он старик, а она умерла, и она уже никогда не состарится. Он с такой силой сжал кулаки, что ногти — черт, пора стричь! — впились в ладони. Он по-прежнему думал о Джун, образ ее витал перед ним. Ее талия, гладкий треугольник пониже поясницы, над расходящимися ягодицами… как кусочек мозаики. Как торчали у нее груди, когда он лежал на спине, а она была сверху — словно указывали на него как на ее избранника. Как от улыбки сияли, искрились ее зеленые глаза, лучились такой добротой, и была в ней бесинка, было в ней что-то беззаконное, особенно когда она кончала — чуть ли не по щекам готова была его отхлестать! И из-за чего она умерла? Что привело ее к гибели? Не что иное как самая низкая подлость, самая презренная гнусность. Ах, если бы только она была рядом, рядом!

Тут подкатил к бордюру старый автомобиль. Том не раз видел его с другой стороны замка — «даймлер» мистера Томелти! Шесть литров — жрет, наверное, бензин, зверюга! В патрульные машины не годится, слишком приметный — не машина, а величавый галеон.

Мистер Томелти открыл дверцу и неуклюже высунулся, ровно настолько, чтобы с ним можно было разговаривать. Том, неожиданно для себя, робко улыбнулся. Сколько же мистеру Томелти лет? Семьдесят, восемьдесят? Да разве угадаешь? Любитель хорошо поесть, вот и лицо холеное, без единой морщинки.

— Подвезти? — Мистер Томелти сделал широкий театральный жест.

До ворот замка Куинстаун было несколько сот метров — меньше пяти минут пешего хода, и Тому хотелось пройтись, взглянуть на залив, на отлогий берег, испещренный хибарками, где рыбаки держали сети и прочие снасти. Пустошь — и эту пустошь он успел полюбить. Скорей бы увидеть прозрачную гладь залива, поприветствовать чаек, которых не переловили еще мальчишки-хулиганы. Это его умиротворит, как умиротворила с утра погода. Тома Кеттла еще можно утешить, очень даже можно. И все же чем-то его порадовал жест мистера Томелти. Была в нем непринужденность, братский дух, как у боевых товарищей. Эти качества Том всегда особенно ценил в мужчинах. А тот, в ком этого нет, — дрянь-человек. Том опустился на пассажирское сиденье и простодушно порадовался кожаной обивке, приборной панели, обшитой дорогим деревом. Посмеиваясь, он устроился поудобнее в мягком кресле.

— Вы знаете… — начал он, — вы знаете… — Но закончить фразу так и не успел, и тут же забыл, о чем собирался спросить, потому что мистер Томелти с юношеским задором вдавил в пол педаль и мотор заурчал, заурчал изумительно.

Мистер Томелти засмеялся.

Хоть день уже начал прибывать, к половине шестого темнело, а сейчас была как раз половина шестого. Пока они ехали к замку, солнце распрощалось с землей до утра, море сделалось черным, а острова и того чернее, и небо казалось пустым и беззащитным, будто не очень-то верило, что скоро взойдет луна, ведя за собой полчища звезд, словно толпу паломников. Мистер Томелти уговорил Тома зайти на его половину, не больше не меньше чем через главный вход замка, — и Том очутился в тесной обшарпанной прихожей. Никаким аристократизмом там и не пахло. Навстречу им по крутой лестнице твердым шагом спускался незнакомец, небольшого роста, с зачесанными назад седыми волосами, в твидовом пиджаке и клетчатых брюках, на вид весьма качественных. Настоящего джентльмена видно издалека, считал Том. Это вам не уголовник в тюремной робе. Незнакомец, погруженный в свои мысли, по сторонам не смотрел и даже когда поравнялся с Томом Кеттлом, не поздоровался, не кивнул. Можно подумать, Том не совсем человек, а докучливый призрак в викторианском замке. Наверное, он принял Тома за слугу или подсобного рабочего и не удостоил вниманием. Но откуда Тому знать? Может быть, у этого человека случилась беда, или он спешит куда-то по неприятному делу. Так или иначе, парадная дверь открылась и снова закрылась. Том с пластиковым пакетом, хлопавшим по ноге, пустился следом за мистером Томелти, испугавшись вдруг, что потеряет его из виду, заблудится. Его объял ужас.

Но мистер Томелти ждал его с улыбкой, стоя посреди темного коридора, и свет из комнаты золотил сзади его редкие волосы, словно нимб святого со средневековой картины. По убеждению Тома, никаких святых не было и нет, есть хорошие люди и есть дурные, а у иных хорошее с дурным вперемешку. Мистер Томелти кивком указал в сторону удалившегося незнакомца.

— Тот самый, легок на помине, — сказал он. — Ага.

Но Тома вновь захлестнул страх сказать что-то не то, и он послушно затрусил следом за мистером Томелти.

Комната оказалась просторная, богато обставленная, не то что убогий коридорчик, удививший Тома, — с тремя большими окнами, поблескивавшими из-за сборчатых занавесок. Чернильная тьма застилала вид за окном, но Том и так помнил до мелочей этот пейзаж — сколько раз он любовался им, сидя в плетеном кресле. И у него мелькнула мысль: вот странно, живут они рядом, видят из окна одну и ту же красоту, и все же отделены друг от друга — чужие, чуждые друг другу люди. Повсюду были семейные фотографии — везде, где только хватило места; Тому даже показалось многовато — как видно, очень уж расплодились эти Томелти. А на полках стояли и лежали книги, и настольные лампы отбрасывали блики на его ботинки.

Навстречу Тому, словно желая преградить ему путь, вышла миниатюрная женщина, взяла его за руку. Ее жест поверг Тома в изумление. Платье у нее было под цвет теней по углам. И вновь на ум ему пришли призраки. Руки, сжавшие его ладонь, оказались теплые, словно она грела их у огня, но огня нигде не было. Комната отапливалась длинным обогревателем, тихонько гудевшим в лад с дружелюбным молчанием хозяйки.

— Рад познакомиться. — Том еле удержался, чтобы не добавить, как дурак, «мадам».

— Выпьете чего-нибудь, сержант? — спросила она, вновь приведя его в смущение и вынуждая промолчать. Бывший, бывший!

— Конечно, мадам, не откажусь.

— Вы не на дежурстве, — сказала она шутливо и повела узкими плечами. Ожерелье из мелких гранатов — нет, скорее, рубинов — туго обхватывало старческую шею — того и гляди лопнет и рубины разлетятся, словно мухи.

— Не на дежурстве, и никогда уже на дежурство не выйду, — ответил он с долей юмора, и это помогло ему обрести почву под ногами.

Хозяйка спросила, чего он желает, а Том спросил, есть ли у них сок, лимонад или что-нибудь в этом духе — оказалось, есть. И она ему налила, и мистер Томелти с улыбкой поднял свой бокал неизвестного напитка, и Том рассмеялся непонятно чему, подумав: странно все-таки устроена жизнь, то и дело человек перед ним раскрывается с неожиданной стороны, даром что он бывший полицейский и разбирается в людях.

И, словно в ответ его мыслям, мистер Томелти спросил:

— И как вам живется на пенсии?

Том взял свой высокий бокал с лимонадом — розовым — и отпил совсем чуть-чуть, из страха поперхнуться, но не потому что пересохло в горле. Он боялся, как бы случайная эта встреча не навлекла на него гнев богов. В левой руке у него по-прежнему болтался пакет с покупками.

— Знаете ли, я… — начал он, не дожидаясь, пока мысль оформится в голове. — Я бы сказал… — И снова ни одной законченной мысли. — Сами-то вы…?

Почему он двух слов связать не может? Он покраснел; на его счастье, свет был приглушенный.

— Хозяин гостиницы должен принимать заказы, пока не свалится, — сказал мистер Томелти веско, с затаенной страстью, как будто вся жизнь его — спектакль, а это реплика в пьесе, заранее отрепетированная.

— Могу представить. — В гостиничном бизнесе Том ничего не смыслил.

— Присядем, отдохнем, — сказала миссис Томелти. — Как же я рада с вами познакомиться, как рада! Мы и сами не представляли, как нужен нам в доме защитник. Тем более сейчас, когда в доме дети. Девчушка эта славная с братом. — Она бросила взгляд на мужа, словно желая, чтобы и он участвовал в беседе.

Никакой девчушки Том здесь ни разу не видел. Это она про жильцов из квартиры с башней? Мистер Томелти просиял, словно внутри у него вспыхнул фонарик.

— С тех пор как вы поселились в пристройке, даже ночи светлее стали. К старости хватка слабеет.

К старости хватка слабеет. Судя по говору, родом она, наверное, из Роскоммона или из Литрима, подумал Том. В крайнем случае из Слайго. Они расположились в креслах, как велела хозяйка. Что ж, он не против посидеть в столь приятной компании, не против быть защитником с железной хваткой. Пока шла беседа, луна поднималась над островом все выше, точно взбиралась, как по ступенькам, по темным квадратам окна. Казалось, играет чуть слышная музыка, хоть и было тихо. Миссис Томелти пригласила его выпить по стаканчику, сама пригласила, приятно посидеть вот так втроем, поболтать о пустяках.

Вскоре они узнали, что он вдовец и похоронил детей. А он вскоре узнал, что миссис Томелти — известный в Ирландии специалист по чайным розам и тема эта неисчерпаема. Том по невежеству полагал, что чайная роза всего одна, точнее, и вовсе об этом не думал. Он и сам написал когда-то небольшую работу о полевых цветах — как они связаны с трупами и местами их обнаружения, что можно найти на одежде или в волосах, — но умолчал об этом. Миссис Томелти показала ему свою книгу, изданную Дублинским Королевским обществом, с тиснеными золотыми буквами на обложке: «Чайные розы. Маргарет Томелти». Книга смахивала на семейную Библию — толстая, в кожаном переплете. Мистер Томелти в разговоре почти не участвовал, как будто дал слово никогда не перебивать жену и не говорить с ней в один голос — то ли из страха, то ли из любви, Том не мог точно сказать почему. У любви и страха одни истоки, если выражаться высоким слогом. Он восхищался четой Томелти. Темное набивное платье хозяйки было из нейлона, а когда она скрещивала ноги, ее наэлектризованные чулки метали крохотные молнии. Лишь сейчас, под конец дня — благодатного, тихого весеннего дня, — Том заметил, что мистер Томелти при галстуке-бабочке цвета крыжовника. Не узнать было старика в обносках, который несколько месяцев назад просил у него сахару. До чего же все-таки удивительны и непостижимы люди, но вместе с тем до чего узнаваемы! Ему казалось, он давно знает эту пару, а это лишний раз доказывает, что все люди до известной степени схожи. Словно со всеми он уже знаком. Как будто типов людей на свете не больше десятка. Работа в полиции располагала к такого рода мыслям. И все же если бы у него под пыткой вытянули правду, он признал бы и неповторимость каждого человека. Всякого с ходу узнаешь, но до конца, наверное, не узнаешь никогда.

В углу комнаты стоял единорог с рогом то ли из серебра, то ли из белого золота; подняв изящное правое копытце, он доверчиво смотрел кроткими глазами. Ни мистер Томелти, ни его супруга его будто не замечали. Единорог просто был, несомненный, осязаемый.

Глава 5

Он не то чтобы совсем не спал — то и дело задремывал, но тут же резко просыпался, и отдохнуть не удалось. Завтра он поедет к Флемингу. Или послезавтра, когда надраит квартиру до блеска. На завтрак он приготовил сосиски с пюре, свое любимое блюдо, и теперь живот чуть раздуло, как у беременной на раннем сроке. Пижама у него старая, но все пижамы, даже новые, выглядят старыми с самого начала. А живот, еще более старый, усеян бородавками и темными кругляшами, похожими на монетки — добрый доктор из Динсгрейнджа, неутомимый доктор Браунли, заверил, что они доброкачественные. И все равно зрелище не из приятных. Впрочем, кто их видит? Никто. Бремя старости несешь в одиночку, но при этом кажется, что стареет за тебя кто-то другой, потому что зачастую не узнаешь себя в зеркале. Чьи это костлявые ноги? Почему голова слегка набок? Зачем жестокие боги так разукрасили ему лицо пигментными пятнами, будто какой-то малыш баловался с коричневым фломастером? Возле его старой кровати, на ночном столике, который так любила когда-то Джун — «ну и пусть никто его не видит, кроме нас», сказала она в тот памятный день, когда они въехали в новый дом и постелили ковры, — лежала книга, которую он не читал, просто-напросто не мог за нее взяться, хоть и приметил ее в одной из коробок. История Ирландии, довольно свежее издание, но не было у него сил читать, не было внутреннего зова.

Да и кто он вообще такой? Неужто Кеттл — и вправду его фамилия? Да и есть ли такая фамилия на свете? Кеттл… почти что котел… горшок на кухне. Джозеф здорово разбирался в индейской керамике, хоть в Нью-Мексико ее было не достать. Тома всегда интересовали такие вещи — скажем так, бесполезные знания. Сколько ни рассказывай ему о бесполезном, он не мог наслушаться. В девяносто первом, дожидаясь получения грин-карты, Джозеф искал литературу об индейских племенах, потому что никакой работы, кроме временной должности врача в индейском поселке близ Альбукерке, ему не предложили. Он так рвался уехать, расстаться с Ирландией, так рад был, после всего, что случилось, и хоть радость его жестоко ранила Тома, была ему как нож в сердце, Том все понимал. Приключения, новая жизнь. Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю. «Осторожно, там гремучие змеи», — предупредил Том, прощаясь с сыном в дублинском аэропорту. «Да, папа», — ответил Джозеф. Улыбки, смех. И слезы, слезы на глазах.

По правде сказать, в новом доме в Динсгрейндже они совсем недолго пожили спокойно, вскоре что-то стало неуловимо меняться. По ночам Джун спала как мертвец — Том даже не мог уловить ее дыхания. Жила она так невесомо, что почти не оставляла следов. Он высматривал всюду ее приметы. Следы Джун. Потом, много позже, он будет приходить домой и блуждать по комнатам, искать ее и детей. На свой зов он мог и не дождаться ответа — не всегда он заставал ее дома. Под конец она не отзывалась, даже если была дома. Она и при жизни казалась иногда воспоминанием о той, кого он любил когда-то. В ванной он мог найти незакрытый флакон туши, в спальне — брошенные джинсы, как будто их хозяйка внезапно испарилась. Уроки у Винни заканчивались в пять, у Джозефа в начальной школе — в четыре. Джун пристрастилась брать детей в дальние автобусные поездки, Том не знал куда. Зачастую он не мог до нее достучаться, даже если она дома. В такие дни она была словно отключенный телефон. Билли Друри, его коллега-следователь родом из Роскоммона[11], с которым Том был очень дружен и мог говорить почти откровенно, считал, что у нее хандра, обычная хандра, как бывает у домохозяек. Нет, ни при чем тут хандра, думал Том. Тут другое. А по дому хозяйничать он и сам любил — пройтись вечерком по комнатам с пылесосом, раз-два, отдраить туалет. Джун набирала детям ванну — купаться они обожали, — а потом вытирала их большим белым полотенцем — пушистый снежный вихрь — и посыпала их детской присыпкой, и когда она читала им на ночь, их довольные сонные мордочки были перепачканы белым. Беатрис Поттер — Кролик Питер, Ухти-Тухти, — Том любил подслушивать сказки, они ему и самому нравились.

Милая Пеструшка, не видала ли ты мои платочки?

Или это он сам читал вслух детям?

В самом начале все с ней было в порядке — надежная, предсказуемая, как ирландский дождь, и Том не мог нарадоваться. Он был уже старпер, ему стукнуло тридцать, и он давно не надеялся встретить столь беззаветную любовь. Да, любовь была беззаветная. Джун, тогда еще девчонка, работала в кафе «Уимпи» в Дун-Лэаре. Том и Билли Друри проторчали там три долгие недели, расследуя убийство. Труп девушки нашли на кладбище, и Том с Билли в лепешку расшибались, чтобы отыскать подонка. Дело было скверное, что ни говори — красивую молодую женщину бросили, словно мусор, в большом холщовом мешке, в заросшем углу тихого кладбища. Акониты, левкои и гигантские листья конского щавеля стояли вокруг почетным караулом. Руки ее нашли лишь много лет спустя в Дублинских горах — выкопал на прогулке лабрадор. Но кто была та девушка, так никогда и не узнали, сгинула в полной безвестности. Они предполагали, что она прибыла почтовым судном из Холихеда[12] — а в минуты отчаяния думали: может, она и вовсе свалилась с небес? Ангел с отрубленными руками. В шестидесятых зачастую сложно было установить личность жертвы. А часам к одиннадцати, обойдя множество домов — на Патрик-стрит, на змеистой Йорк-роуд, что начиналась в рабочем квартале с темными сырыми двориками, а заканчивалась величавыми особняками с висячими садами, — Том и Билли, измотанные, несчастные, вваливались в кафе «Уимпи» и, вытянув усталые ноги под пластмассовым столиком, пили жидкий кофе из чашек матового стекла, белых, словно морские раковины, и Билли выбирал пластинки в музыкальном автомате — так они и разговорились, Том и Джун, потешаясь над его сомнительным пристрастием к кантри-энд-вестерн.

— Я-то против Джонни Кэша ничего не имею, — говорила Джун, в синем форменном платье и в белом фартучке, почти как у медсестры.

Том смеялся, смеялся и Билли, он был не из обидчивых, да и вообще золотой был парень — ну так вот, он смеялся и называл их мудозвонами, шепотом, чтобы не смущать школьников, сидевших стайками на пластмассовых скамьях. Джо Долан и «Дрифтерз». И Билли продолжал писать свои заметки, бесконечные заметки — отчеты он составлял лучше всех на Харкорт-стрит, самые подробные. А потом был тот незабываемый день — день, что навсегда у него в сердце, — когда он и Джун пошли на прогулку по Монкстауну, можно сказать, на свидание, и забрели на пирс, весь заросший травой, словно длинный узкий луг, и солнце жарило так, что синяя краска на скамьях пошла пузырями. И они сидели вдвоем, вдыхая соленый воздух, густой от рыбной вони, потому что всего в нескольких метрах был куцый причал для траулеров — для отважных рыбаков Дун-Лэаре в высоких резиновых сапогах, складчатых, будто слоновья кожа — с ящиками нездешнего льда. Они сидели рядом, колупая вспученную краску, и на голых ногах Джун золотился почти невидимый пушок — тоже диковинный луг, — а кожа была у нее смуглая, цвета миндаля, и стройная фигурка под хлопчатобумажным платьем, и лицо без малейшего изъяна, и у Тома голова шла кругом, дух захватывало при мысли, что с ним рядом такая красавица, рядом с ним, обычным легавым тридцати лет от роду.

Когда она коснулась его руки, его обожгло — не огнем, но все равно горячо.

Очень долго она почти ничего ему о себе не рассказывала, как и он ей о себе — а о чем было им рассказывать? Но вскоре они поняли, что причина у обоих одна, в том-то и дело. Дело, вот ключевое слово. У обоих биографии больше напоминали уголовные дела, иначе не скажешь. Но оба выкарабкались, он детектив, не кто-нибудь, она красотка-официантка, и им светит солнце Дун-Лэаре, то же солнце, что чуть дальше от моря, даже в глубине Монкстауна, греет намного жарче. А однажды ленивым субботним днем, когда у Джун был выходной, они сидели в баре в Блэкроке[13], слушали по радио какой-то матч и пили сидр, чувствуя себя властелинами мира, а потом забрели далеко — мимо библиотеки Карнеги, мимо дорогого автосервиса «Фольксваген», по дороге, что вилась вдоль скалистого обрыва, о который в свое время разбилось, наверное, немало кораблей, мимо внушительных особняков вдоль набережной, обдуваемых солеными ветрами. И они шли, взявшись за руки, по длинной набережной Монкстауна, а внизу крохотные люди дрожали от холода, загорая на полотенцах, или отважно плескались в ледяном Ирландском море, и они спустились по тропинке мимо больших железных ворот гостиницы, мимо теннисного клуба, притаившегося за живой изгородью, и перешли через железный мост, гулко стуча каблуками, и очутились возле пляжа Сипойнт, на лугу, поросшем буйной августовской травой, высокой, роняющей семена, и нашли укромную ложбинку, как тысячи любовников до них, надеясь, что не придут мальчишки, не будут швыряться камнями, и целовались, будто и сами превратились в глупых подростков, все глубже и глубже погружаясь в омут любви, и любили друг друга, и стонали, как демоны, и черт бы его побрал, если они в тот день не зачали Винни.

Простят ли боги его за то, что он думает обо всем этом сейчас, в далеком Долки, и плачет в подушку? Все это он получил в дар от жизни, нет причин горевать и сетовать. Такое выпадает лишь раз, нет нужды заводить сызнова эту песню, он был однажды тем мужчиной, а она той женщиной на пляже Сипойнт, утонувшем в море травы, так что они целиком слились с природой, будто и сами стали травами, или стрекозами, что кружили над лугом, или ароматом примятой зелени, и они стонали от удовольствия, и кричали, и к чему взывали они? Ко всем предательствам прошлого и к будущему, что виделось ему наградой.

Но кто была она? Тоже аноним, как та убитая девушка. И не была ли она, по сути, тоже убитой девушкой, убитой изуверским способом? Китайская казнь линчи, смерть от тысячи порезов. Однако шрамов у Джун не осталось, несмотря на все ее раны. Не те это были раны, конечно. Ясное дело, не те. Что это за раны, он знал по себе, на себе испытал. Значит, это к лучшему, что оба были изранены, ведь потому они и узнали друг друга. Почуяли. Не нужно было им ни имен, ни семей, ни предков, ни матерей, ни отцов — напротив, их отсутствие и подарило им любовь, хотя бы на время. Стоило ли оно того, если учесть, чем все закончилось? Джун было всего три года, когда умерла ее мать, красавица, как и она сама, судя по фото. Где это фото сейчас? Не дай Бог, затерялось. Как ее звали? Джун неоткуда было узнать. Эти чертовы монашки ни за что бы не сказали. Ей почти удалось выведать. Когда ей было одиннадцать, она тайком пробралась в архив приюта, чтобы отыскать свое личное дело. Другие девчонки говорили, что там хранятся все их личные дела. Большой мрачный кабинет, рассказывала ему Джун. Дело она нашла без труда — в ящике длинного стола лежала папка с ее именем, она взяла ее в руки, и оттуда выпала фотография. Больше в папке ничего не было. Тут зашла одна из монашек, подняла крик и вой, последовало наказание. Но фотографию Джун спрятала в трусики — заполучила-таки! Она не узнала ни имен, ни фактов, ни дат, но мать сама упала ей в руки, без ведома монашек. Джун верила, что это ее мать, хоть на обратной стороне не было подписи, ну а Том мог поклясться, что они похожи как две капли воды.

А потом новая напасть, чертова миссис Карр — из тех, кто был у них на свадьбе, только ее можно было с натяжкой назвать членом семьи: несколько лет она была опекуншей Джун. И потому считала себя вправе ее изводить. И Джун, как ни странно, терпела, пресекала все попытки Тома выгнать ее, вытолкать ведьму взашей. Потому что Джун была чуткой, великодушной, знала о миссис Карр что-то такое, что было выше его разумения. Был у них на свадьбе Билли Друри, и гений гольфа Маккатчен с женой, и другие ребята с работы, и приплыл на почтовом судне его армейский дружок-нигериец, старина Питер, где-то он сейчас? Миссис Карр всюду сеяла раздор, источала яд, словно кобра. Вечно в своем черном платье, а ноги как тумбы, и завивка мелким бесом, точно голова покрыта коростой. Долго и упорно вбивала она клин между ним и Джун, но ей не удалось, так и не удалось. И вышвырнули ее лишь после того, как она намекнула Джун, что дети на Тома не похожи — а точно ли он отец? До свидания, до свидания, да запри за ней дверь. И скатертью дорожка.

Настал предрассветный час, час между волком и собакой.

Она не знала, кто она, зато знала откуда. И когда рассказывала, откуда она, то даже сидела по-особому — подавшись вперед, с напряженными плечами, и голос ее менялся. Она могла говорить два часа, и все равно казалось, что это только начало.

Долго-долго она молчала, никогда об этом не заводила речь. Они встречались уже целый месяц, и он из кожи вон лез, чтобы успеть к ней на автобусе или на поезде из своей убогой конуры в Гласневине[14] или с работы на Харкорт-стрит. Ни дня старался не пропустить. Жаль, что старый вокзал уже закрылся — приходилось нестись на другой конец Дублина — через парк Сент-Стивенз-Грин, по Графтон-стрит, в обход университета, галопом по Эбби-стрит и Толбот-стрит, на станцию Коннолли, чтобы успеть на поезд до Брея[15] в семнадцать тридцать. Он был тогда моложе, выносливее, но лето, как-никак — приходилось менять рубашку в тесном вокзальном туалете, где шум стоял такой, точно сидишь в барабане, и заодно мыться над раковиной. Пожив так с месяц, он мог бы хоть на Олимпиаде выступать за сборную Ирландии. Целый месяц — он едва не разорился на железнодорожных билетах! Обычно на первом свидании люди делятся подробностями жизни — иное дело Джун. Она любила рассказывать обо всем, что случилось за день в кафе — может быть, чересчур длинно, но Тому не надоедало. Ему нравилась Джун в конце рабочего дня, усталая, но не до изнеможения, с натруженными ногами. Форменное платье она успевала сменить на джинсы, хватала куртку, чудесную свою джинсовую куртку, последний писк хипповской моды. В джинсах она, как положено по инструкции на этикетке, залезла в ванну, чтобы они стали в облипочку. Домой она его, разумеется, никогда не приглашала, из-за всякого религиозного бреда насчет защиты нравственности девушек-католичек — чертова миссис Карр жила в Стиллоргене[16], не так далеко от «Уимпи». Только про миссис Карр он тогда еще не знал. Ничего он не знал. Джун любила поболтать, но никогда толком ничего не рассказывала. Том это принимал как должное — мол, такой она человек. Отчасти он был даже рад, что она с ним не откровенничает, он ведь и сам о многом молчал, всю жизнь молчал.

Том как сейчас помнил пламя заката и рваные облака, на фоне которых казалось, что до полуострова Хаут-Хед рукой подать, хоть до него было семь миль по воде. Они шли мимо дворика, где хранились яркие глубоководные буи и светящиеся знаки — для темных зимних ночей и штормов. В тот день с поезда он сошел, переполненный незамутненным счастьем. Встретился с любимой под старинными часами городской ратуши, у бывшего фонтана королевы Виктории. Они, не смущаясь, поцеловались на глазах у всех, прямо на платформе. Теперь они шли вдоль моря, мимо всевозможных портовых сооружений, по одну сторону была пристань для почтовых судов, по другую — пирс близ пляжа Сипойнт. Идти на Сипойнт смысла не было при всем желании — сеял летний дождик, и они укрылись под каменной аркой непонятного назначения — возможно, она служила когда-то входом в здание, которого больше нет.

Джун сказала, что замерзла, и они уселись на гранитную ступень и обнялись покрепче. Он держал в объятиях лучшее, что встречал на земле, эту девушку, живую, настоящую. Хоть она и жаловалась на холод, но вся источала жар. Ее нежность и мягкость были для него сигналом: мозг отпускал ему ровно столько удовольствия, сколько он мог вынести. Максимум счастья. Истинная правда. Что же тут удивительного? Он прекрасно знал, что такое несчастье — а вот это счастье. Какой драгоценной казалась она ему, какой совершенной — ничего не убавить, не прибавить. Где ее изъяны? Он их не видел. Он зарылся лицом ей в волосы и вдохнул так глубоко, что забыл, на каком он свете, да не все ли равно? Еще до того, как она заговорила, он понял, что сейчас она что-то расскажет поважнее мелочей дня. Это всякий почуял бы. И дождь, и арка, и час дня — все словно располагало ее к откровенности. Том не знал, что она скажет, не предполагал, что это в конечном счете станет ему и спасением, и погибелью. Но он понял, что она созрела для разговора. И главным здесь был даже не рассказ о матери — хотя именно в тот раз Том узнал эту историю, — а то, что за ним последовало.

— Я не знаю, кто я. Ты женишься на пустом месте.

Он не припомнил, чтобы хоть раз заводил речь о свадьбе, но Джун говорила с такой печалью, с такой решимостью и определенностью, что он не стал отпираться. И сразу подумал: да ради Бога, раз хочет она замуж, значит, женюсь на ней. Приходила ли раньше мысль о браке в его дурную башку? Видимо, да. Теперь он толком уже не помнил. Она сидела во всем своем джинсовом великолепии — джинсы точно вторая кожа, съемная, — в решительной позе, с напряженными плечами. У нее была сумочка, с таким же сердечком, как на трусах. Совсем маленькая — скорее, бумажник. И оттуда она достала драгоценное фото и рассказала, как его заполучила, вырвала из небытия. Монашки, пропади они пропадом.

И своим мужеством она вдохновила Тома рассказать и его историю, еще одну горестную, печальную повесть. Еще одну историю об умершей матери.

Говорил он горячо, взахлеб. Он понимал, конечно, что платят ему гроши, даром что следователь. Ну и пусть. Выкрутимся, никуда не денемся. И кого, черт возьми, звать на свадьбу? Тоже неважно. Все у них не как у людей. Главное, что Джун не договорила. Самое важное впереди, Том это видел, словно на плече у нее сидел ворон. К главному решению в своей жизни они пришли почти случайно, силою обстоятельств, но Джун не договорила, так и сидела с напряженными плечами. Она не все еще сказала, потому что всего не сказать никогда.

Каркнул Ворон: «Никогда». Теперь его отделяет вечность от того незабвенного дня и от всего, что за ним последовало — от бед и радостей, и малых и больших. Вечный туман в голове на миг развеялся, предрассветный час омыл ему душу, словно глоток виски. Что извлечет из его истории Господь Бог? — подумал он. А Святой Петр у райских врат? Что главное в этой истории, что главное в его жизни, да и во всякой человеческой жизни? Ему пришла вдруг мысль обо всех сыщиках прошлого и настоящего: сколько их было — сотни тысяч? И куда попадают они после смерти — в круг ада, отведенный для сыщиков? И там их заставляют бежать наперегонки, словно лошадей? Всех следователей — по тяжким преступлениям, изнасилованиям, убийствам, мошенничествам, ограблениям, — страшно представить весь этот ливень, поток, море людских беззаконий, что так занимали их всех при жизни. Он льется, бурлит, низвергается с шумом, словно водопад Пауэрскорт[17]. И эти люди всех наций, всех рас и званий всю жизнь стремятся разобраться, вникнуть, сделать выводы, докопаться до истины, попытать счастья, раскрыть дело всеми правдами и неправдами. Чего они стоят, что значат они в мире? И что здесь главное? Что лежит в основе его жизни, его крохотной жизни? Туман над морем рассеялся, словно раздвинулся занавес, и воссияло спасительное солнце, и ему открылась истина, истина, в его-то годы, на пороге дряхлости — что в основе его жизни, в самой сердцевине, всегда была Джун. Винни, Джозеф и Джун. Но прежде всех Джун.

Глава 6

И он съездил бы к Флемингу, съездил бы непременно, в тот же день или на следующий, но с утра, без предупреждения — по праву ребенка — его навестила Винни. А утро было дивное. Когда он вышел открыть дверь — надо подтянуть скрипучую петлю, стыд, да и только, — весеннее солнышко уже вовсю разгулялось в палисаднике. Цветки рододендрона чуть побурели по краям, но по-прежнему сверкали пурпуром. Все кругом полнилось гуденьем, и ему почудилось на миг, что к цветам слетелись пчелы — но нет, это просто шум в голове. И на пороге стояла Винни, в дымчатых леггинсах — отличный выбор, ноги у нее стройные, как у Джун, — в темно-сером шерстяном платье и в чудесном пальто горчичного цвета, Том смеялся, когда в первый раз увидел: на спине дизайнер нарисовал красками портрет Мэрилин Монро. Сейчас Мэрилин не было видно, только милое, родное лицо дочери. Эх, жаль, не успел он с утра сделать уборку, Винни же будет проводить «инспекцию».

— Ах, Винни, Винни! — воскликнул Том. — Как же я рад тебя видеть!

— Привет, папа.

И Том впустил ее в дом, суетясь вокруг нее, как вокруг важной персоны, забрал у нее красные перчатки, пальто — бегло взглянул на спину, потом на Винни и одобрительно рассмеялся: «Мэрилин!» — и усадил Винни в плетеное кресло. Дальняя часть замка еще оставалась в тени, но тень была бархатная, зовущая, лучистая, с неизъяснимым обещанием солнечного дня. В Ирландии два ясных дня подряд — слыханное ли дело? Чудо! В Малайе ему приходилось терпеть такой зной, что и представить невозможно — жаришься заживо в форме и жалеешь, что родился на свет. А в Ирландии весенние деньки славные, мягкие, благодатные. Если в Ирландии погода хорошая, то такая, что лучше и не пожелаешь.

Но если на то пошло, Винни и сама по себе солнце — озарила собой всю гостиную. Красные перчатки лежали поверх горчичного пальто, Винни вытянула ноги. Как на картине — прекрасный бы вышел портрет. Какая же восхитительная у него дочь! Том жестами предложил ей чаю, а Винни тем же манером ответила. Отец и дочь, слова им не нужны. То, что она его навещает с веселым лицом, после всей жизненной грязи, через которую им пришлось пройти — уже само по себе награда и благословение. Он никогда не усомнится, ведь так? Вот она, осязаемая, настоящая — руки, ноги, голова, тело. Ее он создал вместе с Джун. Если не в тот счастливый день, в ложбинке на лугу возле пляжа Сипойнт — сосчитав месяцы до свадьбы, он понял, что ошибся, — значит, потом, позже, с той же страстью и вдохновением. Сотворить девочку — это ли не чудо? Да еще какую девочку!

— А квартира у тебя… славное местечко, — заметила Винни. — Какой же ты молодец, папа, что ее нашел!

— Но я для этого палец о палец не ударил, — возразил Том. — Ты заглянула в вечернюю газету — и вот, пожалуйста.

— Заглянула в вечернюю газету — и вот, пожалуйста. Как же, как же.

И вот он в узенькой кухне, ждет, когда закипит чайник, упрямый, как все чайники. Тому купила его Винни в магазине электроники на Парнелл-стрит, в подарок на новоселье, давным-давно, девять месяцев назад. «Котел для Кеттла», — разумеется, сказала она. Чистая правда.

— «Айриш пресс, Вестник, Айриш пресс, Вестник!» — пропела она тихонько — так кричали газетчики на О’Коннелл-стрит, когда ее еще и на свете не было.

Лохматые загорелые мальчишки с кипами газет, перекинутыми через руку; спешит мимо прохожий — и газета, сложенная пополам, уже у него в руке, а деньги в руке у газетчика — одно изящное движение, словно в балете, как Том не раз ей рассказывал. До того как стать следователем, он патрулировал северную часть Дублина, от реки Лиффи до площади Маунтджой. Тому нравились его обязанности — защищать, вразумлять, но порой и наказывать, а то и арестовывать своих соседей-дублинцев. Дублинцы… кроткие старушки с ходунками, уличные скрипачи и флейтисты, их бродяжьи песни. Усталый офисный люд, что вечерами наводняет улицы, течет мелкой рекой к автобусным остановкам, к стоянкам такси, направляясь в десятки, в сотни мест. Лоточники, карманники, забулдыги, принаряженные красотки, парни в модных туфлях, священники, монахини в причудливых головных уборах, состоятельные дамы с покупками из «Арноттса», женщины попроще, что ходили в «Клериз», стайки хорошеньких продавщиц, словно плывущих по воздуху в своей торжественной красоте; грубоватые приезжие из деревень — постояльцы гостиницы «Уинн», и местные парни со всех окрестных улочек за богатыми домами — охотники за удачей. «Чего уставился?» — выкрикивали они грозно, стоило взглянуть на них хоть краем глаза. Неотесанные Кухулины[18]. Мальчишки в форме престижных школ — Католической университетской, Бельведер-колледжа, — идущие в «Карлтон» или «Савой» в надежде прорваться на взрослый сеанс «Да здравствует Лас-Вегас!» с Элвисом Пресли, и чумазые сопливые малыши в замызганных свитерах, в грязных прогулочных колясках. Земляки. И Винни любила его рассказы про город, про те времена, когда он был юнцом, молодым полицейским, моложе, чем она сейчас. Возможно, она и в этот раз была бы не прочь послушать, но уже знала все наизусть, слово в слово — зачем ей слушать, если она сама себе расскажет, когда захочет?

И пока Винни нежилась — ей тоже пришлось по вкусу плетеное кресло, — Том принес ей чай с двумя кусочками сахара и «с капелькой молока, всего с капелькой, папа», а сам позвонил на Харкорт-стрит. Он не обещал приехать, но все равно счел правильным позвонить и сказать, что не приедет сегодня — даст Бог, завтра. Сотрудница с приятным голосом сразу его узнала, к его радости — «Да, мистер Кеттл — значит, завтра мы с вами увидимся?»

— Надо нам летом выбраться на остров — хорошо, папа?

— Надо.

— Обязательно, папа, обязательно. Возьмите на заметку, детектив.

— Да, хорошо.

— Вот наступит май, стану тебе напоминать.

— В мае, про июнь… Понял. Можем в Киллини взять напрокат лодку, и поплывем туда на веслах. Поплывем, конечно.

— Можем пикник устроить, — предложила Винни, — почему бы и нет? Я сосиски сварю, яйца по-шотландски приготовлю. А то и блинчиков с шоколадом напеку, твоих любимых.

— Возьмем мамину корзину для пикников.

— А она цела?

Том вдруг засомневался.

— Ну, наверное. — Он растерянно заозирался.

Корзину он давно уже не видел, точно не видел. Не припомнит. Завалялась где-то, наверное. А перевез ли он ее сюда вообще? Или выбросил в мусорный бак вместе со всем, что слишком тяжело и больно было хранить? Вместе с нарядами Джун, с тремя ее пальто, с ее бельем, невесомым, словно морская пена, с ее носками, с двумя десятками пар обуви. Ни с собой не возьмешь, ни оставишь. В конце концов он отключил свой ум, собрал все в пакеты и… Туфли, что он купил ей, когда они сидели без гроша — на последние несколько фунтов. Роскошь сумасшедшая, в противовес их безденежью. Он вышвырнул все в мусорный бак — совсем, наверное, спятил, мог бы продать часть, то да се, но как же можно, к тому же он, похоже, заодно выбросил по ошибке все их фотографии — ужас! — с тех пор он их больше не видел, а наутро, когда он побежал на помойку, спохватившись, что же он наделал, идиот несчастный, ящик был пуст. Ехали мимо бродяги, сказал ему сосед, и все до последней тряпки забрали к себе в фургон. Том мог бы и не платить сорок фунтов за вывоз мусора.

— Ты вернешься сегодня в город? — спросил он.

Но Винни молчала.

— Кстати, Винни, где ты живешь? — Оказалось, он забыл. Ерунда какая-то, отец забыл, где живет дочь. Он знает, конечно, где она живет, но где? Вылетело из головы. Не иначе как он к старости из ума выжил. — Где ты живешь? — повторил он с тревогой, чувствуя, как начинает болеть голова.

— В Динсгрейндже, папа, в Динсгрейндже.

— Но мы оттуда уехали, — пролепетал Том с ноткой испуга.

— Да, папа, но я-то осталась.

— Не на кладбище же! — вскрикнул он.

— Да, папа, на кладбище.

Когда она ушла — очень скоро, как ему показалось, — день уже клонился к закату; как же быстро он пролетел, даже странно, но Том знал почему: потому что ему было так радостно; он вымыл чашку Винни в раковине, прополоскав хорошенько, чтобы не осталось пятен. Чай — штука коварная. Главное — протереть как следует, помахать в воздухе. Как же он ее любит! Весь полный набор. Он тряхнул головой в духе Рамеша. Полный набор… чайный сервиз… Керамика из Арклоу, свадебный подарок миссис Карр — за несколько лет все до последней чашки и тарелки они с детьми перебили об этот чертов каменный пол на кухне. Разве что молочник мог где-то заваляться. А супница? Может быть. Винни, Винни. Как она устроилась в гостиной, в заветном кресле, хоть портрет с нее пиши! Без нее он не мыслил жизни. Джо он любил — конечно, любил. Но мир без Винни — это не укладывалось в голове. Она излучала уверенность. Посмеиваясь, он протирал чашку — та давно была сухая, просто ему нравилось водить полотенцем по кругу. Он покачал головой. Винни была пробивная. Зарабатывала столько, сколько ему и не снилось. Неопытная, зеленая — помощница мистера Норриса, адвоката из «Четырех палат»[19]. Девочка на побегушках, рабочая лошадка, подай-принеси. Но однажды она облачится в мантию, ей-богу! Наденет белый парик — и тогда берегитесь, она вычистит из конституции весь женоненавистнический вздор! Особое место женщины в доме! Это ее выводило из себя. Маккуэйд и де Валера, архиепископ и президент[20]. Винни устроит в государстве генеральную уборку, бросит всему этому вызов. В честь матери, в честь всех матерей на свете. К чертям домашнее хозяйство! Долой тряпки! Да здравствуют женщины-охотницы, разбойницы, бунтарки, воительницы! Настоящие женщины, а не те куклы, которых мужчины воспитывают для себя. Так она говорила и, несомненно, говорит сейчас, где бы она ни была. Динсгрейндж — чушь собачья! Нет ее в Динсгрейндже. Что за ерунда! Надо протереть хорошенько, протереть, чтобы не осталось пятен. Вот так.

Маккуэйд. Вот и всплыло это гнусное имя. Надо подумать сейчас о Маккуэйде, прежде чем говорить с Флемингом. Как известно, началась вся эта гнусность с паскудного Маккуэйда. Архиепископ, архибрехун. Может быть, не все об этом знают. Том и Билли Друри точно знали. По ком еще он тосковал, так это по бедняге Билли — его убили двое бандюг — дурацкое ограбление в Клонсилле[21]. Он даже не был на дежурстве, ехал на службу в своем светло-зеленом «фордике» мимо небольшого банка и увидел, как оттуда выбежали эти двое. Ранние пташки. Профессионалы. И с оружием, с серьезным револьвером, а не с пластиковой пукалкой — настоящий револьвер, с настоящими пулями. А Билли, дурень бесстрашный, возьми да и выскочи из машины. И с чем он на них пошел — с голыми руками да с громким голосом? Голос был у него знатный — редкий дар, — если услышишь, как он берет верхнюю ноту в «Дэнни»[22], то сразу поймешь, что это из ряда вон. Женат Билли не был, даже подружкой не успел обзавестись. Все главное в жизни у него только начиналось. Снимал квартиру с приятелем, как в первые годы службы. Совсем простой парень, сын мелкого фермера из Коннемары[23], где разве что урожай камней можно собрать — но с достоинством поистине королевским. Службу в полиции он любил — один из тех редких людей, кто туда идет творить добро, и остается, и впрямь творит добро. И надо же, именно его убили! На похороны приехал из деревушки Огрис-Бег его отец. Том повидал на своем веку немало горя, целые моря и океаны скорби, но этот коренастый человек со смуглым обветренным лицом… потерял сына, сына! Темная сторона полицейской службы, скрытая от новичков. Пуля попала в грудь — и конец. И прощай, Билли Друри. Но до этого оставалось еще много лет. Когда дело священников[24] обрушилось на них, словно котел с кипятком, обожгло их, обварило, Билли понимал, что собой представляет этот Маккуэйд, хоть они даже встретиться не успели с этим подонком, только слухи о нем шуршали всюду, точно крысы в старом амбаре. Какие они были молодые, он и Билли — под тридцать, но в чем-то совсем еще дети. С возрастом на многое смотришь иначе, словно что-то меняется в голове. Яснее понимаешь, что такое жизнь — драгоценный дар, который капризные боги могут отобрать когда им вздумается. Все-таки редкий человек был Билли! В молодости думаешь, что такие, как Билли, тебя поджидают за каждым поворотом. А оказалось, он один-единственный. Шафер у них на свадьбе, лучший друг жениха, во всех смыслах лучший. Прими это кольцо в знак моей любви. Джун он считал чудом, красавицей, королевой. «Своего друга Тома я знаю много лет и понимаю, как дорога ему эта женщина». Слова из его речи после венчания, в ресторане гостиницы «Герб Томелти» в Дун-Лэаре. Господи, как он мог забыть! Надо будет рассказать супругам Томелти при встрече. В их гостинице, черт возьми, у него был свадебный ужин! Боже, что у него с головой — забыл и только сейчас вспомнил! Странное дело. Никогда ему не приходило в голову одно с другим связать, ерунда какая-то. И подгоревшая курица, не в обиду Томелти будь сказано. Миссис Карр в гневе обрушилась на официанта. «Вы что, не могли как следует приготовить?» — бушевала она, сотрясаясь всем телом. И была права. Джун засмеялась, и все подхватили. В кафе «Риц» они купили картошки фри и умяли в автобусе по дороге в Рослэр[25]. Да уж, супругам Томелти, дай им Бог здоровья, не стоит об этом рассказывать. Что было, то прошло. Паром до Франции, они в двухместной каюте как супружеская пара; на подходе к Англии разыгрался шторм, вода хлестала в стекло иллюминатора. Они лежали сплетенные, словно питоны, и все его мысли до краев были полны ею, Джун. Джун Кеттл. Просто не верилось. Эх, молодость!

В Шербуре, в гостинице, она ему все рассказала. Потом они долго-долго бродили вдоль моря, просто гуляли под солнцем Нормандии и всем восхищались. Диковинный был там причал, полностью отдельный от берега — у Джун это в голове не укладывалось. А в остальном все как в Рослэре — всюду пляжи, всюду лодки. Он думал, что не выдержит, умрет от счастья. У всего в жизни есть срок годности, разве нет? Так говорили ребята из отдела, кто прямо, кто намеками, когда подходили к нему с мрачными поздравлениями на Харкорт-стрит. Дескать, пришел конец твоей свободе. Да какой там конец, начало! Эта великолепная женщина выбрала его, в том-то и штука. В том, что она его любит, и он ее любит. Что есть любовь человеческая? Кто ее разберет! Но она была их сокровищем, их богатством, даже когда дошло до мрачных откровений. Ему казалось, они все это спрятали в самый дальний уголок сознания и можно жить дальше. Насилие, чертовы святоши, монашки, невзгоды, несчастья, жестокость, беды.

— Я уже замужем за тобой, — начала она, — а еще тебе всей правды не рассказала.

Они сидели под навесом на затейливом балконе гостиницы с рядом потертых кресел; все прочие кресла занимали пожилые пары, как видно, сохранившие любовь спустя годы. Это внушало надежду. Пол выложен был узорной плиткой, и стояла тишина, и дул ночной бриз, и поблескивали высокие бокалы, и наглый парижский официант держался так, будто снизошел до них и до Нормандии, ну и ладно, главное, самбуку он им принес, и неплохую. Том, у которого до сих пор был праздник на душе, и оделся по-праздничному: твидовый пиджак от Кевина и Хаулина, галстук, подарок Билли. Не хиппово, что тут скажешь. А Джун была в футболке и джинсах — настоящая девчонка шестидесятых, хоть какую революцию могла бы провернуть! Вьетнам — ее война, ну и пусть она ни разу не была в Штатах. Пять, шесть, семь, откройте жемчужные врата. «Кантри Джо энд зе Фиш»[26]. Уиии, мы все умрем. Хоть сейчас на антивоенный митинг, без преувеличения. И вот она сидела с напряженными плечами, самбуку пила как кока-колу, вместе с огнем. Над пылающими бокалами вился прозрачный дымок, овевая молчаливые пары, поднимаясь к закатному солнцу, слепящему шару из расплавленного золота, и все ахнули, захлопали в ладоши: Oh là là. Sacré cœur. С этого все и началось. Джун спросила у него, что означает sacré cœur, а он ответил: кажется, «пресвятое сердце». Да, отозвалась она, так и думала. Орден Пресвятого сердца, мои монашки, добавила она. Мои монашки. Как будто у нее их целое стадо, пасутся себе в монашьих лугах. Это они, объяснила она, сестры Пресвятого сердца. Те, что воспитали ее после смерти матери. То есть, Джун ничего не знает. Может быть, она не умерла, мало ли что монашки сказали. Дьяволово отродье. Был ли у нее отец? У многих девочек были отцы, но никогда не приходили. Зато эти девочки хотя бы знали, что отцы у них есть. А Джун не знала. Но когда подросла, то увидела, как попадают туда дети — поодиночке, через суд, — и предположила, что и с ней случилось то же. В шесть лет, говорила она Тому, но это неправда, ей не исполнилось тогда и года. Так ей сказала одна из монашек, что подобрее — та, на чью помощь Джун надеялась. Но та оказалась не такой уж доброй. Ах, Том, сказала Джун, Том, как же мне было одиноко! Можешь представить? Комната на сто девчонок, а еще младенцы, младенцы, столько, что тебе и не снилось. Девочки их растили, сами. Монашек больше заботило, чтобы все полы были вымыты — девчонки их скребли, стоя на коленях — длинный ряд девчонок, полсотни, с большими тряпками в руках, такими огромными, что руки в них утопали, будто камушки в сугробе. А монашки их погоняли, палками и ремнями. Но самое страшное было не это, и даже не одиночество — казалось бы, разве можно быть одинокой среди такой толпы, но нет, можно. Никто тебя по щеке не погладит, на колени не посадит — и вот что, Том, когда у нас с тобой будут дети, мы их будем баловать, заласкаем, они у нас будут в любви купаться, черт подери, — ну так вот, никто тебя не обнимет, не поцелует. Разве что этот подонок-священник.

— Что за священник? — спросил Том как можно тише и ласковей.

Джун могла спокойно ему о таком рассказать. Его историю она уже знала, он давным-давно ей все выложил. Слова у него лились через край, выплескивались, словно самбука из бокала, словно вода из ведерка в ручье в сказке про Ухти-Тухти, которую он читал вслух Винни и Джо тысячи раз, когда те были маленькие и любили сказки на ночь. Слово они с Джун сдержали, дети у них купались в любви, с этим не поспоришь. Но к рассказу Джун он, можно сказать, не был готов. Происходило это сразу после заката, когда странная тьма надвинулась на Шербур, словно черное воинство с запада — будто кто-то черной краской решил замалевать весь пейзаж — мазок за мазком, и нет волнореза, набережной, пустоши между морем и домами, и вот на черном фоне зажегся огонек, далеко-далеко, в домике на берегу, словно свеча в церкви, пятнышко света в подступившей тьме.

— Что за священник? — повторил Том.

— Звали его отец Таддеус, а монашки называли отец Тедди, он приходил каждое утро служить мессу, — ответила Джун. — Нас поднимали в пять утра, вели умываться, и даже дверь в детскую оставляли нараспашку, чтобы и младенцы внимали слову Божьему, и это считалось большим праздником — ну, понимаешь, когда ты уже взрослая, воспитанная и тебя в первый раз вместе со старшими девчонками пускают к мессе. Отец Тедди. Молодой, все девчонки его считали красавцем. Уж наверняка красивее, чем мистер Гилл, садовник — у того все лицо было в буграх, точно ежевичина («Господи Боже мой!» — невольно воскликнул Том, сам не зная почему), и чем другой, мистер Гинэм, «бедняга-протестант», называли его монашки — представь себе, какие жалостливые! — он делал всю поденную работу. А отец Тедди был ласковый, ласковее любой монашки, даже тех из них, что подобрее — на колени тебя посадит, нянчится с тобой, мол, какие у тебя чудные кудряшки, да какая ты хорошенькая, и было это в приемной, ну, знаешь, в маленькой такой монастырской приемной — когда тебя туда пускали, это было как подарок, там начинался большой мир, о котором я ничего не знала, меня ведь привезли совсем крохой и до шести лет я нигде не бывала — ну так вот, Том, мне шесть лет, и я очутилась в этой чертовой приемной, там, где чертов отец Тедди «баловал своих девочек», так это называли монашки, Боже ты мой (одна из пожилых дам, в широкополой шляпе, подалась вперед, посмотрела в их сторону), и такой он был вежливый, добрый, ласковый, не то что все остальные, и я на него смотрела снизу вверх, и ничего не понимала, и так было хорошо, так хорошо, и Том, Том…

Он вдруг удивился, куда пропало солнце — разумеется, он понимал, что Земля вращается, Земля кружится, и пришло время тьмы, потому что огромная, необъятная, необозримая наша планета — послушное дитя необычайного, титанического Солнца и… Но солнце из древних легенд — это совсем иное солнце. Там солнце тонет в океане, гаснет под водой, словно свеча, и кто зажжет его снова, когда оно встанет из волн на востоке, кто поднесет к нему спичку, милосердный живительный огонек? Тем временем Джун была точно в боевой стойке, готовая биться, защищаться, хоть и сидела в кресле — левая нога выставлена вперед, плечи напряжены.

— Том, ты от меня отречешься, если я тебе расскажу?

— Что? — Он не сразу понял старомодное слово.

Отречься? Да никогда!

— Никогда, — ответил он и, слава Богу, слово сдержал, слава Богу, моя Джун, любимая!

И когда вышла на свет история, рассказывала ее Джун тихим голосом, но в нем чувствовалась сила, сила, добытая ею самой. Возможно, эту силу она черпала из их любви.

— Не рассказывай дальше, если не хочешь, — сказал Том. — Не надо, родная.

Он думал, что не выдержит. Его жена, совсем еще ребенок, много лет назад, в монастырской приемной на коленях священника. Он вспомнил и свое детство, Брата, запах мочи, жестокие побои — палкой по спине, по ногам, каждую ночь, тысячу лет, вечность, и он еще легко отделался по сравнению с другими — паренька из Лимерика, по всей вероятности, убили: тот сбежал, его привела назад охрана, а потом его держали на улице зимой, зимой, неделями, и неизвестно, что с ним стало — просто исчез однажды утром, будто его и не было; бедный Марти, — говорили они между собой, а что с ним случилось, не знали. А Том всего-навсего мочил постель, мочил, черт подери, постель, и за это его били, а еще Брэди, парень старше на два года, любимчик Брата, полез к Тому с ножиком, пырнул с десяток раз в ляжку — неглубокие ранки, словно булавочные уколы, — а его дружки держали Тома и гоготали, мол, гляньте на этого придурка — словом, Том все это держал в голове во время рассказа Джун, и Джун понимала.

Она кивнула и притихла, и от этой тишины у Тома заложило уши, как от перегрузки на взлете.

— Если уж говорить, так сейчас, — продолжала Джун, — потому что вежливые эти лягушатники ни бельмеса не понимают. Бедняжки! Несчастные создания…

Тут она вдруг прыснула. Да, прыснула! Сидевшие рядом пары встрепенулись. Смех — дело хорошее.

— И все-таки они прелесть, — сказала она. — И здесь, в гостинице, мне нравится. — И вновь подавилась от смеха. — Боже, Том, — продолжала она, — просто чудо, что мы с тобой оба живы.

— Чудо, — отозвался Том, и рука его пробралась к ее руке, покоившейся на плетеном подлокотнике.

И когда она осторожно высвободила руку, это было не в обиду ему. Она не могла продолжать, если они друг друга касались. Том понял.

— Можешь хоть сейчас от меня избавиться, если хочешь. — Она снова хохотнула.

Том был растерян, но в то же время как рыба в воде. Он не тонул. И она тоже — во всяком случае, тогда.

— Он меня насиловал, Том, мне было всего шесть лет, представь. — Говорила она так тихо, что Том еле разобрал. Она опасалась, что кто-то из гостей знает английский, притом что по-английски не понимал даже официант. — Может быть, лучше тебе от меня избавиться. Монашки говорили, сама виновата. Постоянно, пока мне не исполнилось двенадцать. Можешь представить? Двенадцать — это уже взрослая девочка, Том. Раз в несколько дней. Приходил «за поцелуями», так он это называл. «Я за поцелуями, Джун», — так он говорил. За поцелуями, мать его! Совал в меня свою штуковину, словно раскаленной кочергой внутри ворочал — знаешь, как это больно, когда ты еще маленькая? Я была ростом с ноготок, а он высоченный, как жираф. С мохнатым брюхом, а из пасти разило перегаром. Дырявил меня, как стальным прутом. Шестилетку. Том, Том, прости меня. Хочу, чтобы ты понял. Хочу, чтобы ты знал, без малейшего сомнения. Чтобы не было между нами недосказанности. Чтобы ты не заблуждался на мой счет, не принимал меня за другую, Том. А монашки если знали, то молчали. А если не знали, значит, были слепоглухонемые. Потому что за все годы у него таких, как я, было с десяток, точно не знаю сколько. И они всегда его обхаживали, отец Тедди, то да се, души в нем не чаяли, пекли для него по три торта сразу, «благодарственные тортики», и он, бывало, угощал меня кусочком сливочного, моего любимого, и я на него набрасывалась, как зверек, как волчонок, а однажды он меня порвал там, сзади, и пришел доктор, сказал, гм-гм, да-да, у нее колит — четко, чтобы монашка поняла, — бедная кроха, это очень больно, я выпишу мазь, а если не заживет, наложим швы в больнице, у нее трещина заднего прохода, сестра… да, сестра Бренда там была, пока он, черт подери, во мне копался, и она заохала-заахала, руками машет, как крыльями, мол, ужас-ужас, как же такое стряслось, доктор? — а он: у малышей, знаете ли, все хрупкое, легко рвется — села, должно быть, на сучок, а причин колита никто на самом деле не знает, даже знаменитые врачи из Бостона, где проводили исследование. Неужели, доктор, неужели, говорит сестра Бренда, а руки как бабочки порхают, и лицо круглое, как луна, а от рясы пахнет карболовым мылом. А теперь, а теперь, Том… люби меня такую, если сможешь.

Но в призывах любить ее Том не нуждался, он ее уже любил и любить не перестал. И ничто бы его не заставило ее разлюбить — ни слова, ни картины ужаса, ни мысли о насилии и боли. Он все ясно сознавал, видел мрачным опытным взглядом. Он понимал, как мал ребенок в шесть лет, да и в двенадцать. Он представил ее, подростка, с этим потным душегубом-священником. Душегубом. Сколько душ погасило, как свечи, это море похоти. Океан похоти обрушивается на крохотный огонек, и никогда больше не озарить ему лик земли, не воссиять ему вновь, не раскрыться ярким цветком навстречу новому дню. Он меркнет, глохнет. Он сам видел — видел, как гасли глаза у мальчишек, которых насиловали Братья. У детей, принесенных на алтарь их похоти. Навсегда. Он сам видел, всему был свидетелем, когда еще даже не знал слов, которыми можно это описать. Глаза их гасли, как фитильки свечей. Навек. И как только она, его Джун, смогла пронести сквозь это свою душу? И очутиться здесь, среди супружеских пар со стажем, на полутемной веранде, где хмурый официант зажигает огни, и лицо ее сияет новым светом, словно на утренней заре, и волосы ее, прекрасные «мышиные» волосы, золотые, словно треплет ветер, даже в полный штиль. Точеный нос, спокойные глаза. Лицо светлей луны. И ни слезинки, как будто все слезы она давным-давно выплакала. Слезы ребенка. Сухое, невозмутимое лицо его жены.

Том пришел в себя, стоя посреди кухни с полотенцем в одной руке и с вытертой досуха чашкой Винни в другой.

Глава 7

На другой день он протянул свой чудо-проездной контролеру на станции Долки, но тот покачал головой. Небритый рыжеватый детина с хвостиком на затылке и залысинами на лбу.

— Рановато вы, — сказал он. — Бесплатный проезд у нас с одиннадцати, вы уж простите.

— Значит, куплю билет.

— Это можно, билет всегда можно купить.

Том в то утро оделся «тщательно» — насколько мог. Пальто немного скрашивало потрепанный костюм. Том был не щеголь, но выглядел вполне прилично.

— Мне все равно на работу, — сказал Том с наигранной беспечностью, протягивая мелочь.

— Да? — переспросил контролер.

Первый поезд, до утреннего часа пик еще далеко. Скоро у этого малого зарябит в глазах от множества лиц, от протянутых рук. Вечером дома он опустит ноги в ванну с эпсомской солью, как полицейский после смены. Из нагрудного кармана у него торчал транзисторный приемник, японская штучка.

— Слушали матч? — поинтересовался Том.

— Субботний, «Ливерпуль»? — внезапно оживился контролер — постаревший мальчишка, ей-богу.

— Да-да, «Ливерпуль».

Винни за них болела с шести лет. Малышка на розовом пластмассовом стульчике в Динсгрейндже смотрела матчи команды с далекого севера Англии. Том тоже следил за новостями из любви к ней, а сам втайне болел за «Манчестер Юнайтед». И ни словом не обмолвился о том Винни.

— О-о, «Лидс» они разнесли! — сказал контролер с хищным восторгом. И оскалился, а хвостик на затылке задрожал, точно рыжий зверек.

Том зашел в вагон, а минут через пять начался дождь. У него был с собой пластиковый чехол для полицейской фуражки, из Нью-Йорка, который он надевал иногда и без фуражки. Это ему Джозеф прислал из аэропорта Кеннеди, когда летел в Нью-Мексико. Чехол смахивал на вытащенную из воды медузу. Том нащупал его в кармане пальто. Еще не хватало явиться на Харкорт-стрит мокрой курицей. Форму ирландской полиции раньше почему-то шили из материи, похожей на войлок — если ходишь по домам, опрашивая свидетелей, скоро она впитает в себя килограммы дождевой воды. Идешь и хлюпаешь. А черные ботинки, купленные на Мальборо-стрит — на коробке было написано «непромокаемые». К каждой паре прилагалась баночка смазки в подарок. Да проще было ноги промокашкой обмотать. Да они и сделаны были, наверное, из промокашки, если не полностью, то частично. Ничто в мире не соответствует описанию. В том числе и правда. И полиция. И страна.

Старая железнодорожная линия почти нигде не удалялась от берега. Самые живописные места уже остались позади — таинственные Уэксфордские бухточки, залив Киллини-Бей, где красавцы-лодочники сдают лодки напрокат. Между Грейстонсом и Бреем Изамбард Кингдом Брюнель проложил в скале вдоль берега туннель, но, как выяснилось, слишком близко к морю. Пришлось ему поменять план и строить новый, на пятьдесят метров дальше. Давно, еще в семидесятых, в одном из заброшенных туннелей нашли труп. В гулком зале, похожем на пещерный храм — вотчине зайцев, бакланов и чаек, где в стенах вырублены были углубления под динамит, с виду совсем свежие, будто сделаны вчера, и ветер звенел под сводами эоловой арфой. И тело юноши в выходном костюме. Убийцу так и не нашли, если это было убийство, а парень был местный, из Грейстонса, жарил чипсы в портовой закусочной. Говорили, его бросила девушка, вот он и покончил с собой. Но на теле не было следов насилия. Он не отравился, не повесился, не вскрыл вены. Лежал, окутанный тайной, и тайна его пережила. У Тома до сих пор перед глазами картина: он, Билли Друри и еще ребята, эксперты, все в куртках, в суровой задумчивости склонились над телом. Молодой красивый парень — был, и нет. Его погрузили на траулер во время прилива, и он лежал на голых досках мертвым дельфином. Нераскрытое убийство — несчастье для следователя. Все равно что когда на строителя обрушивается дом. ДНК-анализы в те времена, конечно, еще не делали.

Том поерзал на сиденье. Пусть думают, что у него геморрой — вся эта молодежь в наушниках, девушки, что любуются заливом. Ему отчего-то неуютно было среди них. Не по годам ему путешествовать, хоть бесплатно, хоть по билету. Дождь перестал, и в просветы меж облаков хлынули вдруг золотые лучи. Простор залива радовал глаз. Залив был такой огромный, что Тому казалось, он никогда не кончится. Ему представился монкстаунский пирс и пляж Сипойнт далеко впереди. Блэкрок. Бутерстаун. Айриштаун, устремленный на восток, к старому Дублину. К каждой точке на карте будто пришпилено воспоминание.

Железнодорожная линия из Долки вилась змеей. На этом участке она уклонилась от моря и петляла меж богатых особняков, через Гленагири, Гластул, Дун-Лэаре, почти уходя под землю — чтобы проложить пути, прорыли экскаваторами глубокую канаву, словно хотели спрятать рельсы подальше от людских глаз. Но за Дун-Лэаре дорога вновь вырвалась к морю, и Том, на этот раз уже наяву, увидел монкстаунский пирс, похожий на руку о трех локтях. И его пронзили воспоминания о Джун, об их невинной прогулке. И сквозь память о луге близ пляжа Сипойнт мчался с грохотом поезд. Под натиском воспоминаний Том склонил голову, а за окном проносились чахлые садики на древних прибрежных утесах и песчаный берег, который то сжимался, когда приближалась волна, то расширялся, когда та отступала. Вдруг залив просиял перед глазами, наполнив Тома светом. Ему захотелось крикнуть на весь вагон: смотрите, смотрите, залив, залив, дождь кончился, и столько света вокруг, столько света, чистого, серебряного, и полощутся воспоминания, словно пришпиленные картинки, ничего не удержать, и истории здешней — две тысячи лет, не меньше, тут и древние римляне, и викинги, и еще Бог знает кто, на триремах, на кораблях с носами-драконами, тут и все истории рыбаков из здешних дивных мест, а вот и Хаут, круглый, словно живот у беременной, и Кишский маяк, как драгоценный камень в пупке богини… Том привстал в пыльном зеленом кресле. Как Джун напрягала плечи перед своей исповедью, так и он невольно поднял руки, словно ребенок, что пытается потрогать луч света. Будь этот залив с его тысячей красок холстом, он поставил бы на нем свою подпись — Том Кеттл, Том Кеттл, Том Кеттл, — с полным правом, как почти коренной дублинец. Если бы ему надо было выбрать подданство, он назвался бы гражданином этого чудесного залива. Человек без роду без племени, он заявил бы права на это необъятное пространство, пустое и в то же время наполненное. Он всего лишь старый служака с наглухо запечатанным сердцем, но знай он как, впитал бы в себя этот пейзаж до последней песчинки, до последней крупицы соли, до последней капли моря, заглотил бы целиком, как один из китов в его любимом музее, как чудовище из древних легенд. Всю эту синь, и голубизну, и зелень, и белые пенные просторы, и таинственное злато-серебро после дождя. Он знал, знал, что над ним нависла беда, чуял угрозу своим полицейским нюхом, хоть и не представлял еще, какого рода эта опасность, но залив его успокоил, подарил на один блаженный миг шальную свободу, потряс и омолодил ему душу — в одно мгновение, за один вдох. Если бы только никогда не кончалась эта поездка, если бы залив тянулся от Земли до Андромеды, как бы он был благодарен — спасибо, спасибо за бессмертие.

Он сошел на станции Уэстленд-роу.

Город смерти. Линкольн-плейс, Саут-Ленстер-стрит. Том шел по Уэстленд-роу, и на каждом шагу прятались, словно в засаде, воспоминания. Май 1974-го. Боже милосердный! Сидя у себя в штабе на Харкорт-стрит, они услыхали три взрыва. Флемингу было тогда чуть за тридцать, и по званию он не обошел еще Тома. Вдвоем они поскакали, как зайцы, через парк Сент-Стивенз-Грин, в направлении звука. Галопом, лавируя меж розовых кустов, мимо колясок с румяными младенцами, мимо шезлонгов, скорей, скорей туда, к ребятам в синей форме, или в серых костюмах, неважно. И вот уже завывают сирены, люди молча озираются, не понимая, в чем дело. Дальше, по Килдэр-стрит, пот льет градом, ноги в ботинках отяжелели. А вдалеке — то, от чего в ужасе замирает сердце, даже закаленное сердце полицейского: посреди дороги лежат куски мяса, будто кто-то взорвал мясную лавку. Они замедляют шаг, смотрят, затем останавливаются, задыхаясь, пытаясь понять, понять, что произошло. За секунду до взрыва эти люди, должно быть, возвращались домой или шли за покупками. Ждали, как обычно, автобусов или спешили в магазин перед закрытием, мысленно сверяясь со списками, все ли есть дома к чаю, гадая, дома ли уже Джо, или Джанет, или Билл, или Бренда — и все их мысли, все тайны уравнял взрыв, разнес в клочки все знакомое и привычное, и стекла в домах вылетели водопадом, и осколки бомб, куски стекла, обломки зданий — все стало оружием против хрупких людских тел, разрывало их, крушило, калечило, и Том разглядел наконец: то, что он принял вначале за куски мяса в черном дыму, потемневшие, обугленные — это останки еще недавно живых людей, а то и вовсе еще живые люди — обрубки с окровавленными лицами, с шевелящимися губами, с открытыми глазами — и над ними склонялись уцелевшие, в разодранных пальто, и что-то шептали, то ли молитвы, то ли слова утешения, Том мог прочесть по губам, что они говорили — раньше он не умел читать по губам, только теперь научился — ничего, ничего, держись, если можешь, «скорые» уже едут, не бойся, родной, потерпи, друг, помощь идет, лежи, лежи спокойно, все будет хорошо, не бойся, не бойся, Боже, Боже… И звуки пытались сложиться в простые слова, в утешительные речи, но Тому было, пожалуй, больнее всего смотреть не на раненых, а на тех, кто над ними склонялся, и на Флеминга, в ужасе застывшего рядом, оба из полицейских превратились в обычных свидетелей катастрофы; и длинная старинная улица полна была крови и трупов, и дым еще не рассеялся, и стоны умирающих только сейчас достигли его слуха, как будто он оглох на время, а теперь они зазвенели в ушах — крики, предсмертные слова, о Пресвятая Дева, помоги, о Боже, Боже, расскажите жене, что со мной случилось, и передайте, что я ее люблю, люблю, передайте, прошу, да, хорошо, передам, передам, обещаю.

Есть в жизни плохое, а есть и самое худшее, думал он тогда. Он и Флеминг включились в работу — стали помогать молодым полицейским, что примчались перегородить боковые улицы — Ленстер-лейн и прочие, — перекрыть Клэр-стрит и Нассо-стрит, пропуская только «скорые» и спасателей. Они не знали, что случилось, кто и почему это сделал, только по рации слышалось сквозь помехи, что есть много пострадавших на Парнелл-стрит и Толбот-стрит — преподобный Толбот[27] ходил в цепях, в знак покаяния. За что такая страшная кара простым людям, что возвращались майским вечером домой после рабочего дня? На Парнелл-стрит одна из погибших была беременна двойней, рассказала ему Джун, когда он добрался наконец до дома, усталый, как охотничий пес, что носился по кочкам от восхода до заката. В девять вечера в новостях показали кадры с Саут-Ленстер-стрит, сделанные из-за барьера, который он своими руками помогал возводить. Он тоже, кажется, мелькнул в кадре — чуть поодаль, возле ограды колледжа, занятый каким-то делом. Такому нигде не учат. Они сидели вдвоем в Динсгрейндже, далеко оттуда, и благодарили судьбу за детей, за все, что дала им жизнь. Тома затрясло в кресле, как от подземных толчков, его прошиб пот, и от его стонов проснулись дети, прибежали, забрались к ним на колени, Джо в пижамке с Паровозиком Томасом, Винни в новой ночнушке из Лондона. Есть в жизни плохое, а есть и самое худшее. Его так трясло, что Джун позвонила доктору Браунли, и тот примчался из дома, из Монкстауна, дал Тому две успокоительные таблетки, а сам кивал лысой головой, и во взгляде читалась тревога и сострадание, намного сильнее, чем того требовал врачебный долг. Общественные события, личные трагедии. Доктор Браунли снова кивнул.

— Вы пережили ужасное — у вас шок, как после боя.

— Я воевал в Малайе, и там меня ни разу не трясло.

— Сейчас другое дело, — ответил доктор, — это рядом с домом.

— Мой дом, — отозвался Том, как будто слова эти сами по себе были домом, крепостью. Самые нужные слова. — Мой дом.

И ему почудилось, будто стены маленького дома обнимают его, утешают. И все равно с утра дрожь вернулась и не унималась неделю. И он всего-то помогал по долгу службы. Можно представить, какое потрясение пережили другие. Те, кто стоял на коленях — молящиеся на асфальте. Супруги, родные, отцы, матери, дети — эпидемия дрожи. Мы трепещем пред Тобою, Господи, ибо Ты обрушил сие бедствие на наши дома. Любимый мой город, — думал Том, — хоть я и не отсюда родом. И потому тем более любимый. Мой долг его беречь, беречь. С тех пор еще много лет парковка на улицах была запрещена, чтобы не допустить повторения трагедии, ведь взрывные устройства заложили в автомобили. А автомобили кто-то пригнал — пригнали и ушли, оставив тикающие бомбы. Упокой, Господи, прохожих, покупателей в магазинах, нерожденных младенцев.

Неужели он слегка дрожит и сейчас, двадцать лет спустя? Он вновь почувствовал себя полицейским. И поспешил в сторону Харкорт-стрит. В парке Сент-Стивенз-Грин орудовали садовники — готовили к лету черные взрыхленные клумбы, высаживали в строгом порядке крохотные растеньица, проворно вытряхивали их из горшков, стоя на коленях. Как кающиеся грешники, как выжившие после катастрофы. Темно-красные маргаритки. Одни сажают цветы, другие убивают. Он вспомнил кинотеатр «Грин» в дальнем конце парка, ныне закрытый, где кресла снабжены были наушниками для слабослышащих. Много ли приходит сюда глухих? — спрашивал Билли Друри. Может быть, туда захаживали дети из школы для глухих на набережной Королевского канала, рядом с тюрьмой Маунтджой. Слышать, не слышать. Во время перерыва выходила девушка с лотком сахарной ваты и стояла перед пустым экраном, сияя красотой. Видеть, не видеть. Стояла под взглядами публики и светилась, словно фонарик. Билли делал ему знак: мороженого? А Том думал: я бы на ней женился, если б она согласилась. От одного взгляда на ее накрахмаленную блузку у него чуть не лопались форменные брюки. А на экране тем временем появлялся какой-нибудь старый ковбой — Том и Билли всегда ходили на двойные сеансы. Два дерьмовых фильма по цене одного, говорил Билли Друри. И все-таки вестерны они любили, ей-богу! «Искатели». Там же смотрели они «Тихого человека» — никакой не вестерн, зато снял его Джон Форд, зал был битком, все смеялись и плакали. «Пушки острова Наварон» — много позже, все то же самое. А потом возвращались на ночную смену, и рядом всегда маячила опасность — неподалеку была Йорк-стрит с сырыми съемными квартирами, рассадник бандитов. Для них с Билли, молодых и горячих, то была другая планета. Драки, бутылки, поножовщина — но стрелять никогда не стреляли. И все это было до Джун: никаких «до нашей эры», «до Рождества Христова» — для него были «доджунская» и «последжунская» эра.

А сейчас он, потрепанный старый пень, взбирается вверх по знакомой лестнице. Старый пень, и это не лечится. Но, дай Бог, польза от него будет.

Сверкая сединой, сидела за пультом телефонистка.

— Доброе утро, Димфна.

— Давно вас не видно, сержант.

— Дали мне пинка под зад — но вот я, снова здесь. Флеминг у себя?

— Они все во временном штабе.

— Как ваш супруг — Джим, если не ошибаюсь? Все так же что-то мастерит?

— Еще как! — ответила Димфна, уроженка Уиклоу.

Химическую завивку она делала даже в девяностые. Дай Бог памяти, в восьмидесятом она выиграла местный конкурс двойников Оливии Ньютон-Джон, и прическа решила дело. Теперь она располнела, но выглядела эффектно, одевалась на Графтон-стрит. На шее шелковый шарф, хоть она и в форме. Дежурного по отделению у них нет, здесь вам не простой участок, сюда кто попало не зайдет. Здесь, в приемной, Димфна была королевой; скорее всего, она владела оружием. Да наверняка — пристрелит тебя на месте и тут же поправит укладку. Том направился к лестнице, широкой и величавой, построенной в давние времена для знатных особ.

— Удачи, сэр, — напутствовала Димфна.

— Приятно слышать, хоть никаких сэров больше нет.

— Почему бы и не сэр? Вы же у нас лучший из лучших, так?

— Да ну, разве что по понедельникам с девяти до девяти тридцати.

— Ну вы и комик, мистер Кеттл!

— Да уж, Дэйв Аллен местного разлива, — сказал Том, поднимаясь по широкой старинной лестнице.

— Рада была вас видеть, сэр. — Димфна засмеялась.

Когда он знакомым коридором добрался до временного штаба, там никого не оказалось. Столы ломились от бумаг — и здесь же, среди хлама, треклятые эти отчеты, от которых он сумел отвертеться. Были там и выцветшие фотографии, при виде которых он замер. Приклеенные скотчем и офисным пластилином полароидные снимки, портреты из другой эпохи, из чужой страны шестидесятых. Даже его фотография с Билли Друри. А кто эти святоши, черт их дери? Знакомые лица. Знакомые. Отец Берн и отец Мэтьюз. Кулмайнский приход. Толкский угольный бассейн и страшное прошлое. Он узнал их, как узнал свое лицо на фото, молодое, худое. То, что творит с нашими лицами время — преступление. Но то были студийные фотографии — скорее всего, из приходского альбома. «Наши достижения». Несмотря на внутреннее сопротивление, он не спеша подошел ближе, пригляделся. Чертов отец Джозеф Берн, собственной персоной — именно таким его запомнил Том и теперь словно перенесся в прошлое. Такой же кроткий, спокойный, смиренный. Ничего особенного — но Том узнал бы его из тысячи. Том не удивился, увидев его, и уж точно не обрадовался. И этот, второй… Боже, его он тоже узнал. Румяное, как ростбиф, добродушное лицо. Любимец домохозяек. Будущий епископ, только… В другие времена стал бы наверняка епископом. Да только в их времена, в те времена, в сгинувшие шестидесятые, его убили. Убили. В шестидесятых. Вьетнам был войной Джун. Какую войну считали они своей, эти священники, лишенные совести?

Он рад был, что чутье его не подвело, рад, что отказал Уилсону с О’Кейси, но все грозило обернуться едва ли не хуже. Слышны были голоса из комнатки в конце коридора, где пили чай и кофе. Кружки за собой не мыли, не убирали. Может, что и изменилось за девять месяцев, но вряд ли. На столах оставляли записки: «Мойте за собой кружки, гады!» Флеминга это доводило до бешенства. Был у него такой пунктик, навязчивая идея из тех, что преследуют всю жизнь, день за днем. Слышался смех, громкие голоса, и один из них женский. Том знал, что на его место взяли следователя-женщину, первую и единственную. Он рад был за нее. Из Джун вышел бы отличный детектив, голова у нее была как у Шерлока Холмса. Во все-то она вникала — в шалости детей, в проступки мужа, в случайно услышанные разговоры, — делала мысленные заметки, не нуждаясь в записной книжке. Не по душе ему все это, не по душе. В нем шевельнулся страх, глубоко-глубоко внутри, нет, еще глубже, словно он и сам ухнул сквозь пол в потаенное нутро полицейского участка. В подвалы, в древнее чрево города, где в гулких норах, наверное, обитают демоны. Демоны дел человеческих. Не по душе ему все это, не по душе.

И вот они столпились в проходе с дымящими кружками — Флеминг, Уилсон, О’Кейси, а с ними и вправду следователь-женщина, — топтались, смеясь, словно исполняли затейливый танец: «Ну, проходите! — Нет, только после вас».

— Боже мой, вот и ты! — сказал Флеминг. — Я уж почти не надеялся тебя дождаться.

— Куда б я делся! — ответил Том.

— Спасибо, что пришел, Том, спасибо. Ну, теперь-то у нас дело пойдет. Том, это сержант Скалли — Морин, знакомьтесь.

Она решительно пожала Тому руку обеими руками. Славная. Красивая, лет тридцати пяти — за плечами карьера, и еще много лет впереди. Тому она сразу понравилась, просто не могла не понравиться — открытое лицо, льняные волосы. И уж точно не серая мышь.

— Знаете, — сказала она, — шеф только о вас и говорит.

— Ага, он все уши нам прожужжал, — засмеялся Уилсон.

— Как у вас дела? — обратился Том к Уилсону и О’Кейси. Он пытался вспомнить их имена, но, как видно, забыл.

— Вылазка в Долки нам пошла на пользу, — отозвался Уилсон. — Ей-богу, Морин, гренки с сыром не подкачали, только ради них стоило съездить!

— Это я от тебя уже слышала.

— Честно вам скажу, я с вами приятно провел вечер, очень доволен, — вставил Том. Он пытался сказать это вскользь, чтобы никого не смутить. Стоит ли стесняться, если чувствуешь к кому-то симпатию? Возможно.

— Ну, вот видишь, О’Кейси, говорил я тебе. А ты заладил, что мы его разозлили, — сказал Уилсон чуть театрально.

— Нисколько, — отозвался Том, теперь засмеялся и О’Кейси.

— А еще эта буря, ну точь-в-точь сцена из «Носферату», — добавил Уилсон.

— Кто же играл вампира? — спросила сержант Скалли.

— Вампир был снаружи — то ли на стене замка сидел, то ли над Долки летал, — сказал Уилсон, опасаясь, как бы Том не принял шутку на свой счет. Но Том, плотный, грузный, был уж точно не Клаус Кински[28].

— Итак, леди и джентльмены, девочки и мальчики, — начал Флеминг, выдвинув стул, — приступим.

Но тут, внезапно, а может, постепенно, стул исчез, растворился. Исчез и Флеминг. Том проснулся — кажется, проснулся, но нормально ли это, вот так просыпаться? — скажем так, он пережил что-то сродни пробуждению на скамейке в парке Сент-Стивенз-Грин, откуда рукой подать до копошащихся садовников. Должно быть, присел на минутку и его сморило. Он ничего не помнил — ни как сел, ни как уснул. Он весь взмок в своем темном костюме — весеннее солнце, как видно, катилось за ним следом от самого Долки, а в парке было еще жарче, как на сковороде, да и весь город был словно огромная сковорода. Проснувшись, Том, конечно, понял, до чего нелепый он видел сон. Участок на Харкорт-стрит — простенькое здание без всяких затей, а вовсе не георгианский особняк. Будь там телефонистка, что пригрезилась ему, он бы очень удивился. Цветастый шарфик — нет, вряд ли. То, что представлялось ему живо и явственно, теперь отступало, меркло, блекло. В участке всегда было полно народу — одних только следователей человек двести, да еще толпа клерков. Пустынный коридор наверху должен был бы его насторожить — но чего в таком случае ждать? Никакого штаба расследования наверняка нет, просто Флеминг да, может быть, Уилсон с О’Кейси как следователи по делу. Он явно спятил. Но он где-то читал, что настоящий безумец не считает себя безумным. А он знает, что сошел с ума. Считать ли это доказательством нормальности?

Когда он поднялся, то уж точно чувствовал себя выжившим из ума стариком. Как после ночной пьянки, хоть он за всю жизнь ни разу не напивался. Ноги подкашивались, глаза щипало от солнца. Сколько же он тут просидел-прохрапел? Садовники устроились на отдых в двух своих электромобилях — пили чай и разговаривали. Второй завтрак. Том хотел посмотреть на часы, но очки куда-то запропастились. Хорошо работать по режиму. Флеминг всегда говорит новичкам: соблюдайте перерыв, он не зря придуман. И как понять, что сейчас он не спит, и не провалиться снова в сон? Неизвестно. В отчаянной попытке убедиться, что бодрствует, он хлопнул себя по щеке. Больно, еще как больно! Мимо шли ребята в красных форменных пиджаках, оглядывались на него. Католическая университетская школа. На стариков могут не обращать внимания, но безумного старика уж точно заметят. Том пригвоздил их к месту стеклянным взглядом.

— Вы почему не в школе, почему не в школе?

Да он не просто сумасшедший, он буйнопомешанный! Боже, во что он превратился! Стыд, да и только. Детей пугает. Развернувшись, будто отказываясь от себя прежнего, он двинулся в сторону Харкорт-стрит, надеясь в этот раз попасть куда нужно.

Глава 8

— Черт возьми, как же я рад, что ты пришел, — сказал Флеминг, почти как у Тома во сне.

Они сидели у Флеминга в кабинете — он, Уилсон и О’Кейси. Ни Уилсон, ни О’Кейси ничего не сказали про ночевку у Тома в бурю, ни слова. Держались они строго, по-деловому — без фамильярности, но и без враждебности.

— Все перед нами. — Флеминг указал на небольшую стопку бумаг — те самые папки, что угрожали спокойствию Тома в Долки. Том рад был вновь очутиться здесь, в неуютном кабинете с голыми стенами. — Отчеты успел посмотреть?

— Нет-нет, — ответил Том виновато, — ясное дело, не успел.

— Ребята не знали, успел ты или нет, но почти все наверняка тебе знакомо. Мы пытаемся разобраться с новой информацией, но большая часть материалов старые — заметки Уильяма Друри, светлая ему память. Делать записи он был мастер. Из нас один О’Кейси мог бы с ним потягаться. Ну так вот, эти двое — следователи по делу… а по какому делу? Цель у них какая? У нас веские причины копнуть поглубже, но, Том, врать не стану, помощник комиссара против. Все, что мы делаем, ему поперек горла. Он ревностный католик, в лучших традициях, да мы и сами богобоязненные. Вспомни, когда мы были молодые, пошли бы мы против священника? Да ни за что. Они всех нас сплачивали, вели за собой. Утешали тех, кто был ранен при исполнении, кого жизнь обидела несправедливо.

— Правда, что ни говори, — ответил Том, глянув на Уилсона и О’Кейси.

— Да-да, — кивнул Флеминг. — Но священники сами виноваты. Заварили эту чертову кашу, вот пускай и расхлебывают. Все эти разоблачения, и дело Смита[29], и прочее — нельзя на это закрыть глаза. Но помощник комиссара все равно против, потому действовать надо осторожно. Вот я и спрашиваю тебя. При тебе Берн впервые показался в поле зрения. И как это случилось? Он ведь жил с неким отцом Мэтьюзом, ныне покойным?

— Берн служил викарием в Кулмайне, в приходе Мэтьюза — тот был старше, лет сорока пяти, наверное, а Берну около тридцати. Жили они в доме при церкви, с экономкой, как звали ее, не помню, здесь все записано. Берн всплыл из-за наводки Скотленд-Ярда — ты все читал, но это было из ряда вон. Он натворил дел, и дошло до них — кажется, в Англии обнаружились фотографии, этот недоумок их туда отправил, фотографии мальчиков, в чем мать родила, а Скотленд-Ярд связался с тогдашним комиссаром… как же его, черт подери, звали… наверняка в деле все есть, Билли Друри в этом был спец, ей-богу — все записывал четко, понятно, читается легко, как детская сказка. Ну так вот, мы тогда были молодые — примерно вашего возраста, ребята, — он кивнул Уилсону и О’Кейси, — и нам по молодости это совсем не понравилось, хотели вмешаться, рвались в бой, хотели съездить в Кулмайн, сказать пару слов Берну…

— Вдвоем? — спросил Уилсон.

— Конечно, вдвоем, Билли и я, хотели съездить, послушать, что скажет Берн. Но комиссар, он… в общем, он сначала поговорил с нашим шефом, стариком Гарви — от него мы тогда все и узнали, хотели действовать, а комиссар пошел на попятный — и фотографии, и все остальное отдал чертову архиепископу: так, мол, и так, Ваша светлость, распоряжайтесь как сочтете нужным, мы больше вмешиваться не станем, если не захотите дать делу ход. Ах, спасибо, спасибо, сын мой, я обо всем позабочусь, не беспокойтесь.

— И как вы это восприняли, ты и Друри? — спросил Флеминг.

— Сам знаешь, как мы это восприняли, Джек — мы с тобой это обсуждали в семидесятых, если не ошибаюсь.

— Обсуждать-то обсуждали, помню. Но что у вас было тогда на душе, в то самое время?

— Просто на стенку лезли от злости. Считали, что его стоит хотя бы допросить. У меня у самого дети тогда были маленькие. В голове не укладывалось, что священник может делать такие фото, а комиссар на все наплюет и отдаст их Маккуэйду.

— Ах да, Маккуэйд, Маккуэйд, — многозначительно вставил О’Кейси, — виновник всего этого безобразия.

— Да, так и есть, — отозвался Том. — Я с ним не был знаком. Но этот гад ничего не сделал, пальцем не пошевелил. Комиссар. Наверное, и не вспомнил больше об этом. Мы злились, но кто мы были такие — два молодых следователя. И месяца не прошло как я экзамен сдал, Джун была на седьмом небе. Лишние деньги не помешают. Джун — это жена моя, — пояснил он Уилсону и О’Кейси.

— Надо было все это раскрутить, — сказал Флеминг. — Наш Берн времени зря не терял, бассейн позади дома отгрохал. Детей туда тянуло как магнитом, сами понимаете. Ну так вот, представь Уилсона и О’Кейси на вашем с Друри месте. Как им действовать, на твой взгляд?

— Собирать доказательства самим, начальству не докладывать до последнего. Поговорить со свидетелями, с потерпевшими, с кем удастся, и все записать. Черным по белому, дословно, а если есть возможность, то и на диктофон. Фотографии, возраст, цифры и факты. Кто его знает, что он творил тогда в Толкском бассейне. И вот что, Мэтьюз был тоже замешан. Его имя я знал от другого человека — отец Таддеус Мэтьюз. Они были сообщники — то ли Мэтьюз совратил Берна на преступный путь, то ли нашли друг друга. Если вам не помешают расследовать дело, если его не положат в очередной раз под сукно, буду счастлив. И удачи вам, черт подери! От души желаю.

Голос Тома чуть дрогнул от нахлынувших чувств.

— Где он сейчас, Берн? Уж точно не в Кулмайне. Священников часто переводят с места на место. А то, чего доброго, заявились бы в школу разъяренные родители. Фотографиями ведь дело не ограничивалось. Мне удалось тогда немного покопаться.

— Ты провел расследование? — спросил Флеминг.

— Да, в нерабочее время. Оказалось, он совращал мальчиков в исповедальне. Как вам такое? В исповедальне, черт подери! Ну каков подонок! И, говорите, он не угомонился. Значит, это тянется почти тридцать лет. Тридцать лет! То есть сколько детей? И, по-вашему, как это им аукнется? И вот что я скажу, поверьте, нет на свете для ребенка ничего разрушительней, ничего.

В мрачном кабинете Флеминга воцарилась тишина. Все четверо обдумывали сказанное, каждый на свой лад, но всех словно окутал туман. Ядовитый туман.

— Я думал, Уилсону и О’Кейси пойдет на пользу, если ты с ними поделишься. И, похоже, я не ошибся, Том. Спасибо тебе.

— Если там, наверху, не станут мешать, он от вас не уйдет, — заверил Том. — А если привлечь одного, то и с другими проще будет. Как у тех ребят, что ловят нацистов. Именно так.

— Визенталь[30], — козырнул знаниями О’Кейси.

— Ну так вот, — продолжал Флеминг, — второй священник, Мэтьюз, погиб. Подробности ты помнишь?

— Мэтьюз?

— Да, Мэтьюз.

— Нет, с тех пор я о нем ничего не слышал. Ничего, честное слово. Ни о том, ни о другом.

— Мы подумываем возобновить то дело, Томми, — сказал Флеминг. — С тем, первым делом связанное. Скажем так, висяк. Там много еще вещдоков лежит в мешках и коробках на Стор-стрит. Не всегда так везет. Все тот же Билли Друри постарался, дотошный, въедливый. Как же его не хватает! Сейчас можно сделать ДНК-анализы — еще, наверное, не поздно. Мне сказали, там и кровь, и чего только нет, так что есть надежда. Но я у тебя потому только спрашиваю, что ты вел то дело — ну, когда его обнаружили. В Дублинских горах, да? Но ты, я вижу, забыл — ничего страшного, столько лет прошло.

Том взглянул на Флеминга, и ему почудилось, что лицо у того открывается и закрывается, точно раковина у моллюска. Странное было чувство.

— Я вел то дело?

— Да, с Билли Друри, согласно документам. Вот почему я хотел, чтобы ты их прочел, не из-за одного только Берна.

Том силился вспомнить, напрягся до боли, и эта боль сдавила ему горло, он стал задыхаться. Страшно, когда тебе говорят о том, о чем ты давно забыл, и ты в тот же миг вспоминаешь — точно душа с телом расстается.

— Я забыл. За все эти годы ни разу не вспомнил. Думаю… — Накатила слабость, Том заозирался в поисках воды.

В кабинете ничего не было, кроме двух картотечных шкафов, да стола, да стульев, на которых они сидели, так на что он надеялся? Воды здесь ни капли, не считая струйки пота, что стекала у него по спине. Чувствовал он себя скверно, просто ужасно. «Скорую»? Врача? Где-то здесь, в здании, есть дежурный врач. Что у него с головой? Или всегда так было? После смерти Джун он так и не оправился, но Джун умерла через двадцать лет после того забытого дела. А потом Винни… ах, Винни, и Джо, последний удар. Но он вспомнил, вспомнил. Конечно, он вел то дело. Убийство в горах, на подъеме на Лугнакиллу[31] — изуродованный труп нашли на дне ущелья, но раны были не только от падения — множество резаных, глубоких-глубоких, это не от падения, заключил коронер, и следователем по делу был он, Том, кто же еще… ах, Джун, Джун, прости меня, прости за это и за все, что случилось после.

— Нам так и так это все изучать, — сказал Флеминг. Уилсон и О’Кейси хранили молчание — точь-в-точь монахи закрытого ордена. — Мне надо кое-что собрать. Я им сказал, что мне нужен твой образец ДНК, Том, Уилсон в тот раз должен был у тебя спросить, но вечером было не до того, а утром они не хотели тебя будить, вот и забрали у тебя зубную щетку, надеюсь, ты не в обиде.

Том заморгал, как старая, умирающая сова.

— Ты на меня не сердишься? — спросил Флеминг с дружеской теплотой.

— Что ты, нисколько. Я новую купил. Розовую.

— Розовую? — переспросил Уилсон. — Ничего себе!

— Других не было.

— Спасибо за помощь, — сказал Флеминг. Теперь он будто парил в воздухе: ботинки тонули в тени.

Том простился с двумя молодыми следователями. Не верилось, что всего несколько дней назад он их чуть не принял за мормонов, когда увидел на фоне пламенного рододендрона. Он немного тосковал по себе тогдашнему, наивному. Чего он тогда себе навоображал от безделья! Флеминг повел его назад тесными коридорами, по пути Том повстречал многих знакомых. Как дела, старина Том, а вы бодрячком, как жизнь? На выходе из мрачного здания Флеминг стиснул руку давнему товарищу.

— Будем на связи, — сказал Флеминг. — Позвоню тебе.

— Чем смогу, помогу, ты только скажи.

— Да, хорошо.

Том собрался было уходить, но тут его посетила мысль — точнее, две.

— Джек, кто такая Брид? Ты про нее в тот раз говорил. Я тут голову ломаю, не могу вспомнить.

— А-а, собака моя, лабрадор, — ответил Флеминг. — Ты, наверное, ее ни разу не видел?

— Ну да, понял. — Том рассмеялся. — И вот что, — спросил он вскользь, — есть у вас такая, сержант Скалли?

— Ее убили в Клондолкине. В начале года. Ты ее знал, Том?

— Честное слово, не могу сказать, — ответил Том таинственно, с ноткой печали. — Старость, старость.

Они постояли еще. Наступила неловкая минута, но они тут же встряхнулись, собрались с силами и через миг уже снова смеялись, они же старые друзья. Сколько всего они пережили вместе, в какие только дебри их не заносило!

Вернувшись в замок, он сделал строгий выговор рагу в запотевшей кастрюле. Тепло горелки вернуло рагу к жизни, Том открыл банку горохового пюре — и ужин готов. Он ходил по квартире, но был как будто где-то не здесь. Мысли блуждали далеко, уносились все дальше, но привычные дела и восставшее из мертвых рагу умиротворили его, а плетеное кресло манило, хоть и не с прежней силой. Свет включать нигде не хотелось — он был согласен побыть еле различимой тенью. Да и кому его различать? Визит в участок вселил в него ужас, но в то же время в глубине души расцвела гордость, гордость за то, что казалось когда-то страшным, немыслимым, а теперь легло на сердце, словно печать, как диковинные тибетские письмена на флаге. Слова и знаки расшифровать он не мог, но чувствовал, что говорят они о чем-то непреложном, о высшей справедливости. Выбранные наугад камни, которые небесный каменщик приладил друг к другу плотно, чтобы ни лучика света не проникало сквозь невидимые щели меж ними. Стена инков.

Он был в странном воодушевлении и проглотил рагу в один присест, всего лишь ради подкрепления сил. И выглянул из окна в сад. Живая изгородь вокруг замка вздрагивала под порывами ветра, словно большая лошадь — того и гляди всхрапнет, заржет; темно-зеленые тисы — или это лейландские кипарисы? — отчетливо вырисовывались на фоне изумрудного газона. Не иначе как его новый друг мистер Томелти прошелся здесь с косилкой, величественной машиной, оставлявшей за собой безупречные ряды травы. Свет из других квартир ложился на газон квадратами, как на полотне художника-абстракциониста. Скошенная трава была уложена ровно, ювелирно. Память о том часе, что мистер Томелти провел здесь в отсутствие Тома.

Было всего шесть вечера, но Том удивился, увидев здесь соседского мальчугана — тот бегал по газону среди квадратов света. С ним была девочка постарше, или просто чуть выше ростом — видно, присматривала за ним. Должно быть, та самая сестра-невидимка. Они болтали, смеялись, гикали, кричали, а потом спустились по гранитным ступеням к защитной стене и вышли через арку на бетонный мол. Он был широкий и темный, а с краю, словно побег растения, ответвлялась водосточная труба, тоже вделанная в бетон для защиты от штормов. Девочка замахала руками, а следом и мальчик, и они кружились и танцевали на молу, позабыв обо всем, словно время остановилось. Девочка подвела мальчика к самому краю мола. И, описав в воздухе рукой крутую дугу, толкнула его в грудь, и тот полетел в море. Том остолбенел. Он не верил глазам. Он закричал, пусть никто все равно бы не услышал, и развернулся, понесся к выходу, рывком распахнул дверь и побежал в обход замка, мимо красивой машины мистера Томелти, мимо баков с мусором, пересек таинственный газон, миновал живую изгородь и кинулся вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, с небывалой прытью — вот уже несколько лет ему не приходилось так бегать. Как выяснилось, он в отличной форме. У арки он замер, готовый прыгнуть в воду — стоит ли разуться, подумал он, на случай, если его вместе с мальчиком потащит в пучину? Но никакого мальчика в воде не было.

Он добежал до конца мола, вгляделся в воду. Пусто. Вода была прозрачная, и, несмотря на темноту, видно было до самого дна, где колыхались водоросли и чернели валуны. От мола до острова рябь пролива излучала зловещее сияние, искрилась миллионами бликов. В жутковатой тишине глухо стонал ветер да откуда-то с берега слышен был скрежет металла. Смолкли крики чаек и бакланов. Из дома Том выскочил без пальто, и ветер холодил макушку, ледяной воздух обжигал легкие. Он вновь окинул взглядом пролив — сейчас он увидит тело, — но хоть под водой наверняка лежали сотни утопленников, он различал лишь темные ямы на дне. Кажется, он там? Надо прыгать? С течением ему вряд ли справиться. В тот миг он ощутил всем сердцем, что он в ответе за чужого ребенка. Перед глазами замелькали картины из Стивенсона: Джон Сильвер, галеоны, золото, Слепой Пью приходит в деревушку вроде Долки с черной меткой для Билли Бонса в кармане. И маленький сын его, Джозеф, дороже любых спрятанных сокровищ. Даже в комнате он стоял, будто готовый взлететь — тоненький, шестилетний, руки раскинуты, словно крылья, — и все совершенно естественно, без малейшего напряжения. Постоянная собранность. Последней книжкой, что он читал на ночь Винни, был, кажется, «Остров сокровищ», и они остановились на главе, где рассказчиком вместо Джима становится доктор, и ни он, ни Винни так и не смогли смириться с подменой, и он умолк, захлопнул книгу. И как раз в это время Винни стали не нужны сказки на ночь — выросла в одночасье, и недочитанная книга пылилась у нее на тумбочке несколько лет, а потом куда-то запропастилась. Зловещий ветер принес новые жуткие звуки, будто кто-то кнутом хлестал по волнам, как по спинам тысяч крохотных скакунов. В отчаянии Том повернул обратно к замку и, зайдя через главный вход, направился не налево, к Томелти, а бросился, перепрыгивая через две ступеньки, вверх по лестнице туда, где ему встретился в прошлый раз незнакомый пожилой джентльмен.

Глава 9

У дверей он растерялся бы, если бы не надпись «Башня», заботливо сделанная мистером Томелти из купленных в магазине металлических букв. Хоть Том взмок после бега и запыхался, словно загнанный пес, но в дверь он постучал не обычным своим «полицейским» стуком, а чуть тише. Дверь открылась мгновенно, и перед ним предстала необычайно юная женщина. Если ей удалось произвести на свет двоих детей, то наперекор природе, потому что была она тоненькая, как тростинка, и на вид совсем девочка — он сначала принял ее за няню-школьницу. И если так, то с обязанностями своими она не справлялась. За спиной ее виднелось окно, выходившее во двор перед замком. Мелькнула неуместная мысль: вот бы жить повыше, как здесь — еще живописней был бы вид на Маглинский маяк.

— Умоляю, простите за беспокойство, — начал он. — Я Томас Кеттл, из квартиры в пристройке.

— А-а, — отозвалась женщина, — тот самый полицейский.

— Бывший полицейский, — уточнил Том. — Вот что, я увидел в окно двух детей… Вы… вы мать… то есть, фактически? — спросил он поспешно, употребив казенное слово, на случай, если она все-таки няня.

— Да, — ответила она, — я мать.

— Я, кажется, видел, как вашего сына столкнули в воду, и спустился проверить, не нужна ли помощь, но его нигде не было.

— Да что вы, — удивилась она, — не может быть! Я его только что уложила. Джесси? Да, только что уложила. Давайте проверю на всякий случай, — добавила она рассеянно.

— Можно? Простите меня за… — Он имел в виду беспорядок в одежде.

Женщина тихонько засмеялась.

— Минутку. — И скрылась в комнате.

Вход был расположен под углом, и не видно было, что делается в квартире. Том стоял и ждал. В наступившей тишине он услышал, как за стеной сосед играет на виолончели. Нет, вряд ли это Бах. Что-то незнакомое. И вновь показалось прелестное лицо, обрамленное темными волосами, опрятная блузка.

— Нет, — сказала женщина. — Все хорошо, он уже спит. Стоит ему добраться до постели — сразу засыпает без задних ног.

— А ваша дочка?

— Это, должно быть, соседские дети. — Она кивнула — или вздрогнула?

— Так это не ваша дочка?

— Моя дочка умерла, — произнесла она отчетливо.

— Ох, — вырвалось у Тома. Но ведь мистер Томелти говорил… — Ох, — повторил он, — простите меня, умоляю. Ради всего святого, простите, миссис… миссис…

— Я вернула девичью фамилию, — пояснила она. — Макналти. Не знаю, кто я теперь, миссис или мисс.

— А ваш… — Вопрос щекотливый, подумал Том. Он хотел сказать «муж», но времена теперь другие — кто его знает, как правильно. Спутник? Теперь он говорил с ней как детектив. Он и есть детектив. На покое.

— Зайдете на минутку, мистер Кеттл?

— Я? К вам?

— Да. — Она снова рассмеялась. — Мистер Томелти мне рассказывал, кто вы. Мне нужно с вами поговорить. Просто необходимо.

— Зайду, конечно. Что за вопрос, — отозвался Том. — Ради Бога.

И он последовал за ней. В комнате оказалось два окна с видом на море, как он и предполагал. Комната, судя по всему, располагалась не в башне — башня, если он не ошибся, начиналась с дальней стены, а здесь была основная часть замка, над квартирой Томелти.

— Садитесь. Устраивайтесь здесь. — Она указала на мягкое кресло с подушками. Рядом на журнальном столике лежали трубка и кисет. Вряд ли это ее вещи.

— А джентльмен, который здесь живет, — начал Том — возможно, с этого стоило начать, — его сейчас нет?

— Вы про кого? А-а, про папу?

— Ах, так это ваш отец, — отозвался Том веско, словно разгадал тайну.

— Разве мистер Томелти вам не сказал?

— Он, похоже, не знал. Ну, он… простите, это у меня старая привычка, задавать слишком много вопросов.

— Господи, это я, похоже, ему не сказала! Боже, он, наверное… Это я сглупила. Нет, папа в городе. Но как раз поэтому мне и нужно с вами поговорить.

— Почему?

— Потому что вы задаете вопросы. Потому что вы полицейский.

Живая, обаятельная женщина и, по всему видно, простая в общении. Вся как на ладони. Как раскрытая книга — и он прилежно читал. Говорила она прямо, без обиняков. Уж не послышался ли ему чуть заметный акцент уроженки Слайго? Теперь, при ярком свете лампы, он разглядел, что ей лет тридцать — тридцать пять. Было в ней что-то от леди Лавери с банкнот Ирландии[32]. О роза темная моя…[33] Интересно, хорошая ли она актриса? С ее-то внешностью, наверное, и таланта не надо.

— Вы артистка? — спросил Том.

— Артист, — поправила она без тени недовольства.

Том не знал, для чего она это сказала, понял лишь, что его поправили, мягко и вежливо, что его ненавязчиво перевоспитывают. Точь-в-точь как Винни, которая мечтала его осовременить. Славная она все-таки, эта миссис или мисс Макналти. Кто бы мог перед ней устоять? Ему стало вдруг радостно, что он здесь, в этой комнате, несмотря на ее страшные слова о дочери. Вопреки всему он почувствовал, будто здесь он дома, будто он и есть ее отец и только что вернулся из города, куда ездил по непонятным делам.

Он не против был молча подождать, пока она варила кофе в кухонном закутке. Она была на виду, но держалась так, будто в другой комнате. Вообще-то, он бы выпил чаю, но ему не предложили. Кофе она варила по всем правилам, в высокой алюминиевой турке, открывала и закрывала то одну банку, то другую, отмеряла ложкой порошок, и ждать пришлось долго. Тем временем за окном темнело, вечер набирал силу. Или дозревал день. Нет, день умер. Все умерло. Его дочь. Ее дочь. Все умерло. Одинокий виолончелист за стеной все водил смычком. Как его фамилия — Делейни? Нет. Казалось бы, он должен помнить, он же полицейский. Том с ним разговаривал всего раз-другой, и ему любопытно было, какой марки у соседа винтовка. Во время недолгой службы в армии Том по-настоящему преуспел только в одном, в стрельбе. Дал Бог меткий глаз, вот и все, и, не в пример многим фронтовикам, на счету у него было немало убитых. И он сожалел об этом. Он задумался о тех, кого лишил жизни. Почти все были местные жители, малайские партизаны. Через год его уволили с почестями в запас. Его мучила бессонница, а когда все-таки удавалось заснуть, снились кошмары. Армейский врач поставил диагноз: «посттравматическое стрессовое расстройство». Для любого ужаса у врачей найдется термин. Малайя разрушила его, словно землетрясение — домой он вернулся настоящей развалиной. Впрочем, едва он ступил на ирландскую землю, болезнь каким-то чудом начала отступать, медленно, но верно, а потом ему пришло в голову пойти служить в полицию. Он боялся, что его не примут из-за его прошлого. Сирот там не жаловали. Он, конечно, не совсем безродный, но и на нем лежит печать. Но его все-таки взяли. Понравилось, что он владеет оружием, а сотрудник, отвечавший за набор, питал особое уважение к военным. Повезло Тому. Видно, пригрелся он здесь, вот и отвлекается на посторонние мысли, пора прекращать. Другой столик был заставлен африканскими сувенирами — теперь он мыслями унесся в Африку, — из тех, что привозят солдаты женам и детям. Конго. Фигурки слонов из слоновой же кости, целый сонм божков. Может быть, ее отец долго жил в Африке. Тома преследовало неотвязное чувство, что он уже был здесь, в этой комнате. Но тут за окнами стемнело, как темнело у него в квартире, и пела виолончель, а море и морской ветер тоже рождали свою щемящую музыку.

— Повезло нам, что мы здесь живем, — сказала она, словно прочитав его мысли и под словом «мы» как будто подразумевая их обоих.

Она протянула ему кружку нежеланного кофе. Его загрубевшие руки — что твой асбест, говорила Винни, — почти не ощутили жара от кружки.

— История у меня страшная, и вряд ли я могла бы кому-то ее рассказать, кроме вас. Мистеру Томелти я ничего не говорила. Приехала я сюда под Рождество. Отец был еще в Африке и сразу не смог ко мне приехать. Я…

Тут, несмотря на достойное восхищения спокойствие в голосе, она умолкла, потому что ее душили слезы. Несколько долгих минут она плакала перед ним, застыв неподвижно, словно кто-то незримый пригвоздил ее к месту. Когда она вновь заговорила, то не стала, как водится, извиняться за слезы, и Том еще сильнее ее зауважал.

— Я бежала, бежала с Джесси, куда угодно, лишь бы подальше от Лондона. Нельзя вам это рассказывать, — добавила она и все-таки рассказала. — Мой муж…

Том знал, когда вопросов лучше не задавать. Он просто сидел рядом, как сидят рядом с испуганным жеребенком, чтобы его успокоить. Ждал без нетерпения. Время остановилось. В мире не счесть страшных историй, и почти все он уже слышал. Такая у него работа. Невыносимое ремесло. То ли дело молочник, знай себе думай о своей тележке да о том, как бы не разбить бутылки. Даже врач, если он не судебный медик, огражден от этой юдоли скорбей. Люди переживают ужасы и не могут о них говорить. Настоящие жизненные истории замурованы в молчание. Молчание — цемент, а стены зачастую неприступны. Но эта молодая женщина ничего не скрывала, что было само по себе необычно. Она не нуждалась в подсказках. Роль свою она знала.

— Можно с вами начистоту? — спросила она, в очередной раз словно читая его мысли. — Я должна сообщить то, что не доказано ни в одном суде. То, на что закрывают глаза и…

Она собралась с духом.

— Не знаю, приходилось ли вам хранить историю, в которую никто больше не верил?

— Еще бы, — кивнул Том.

— Правда?

— Да.

— Значит, вам можно рассказать. — Положила руки на колени, прищелкнула каблуками.

Туфли были у нее красивые, лаковые, на шпильках — даже Том знал, что это последний писк моды. Все остальное в ее жилище, понял он с удивлением, было как будто из шестидесятых, а не из девяностых — возможно, потому что обставлял квартиру ее отец. Даже тарелки в кухонном закутке были старые, с черно-белым узором, как у них с Джун на заре их семейной жизни. Все здесь напоминало театральную декорацию не из того времени. И дышало странной прелестью.

— Боже, — воскликнула она. — Об этом очень тяжело говорить. Даже отцу я не рассказывала. А с вами я только что познакомилась. Так почему я с вами откровенна? Я вас как будто сто лет знаю, ей-богу, мистер Кеттл. Но ведь мы с вами не встречались?

— Вас я, кажется, до сих пор ни разу не видел. Сына вашего видел, он играл в саду. С тросточкой.

— А-а, эта дурацкая трость, — отозвалась она. — Какое надувательство! Он отправил упаковку от кукурузных хлопьев, за нее обещали приз, фотоаппарат-мыльницу, а прислали эту дешевку пластиковую, грош ей цена.

Том сочувственно засмеялся.

— Вот он, современный мир, — вздохнула она. — Ну так вот. Я с вами завела этот разговор, потому что мне нужен ваш совет. Просто необходим. Я до смерти боюсь, что сюда нагрянет мой муж, и мне нужно знать, что делать. Отец клянется его убить, если он сюда сунется, а отец бывший военный, для него это не пустые угрозы. Но…

— Он знает, где вы? — спросил Том, отметив про себя: бывший военный. Какой армии — ирландской, британской?

— Вряд ли, — ответила она, но в ее тоне сквозило сомнение, угнездилось по-крысиному.

И она рассказала, что случилось с ее дочкой. Слушая, Том пытался разложить все по полочкам как профессионал. Но история оказалась пугающе знакомой, настроив его на мрачный лад. Сначала она заметила, что девочка нездорова. Повезла ее в Лондон к врачу, потому что в заднем проходе у той была кровь — откуда там кровь у шестилетней девочки? Единственное, что приходило на ум — колит или что-то подобное. Доктор, немолодой, за пятьдесят, отнесся спокойно, а кровь потом долго не появлялась. Но вскоре она уехала на несколько недель по работе в Ирландию, в Корк, а когда вернулась, то снова увидела кровь. Она не знала, в чем причина, и доктор, видимо, тоже, но посоветовал обратиться в опеку. Даже тогда она ничего не поняла. Муж сделал вид, что он тут ни при чем. Он оставался с детьми, пока она была в отъезде, и она им восхищалась безмерно — видит Бог, двое детей все равно что два урагана. Но доктор пришел к выводу, очевидному для всякого, кроме нее, а потом, прежде чем она успела что-то предпринять, ее дочке стало хуже, и она умерла у нее на руках, умерла — что-то в ней надорвалось непоправимо, и она умерла. Умерла, и все. И на вскрытии подтвердилось, что ее насиловали, судя по всему, большим твердым предметом, ее дочку, и соцработник, или как ее там, допрашивала мужа, а тот все отрицал, и почему, почему ему поверили, поверили на слово, хотела бы она знать, это просто ужас, ужас, мистер Кеттл, и она-то ему не поверила, взяла и сбежала — собрала под утро чемодан, схватила Джесси и была такова, и завывала, как банши, в темном такси, а Джесси сразу уснул, он бы уснул где угодно, хоть верхом на мустанге, и нужен совет, мистер Кеттл, нужен совет, как защитить его от мужа.

Эта молодая женщина расшевелила в нем воспоминания, запрятанные так глубоко, что он не знал, то ли они его собственные, то ли Джун. Они обрушились водопадом, оглушив его, ослепив. Воспоминания о малышах, привязанных к горшкам на весь день — они сидели в жуткой тишине, свешиваясь с горшков, а перед полдником ребята постарше их отвязывали и укладывали в кроватки, и вот что засело в памяти, или это Джун рассказывала, а ему запомнилось так, будто он видел сам: выпавшие кишки, маленькие красные хвостики. Впрочем… Он старый, больной человек. Но нельзя раскисать.

— Он вам угрожал? — спросил Том.

— Я умоляла его сказать правду, а какая она, правда, не знаю, может ведь оказаться вопреки всему, что он не виноват, но это вряд ли, что-то мне подсказывает, но почему опека не защитила нас, не защитила мою дочку и она умерла? Вы понимаете, как необратима смерть? Дурацкий вопрос, да? Я потеряла дочь, ее не вернешь, я сломлена, мне никогда не оправиться, но я хочу защитить Джесси, хочу всем сердцем, можно в одночасье всего лишиться, не понимаю, почему полиция его даже не допросила. Мистер Кеттл, как мне быть? Простите, что вас обременяю, бедного моего соседа, а вы даже к кофе не притронулись. Какой же это ужас, ужас. На кладбище он грозил, что если я подниму шум, то мне не жить. У могилы. Когда ее хоронили.

— В полиции зачастую все медленно делается. Это потому… я такое тысячу раз видел. В последнее время многое изменилось к лучшему, но до идеала еще далеко. Вот что всегда мешает: допустим, приедет сюда ваш муж — если он не нарушит закон, никакой закон, то и сделать ничего нельзя.

— Значит, надо ждать, пока он меня убьет?

— Думаете, он вас хочет убить?

— Скажем так, мой ночной побег его уж точно не обрадовал. И он не обрадуется, что я тут сижу и вам все это рассказываю. Он будет вне себя, вне себя, и я в ужасе.

— Но он об этом никогда не узнает, — заверил Том. — Вот что, обратитесь в полицейский участок в Долки за запретом на приближение к вам. Ваш адвокат вам поможет все уладить. А я рядом, в пристройке, вижу, кто входит и выходит, так что буду следить. И если будут новости, говорите мне. А отец ваш, он вам поможет?

— Толку от него мало, но, думаю, попробует.

— Возможно, вам станет легче оттого, что в армии я был снайпером и здесь, в квартире, у меня две винтовки. Им лет по тридцать уже, но я их смазываю регулярно. Убивают наповал за милю. Сейчас, правда, зрение у меня слегка испортилось.

Она залилась смехом. Неожиданно, просто так. Зачем он сказал «убивают наповал»? Хватит уже жертв.

— Простите, что все это на вас обрушила, — извинилась она. — Когда мистер Томелти сказал, что вы полицейский… не знаю… тяжелые времена требуют отчаянных мер. Спасибо, что выслушали.

— Знаете что, если вы знаменитость, это, пожалуй, вам на руку, — сказал Том, испугавшись при этом, как бы она не подумала, что он решил от нее отделаться.

— Подумаешь, в нескольких фильмах снялась да сыграла пару ролей в Театре Аббатства[34]. Как сказать.

Слушая ее, Том увидел в мрачном коридоре, ведущем в башню, ее сынишку. На нем была пижама точь-в-точь как у него самого — классическая, в синюю полоску, только детская. Мальчик улыбнулся и сонно поднял руку, будто в знак приветствия. А может, и в самом деле в знак приветствия.

Глава 10

Надо бы прилечь, отдохнуть хорошенько.

Он давно не ел, но голоден не был и рассудил, что эту ночь продержится, как медведь в спячке, на запасах жира. Он мечтал поспать, мечтал… о чем, о покое? Да только не видать ему теперь покоя, и это, пожалуй, справедливо. Эти девять месяцев были все равно что беременность, все это время он вынашивал новые мысли и по-иному смотрел на старые, а теперь пришла пора эти мысли растить — подтирать им задницы, заклеивать пластырем царапины, водить в школу. Он чуял, что грядет расплата, но сути ее не понимал. Не знал, какой она примет облик, что принесет ее в дом. Всюду пахло бедой и невзгодами, и это повергало его в ужас, но беды и ужас всегда означают проверку на прочность. Выдержит ли он?

У него забрали зубную щетку. С точки зрения закона это, конечно, вольность, как доказательство не пройдет. Кто докажет, что пользовался ею он один? А Винни? Но хватит всюду приплетать Винни. Недопустимое доказательство — страшные слова для следователя. То, чего так умело избегал Билли Друри, а теперь, возможно, так же избегает О’Кейси, который ведет записи. Где-то там, далеко он приводит сейчас в порядок бумаги. Подшивает к делу все, что нужно, четко формулирует, но ничего не меняет, ни в коем случае, это опасно; собирает доказательства, свидетельские показания, так, чтобы ни один адвокат не мог придраться, а не то вцепится, как щенок в тапку, и полетят клочки. Но у друга, у коллеги, лишь ради того, чтобы исключить подозрения, можно взять без спросу зубную щетку — на случай, если с далеких шестидесятых уцелели в аккуратных пакетиках Билли Друри фрагменты ДНК. Том все понимал. Если его попросят зайти в развалюху, где ютятся криминалисты, придется ответить: да, меня не затруднит. И верно, не затруднит. Нисколько.

В небе над ним разыгрывалась извечная схватка между днем и ночью, и было темно, как может быть темно в этот час, ночь брала верх, и все же для отхода ко сну было до нелепости рано. Винни, в угоду причудам миссис Карр, ложилась в шесть вечера, а Джозеф — Джун звала его Джоджо, а Том не мог себя заставить, — всякий раз поднимал тарарам. Он был из тех ужасных детей, что с возрастом выправляются. То есть нет, вовсе он не был ужасным — просто буйным. Временами. Джун трудилась над его характером, словно скульптор, и в итоге получилось неплохо. Когда Том впервые увидел новорожденного Джозефа, в голове пронеслось: ух, бузотер! Словно кто-то ему нашептывал. Джун лежала за стеной в палате, едва дыша, вся в крови, а акушерка несла крепкого карапуза на пост, кормить. И Том увязался следом без приглашения и вызвался поднести к губам сына бутылочку со смесью. Вы позволите? И акушерка, грубоватая деревенская тетка, строгая, привычная к мужьям-скандалистам, не устояла перед Томасом Кеттлом с его нелепой просьбой. «Вот, держите, — сказала она, — вреда не будет, только полегче, не задушите ребенка». И Джозеф — ну, Джо еще туда-сюда, но Джоджо… нет уж, увольте, разве это имя для христианина? — припал к соске, словно от нее зависела его жизнь, и, само собой, так оно и было, — как повелось у младенцев с начала мира. И Тому это пришлось по душе. Ну, будет ребенок трудным — разве это помешает его любить? И любви понадобилось немало, как выяснилось со временем. Однажды на отдыхе в Бандоране под разящими стрелами дождя все сбежали из бассейна, а Джозеф остался вдвоем с девочкой, как и он, неполных семи лет. А минут через десять к ним в коттедж влетела мать девочки и подняла крик — и было отчего: Джозеф столкнул ее дочь в бассейн, а та плавала как топорик, и мать, которую, в отличие от Тома, чутье не подвело, почти сразу хватилась дочери, побежала обратно и стала свидетелем этой дьявольской шалости — так она и кричала, «ваш дьяволенок»; так Джозеф в семь лет едва не стал убийцей. Тяжело было бы жить с таким грузом, не говоря уж о том, какое было бы горе, если бы девочка утонула. И Том молча отвел Джозефа в одну из убогих спален — простыни там были сплошная синтетика, искрили, словно молнии над Швейцарией, — и, задыхаясь от безмолвной ярости, всыпал ему по первое число — пусть, мол, пусть навсегда запомнит, будет знать как детей топить! За всю жизнь он один-единственный раз поднял на сына руку — и у самого при этом словно душу вынули. Ведь дал же он клятву себе и Джун никогда не бить детей, как били в детстве их самих, его, ее, обоих в их мрачных обителях монашки, священники, Братья, до полусмерти, а может, и до смерти, видя в них дьяволово отродье. Лучше вообще не родиться, — орал Брат, — чем быть грязным выблядком! Слово в слово. Но в тот раз Том все-таки ударил сына.

Вот о чем он думал, и сам не заметил, как проснулся, не ощутил границы меж сном и явью — проснулся с тяжелой головой, как будто выдул на ночь бочонок виски, хоть за всю жизнь и бокала не выпил. Была как будто еще ночь, и он, нашарив на тумбочке старые наручные часы, поглядел на циферблат в неверном свете, что сочился из ванной. Всего-то полночь. Его придавила усталость. На душе было пусто, как в пустом кресле у кровати. Полночь, будь она неладна, час, когда даже ведьмы и те где-то летают. Ему тут же припомнился разговор с мисс Макналти. Боже, Пресвятая Дева, вот бедняжка! Сколько же их, погибших детей! Словно ледяная рука сомкнулась на сердце, стиснула мертвой хваткой. Неужто настал его последний час? Он чувствовал «сильную слабость», как сказала бы миссис Карр. Ему, конечно, хотелось узнать, что будет после смерти — ну а кому не любопытно? Ему представлялись райские врата, совсем как наяву — по крайней мере, очень правдоподобно. И Святой Петр, благообразный, средних лет — каким-то чудом он понимал все языки на свете, и говорил спокойным голосом, без резких ноток. И был он в белых одеждах, будто сработанных костюмерами Голливуда. Может такое быть? Нет, конечно. Но эти картины из детства — лежа на железной кровати, одной из многих-многих таких же, он тер до боли кулаками глаза, убеждая себя, уверяя, что сейчас увидит рай, несмотря ни на что, — эти детские грезы по-прежнему владели им. Настойчиво, неистребимо. Глупо, но правдиво. Боже, да у него, наверное, припадок. Жестокая боль сверлила поясницу, его тошнило, как будто он наелся паслена, целую тарелку, черт подери, умял. Желудок рвало на части, и Том сел в постели, надеясь облегчить боль — не просто сел, а вскочил как встрепанный; может, стоит вызвать «скорую» — нет, как-то не очень хочется, но вот так умереть, корчась от нестерпимой, омерзительной боли, не хотелось и подавно, и он свесил с кровати усохшие ноги, вылез из липкой постели, схватился за причудливый старинный крюк на двери, где безвольно висел его халат, и оглушительно, немилосердно — нет, все-таки милосердно, ведь он взывал к милосердию Божию — пустил ветры, и звук похож был на вопль, словно он пытался исторгнуть из себя то, что услышал от мисс Макналти. Этот яростный, безобразный звук вместил в себя все его печали и утраты. Казалось, он силился избавиться от того, от чего избавиться невозможно, помоги ему, Господи. Господи, помоги.

Но, как и всякий человек, он исполнился благодарности, когда боль миновала. Он замер, боясь, как бы опять не началось извержение вулкана, но все было спокойно. Ах, если бы снова стать молодым, и в кроватках лежали бы дети, а рядом с ним в супружеской постели — Джун. Был бы здесь Джозеф, и он называл бы его Джоджо — раз Джун хочет, пожалуйста, — вернуться бы в прошлое, стать прежним Томом Кеттлом, и Джозеф бы, как раньше, приходил и говорил, что боится: «Папа, мне страшно в темноте, у меня под кроватью ведьма», — и Том вел его обратно в детскую и укладывал, а Джозеф кричал, брыкался, размахивал кулачками, и Том, большой и неуклюжий, укладывался рядом, укутывал малыша поплотнее и в неверном свете ночника читал ему вслух про кролика Питера, про Ухти-Тухти, и все герои — мистер Мак-Грегор, Пеструшка — были, как водится, на своих местах, на нужных страницах, и Джозеф мало-помалу погружался в омут сна, и Том возвращался на цыпочках к себе, ложился подле сонной Джун — «Ну как, уложил?» «Да». «Молодец, Том, вот и славно. Со временем это у него пройдет, вот увидишь». «Пройдет, конечно, только доживу ли я?» Том вспоминал, как он поднимался чуть свет, чтобы успеть на автобус, и долго ехал в город, и всю дорогу клевал носом, а на работе из роли мужа и отца переключался на роль коллеги и полицейского — любопытное превращение, а вечером, когда качнется вечный маятник жизни, все станет наоборот, и так изо дня в день у каждого из нас. Если что и ускользало от него в такие минуты — сознание, насколько счастливый он человек, и неповторимость этого счастья, и то, что где-то в туманном будущем этому счастью положен предел.

И когда Джо уезжал, в последний раз, целая пропасть легла между всеми этими мелочами — сказками на ночь, несостоявшимся «убийством», золотыми россыпями воспоминаний о детстве его и Винни, мифов, щедро сдобренных юмором; вспоминая все это, они хохотали как безумные, все вчетвером, ведь когда становишься взрослым или почти взрослым, даже детские страхи превращаются в легенды, — целая пропасть легла между всем этим и минутами в дублинском аэропорту, когда они сидели вдвоем, он и его сын, на пластиковых стульях и ждали, когда объявят рейс. Куда же летел он тогда — в тот раз сначала в Даллас, оттуда в Санта-Фе, оттуда в Альбукерке, а дальше ехал в пустыню, в дом при амбулатории, где жил? Кажется, сначала на квартиру в Альбукерке, потом в амбулаторию. И без конца заводил одну и ту же песню: «Мне никогда не бывает одиноко, папа, ведь в пустыне такая красота. Пустыня, она как девушка — нет, как миллион девушек, прекрасных, совершенных». Или что-то в этом духе, просто чтобы заверить отца, что он не одинок, хотя влюбиться мечтал он не в девушку, а в юношу, и Том прекрасно это знал, только обсуждать в открытую не мог. «Ничего плохого тут нет, — уверяла Джун. — Это как Винни влюбилась бы в парня, разницы никакой». Тому было далеко не все равно, но он стал смотреть на это иначе со временем, а потом время для него кончилось. И ни к чему тут приплетать Брата, что измывался над ним в детстве, это совсем не то. Это совсем не то, говорила Джун. Душа хочет любить, повторяла она — вот и его душа ищет родную душу. «Разве не понимаешь, Том?» — «Понимаю», — отвечал он, но на самом деле, по правде, в глубине души не понимал. Чтобы его сын целовался с парнем? В приюте это было плохо, это было зло, одно из бесчисленных тамошних зол. «Но Том, это совсем другое дело, это как Дэвид Боуи в гриме и ребята, которым нравится его музыка. И Джоджо нужно, чтобы ты, Том, динозавр допотопный, это понял». Но Том «не догонял», как говорила на хипповском жаргоне Джун — точно он бежал по рельсам вдогонку за поездом. Но в тот вечер, когда они сидели на пластиковых стульях, а под потолком моргали жужжащие лампы, освещая отремонтированный зал ожидания — он хорошо помнил старый аэропорт, бетонное здание, величавое, словно круизный лайнер, многих повидавшее в невозвратные дни, «Битлз», «Роллинг Стоунз», Ронни Делейни[35] после Олимпиады, — в тот вечер неважно было, «догоняет» он или нет, а важно то, что сын возвращается в Нью-Мексико на работу, а он, старик Том Кеттл, детектив-сержант уголовного розыска — выше этого звания он так и не продвинулся, хоть на службе его ценили, по крайней мере так он надеялся, — а он остается. Казалось, будто не сын, а он сам уезжает. Мир будет вертеться вокруг Джозефа, а от него ускользать. Джозеф будет пить в самолете минералку, смотреть, как за стеклом иллюминатора темнеет, потом светает, как мелькают горы облачные и горы настоящие, и постепенно, мало-помалу станет… нет, не забывать отца, а терять из виду, отдаляться от него в бескрайнем море жизни. Словно отец отступает все дальше и дальше, становится недосягаем. Они сидели на уродливых пластиковых стульях, вокруг сновали люди, и Тому хотелось взять лицо сына в ладони и поцеловать, с такой нежностью, чтобы тот никогда его не забыл, носил бы этот знак любви, как носят ирландцы в Пепельную среду[36] на лбу пепельный крест. «Понимаешь, почему я должен ехать, папа?» — спросил Джозеф, притом что уезжал он не в первый раз, это он в первый раз приезжал домой, и Том уже успел побывать у него в гостях, и они вместе колесили по индейским поселкам в быстром синем «бьюике» — Тому запомнилось, как они добрались наконец до поселка индейцев зуни и с какой гордостью Джозеф показывал ему амбулаторию на отшибе. И Том увидел, как любят здесь его сына, а его напарник, молодой врач-индеец, по прихоти судьбы носивший ирландское имя Шон, встретил странного пожилого ирландца тепло и по-дружески. И стало ясно, что Джозеф обрел дом и Тому места в этом доме нет. И в тот раз в аэропорту Альбукерке Том с гордостью осознал, как многого достиг его сын, его молодчина-сын. Долгие годы обучения медицине, обретение своего места в мире, что и побудило его уехать так далеко. Так далеко. И перед отъездом они обедали в Санта-Фе, и отведали самый острый в мире чили, едва не выплюнув языки на тарелки, и оба смеялись, смеялись, а во рту горело. И когда Джозеф наконец поднялся, не спеша, но и не медля, и собрался возвращаться к себе, в никуда, унося с собой мир и бросая отца с грузом просроченных истин, Том нашел в себе силы, Deo gratias[37], держа в голове давние слова Джун, обнять своего замечательного сына. И хоть он и не поцеловал Джозефа в лоб, но сделал нечто похожее — погладил его по затылку и задержал на миг руку, словно давая священный обет, и сказал: что бы ни случилось в прошлом или в будущем, я твой отец, и это навсегда, помни об этом, Джозеф, я был и буду тебе отцом, эти узы нерушимы, и я всегда буду тебя любить.

Если такие раздумья лишают человека сна, это еще можно понять, но Том погрузился в беспокойную полудрему, и его затянуло в темный омут грез. И они казались явью, и стали явью.

На несколько недель мир, как видно, вновь жестоко вверг его в одиночество, словно возвратилось некое подобие прежних дней. Он снова стал обитателем плетеного кресла. Аппетит к нему вернулся, и он не отказывал себе в великолепных сосисках из Клонакилти, которые поставлял в поселок мистер Прендергаст. Он был также представителем фирмы «Кловер митс», чьи полуфабрикаты облагораживали любое рагу. В приюте Брат был охоч до бульонных кубиков «Эринокс», которые способны были растопить его жестокое сердце, настраивали его на лирический лад. «Сделаны в районе Кристендом, графство Уотерфорд, а ты не знал?» — говорил он почти благоговейно. Том думал, что где-то на самом деле есть такой район, Кристендом, хоть никогда не решался спросить и с тех пор ни разу о нем не слыхал. В эту пору года невольно думаешь о том, что уже скоро, в июне, пойдет молодая уэксфордская картошечка — вылезут из своих норок картофелины, забелеют на грядках, словно головы пластмассовых пупсов. Представляешь картошку, а сверху квадратики масла, точно миниатюрные гранитные плиты — и аж слюнки текут. На скудной земле в тени деревьев буйствовали нарциссы мистера Томелти. Сам мистер Томелти вновь принял облик древнеримского бога, одетого в рубище, и воинственно прохаживался по саду. Сухие стебли высоких многолетников были уже срезаны, словно смолкшая песнь минувшего года — должно быть, думал Том, мистер Томелти, глядя на свежую поросль, мысленно видит цветы — пронзительно-желтые, алые, голубые цветы грядущего лета. Хоть с тех пор они больше не обменялись ни словом, присутствие хозяина вселяло в Тома безмятежный покой. Единственный их разговор укрепил в нем чувство, что здесь он дома. Бодрая миссис Томелти в саду вовсе не показывалась — возможно, в этом и дело, подозревал Том. Скоро мистер Томелти раскочегарит газонокосилку с чудесным мощным мотором, которая щетинится рычагами, словно заморский зверь, — или в ней больше сходства со зверем ирландским, со здешним зайцем, навострившим уши. Возможно, мистера Томелти умиротворяет ее глухое рычанье. Под самой стеной замка лепилась широкая клумба, увидеть ее Том мог, только высунувшись из окна. Там пестрели однолетники мистера Томелти — большеголовые маргаритки, фиалки, а краше всех люпины, что синеют на плоскогорьях Дикого Запада. В дальнем конце сада зацвели агапантусы, а все, что осталось от гуннеры — круг гниющих стеблей, как на месте древнего побоища — вот-вот снова оживет, и появятся чудесные листья, широкие, как слоновьи уши. Когда Том женился на Джун, он вообще не знал названий цветов — что ромашка ему, что одуванчик, все едино. А Джун в палисаднике позади дома устроила тайный райский уголок, с местом для солнечных ванн и крашеной скамейкой в придачу. Для Тома стало сигналом тревоги, когда она забросила сад. Двадцать лет она держалась молодцом — задвинула все невзгоды подальше, в самый темный угол, чтобы эти зловредные сорняки захирели без солнца. Но сорняки всюду прорастут.

Вот в чем опасность приятных мыслей. Иногда разум уносится вдаль, словно дикий скакун, без седла и узды. Нельзя его бросать на произвол судьбы. Надо постоянно с собой разговаривать, отдавать себе приказы, как командир солдату. Схожее состояние души он наблюдал у многих армейских товарищей — выходцев из приютов и ремесленных училищ. Все детство над ними страшно, методично издевались, и все же зачастую паренек, покидая в шестнадцать лет приютские стены, плакал, но уже по-новому, от ужаса перед неизвестным миром. А армия вносила в их жизнь порядок — вставай чуть свет, ешь, выполняй приказы, — и никакая война не шла в сравнение с тем, что им уже довелось пережить. Нет ничего страшнее тени Брата в темной сутане, что склонился в ночи над твоей постелью, готовый тебя избить или изнасиловать. Страшнее любого малайского воина, смуглого, жестокого и величественного, сын мелкого лавочника в жалком тряпье, презренный трус, наделенный властью над тобой потому лишь, что он взрослый. Недаром мальчишек выпускали из приюта, словно загнанных борзых из клетки, как только им исполнялось шестнадцать — пока они не набрались сил, чтобы отколотить Братьев, заслуженно, беспощадно.

То же и с девочками, только вместо армии эти неграмотные ангелы шли в служанки, в домработницы. Или, увы, на панель в грязных переулках городков на севере Англии. Сто дорог в будущее, одна другой хуже. Или жалкая работенка в каком-нибудь кафе, как у его Джун. У женщины с летним именем — Джун, «июньская».

Все это продолжалось, пока комиссар не свернул дело. Вот что сыграло роль. Отец Джозеф Берн и отец Таддеус Мэтьюз, два шакала в курятнике, жрали цыплят. Развратные, безжалостные, разнузданные, не знавшие удержу в своем пороке. Он-то понимал, кто прячется в этой тихой обители. Шакалы, змеи, скорпионы, зверье. И какая же ярость объяла его после того, что сделал комиссар! И Том ее не разделил с Джеком Флемингом и ребятами, потому что ярости той не было имени. Среди оттенков гнева такая не значилась. У нее не было степеней, то была ярость безбрежная, незамутненная. Мало того, тогдашний шеф, начальник уголовного розыска Гарви, понятия не имел о ярости, что владела Томом Кеттлом, потому что старина Гарви вырос в любящей семье на богатой ферме в Литриме и ведать не ведал о подобных ужасах. Если ты своими глазами не видел столь темного, изощренного зла, то и не представляешь, что это такое. Но ярость перешла в иное качество, когда Том принес эту новость домой. Когда он поделился с Джун — обычно он этого избегал, старался работу оставлять за порогом, а тут такое, такое… И когда во время своего рассказа он посмотрел ей в лицо, то увидел, как у нее отвисла челюсть, в прямом смысле, а сам он не говорил, а бормотал, глухо рычал, чтобы его дети, его любимые малыши не услышали, хоть они и были слишком малы и ничего бы не поняли. И он думал, что в нем отзывается прежнее горе, и ждал, что она, как обычно, скажет в ответ прекрасные мудрые слова, уместные, нужные, потому что сама пережила подобное, только хуже, намного хуже. Но под конец речи он разошелся, слова набрали опасную силу — отец Джозеф Берн, отец Таддеус Мэтьюз, так и так, а комиссар, гад ползучий… — и она спросила: Том, Том, говоришь, отец Таддеус, а лет ему сколько? — а Том ответил: по-моему, чуть за сорок, где-то так, сорок с небольшим, — а она в ответ: редкое имя… скажи, он крупный, чернявый, с брюшком, с красными руками, как у мясника, который весь день их моет, а лицо у него как кусок ветчины, — он самый, ответил Том, точно он, не сомневаюсь, и Джун вскрикнула, забыв, что дети могут услышать: это он, он надо мной издевался, Том, это он.

Разговаривай сам с собой, Том, разговаривай, успокаивайся. Держись из последних сил. Что-то будет, что-то будет, только не сейчас. Он властитель времени на своем плетеном троне, хранит безмятежность настоящего. И, честное слово, воздерживается от любимых тонких сигар, вняв-таки советам своего бывшего доктора. Потому что на самом деле он по-своему хочет жить. Хочет жить долго и выбраться наконец из дремучего леса, как рыцарь в средневековых легендах. Продраться сквозь густую чащу, где тусклый свет недостоин зваться светом. По древней тропе, устланной ковром из листьев тысячи осеней. И увидеть наконец вдалеке просвет, бриллиантовый блеск солнца, там, где кончается лес.

Ну а мистер Томелти копал и рыхлил, упорно созидая свой райский уголок. Копал и рыхлил. И Том рад был видеть этот извечный ритуальный танец садовника. Рад был он видеть и море в многоцветном наряде, что плескалось между бесплодной землей и одиноким островом. Рад был смотреть, как беснуется на море ветер и обрушиваются на него весенние ливни тысячами железных гвоздей, трудятся над его ликом, словно небесный каменщик с молотом и острым резцом. Все в природе осмысленно, деловито, кипуче, таинственно, непрерывно и стремится не к хаосу и катастрофам, а к гармонии, полноте и счастью.

Глава 11

«Убийство совершено с особой жестокостью, в приступе буйства и ярости». Флеминг читал вслух давние записи Билли Друри. Он приехал, нарушив мирное уединение Тома, но Том был не против, это же Флеминг. К этому верзиле он всегда относился с теплотой. На этот раз Том пригласил его зайти, ведь накануне он навел в квартире порядок — долгожданная запоздалая весенняя уборка. По натуре он был не очень хозяйственный, что тут говорить. Пакет с чистящими средствами давно уже пылился в темных недрах буфета без всякой надежды. В своем усердии Том, сам того не зная, потревожил паучиху в ее жилище над буфетом, а бабочек разбудило весеннее тепло, и они улетели до будущей осени. Увидев, как они бьются о стекло, Том бережно взял их в ладони и помог им выбраться. И они упорхнули прочь, ладные, изящные, покинули свое зимнее убежище навсегда, без сожалений. «Прощайте, — сказал им вслед Том в духе Джона Уэйна, когда они слились с разноцветьем побережья. — Прощайте, друзья. Спасибо, что скрашивали мне долгие зимние вечера». И Флеминг тоже начал с благодарности — дескать, спасибо, что зашел в тот раз, Уилсону с О’Кейси ты очень помог.

— Ну, я и рассказал-то всего ничего, — ответил Том.

— Намного больше, чем эти молодцы сами насобирали, — сказал Флеминг.

И добавил, что теперь помощник комиссара вряд ли им будет мешать и что Уилсон и О’Кейси говорили с отцом Джозефом Берном. Свидетелей много, сказал Флеминг, его арест — дело времени. Но заодно всплыло и кое-что другое, надо с этим разобраться.

— А удалось что-нибудь выжать из вещдоков, что сохранил Билли с шестидесятых? — спросил Том, возможно, слегка опрометчиво.

— Ни следа ДНК. Никто, думаю, и не надеялся найти. Девочки-криминалисты нас не обнадеживали, мягко говоря. Что ж, попытка не пытка. Просят у тебя прощения за то, что щетку твою зубную испортили. — И Флеминг рассмеялся, ему по душе был судебно-медицинский юмор. — Старой засохшей крови было ужас сколько, литра четыре натекло. Представь, черная сутана, задубевшая от черной крови. Конечно, через столько лет ничего годного там не осталось, ни намека на ДНК. Но там определили кровь двух групп. Одной — море, наверняка Мэтьюза, и немного другой, прелюбопытный образчик.

Флеминг замолчал. Он сидел в кресле, где в прошлый раз сидел Уилсон, но смотрел он не по сторонам, а в пол, на голые доски. Надо бы все-таки выбраться в магазин Слоуи за недорогим персидским ковром, если только магазин на прежнем месте. Том пробежал взглядом вдоль аккуратной строчки на костюме Флеминга. Как крохотный железнодорожный путь, подумал он. Жаль, что в шестидесятых этот идиот-министр велел вывести из эксплуатации все мелкие железнодорожные ветки Ирландии. Дескать, невыгодно. Зато красиво. Да только ирландским властям до красоты никогда дела не было. Обескровили тысячи городков, перекрыв поток туристов. Ручная работа или машинная строчка — откуда ему знать? Он мог бы спросить, но спрашивать был не в настроении. Строчка тянулась вдоль лацкана и исчезала возле горла. Флеминг с утра побрился, но на шее густо курчавилась седая поросль, уходя под ворот. Наверное, у него и грудь волосатая. Видел ли он хоть раз Флеминга раздетым? Они, кажется, купались однажды в водном клубе «Полумесяц» возле Большой Южной стены. Или это он с Билли Друри? Глубокая грязная река Лиффи, одетая в камень еще при короле Георге, чем ближе к устью, тем шире. А по ту сторону старинного вала — сложенного из масляно-желтых камней руками заключенных и казавшегося в тот вечер в закатных лучах неприступной громадой, — по ту сторону вала тянулась влажной пустыней Доллимаунтская коса, далеко-далеко, до самого западного пирса Дун-Лэаре, где он гулял с Джун. Когда же это было, до Джун или в последжунскую эру? Он уже забыл. Он помнил, как они прикатили туда на велосипедах — оказалось, время они выбрали неудачное, — как ехали мимо очистных сооружений, мимо гостиницы «Прилив», по разбитой дороге вдоль стены электростанции, а рядом, на пляже Шелли-Бэнкс, отдыхали семьями горожане: отцы как моржи, матери словно изящные самочки тюленей, малышня оглашала воздух радостным визгом. Приехали — и посмеялись над собственной глупостью: в «Полумесяц» они попали в самый пик отлива! «Попробуй-ка нырни в пустоту», — сказал Билли Друри, или это был Джек Флеминг? И они вернулись на семейный пляж, усеянный острыми ракушками, и отлично поплавали, а вода была на удивление теплая для ирландского курорта. «Дети в нее писают, вот она и теплая», — заключил Билли Друри — да, точно Билли, а не Флеминг, так что неоткуда ему знать, волосатая ли у Флеминга грудь.

— Значит, вы с сержантом Друри осматривали место преступления — в Дублинских горах, так?

— В горах Уиклоу.

— Да, в Уиклоу. Я вот что хотел спросить, вы тогда кровь на анализ брали? От Берна, к примеру, с того времени образца не осталось. Запросто можно взять сейчас. Или вы брали? Может, затерялся? Не брали вы кровь у подозреваемых и прочих?

Тома задело за живое как профессионала. Ответ был однозначный — «нет». Наверняка Флеминга почти никакой ответ не устроил бы. Однако Флеминг дал ему лазейку. Образец и правда мог затеряться. Или испортиться. Но ведь Билли был мастер собирать улики. Аккуратный, дотошный. Никогда ничего не делал тяп-ляп, лишь бы скорей домой. Никогда не превращал вещдоки в негодные — у него ничего не валялось как попало, никогда не отклеивались ярлыки. Ничего подобного за Билли не водилось. Том не знал, что ответить. Он, без преувеличения, гордился всем, что сделал за годы работы, но сейчас его затопила волна стыда.

— Билли хранил образцы крови на карточках, — сказал Том. — По капле, у него была их целая коллекция, как колода карт.

— Да? — отозвался ровным голосом Флеминг.

— Именно. Мы и с тобой, Джек, то же самое делали не раз, когда расследовали другие убийства.

— Ну да, конечно. По необходимости.

Джек Флеминг не старался скрыть разочарование. Том не понял, что именно его разочаровало — то ли дурацкий ответ, то ли сама по себе плохая сохранность улик с шестидесятых. Наверняка и сейчас много чего пылится в шкафах и картотечных ящиках тысяч полицейских участков. Единого хранилища улик в городе нет и не было. Вдобавок многие служащие поумирали, и вещдоки после них лежат забытые, словно в гробнице Тутанхамона.

— Ну что ж, — сказал Флеминг, — самое большее, что мы можем сделать — это взять образец у тебя. Не выкапывать же нам из могилы Билли Друри.

— Его кремировали, — попытался разрядить обстановку Том.

— Светлая память, — отозвался Флеминг.

— Он подозревал Берна, но не был уверен.

— Берна? Ну да. Может, и он. Вот было бы дело! Растлитель малолетних и вдобавок убийца! Ты что-нибудь помнишь про кровь на сутане? Ты у Берна образец не брал? — спросил еще раз Флеминг — ничего-то он не упустит, недаром его по службе повысили. Он добивался ответа, четкого, однозначного.

— Наверняка брал. Убедились, что Мэтьюз — это Мэтьюз? Что там сказано в деле? Черт, не помню. С Берном ничего не совпало, я почти уверен, иначе мы бы его сразу арестовали.

— Проверим, проверим. — Флеминг почти молитвенно сжал ладони. — Когда О’Кейси и Уилсон ходили к Берну, про детей и бассейн он ничего не сказал, от ответов увиливал. Сказал, что говорить будет только в присутствии адвоката. И его спросили про нераскрытое убийство Мэтьюза, чтобы он разговорился. Уилсон не промах. А Берн возьми да и удиви Уилсона — сказал, что, кажется, видел в тот день на горе убийцу. И в тот раз промолчал — дескать, были на то причины. Сдается мне, чтобы его грязные дела не всплыли. Берн сильно отстал от Мэтьюза, тот ускакал вперед, словно горный козел. Так он сказал ребятам. И он точно видел человека, а чуть позже, уже вдалеке, откуда толком было не разглядеть — потасовку. И услыхал крики Мэтьюза. Кричал тот страшно, Берн от ужаса чуть не обделался. Говорит, даже не побежал на помощь. Понял лишь, что дело дрянь, дрянь. Подумал, может, разъяренный отец, ну, сам понимаешь… И когда он спустился к автостоянке, чтобы скорей убраться — почти три километра топал по вересковым кочкам, — там, на стоянке, он встретил того же человека, что и на горе, и тот его удивил: подошел и представился полицейским. Мол, что вы тут делаете? На воскресную прогулку вышли, черт подери? Берн не знал, что сказать. Он со страху чуть не помер — думал, настал его черед. Растлители детей — те еще трусы, Том. Тот же тип, что и на горе, почти точно он — так что же будет? У него голова пошла кругом. Он не знал, что делать, и сказал полицейскому, что его товарищ сорвался с обрыва. И этот сыщик позвонил из фермерского дома, вызвал помощь. Берну — священнику, человеку уважаемому, — пришлось его сопровождать, а через час, уже в сумерках, приехали двое на машине — один, полагаю, Друри. И кто же тот, кого он якобы на горе встретил? Кто же тот полицейский? По-моему, ты и без меня знаешь, Том.

— Он тогда ни слова об этом не сказал, — промычал Том беспомощно, по-идиотски. — И потом, если бы он меня встретил, то не удивился бы. Я про того человека на горе, якобы про убийцу, что представился полицейским. Он же меня знал, мы с Билли у него дома были.

— В записях Билли про это ни слова. Вы приходили к нему домой его допрашивать?

— Ты же только что сказал, да.

— Нет, я сказал, что Уилсон и О’Кейси были у него дома.

— А-а, Уилсон и О’Кейси. — Ну да, это совсем другое дело.

— С тобой все в порядке, Том?

— Нет, не все. Не в порядке. Что там у Билли в записях сказано про звонок в полицию?

— То же, что ты мне всегда говорил, но Билли твой напарник, Том, Билли ради тебя готов был хоть в пекло, хоть через Долину смерти в костюме-тройке и в пальто.

— Ну, еще бы! Но будь я убийцей, Билли не стал бы меня покрывать. Ни за что. Да и Берн давно бы уже заговорил. Тогда бы и заговорил. Помню его — скользкий типчик, с акцентом как у пижона из центральных графств.

— Наверное, не хотел огласки, чтоб не мешали его делишкам. И ведь еще двадцать лет себе выгадал спокойных. Лучше молчать, чем говорить. Ну а сейчас он решил покопаться в грязном белье, потому что знает, кончен бал. Нутром чует.

— Так и есть. Такая у них тактика, всех запутать. Пусть его лучше посадят в Арбор-Хилл — в Маунтджое ему кишки выпустят.

Вновь наступило молчание. Из сада долетали крики играющей детворы.

— Прости за нескромный вопрос, это ты убил того священника? — нарушил молчание Флеминг.

— Не я не есть не убийца священника, — ответил Том с долей юмора, как священники во времена преследования католиков отвечали: «Не я не есть не священник», — чтобы избежать греха лжи.

Если Флеминг понял шутку, то виду не подал. Том еще больше сник.

— Меня даже там не было, когда это случилось. Берн позвонил в полицию, и дежурная узнала его фамилию, потому что дружила с Билли — нет, он за ней не ухаживал, никаких девушек у Билли не было, — и знала, как мы с Билли возмущались, когда комиссар свернул расследование, многих молодых полицейских задело тогда за живое. И она его соединила с нами, так я и очутился впервые на той горе — отвез туда Билли, а на стоянке нас ждал Берн, перепуганный, и уже в сумерках он нас привел к ущелью, и всю дорогу лопотал как индюк, и мы, Билли и я, спустились туда, где лежал труп, и, правду сказать, на него взглянуть было страшно. Фарш. Потому что камни там острые, как ножи, всего изрезали. Наверное, долго лежал там и умирал мучительной смертью. А почему, спрашивается, Берн не подошел узнать, нужна ли помощь? Сообщник, мать его. Трус. Склон весь зарос колючками, крапивой, чего там только не было, но мы спустились и наверняка исцарапались, так что не удивлюсь, если на сутану попала кровь, моя или Билли. Никому и в голову не пришло меня подозревать в убийстве, что за ерунда! А может, его и не убивали? Может, просто поскользнулся и упал?

— Берн слышал шум, видел борьбу. Он утверждает, что Мэтьюза убили. И он считает убийцей тебя. С чего бы? Откуда у него такие мысли? Вот что мне покоя не дает. Скажем так, сыскное чутье. В записях Билли тоже все на убийство указывает. У него так и написано — «жестокое нападение». Черным по белому: ножевые раны, и даже тогда, в шестидесятых, судмедэксперт это подтвердил. В записях все сказано. Нераскрытое убийство.

— Может, и так. Не знаю, почему Берн обвиняет меня. Не представляю. Пытается сбить со следа Уилсона и О’Кейси? Переключить их с нынешнего дня на прошлое, где он предстает в более выгодном свете? Этот человек виновен в страшных преступлениях, и Таддеус Мэтьюз был злодей и много горя причинил людям. Маленьким девочкам. Их родным. Меня до сих пор потрясает, если священник лжет. Сам не знаю почему.

— И в прошлом тебя ничто не связывало с Таддеусом Мэтьюзом?

— А в заметках что сказано?

— Ни слова.

— То-то и оно. Записи Билли Друри меня выручают. Сам знаешь, ты же их читал. Не убивал я его. С чего мне убивать Мэтьюза? Я был зол из-за комиссара, но не до такой же степени. Решил устроить самосуд? Ничего подобного. И не думай, я не спятил. Сотвори я что-нибудь такое, сидеть бы мне в психушке до конца дней. Побойся Бога, Джек.

— Знаю, последние годы у тебя выдались тяжелые, столько всего на тебя свалилось, Том. Все понимаю. Но если ублюдок вроде Берна заявляет такое, я обязан разобраться. Сдашь у нас анализ крови — приходи когда тебе удобно, а там посмотрим.

Это хуже, чем уход в отставку — это чистилище. Хождение по мукам, седьмой круг ада.

— Зайду, конечно, — ответил Том со всей непринужденностью. — Что за вопрос.

И Флеминг ушел, простившись с ним тепло, несмотря ни на что. До встречи, до встречи. Скоро увидимся. Конечно, конечно. Анализ, анализ. А святошу этого мы прижмем, любой ценой. Избавим от него мир. Сцапаем его, как пить дать. Вот увидишь, Том. Доброй ночи, доброй ночи. Хитрый ублюдок. Сгноим его в тюрьме.

Том представил, как Флеминг после этого разговора садится в свою дорогую машину. Интересно, о чем он сейчас думает? Каково это, принести старому другу такие вести? Вот еще одна опасность нераскрытых дел, о которой он прежде не задумывался. Проходит время и будто стирает давние события. То, что было когда-то свежо, насущно, страшно, отступает во времена старого Бога — точно так же, если долго смотреть вслед пешеходам, идущим вдоль косы Киллини, те превращаются в черные точки, потом исчезают. Быть может, время старого Бога тоскует по тем дням, когда оно было просто временем — на циферблатах и наручных часах. Однако это не значит, что его можно или нужно вернуть. Его попросили обратиться в память, в прошлое — будто человеку такое по силам. Разве мог бы он рассказать Джеку Флемингу, что на самом деле случилось там, на горе? Штука в том, что он не знал версию отца Джозефа Берна — точнее, знал когда-то, но забыл и теперь ему уже не вспомнить, отсюда и его растерянность. Все это заперто в прошлом, замуровано там навек, перестав быть и правдой, и ложью. Настоящие ответы на вопросы Флеминга нет смысла искать в голове, они хранятся где-то еще, в огромном облаке неизвестного, где собраны все людские истории. Человеческая жизнь в среднем длится полмиллиона часов, так что же будет, если сложить все часы, прожитые всеми людьми с начала времен? И какая из утраченных историй важнее прочих? Он сомневался в истинности каждого из своих воспоминаний, всех до единого. Если рассуждать как эксперты из отдела криминалистики, обитатели жуткой развалюхи на задворках Харкорт-стрит, то окажется, что воспоминание о привязанном к горшку младенце с выпавшей прямой кишкой — не чужое, не рассказ другого страдающего ребенка, а его собственное, но разум больше не признает его своим. Теперь он смотрит на это со стороны, пытаясь смягчить, обезвредить, как сапер обезвреживает мину, а себя он выносит за скобки, из сострадания сделав несчастное дитя безымянным, чтобы избавить его от боли, отпустить, оставить в прошлом.

Он знал в подробностях, что случилось, но ничего из этого не смог бы рассказать Флемингу. Флеминг не понял бы. Он и сам не понимает, если на то пошло. Не потому что это его изобличит, а потому что поверить в такое невозможно — Флеминг точно не поверит. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… Когда Джун издала свой скорбный вопль, она просила Тома отвезти ее туда, где она могла бы посмотреть на Мэтьюза. Умоляла. Она страдала не только оттого, что прошлое неслось на нее, оскалившись, сверкая клыками, но еще и потому, что комиссар свернул расследование. Долгие годы Мэтьюз таился в ее душе, словно гадюка в высоких травах. Затем брак с Томом, дети — и она почти утешилась. Почти. Можно сказать, исцелилась. Не до конца, но почти, почти. Ведь был же у нее дар радоваться самому простому, мелочам жизни, разве не так? Во всем она находила смысл, понимала, что самые обыденные вещи — коржики воскресным утром, луковые булочки, за которыми она часто посылала Тома в еврейскую пекарню в Портобелло[38] — это, по большому счету, и есть самое главное. «Без булочек не возвращайся — слышишь, Том? Ты разобьешь мне сердце». Мелкие эпизоды, мимолетные события дня, неустанная забота о детях, их синяки и шишки, загадочные детские болезни. Том вспомнил, как они с Джун доставили Винни в больницу Св. Михаила в Дун-Лэаре (он нес девочку на руках), испугавшись, что у ребенка менингит — в детском саду тогда была вспышка. Они вдвоем, отстраненные от дел медсестрой, подглядывали в дверную щелку, как сестры укладывают Винни на койку и доктор делает ей люмбальную пункцию. Огромный доктор, склоненный над крохотным телом, исполинская игла, нездешняя белесая жидкость из спинного мозга, спартанская обстановка палаты, свет, льющийся из окна в металлической раме. Боже милосердный! Но как же все-таки важны эти события, нанизанные, словно бесценные жемчужины, на нить жизни. И вот всплыло это имя из прошлого, Таддеус Мэтьюз — демон в обличье сорокапятилетнего священника, — и ничего-то ему не сделалось за эти годы, и сана его не лишили, и он пробился сквозь годы к Джун, надорвал ткань ее жизни, как сумасшедший с ножницами, что кромсает гобелен из Байе[39]. А Том знал их адрес в Кулмайне — большой опрятный дом при церкви, где они вершат темные дела, — Мэтьюз уже не одиночка, а в сговоре с другим негодяем. С сообщником, с таким же нечестивцем-священником. «Давай съездим туда, глянем одним глазком», — попросила Джун, а дело было в четверг, Том, разумеется, спешил на работу, вот и предложил: можно в субботу, если и вправду хочешь, если не передумаешь.

Со вторника по субботу, насколько он помнит, Джун почти не двигалась с места. Сидела в гостиной, как наказанный ребенок — или как ребенок, ждущий, когда его заберут. По-сиротски. Сам он не знал ни отца, ни матери, но с тех пор как он стал себя помнить, лет с трех, он заметил, что далеко не все дети в приюте сироты. Иногда кого-то из мальчиков навещала мать, а порой и отец. Или тетка, или дядя. Он, трехлетний малыш, видя все это, тоже стал ждать, ждать, что и за ним придут. Ждал и ждал, временами даже сидел в той же позе, что и Джун. Сидел не шелохнувшись и ждал. Даже когда он совсем отчаялся, он все равно ждал, где-то в глубине души. Да что там, он и сейчас, наверное, ждет. Ну так вот, четыре дня подряд он каждый вечер приносил домой рыбу с жареной картошкой в пропахших уксусом пакетах. Вам с солью и уксусом? Бутылка уксуса на стойке, внушительная солонка из нержавейки. Да-да. Все порции? Да, все. Спасибо, Луиджи. И скорей домой, к Джун, застывшей, словно речная форель в горном потоке.

Настала суббота, и они сели в свой «форд эскорт» — двухдверный, можно сказать, раритет — и отправились в те края, где жили священники. Осторожно, будто бы мимоходом расспрашивая встречных — опустит стекло, спросит, снова поднимет, — отыскал он нужный дом. День был холодный, хоть и летний. Один из тысяч ирландских летних дней, что с утра много обещают, но в итоге разочаровывают — как на скачках, когда ставишь на фаворитов. Том не знал, что делать, ведь в задачи полицейских такое не входит, но когда нашел дом, решил припарковаться на тихой улочке, посмотреть на пустые окна.

Ждать в итоге пришлось недолго. Около одиннадцати распахнулась парадная дверь и оба священника ступили на гранитное полукружье, венчавшее лестницу. Джун подалась вперед, словно бегун перед стартом — казалось, она вот-вот взлетит, превратится в живой снаряд. Она молчала, и Том вглядывался в ее лицо, пытаясь разгадать ее намерения. Священники спустились с крыльца, оба в прозрачных дождевиках поверх черных сутан и, кажется, в тяжелых черных ботинках — если он не ошибся, увидев их мельком из-под сутан, когда священники, спускаясь по лестнице, осторожно приподняли подолы, словно девочки за игрой в королев. Если бы выпал им случай встретиться с английской королевой, как бы они ее поприветствовали — поклонились или присели бы в реверансе? Они двинулись по ухоженной гравиевой дорожке, беззаботно смеясь и переговариваясь вполголоса, сели в трехколесную малолитражку и укатили.

— Узнаешь его, Джун?

— Том, Том, поедем, поедем следом.

Значит, узнала.

— Но Джун, стоит ли? Мы же не знаем, куда они. Может, по магазинам. — Он был уже отравлен, отравлен паникой.

— Думаешь, они сами по магазинам ходят? Да черта с два! Едем, едем за ними. Скорей, а то упустим… Скорей, скорей.

Том вывел зеленую машину на гладкое, залитое светом шоссе и пустился в погоню. Висеть у них на хвосте труда не составляло, ему не впервой. Он почему-то задумался, лежит ли в багажнике «смит и вессон» — была у него дурная привычка держать его там, хоть и не положено, но все же. Впрочем, оружие вряд ли понадобится. А в остальном рассудок его был замутнен, словно окно, куда солнечный свет падает под неправильным углом. Это все ради Джун, повторял он снова и снова, шептал, словно мантру, ради Джун. А этот гад в дурацкой машине, похожей на лягушачью икринку, в которой чернеет, точно головастик, его башка, эта тварь, что мигает поворотником, то правым, то левым, выезжает из города, ползет вверх по склону, едет в горы — это и есть тот мерзкий, грязный, жестокий, развратный подонок, который сгубил ее, беззащитную девочку, измывался над ней день за днем, сделал ее своей вещью, игрушкой. В Томе пробудился хищник — волк, леопард: теперь он был на охоте; он вжался в сиденье; он держался от них на нужном расстоянии — и не подумают, что он у них на хвосте. У него было все отработано — сколько раз он гнался за ворами, наркодилерами и прочими негодяями, — но такой погони в его жизни еще не было. Для начала, он не привык посвящать в свою работу Джун. Семь миль, что пролегали между Динсгрейнджем и Дублином, отделяли Джун от каждодневных опасностей его службы. К опасностям он относился спокойно. Бывший вояка, за свою жизнь он повидал немало крови. Он лез в самое пекло из потребности кого-то защищать, которую ощущал всем сердцем и не мог облечь в слова — но ни разу он не брал с собой Джун, не видел ее на соседнем сиденье, не чувствовал рядом ее тепло. Даже на своей машине он на задания ни разу не ездил — ни разу, черт подери. Все это было невероятно странно и, что ни говори, страшно. И почему-то весело. Интересно, так чувствуешь себя, когда вкалываешь в вену героин? Грозит ли ей опасность? Что она затевает? Здесь ли револьвер? Чего она от него хочет?

Глава 12

Наутро, повинуясь строгому полицейскому распорядку — хоть он и был теперь в ином качестве, новом, непривычном, — он опять поехал в город. Если они хотят его крови — они получат его кровь. Даже привыкая к новой роли, к мрачной роли подозреваемого — точнее, того, кого необходимо «исключить из круга подозреваемых», выражаясь чудовищным полицейским языком, — все равно он руководствовался профессиональным долгом, что-то его подгоняло, словно удары током. Раз просит Флеминг сдать анализ, значит, будет ему анализ. Можно подумать, вместо одной из пуговиц на рубашке у него кнопка «Сделай немедленно» и Флеминг на нее нажал. Тут даже «Выпей меня» из «Алисы в Стране чудес» ни в какое сравнение не идет. И, как всегда, надвинулся на него город с его подъемами, спусками, поворотами, полный незримых связей, воспоминания осаждали его, и по улицам он шагал невиданным существом, стоглазым, стоухим. В тысячный раз мечтал он о нормальной жизни с ее размеренностью и уютом, но если разобраться, разве была его жизнь когда-нибудь нормальной? Или в жизни у каждого есть доля ненормальности? Несомненно. И все же он пребывал в какой-то полудреме. И это тоже, наверное, не совсем нормально. Город лежал под брюхом огромной темной тучи, словно ребенок, который читает под одеялом при свете фонарика, только света всего ничего, при таком не почитаешь. Ровно полдень, звонит колокол на колокольне Тринити-колледжа, или это в тихом воздухе слышны колокола других дублинских церквей — кармелитской церкви в стороне от Графтон-стрит, старинной протестантской часовни на Доусон-стрит. Недействующих храмов в Дублине сейчас больше, чем пабов. Много их понастроили здешние торговцы прежних времен. Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царство Божие. При этих словах он всякий раз почему-то представлял лондонскую Иглу Клеопатры, хоть никакая она не игла и уж точно без ушка. Как бы то ни было, колокольный звон проникал в его несчастные уши, но Том мыслями был далеко. Что встретилось ему здесь, на улицах города, и заставило перенестись в Малайю? Возможно, ему необходимы сейчас мысли о подвигах. Он шел к экспертам-криминалистам, зная наперед, что неминуемо их разочарует. Если образцы совпадут, непонятно, как это истолковать. А если нет, их ожидания будут обмануты. Криминалисты всякий раз выезжают на место преступления, а потом с добычей возвращаются в свои тихие, уединенные кабинеты. Работают они в унылом старом офисном здании, сложенном из шлакоблоков. Холод там адский — за исключением редких солнечных дней, когда там адская жара. И Тому всегда немного жаль их, оторванных от всего — от беготни, от допросов, от нежданных озарений. Криминалисты — народ суровый, молчаливый; ученые, многие с регалиями. Но Том об этом сейчас не думал, даже на пути к корпусу. Шагая по улицам, проспектам и площадям родного города, он думал о Малайе, о войне, в которой участвовал давным-давно. Трудно представить менее похожее место, чем эти одетые в гранит улицы и парк Сент-Стивенз-Грин, где на платанах и дубах набухают почки. Тут и там деревья уже в чудесной зеленой дымке, впереди остальных. Последним, как водится, зазеленеет ясень. Ясень всегда запаздывает. Может быть, это зеленая дымка пробудила в нем воспоминания. Огромные листья в Малайе, сумрак лесов, прибитые зноем бунгало. Под формой всегда носишь слой пота. Потели в Малайе все без исключения солдаты. Сгоняешь бедняков-китайцев гуртом в новую деревню, специально для них построенную, где им раздадут деревянные дома, лишь бы у них не искали помощи малайские партизаны. Похожие на тени беглецы — чем дальше, тем сильнее мучил их голод. В сумерках пробирались они к деревням в надежде выпросить миску риса. А его задача была забраться по веревке с роликом на высокое дерево и следить с высоты за лесными тропами. И была у него не какая-нибудь «ли-энфилд» — зачем он это сказал? — а «винчестер-70». Ладный, как американская машина. Бьет без промаха, как крепкое солдатское словцо. Как завидишь, что приближается кто-то — незнакомый, с боязливыми движениями, — нужно принять решение. Убить или пощадить. Если он не похож на китайца, тем хуже для него. Если он похож на малайского партизана — щелкнет курок, раздастся выстрел, и пуля пролетит четыреста метров, а гильзу, отработанный материал, выбросит из ствола, как выкидывает Джеймс Бонд злодея из своей красивой машины, и пуля преодолеет расстояние за долю секунды, сверкнув в воздухе зимородком, и уследить за ее полетом под силу одному Богу, а на дальнем конце деревни мятежник, ясное дело, услышит выстрел слишком поздно, ведь пуля летит быстрее звука, не оставляя надежды на спасение. И бедняга упадет бесшумно, как тряпичная кукла, даже не почувствовав удара о землю, недаром Тома за меткость прозвали Верный глаз, в знак уважения. Кеттл Верный глаз. Этот дар выручил его на родине, открыл ему дорогу в полицию. Не иначе. Его жизнь в Ирландии, вдали от позора и страданий детства, оплачена жизнями партизан.

В отделе криминалистики были в тот день одни девушки. Им ничего не стоило взять у него кровь, а Тому — с ними поболтать. Станет ли ИРА соблюдать перемирие или обманет? Смотрел ли он уже «Мосты округа Мэдисон»? (Они что, издеваются?) Есть ли вообще кинотеатр в Долки и что там показывают? Если и есть, Том его не замечал. Тьма-тьмущая пабов. И замков миллион, живи не хочу. Одна из девушек, Атракта Гири, сказала, что Долки был когда-то крупным портом — все, что доставляли в Ирландию морем, прибывало туда.

— Миллион замков — красота! — сказала она.

— А я думал, это был Хаут, — заметил Том.

— Хаут никогда не был крупным портом.

— Тогда, может, Дун-Лэаре? — предположил Том.

— Ну, — отозвалась Атракта, — это мы с вами гадаем на кофейной гуще.

Она слегка тряхнула пробирку с его кровью, налепила на нее ярлычок и, что-то тихонько мурлыча — или ему послышалось? — поднесла ее к глазам, словно у нее зрение не в порядке. Но зрение было у нее острое, она просто вглядывалась на свой манер.

— Что ж, следователь, кровь у вас просто загляденье, — заключила она.

— Значит, не у всех она одинаковая? — спросил Том.

— У некоторых очень мутная.

Том покинул ветхое здание если не с радостью, то с благодарностью — он стал легче на несколько капель крови. Он заглянул в глаза демону. Страху, что не покидал его почти тридцать лет. Считай что сходил к врачу, но все же по-другому. И там и там можно услышать плохие новости, но… Убийство. Раньше, даже в сороковых, за это могли вынести смертный приговор. Во время войны двоих боевиков из ИРА здесь казнил сам Пирпойнт[40]. Смертная казнь через повешение. Их увезли отсюда, надели петлю на шею, и конец. Каково это, услышать такой приговор в шумном зале суда? На миг тебя пронзает молнией ужас. Знаешь, что совершил преступление, и приговор заслужен, и никто его не оспорит, никто тебя не спасет. Миг полного одиночества и безысходности. Не убий. И не вздумай, приятель. Никогда, ни чуточки. Но чуточку убить нельзя, убийство необратимо. Убить. Такое короткое слово, а деяние планетарного масштаба. Кто посмеет утверждать, что партизаны, которых он убивал с четырехсот метров — приведенные в деревню просто-напросто голодом, — недостойны были жить? Такая была у него работа, их убивать. Убей — а вопросы потом. Он убийца, спору нет. На его счету немало жертв. На прикладе винтовки у него пятьдесят семь ножевых зарубок. Для них там едва хватило места, и лишь отправка в Англию положила этому конец. Странные были эти войны под занавес долгой истории Империи. Генеральная уборка на прощание. Зачистки. Все беды в стране из-за того, что натворила ваша армия. Гордый народ и обнаглевшие захватчики. Чванные командиры. Убей — а вопросы потом. Подумаешь, туземцы. Здорово ты, Том, со своей пукалкой управляешься, хоть сейчас на Олимпиаду!

Убийство.

Он вертел в голове это слово, пытаясь извлечь его на свет божий, и тут сзади, из-за сторожки парка, к нему подлетел человек со скоростью Ронни Делейни. Теплый весенний ветер, колыхавший буйную зелень и навевавший смутные воспоминания, распахнул Тому пальто, и Том собирался поправить ворот, но тут бегун опустил ему руку на плечо с такой силой, что Том сперва испугался: неужто на него напали? Напали, в прямом смысле. Нарушили его личную неприкосновенность, а это против закона, разве что… Оказалось, никакой это не хулиган, а Уилсон, в хорошем костюме с зеленоватым отливом — Том еще не видел его таким нарядным. Любопытно, что он замечает такие мелочи.

— Черт, Том, а я вам вслед кричал-кричал…

А за спиной его через перекресток на Харкорт-стрит мчались машины. На этом перекрестке то и дело кого-нибудь сбивают насмерть. Проклятое место.

— Совсем я глухой стал.

Несмотря на недоразумение, Том рад был видеть Уилсона. Тот его догнал — можно ли это истолковать как знак дружбы?

— Есть у вас пара минут, босс? — спросил Уилсон и вправду с большой теплотой, хоть и слово употребил фамильярное, несмотря на разницу в звании. Да только нет у них теперь никакой разницы в звании. — Где бы тут рухнуть?

И, не дожидаясь ответа, он повел Тома к одной из множества деревянных скамеек, выкрашенных той же зеленой краской, что и почтовые ящики. Тому вдруг захотелось сигару, он ведь не только бывший сыщик, но и бывший курильщик. Он явственно ощутил во рту вкус табака, острый, терпкий. Умиротворяющий. И вспомнилась дурацкая телереклама: мужик в пещере, а оттуда валит дым — так ведь там было? И музыка под настроение.

— Тьфу ты, черт, Том, — сказал Уилсон. — Стар я уже стал, так бегать.

И правда, он весь взмок, как землекоп, пот лил с него градом. Мимо прошла молодая мать, красоты необычайной, с близнецами в коляске. Уилсон замер на миг, созерцая ее, любуясь — видно, представил, что женат на ней, служит ей, поддерживает…

— И вот же черт, мне вчера сорок стукнуло, а чувствую себя на все семьдесят.

Том, которому было шестьдесят шесть, промолчал.

— Хотел вас расспросить про этого козла-святошу.

— Флеминг мне уже сказал, — отозвался Том.

Он был подавлен, его почти трясло. Они сидели в парке Сент-Стивенз-Грин, памятном месте детства для всякого дублинца. Конечно, сам он был в детстве всего этого лишен, но уже взрослым, работая в полиции, он любил смотреть на матерей с детьми у кромки большого пруда, который сейчас далеко за его спиной. Любил смотреть, как они крошат белый хлеб знаменитым здешним уткам. Вечным уткам. Интересно, сколько лет утка живет? Он недавно узнал, что малиновка, эта чудо-птаха, живет на белом свете всего два года. А потом умирает. Это, конечно, дольше, чем стрекоза, которой отпущен один жалкий день, но все равно мало. Когда сидишь в ухоженном саду мистера Томелти, в спасительной тени живой изгороди, рядом всегда скачет малиновка — ждет, наверное, что ты ей червей накопаешь. А грудка у нее чудесная, алая — или, скорее, коричневатая, если приглядеться. Такая у него работа — точнее, была когда-то, — ко всему приглядываться, даже к грудке малиновки. Любит ли он малиновку так же, как любил Винни и Джо? Нет, а почему — разве не предусматривает этого план Божий, этот знаменитый неписаный, невидимый секретный документ?

— Этот падре просто запредельный мудак, — сказал Уилсон.

Том не припомнил, чтобы тот ругался у него в гостях. Наверное, раз они теперь сошлись ближе, то и могут друг при друге ругаться, а может, и нет. А «запредельный» — слово мудреное, книжное. Стало быть, ругательство — знак близости, а ученое слово — знак уважения. Может быть. К Уилсону стоит подходить с меркой «может быть». И все же он по-своему обаятелен. Тому казалось, будто он уже достаточно близко знает Уилсона. Весьма неожиданно. Люди раскрываются перед тобой постепенно, для того и нужно много раз допрашивать подозреваемых, не говоря уж о потерпевших, если те в состоянии это выдержать. Есть полицейские, равнодушные к боли и страданиям потерпевших. Они это оставляют за скобками. Но если об этом забудешь, то пеняй на себя. Ведь в том и заключается смысл их работы, залечивать раны.

— Знаю, что вы с ним общались, очень давно. Знаю, вы говорили на днях с Флемингом, но если б я мог залезть вам в голову… Вы ведь знаете, что он про вас сказал?

— Нет, то есть да, Флеминг говорил…

— Да-да, редкостный говнюк, к тому же трепло. Такого наплел! Священник, Том, священник, мать его! А порядочных людей в священники у нас не берут? Не судьба?

— Никакой он не священник, — ответил Том и много чего хотел добавить, но сдержался. Проглотил слова, что рвались наружу, прежде всего из любви к Джун и, возможно, — подумал он и сам удивился, — из любви к самому себе.

— Эти ребята — ловцы душ. Согласен, Том. Мы с О’Кейси наведались к нему, разговаривали с ним. Как же он нас обхаживал! Чаю нам сделал, или это его чертова экономка сделала. Чай с ванильным печеньем. Я ванильного печенья сто лет не ел.

— Потому что не любите? — спросил Том вопреки своему внезапному обету молчания.

— Мне подавай инжирные батончики! — Уилсон рассмеялся; смех его до странности не вязался с его обычной грубоватостью — звонкий, дробный, почти девичий. Мимо шли две старообразные монахини и, услыхав этот диковинный звук, смерили Уилсона пустыми, равнодушными взглядами.

Уилсон приподнял воображаемую шляпу и вежливо поприветствовал их:

— Сестры!

Монахини не ответили. Та, что постарше, была в головном уборе, похожем на лебединое крыло. Лебеди — тоже обитатели парка Сент-Стивенз-Грин. Шумные, красивые птицы, вроде тех чудесных стервочек-актрис в отеле «Шелбурн», где он много лет назад охранял именитых гостей Дублина. Две увлекательные адские недели.

Уилсон, казалось, впал в глубокую задумчивость. Есть в нем некая душевная мягкость, подумал Том и вновь порадовался, что приютил их с О’Кейси ненастной ночью в Долки.

— Я мечтал когда-то стать священником, — произнес Уилсон с торжественностью, что казалась лишь отголоском былой мечты. — Поехал в Мэйнут[41] атлонским автобусом, представьте себе! Мне было всего семнадцать, даже школу не окончил. Христианские братья[42]. Лупили нас до полусмерти. Но я все равно думал… что-то такое чувствовал… призвание, что ли. Как будто голос тебя призывает служить. Я этот голос слышал, Том.

— Просто… просто удивительно, — отозвался Том. — Честное слово.

Что ни говори, удивительно. Уилсон, этот краснолицый грубоватый увалень, плохо выбритый (хотя бы с утра побрился, и на том спасибо), возможно, с темными делишками на севере, возможно — сколько же тут «возможно»! — с красавицей-женой и выводком ребят, с его любовью к хорошим костюмам, в галстуке с синеватым отливом, словно перо черного дрозда, — и этот самый Уилсон когда-то в сокровенной глубине души, там, где живет то, что движет человеком, лелеял мысль стать священником.

— И знаете, что меня оттолкнуло? Архитектура их поганая! — Уилсон вновь рассмеялся. — Представляете?

— В Мэйнуте, да?

— Ага, их распроклятые казенные корпуса. Точь-в-точь тюрьмы или психбольницы…

И Том добродушно засмеялся — дескать, понял. Уилсон не смог себя представить в одном из этих корпусов, тем паче в унылом костюме, что обречены носить священники.

— В общем, этот самый Берн — если можете о нем рассказать подробнее, буду благодарен. Знали б вы, что он говорит. Понимает — ему крышка. Мы его возьмем за жабры, прижмем, это уж как пить дать. Есть пятнадцать мальчишек, готовых дать показания. Одни шалопаи, по ним видно, другие — славные вежливые мальчики, из тех краев.

«Славные вежливые мальчики» — странная все же фраза.

— На самом деле я с ним не знаком, — ответил Том. — Я знал второго. То есть, его я тоже ни разу не видел. Отец Таддеус. Я с ним не был знаком, но слышал о нем.

— Еще до той истории с фотографиями?

— Мне о нем рассказывали — дескать, темная личность. Так давно это было…

— Да, так давно… — И Уилсон вздохнул, словно чуял в этих словах трагедию.

Так давно. Неумолимый бег времени. Тысячелетия. Людские страдания. Сомнительный парад истории. Войны, гнет, империи. И ключевое слово здесь — империи. Империя ирландского духовенства, где есть свои короли и свои армии. Внушительные, зачастую тучные люди — только не Маккуэйд, тот был стройный, поджарый, как борзая, — те, чей перстень полагалось целовать при встрече. Встань на одно колено, чертов легавый, да возьми лапищу, протянутую манерно, в духе щеголей позапрошлого века, и приложись губами к большому рубину или гранату, да смотри не напускай слюней.

— Но эта гадость — не давние дела. Эта гадость творится сейчас.

— Мы ведь это уже обсуждали, разве нет? — спросил Том. Разве мог он рассказать Уилсону о бедах Джун? Это не просто выглядело бы предательством, это и значило бы предать. Слова, сказанные супругами наедине. Нет лучше исповеди — не от грешника священнику, а от любимой прямо в сердце любящего.

— На самом деле так и не обсудили, — ответил Уилсон. — Вот что меня удивляет. Вспоминаю наши разговоры — и никакой информации не могу извлечь.

Сказано это было не без затаенной обиды, Том впервые уловил в голосе Уилсона эту нотку. По-хорошему, было от чего расстроиться.

— Понимаю, — сказал Том, ничего на самом деле не понимая.

— Он бросается обвинениями. — В голосе Уилсона просквозила вдруг беспомощность. — Я просто обязан у вас спросить. Мне так, черт подери, неловко вас спрашивать. Тьфу, даже стыдно.

Том поражен был новой догадкой. Итак, Уилсон пристыжен! Значит, уважает его, Тома. Может быть, глубоко уважает. Вот как! Тома захлестнула вдруг радость. Вот что значит почтительность!

— Если я сдвину дело с мертвой точки, без грязи не обойдется. Много всплывет дерьма.

— Вы обязаны дать делу ход, — сказал Том коротко и с жаром. В глубине души за себя он не боялся, нисколько. А все его хваленое «чувство справедливости», его извечное бремя, распроклятая неподъемная тяжесть, под которой на его месте сломался бы штатский — этот груз он ни за что бы не сбросил, даже сейчас. Даже сейчас, когда что-то подтачивало его покой и безопасность, грызло, точно гигантская крыса — даже сейчас срывался с губ этот гимн. Узнай правду, раскрой преступление. Найди виновных и призови к ответу.

— Не хочу… — начал Уилсон и умолк, уставился перед собой.

Чего-то он не хочет делать. И Том догадывался, чего именно. Не хочет «поганить» ему заслуженный отдых — так бы, возможно, выразился Уилсон. Не хочет выволакивать старого полицейского из берлоги, ослепив его светом правосудия. Старого полицейского, вдобавок с медалью Скотта! Наверняка Уилсон про нее знает. Всего лишь бронзовая, но все-таки! Подставил себя под пулю психа в семьдесят втором. Строго говоря, то и не псих был, просто несчастный парень, у которого все в голове смешалось. Одурел от страданий, что выпали ему в жизни. Хотел застрелить жену, но Том заслонил ее собой и получил пулю в плечо. Минута храбрости, видит Бог. Он и сам не знал, почему он так сделал — сделал, и все. Он и хотел бы понять, что нашло на него тогда, но не мог. Безрассудство. Страшный, страшный раздрай в душе после истории с отцом Таддеусом. Временами на него находило полное безразличие к собственной судьбе. Когда он сидел за рулем, его так и подмывало иногда проехать на красный свет — глупость редкостная, если вдуматься, и опасно. Так, накатывало время от времени. И когда тот парень — как же его звали, Перселл, а имя? — кажется, Тим, Тим Перселл, стал размахивать своим табельным пистолетом — он был механик в армейской службе снабжения, зачем ему вообще выдали оружие? — Том не почувствовал ни намека на страх. Лишь пронеслось в голове: не стреляй в жену. Уж лучше в меня. И за это его наградили медалью. Медаль Вальтера Скотта, так она называется, но автор «Айвенго» тут ни при чем. Учредил ее один янки, полковник Скотт, в награду полицейским за доблесть. Том помнил, конечно, где лежит медаль, но почти о ней не вспоминал, как и о своей так называемой «доблести». Однако сейчас Том о ней задумался, хоть Уилсон ее не упомянул. Но если бы Тома приперли к стенке и спросили, как относится к нему Уилсон, он, скорее всего, ответил бы, что тот его уважает, как уважает старого молодой. Или уже немолодой? Сорок! Том бы и сам не хотел, чтобы ему снова было сорок. Да и шестьдесят шесть ничуть не лучше, если на то пошло. Боже сохрани!

Уилсон по-прежнему смотрел перед собой. Лицо его Том видел вполоборота, но даже с этого ракурса на нем читалась серьезность. Глаза, большие и влажные, смотрели в одну точку — не вблизи и не вдали. А сбоку от него по объездной неслись с ревом дублинские машины. В былые времена здесь сновали возчики, жизнь текла под мелодичный перестук конских копыт, а теперь слышен лишь львиный рык двигателей. Стайка озорных воробьев приземлилась перед ними на асфальтовую дорожку, словно кости, брошенные рукой великана. Они искали крошки, зазевавшихся букашек — всякую мелочь, способную порадовать воробья. Как же мало им нужно!

Уилсон кивнул, словно про себя сделал вывод, но не желал делиться с Томом.

— Я вас отпущу, — сказал он не к месту, потому что первым встал, одернул брюки и снова кивнул, на этот раз с улыбкой. Это себя он отпускал, а не Тома. Улыбка ему шла, и он, скорее всего, об этом знал. Но, как бы то ни было, Том был благодарен ему за улыбку. — До скорого, — прибавил Уилсон. — Удачи.

И двинулся прочь, навстречу новым событиям дня.

Том встряхнулся, словно очнулся от дремы. Нечто подобное с ним бывало в кинотеатре, в конце фильма — ты ушел в себя, грезишь наяву, и вдруг вместо пейзажей Дикого Запада рядом с тобой засаленные кресла, и зрители расползаются, словно растревоженные мокрицы. Надо встряхнуться, вернуться в «реальный» мир. В реальный мир. В мир, которому до боли недостает реальности. В чертов реальный мир с его суетой и хаосом, с желанными островками покоя, даже красоты. Да уж. Как вот этот парк с разбойниками-воробьями и шоссе с ревущими автомобилями. Возможно, есть между ними граница, но кто ее охраняет? Загадка. Где граница между нашей Землей и космосом? Где кончается Млечный путь и начинается другая большая галактика? Если сам он состоит из атомов, как он убежден, и между этими атомами есть расстояния, то где пролегает граница между ним и парком? Может быть, даже в эту секунду, вставая со скамьи, он теряет атом-другой? Придут сюда его друзья-криминалисты, возьмут со скамьи пробу и установят точно, стопроцентно, что здесь сидели он и Уилсон за серьезной беседой. Или за праздной беседой? Шутливой? Игривой? Опасной?

Что это значит в наше время, быть стариком? Каким видят его окружающие, все эти мамаши с детьми? А возле пруда с утками сидят, наверное, на лавочках студенты из Тринити-колледжа, если не боятся замерзнуть, и туристы-иностранцы с путеводителями глазеют на причудливые дублинские здания, не зная их истории. Ворота изменников и пустое место посреди парка, где когда-то на потеху публике стояла статуя Георга II, которую взорвали, когда Тому было семь лет. Новость эта докатилась даже до его мрачной обители в далекой Коннемаре, даже до Братьев. Туристы и студенты знать не знают ни об этом, ни обо всем, что он помнит, что он видит наметанным глазом полицейского на каждом углу, на каждой улице — о преступлениях, бесчинствах, нападениях, погонях, допросах. Не потому что он стар и выглядит в их глазах стариком, а потому что он призрак на пенсии, осколок непонятного прошлого, солдат забытых войн, уцелевший неизвестно зачем. Реликт с побитой молью душой.

И все-таки по дороге к вокзалу он купил на Нассо-стрит мороженого в вафельном рожке, с двумя кусочками шоколада, малиновым соусом и цветной крошкой. Оказалось, на улицах уже продается мороженое — значит, наступило лето. Как же хорошо! Мороженое сделала ему чудесная девушка — выдавила из хромированной машины, похожей на колбасный пресс в лавке мясника. Мороженого ему хватило до самого Бутерстауна, и когда поезд шел между птичьей обителью и косой, он закусил конец рожка, высосал дочиста остатки и безжалостно сгрыз рожок.

Все это было очень хорошо. Но когда он шагал по древней гранитной мостовой Кольемор-роуд, мимо темных окон старых домов, встречавших его вопросительными взглядами — кто идет, друг или враг? — а небо тем временем расчистилось, будто сдвинули тяжелую облачную крышку, проварив под ней как следует море и землю, и сквозь прозрачное облачко в вышине просочились робкие лучи, точно струи небесного водопада, который, как все сущее, тоже подчиняется закону всемирного тяготения — в эти минуты он понял, что голова у него словно кишащий крысами чердак. Он чувствовал, что осажден, и не ошибался. А вечер выдался дивный. В такую погоду впору быть счастливым. Позабыть обо всем, кроме живописного вида. Но теперь он этого счастья лишен, как школьник, в наказание оставленный после уроков. Все, что было для него так просто, так естественно в эти безмятежные девять месяцев, отныне ему недоступно. Разумеется, он это знал. И смирился. Но смирение — это только полдела. В свое время он не дрогнул перед пулей, но он боялся стрелы — той, что описывала сейчас дугу высоко на небосводе жизни, так высоко, что вполне могло показаться, будто она удаляется от тебя. Но как бы не так, скоро она под собственным весом начнет снижаться, медленно-медленно, как стрелы древних лучников. По дуге, аккурат ему в сердце. Флеминг, Уилсон и О’Кейси с их гибельной дружбой. Он уже в капкане, который вот-вот захлопнется, и он взвоет от боли. В пакете, болтавшемся у него в руке, лежали двести граммов сосисок и три кило картошки. Для поддержания жизни. Стрела взмывала все выше, выше. Сейчас она замрет в зените и, чуть дрогнув, устремится вниз. Как стрелы былых времен. Как в древних легендах. Как в минувших войнах, чьи герои уже окончили странствия, получили свои награды. Герои, чьи испытания уже позади. Чей путь уже пройден.

Глава 13

Кто будет служить литургию мертвых? Господь посылает тебе судьбу, открываешь конверт, а в нем чистый лист, но там уже написано все. Наверное, так и есть. Ему вдруг нестерпимо захотелось рассказать свою историю кому-то, только обязательно глухому. Пусть он говорит, а собеседник не слышит. Вот так-то. Билли Друри знал, что произошло, вплоть до своей смерти. Конец истории остался нерассказанным. Знала и Джун, тоже до своей смерти, причем у Билли и Джун разные версии. Две недописанные главы, и даже когда он пытается в уме их объединить, непонятно, где кончается одна и начинается другая. И тяжело поверить этой истории даже наполовину, но верить он обязан, потому что первым долгом надо верить свидетелю. Многие недоразумения и несчастья происходят оттого, что свидетелям не верят, с ходу отметают их показания. Стоит бедняга перед тобой, выдает жуткие тайны, и на правду это не похоже. Но зачастую правда не похожа на правду, как выясняется в самом конце, когда уже поздно. И сейчас он должен верить — верить себе.

С этими мыслями подходил он к воротам замка, по обыкновению предвкушая спасительное плетеное кресло и вкусную яичницу с беконом, но тут его заметил сосед-виолончелист и окликнул почти радостно. Почти. Или, может, у него просто вырвался возглас? Или он звал кого-то другого? Том огляделся, но никого не увидел. Нарядный соседский флигель был старинный, викторианский, но балкон, разумеется, новый, или почти новый. Лак на деревянных перилах потрескался от соленых морских ветров. На подставку сосед водрузил свой «ремингтон», а между колен пристроил виолончель. Окликнув Тома, он махнул смычком, чтобы привлечь его взгляд. Том не знал, как себя вести. Понимать ли этот жест как приглашение? После визита Уилсона и О’Кейси Том дал себе слово больше общаться с людьми. Да и нравился ему этот длинноволосый тщедушный человечек. Он хотел помахать в ответ и, ограничившись этим, идти домой. Но это была бы просто-напросто трусость. Том считал себя вполне образованным человеком, но виолончелист — профессия возвышенная, полная секретов, тайных знаний. Странная музыка, загадочные композиторы. А Том полный невежда, никого, кроме Баха, не знает, и скоро это наверняка обнаружится. Но вдруг — закралась непрошеная мысль, — вдруг виолончелисту интересен он сам по себе? Во время их прошлых бесед Том отметил про себя его британский выговор и приятный едкий юмор, с которым сосед отзывался обо всем, даже о погоде. Как будто здешняя погода — его извечный враг. Спору нет, ирландская погода так редко отвечает планам местных жителей. Все праздничные дни непременно будут испорчены дождем. Это данность здешней жизни. Поездка к морю, начавшаяся под жарким солнцем, неизбежно кончится слезящимися от ветра глазами, нежданной грозой, пеленой туч. Сколько раз любому ирландцу, без различия пола и возраста, случалось лежать на пляже, коченея от холода, и ждать, когда рассеются тучи и опять выглянет желанное солнце! Вскоре дрожь переходит в конвульсии, в судорожный припадок. Бедолага, съежившись от страха, косится на небо одним глазом — потому что даже тучи и те здесь ослепительные, — пытаясь принять решение. Уйти или остаться? Стоит ли здесь лежать, если скоро и смерть покажется благом?

Но виолончелист, поднявшись и осторожно прислонив к креслу инструмент, подошел к перилам балкона, как можно ближе к Тому.

— Славный вечерок! — сказал он.

— Просто сказка! — отозвался Том.

— Хочется даже рискнуть и окунуться, — продолжал сосед.

Том силился вспомнить, как его зовут, всплывало ли хоть раз в беседах его имя, но напрасно.

— Поднимайтесь ко мне, выпьем по стаканчику, — предложил музыкант.

Том, ясное дело, заколебался. Ему понравился вечер в обществе Уилсона и О’Кейси, но это еще не значит, что он заделался душой компании. Искушение причиняло боль. Такой приятный человек, легкий, добродушный. И, как-никак, сосед. Живет здесь, наверное, давно. Интересно, сколько может протянуть человек после ухода на пенсию? Кто знает. А Тома так тяготили раздумья всю дорогу по Кольемор-роуд. Ему захотелось вдруг кому-то довериться, забыть о своей полицейской привычке сторониться людей, на всякий случай. На какой такой случай? На случай, если ему придется когда-нибудь арестовать виолончелиста? Глупости, Том. Исключено. Но мало ли что исключено…

— Конечно, сейчас, — Том сам от себя не ожидал такого ответа, — спасибо, — и ноги понесли его вверх по новеньким бетонным ступеням с правой стороны флигеля.

Он вдруг испугался: как же он пойдет в гости с пакетом? Ему стало неловко. Мелькнула дикая мысль выбросить пакет в щель между домами, но Том удержался. Стукнула позади него узорная калитка, и Том вздрогнул. Terra incognita. Начало дружбы. И тут же нахлынули мысли о будущих ее плодах, о том, как с этой минуты начнется череда прекрасного — как они с виолончелистом будут коротать зимние вечера за бокалом виски, а может быть, за шахматной доской, хоть и играет он плохо, — говорить о делах минувших, даже слушать музыку: он будет расширять горизонты, узнает, кто еще на свете есть, кроме Иоганна Себастьяна. Вот и отыскался глухой собеседник, которому Том мечтал поведать свою печальную историю? Вряд ли. Слух-то у него есть, должен быть, иначе как играть на виолончели?

Выйдя на балкон — просторный, по площади чуть ли не как сам домик, — Том понял, что с улицы видел лишь его часть. Из своего окна он мог разглядеть только передний край, где стояла винтовка, и, заслышав пальбу, он всякий раз выглядывал и видел виолончелиста по пояс, а ноги мысленно дорисовывал. Считай, тоже видел. Однажды он перекинулся с соседом парой слов возле узорной калитки — или он что-то путает? И впечатление осталось о нем приятное, хоть Том и различал его словно сквозь мутное стекло. Но в конечном счете музыкант оказался совершенно другим человеком — словно зашел в универмаг и купил себе новое «я». Том с первого взгляда определил, что рубашка у него дорогая — он бы такую в жизни себе не купил. Он всегда старался одеваться похуже, был мастером по этой части. За годы работы он научился «читать» людей и «читал» сейчас крохотного виолончелиста. Шелк, если он не ошибся. И складчатые брюки — другого слова не подберешь, именно складчатые, из какой-то тонкой материи, просторные, наподобие турецких шаровар — такие носили французские пехотинцы… как их там? Ах, зуавы! Вспомнил-таки! Ура! Рядом с таким великолепием он чувствовал себя оборванцем — в старом костюме, в жалком пальтеце. Но виолончелист стиснул обеими руками его правую руку — Том забыл ее протянуть, и она болталась по-дурацки, неприкаянная. На покупки он из вежливости не обратил внимания. Голова у Тома была словно закипающий чугунок с картошкой, с которого вот-вот сорвет крышку. Как же зовут его, как зовут?

— Ронни, — пришел на выручку музыкант. — Ронни Макгилликадди.

— А-а, — отозвался Том, — с гор Макгилликаддис-Рикс?

— Именно.

— Том Кеттл.

— Да. — Чуть стиснув напоследок руку Тома, музыкант осторожно выпустил ее. Чуть не раздавил! До чего же сильные у него пальцы — должно быть, от игры на виолончели.

— Я думал, вы… — начал Том, но решил не говорить слово «англичанин», чтобы не обидеть Ронни Макгилликадди. Вдруг он сочтет это намеком на несчастную ирландскую историю? Давние дела. Железная хватка англосакса. Но все-таки сказал, потому что пауза, вежливая пауза, к этому располагала. — … ну, англичанин.

— Нет, что вы, наш род в тех краях уже тысячу лет живет. Дольше. В горах Рикс.

— Красивые там места.

— Да.

— Но вы живете здесь?

— Этот дом мне достался от жены.

— А-а.

— Я решил его, знаете ли, не продавать.

— Ох, соболезную.

— Что?

— Так она не…

— Мы живем раздельно. Точнее, она в психлечебнице. Гм. — И он тряхнул кудлатой головой, словно пресекая дальнейшие расспросы.

— А-а.

— А вы женаты, Том?

— Был женат. Вдовец.

— А-а.

Вот какие пошли у них разговоры. Жалеет ли Ронни, что позвал его, или, напротив, рад? Даже стоя рядом с таким, как он, чувствуешь себя неотесанным мужланом. Том не считал себя мужланом, но все же… он ему не ровня. Но он же не ухаживать собрался за Ронни! Нам с тобой не ровня, Том, так говорили они с Билли, увидав на улице богиню. Но ведь он женился на настоящей богине. Совсем ему не ровня, он до сих пор не понимает, почему она его выбрала. Не понимает.

Наверное, все это читалось с ходу у него на лице, потому что Ронни сказал:

— Вижу, вы по ней горюете, Том, соболезную вам, такая потеря.

— Да, черт, как же мне ее не хватает, — отозвался Том, — что ни говори. — Он пожалел, что чертыхнулся, но это лишь добавило задушевности.

Виолончелист рассмеялся.

— Понимаю вас. Моя жена пока что в мире живых, но я по ней тоже тоскую.

Ронни кивком указал Тому на один из двух металлических стульев. Все же славно, подумал Том. Что любопытно, за пять секунд они сообщили друг другу самое важное о себе. Проходя мимо треноги, Том сказал:

— «Ремингтон».

— В самую точку! В оружии вы знаете толк. И немудрено.

— Да. Сколько отсюда до бакланов?

— Метров триста, плюс-минус.

— Я часто слышу пальбу.

Ронни чем-то насторожил его тон; он расправил складки своих необъятных брюк.

— Вы… вы против?

— Да что вы, какое там против! Ну, вы понимаете.

— Выпьете чего-нибудь? Кофе? Виски?

— От виски не откажусь.

— Вам разбавить или так?

— Мне, пожалуйста, крошечку воды.

— Крошечку?

— Капельку — я хотел сказать капельку. Да.

А вечер был дивный, кто бы спорил! День прибавился как раз настолько, чтобы обещать грядущие светлые летние ночи, когда темнеет в одиннадцать. До этого было еще далеко, но если спросить Тома, почему он не уехал из Ирландии, он бы точно назвал длинные летние дни как одну из причин. Американцы этому дивятся. Том слышал, как они ахали на О’Коннелл-стрит, когда ближе к полуночи было до странности светло, точно они на Северном полюсе. А если эти долгие дни согреты теплом, это дар несравненный. Тепло и безмятежные часы способны даже бандита превратить в святого. Летними вечерами не случалось ни грабежей, ни разбоя, насколько он помнит, а память у него профессиональная.

Виолончелист принес виски в красивых резных бокалах и с улыбкой продолжил созерцать море, светлый остров, бакланов, то и дело поглядывая на своего нового друга.

— Триста метров, — повторил Том, кивнул и замолчал на целую минуту.

Когда минута кончилась, Ронни Макгилликадди сказал:

— Триста.

— Ваша точно добьет, — заключил Том.

— Хотите попробовать, Том? — предложил Ронни. — Она заряжена.

Том ошарашенно уставился на Ронни, словно не ожидал приглашения. И верно, не ожидал. Всюду плясали мириады крохотных золотых и серебряных искр. Том забыл на миг, в какой стороне должно быть солнце, перед ними — если так, значит космос поглотил его целиком, — или у них за спиной. Меж тем солнце знало, что делать, и клонилось к закату между оранжереей и холмом по ту сторону замка. Но свет просачивался сквозь зелень страстоцвета, что томился у Ронни в большом горшке. Вьющееся растение держалось на хлипкой подпорке, воткнутой в землю. Вертикального здесь было немного: эта подпорка, подставка для винтовки да еще пюпитр с нотами возле стула Ронни и карминной виолончели. Недешевая, должно быть, штуковина, подумал Том. На нотном листе было написано четко, черным по белому: «Кол Нидрей» — название это могло бы поставить его в тупик, как и любого другого, но оно отозвалось внутри, пробудив давнее воспоминание. Золотой и серебряный свет проник в глаза до самого дна, устроил там пляску, почти ослепив его. Кол Нидрей. Направляясь к треноге с винтовкой, под пристальным взглядом Ронни, потягивавшего виски — Том к своему не притронулся, он же трезвенник, но он с радостью принял бокал и держал в руке, как того требовал этикет, — он спрашивал свою стариковскую память, откуда взялась эта фраза. В семнадцать лет, в первые месяцы армейской службы ему сказали, что его отправляют в Палестину. Да, теперь вспомнил. Брошюрки эти дурацкие. Они сейчас в одной из неприкосновенных коробок. Дойдут ли у него руки их разобрать? Кто знает. Сержант дал ему брошюру о праздниках, арабских и еврейских, чтобы он не оскорбил местных жителей. Можно подумать, его винтовка их не оскорбит. А заодно брошюрки о местной кухне, обычаях, истории и обо всем подряд. И разговорник, арабский и еврейский. Советы, как разговаривать с женщинами и девушками, арабскими и еврейскими, и даже не думать о том, чтобы пригласить одну из них на свидание. Как пройти на вокзал? Дайте, пожалуйста, ключ от моей комнаты. Сколько у тебя братьев и сестер? И Том изучил брошюры от корки до корки, потому что ему было семнадцать и он хотел продвинуться по службе. Он вышел наконец из приюта и возвращаться не собирался ни под каким видом, и выучил бы с радостью наизусть хоть тысячу брошюр. А потом, в конце года или в начале следующего, британцы ушли из Палестины, и сержанта эта новость почему-то застала врасплох, и все учение Тома пошло прахом, и вместо Палестины его отправили в Малайю, где империя продолжала свои темные дела. Но, так или иначе, он набрался знаний — тогда они ему не пригодились, зато пригодились сейчас, полвека спустя, на этом роскошном балконе, в компании этого занятного человека, — он знает, что значит Кол Нидрей, потому что в брошюрке сказано было, что это молитва, которая читается в канун Дня искупления. Искупление. В семнадцать лет слово это ничего для него не значило, зато теперь значит очень много. Все клятвы и обеты, что дал ты в этом году, но не исполнил, отменяются, аннулируются: Кол Нидрей. И это тоже полвека назад было для него пустым звуком, а сейчас он этого жаждет всей душой.

Ронни поправил зажим на подставке для винтовки — видимо, готовил ее для Тома.

— Кто это там бегает, Том? — Кивнув, он сделал жест в сторону сада Томелти. Том посмотрел вниз.

— А-а, сынишка мисс Макналти.

— По-моему, это девочка, Том.

— Девочка? — Том пригляделся.

Значит, не он один ее видит.

— Не знаю, — сказал он, чуть помедлив. — Ей-богу, не знаю.

— Уж не призрак ли? — небрежно заметил Ронни.

— Чей призрак? — спросил Том, немного страшась ответа.

— В шестидесятых, во время раскопок на острове, в яме нашли кости ребенка. Просто брошенные, даже не погребенные. Древняя яма, судя по всему. Древний ребенок. Может, это она и есть. Смотрите, исчезла.

— Да, — отозвался Том.

— Вы не верите в призраки?

— Верю, — решительно ответил Том.

— Я вам ее приготовил, — сказал Ронни уже не про девочку, а про винтовку.

— Отличный у вас прицел, Ронни. — Том заглянул в окуляр. — У меня старый «Уивер», весьма качественный. Но ваш… ваш…

Том восхищался искренне. Должно быть, он проморгал настоящую революцию в оптических прицелах. Много-много лет он не обязан был стрелять из винтовки. Даже свет в прицеле был какой-то особенный, Том не понимал почему. Казалось, бакланы сидят прямо под носом, он различал и ракушки на черных камнях, и бахрому темно-бурых водорослей, скукожившихся за время отлива. При этом свете все представало холодным и неприютным. Бакланы словно были грубо вытесаны из темных камней. Интересно, что будет, если плавно взвести курок, вдавить указательный палец в полумесяц спускового крючка и пустить пулю птице в грудь, и смотреть, как баклан упадет, далеко-далеко, но все же так близко. Однако в душе он знал, что никогда не нажмет на спуск.

Когда он отошел, улыбаясь Ронни, мотая головой и думая про себя по-дурацки, что от него ожидался выстрел, он увидел, что крошка-музыкант поставил меж колен виолончель, взмахнул смычком, коснулся струн грациозным жестом, точно в танце:

— Вы не против, если я сыграю?

— Нет, что вы, рад буду послушать. Я вас слышу постоянно. Бах. Баха я узнаю.

— А вот это знаете? Это Брух.

— Бах?

— Да нет же, Брух. Брух. «Кол Нидрей». Брух был немец, махровый протестант, но он сочинил эту прекрасную еврейскую мелодию.

Том хотел было ответить: да, знаю, знаю про День искупления, и про обеты и клятвы, которые мы не сдержали, и про освобождение от них, но промолчал. Пусть Ронни Макгилликадди считает его невеждой. Не хотелось рассказывать о Палестине и о том, как он в семнадцать вышел из приюта. Меж тем Ронни взял первую протяжную ноту, не дав ему заговорить. Том откинулся на спинку стула. Найдется ли в жизни что-нибудь приятнее? Бокал виски, пусть нетронутый, и догорающий весенний день, и тебе играет человек, который не осудит, если скажешь глупость. Ценное качество. Том в своем темном пальто все глубже откидывался на стуле, а в трехстах метрах отсюда бакланы, которых Том по скромности своей пощадил, наверняка тоже слышали музыку, и была в этой музыке вся любовь его, все его смятение, даже его давняя вина, и музыка эта наполняла голову Тома золотым и серебряным светом.

И, скорее всего, музыку слышали и супруги Томелти, и молодая мать, мисс Макналти, и ее сынишка, который ел сосиски с помидорами, ведь было всего лишь время ужина. Представив, как мальчик ужинает, Том подумал с теплотой о сосисках в пакете, стоявшем возле ног.

Ронни Макгилликадди, казалось, сам не слышал музыку; лицо его преобразилось, выражения сменяли друг друга ежесекундно, глаза были плотно закрыты, он то и дело запрокидывал голову, тряся волосами, и в ноты он даже не заглядывал, как будто извлекая звуки из самых глубин своего существа.

Так вот он, тот самый глухой собеседник, о котором Том мечтал. Он сидел разнеженный, умиротворенный, все глубже погружаясь в музыку, и когда он закрыл глаза, перед ним возникло любимое лицо Джун. Любимое, любимое лицо. Впервые за долгое время он мог вглядываться в него без страха, без содрогания. Как солдат, выходящий на поле боя несмотря на свой ужас, вдруг понимает, что мужество смыло прочь его страх. Первое ее лицо, юное, и все другие лица, сменявшие друг друга с течением лет. Лицо Джун плыло перед глазами, воскрешая в памяти каждый прожитый ею день. Ведь было много хороших дней и после гибели отца Таддеуса. Том в это верил. Сразу после этого — даже радость. Ликование. Она от чего-то освободилась — словно до той поры была в паутине. Безумная смесь мисс Хэвишем и сиротки Эстеллы[43]. Только, пожалуй, не в свадебном платье, а в наряде для первого причастия — в диковинном подвенечном уборе ирландских девочек. Кто-то ему рассказывал, что у мисс Хэвишем был прототип, женщина, жившая в одном из больших домов близ парка Сент-Стивенз-Грин. Ах, да это Атракта Гири, целый кладезь старых баек, ему рассказывала. А к чему она это говорила, он забыл. А дети были тогда такие маленькие, постоянно требовали забот, удивляли на каждом шагу. Может быть, со смертью Мэтьюза она сочла, что вокруг ее детей вырос защитный бастион и хранит их детство. Дети росли, а Том и Джун проходили все вехи родительства. Первый школьный день, так потрясший Джозефа. Ближе к вечеру он пришел домой и заявил: «Все, мамочка, больше я туда ни ногой…» У Джун едва хватило духу ему сказать, что в школу придется ходить каждый день. Лет двадцать или около того живешь будто в танке, глядя на мир сквозь крохотное отверстие, и видишь только то, что связано с детьми. Обувь — нескончаемая вереница башмаков, чем дальше, тем больше размером; одежда — та, что на них, и та, что на вешалках в гостиной, и та, что на веревках на заднем дворе, как величавые знамена средневековой армии, разбившей лагерь. А их семейная жизнь стала зачастую напоминать поединок, и ссорились они порой так, что у детей глаза на лоб лезли от ужаса. Потом накал слабел, гнев остывал, мирились в любом мало-мальски уединенном уголке. «Прости меня, Джун». «Прости, Том». Счастье примирения. Ключ к миру в семье, да и к миру вообще — этого он так и не достиг. Просто быть в согласии с собой, как сейчас, когда звуки «Кол Нидрей» пронзают его, словно игла шприца в умелых руках медсестры, виртуозно, без боли, вечная рука, знакомая каждому из нас — раз, и все, и уже не больно. Просто быть в мире с собой и просить прощения. Сознавать изначальное несовершенство и ущербность всякой любви, даже такой безмерной и искренней, как у него к Джун. А в спальне — ее колдовские наряды, ее «цацки», ее шкатулка с украшениями — сапфировый браслет, что он купил ей на день рождения в ювелирном магазине на Кейпл-стрит, висячие серьги из слоновой кости и весь урожай золотых и серебряных вещиц, собранный за эти годы. Выросшая без матери, Джун вознамерилась стать лучшей матерью на свете, начать все с чистого листа, и всегда говорила Винни: «Доченька, когда ты вырастешь большая, а твоей бедной старушки мамы не будет на свете, все эти сокровища достанутся тебе. А ты их передашь своей дочке, а она…» А Винни рыдала: «Мамочка, мамочка, не передам, ведь ты никогда не умрешь». «Верно, — смеялась Джун, — я никогда не умру». Раз в два года, перед этим во всем себе отказывая, они всей семьей садились на паром на берегу Лиффи, где реку грозно обступали склады и подъемные краны, и плыли на остров Мэн, где останавливались всякий раз в одном и том же месте, в пансионе «Свитер», где хозяином был бесценный (словечко Джун) Герберт Квирк, и отдыхали они всегда одинаково — неизменные ведерки и совки на ветреном пляже, обильные порции жареной рыбы с картошкой, вечера вдвоем для Тома и Джун: шумная дискотека, танцы до упаду под модные мелодии — в представлении Джун это и был рай. Ни один отпуск не обходился без портативного радиоприемника Джун — Тому их поездки вспоминаются под аккомпанемент «Радио Каролина», которое Джун слушала с утра до ночи. Во всяком случае, до ужина. Таскала приемник с собой в уборную, ставила на пол в спальне, когда им удавалось урвать двадцать минут любви в надежде, что дети не прибегут из палисадника. Маленький Джо мечтал об одном — стать байкером. Его манили их шик и блеск, он смотрел на них восхищенными глазами, зачарованно слушал пеструю музыку их речи, перекличку всевозможных акцентов, от Ланаркшира до Ланкашира и даже Северной Ирландии, откуда тоже приезжали парни и девчонки, сбежав на неделю от тягот войны. На острове Мэн Винни в первый раз поцеловалась — в четырнадцать лет, с юным англичанином. Том помнил неистовый жар, что исходил от Джун на танцплощадке, влажное тепло ее одежды, когда она отдавалась танцу; она обладала чувством ритма, которым Том был обделен, ну и пусть, в те времена принято было танцевать, не касаясь друг друга, каждый пылал сам по себе, словно вулкан исступления и восторга, исключением был медляк, долгожданный (для Тома) медленный танец, когда Джун обвивала его руками, взмокшая, прелестная, раскрасневшаяся — «Боже, Том, я вся как помидор — только не говори, сама знаю!» — и какие сильные были у нее руки, а живот мягкий и плоский, даже после двух родов, и грудь нежная, и жар от нее шел, как от печки, и как же это было отчаянно прекрасно, пьяняще, лучше любого аттракциона в парке, лучше даже, чем самый дивный морской пейзаж — совершенная женщина, его идеал, и плевать на все ссоры, скандалы и размолвки, его эталон красоты, образец, мерило, вечное сияние Джун.

Музыка пронзала его, умиротворяла. Ноты, выстроенные в определенном порядке маэстро Бахом — нет, маэстро Брухом, — пригвоздили его к сиденью. Ум его унялся, затих, присмирел, будто норовистая лошадь под руками знахаря. Закрыв глаза, он отчетливо видел перед собой жену, читал ее, словно поэму. Все, что у него отнято. Как быть ему — гневаться или тихо скорбеть? Его не оставляла безумная мысль, что вопреки диктату времени она здесь, не в памяти, а наяву, главное — не открывать глаз. Стоит открыть глаза, и она исчезнет. Но Ронни Макгилликадди извлекал из виолончели тысячи дивных нот, старинную еврейскую мелодию словно вливали в Тома, вливали в самого Ронни — тот раскачивался, даже что-то бубнил, как одержимый — можно подумать, совсем помешался бедняга, в потустороннем мире пребывает. Да они оба в потустороннем мире, а Джун живая, живая, прекрасная, мудрая, и всегда будет здесь, полная жизни, безмятежная, словно Мадонна на старинном холсте, главное — не открывать глаз. Он протянул руки, чтобы взять в ладони любимое лицо. Взять в ладони нежные щеки, коснуться смуглой кожи, удержать ее, удержать.

Глава 14

Такова дружба, даже странная дружба, предложенная мимоходом. Почему-то это не удивило Тома, а обрадовало безмерно. Кто он, его сосед Макгилликадди? Крохотный бог музыки? Их встречу Том пережил благополучно, не сгорая от унижения, не краснея от стыда за свою глупость. И девочка эта вновь им явилась. И давняя история о ребенке в яме. Тело на дне ущелья, ножевые раны. Просто какая-то дикость. Жестокое нападение. Мальстрем. И Джун.

По горной тропе они взбирались вместе, следом за двумя священниками. Легко сказать. Но вправду ли это было? Своим трезвым умом следователя он понимал, что не может это быть правдой. Но, несмотря ни на что, все видел как наяву. То есть помнил, а значит, правда. Правды этой недостаточно, потому что никому она не поможет, но все-таки это правда. Правда — и неправда. Возможно ли такое? Все дело в том, что Джун, сбросив с плеч тяжесть, заронила в себя нечто иное, намного легче, но смертельней. Зерно своей будущей погибели? Заразу, отраву. По горной тропе они взбирались вместе. Слившись воедино — можно сказать, бутербродом, черт подери. Он кусок хлеба, она ломтик ветчины. Словно ломтик ветчины, распласталась она у него под пальто — так расплющивается крыса, чтобы пролезть в узкую щель, — и прилипла к его спине, растеклась вдоль хребта, невесомая, будто ее здесь и не было — а может, ее и не было? На стоянку заехали они безгрешными, законопослушными гражданами, чистыми, как младенцы. Из машины вышли ни в чем не повинными. До той минуты. Далеко впереди Том увидел темный силуэт — как выяснилось, Берна, шедшего по следам товарища, что убежал далеко вперед. Эй, Том, ты-то вперед не забегай, — осадил он себя, — ты же не сразу понял, что это Берн. Но на пыльной, заросшей бурьяном стоянке машин было всего две — Тома с Джун да нелепая малолитражка-пузырь с прозрачной крышей. И разминулись они на считаные мгновения. Но Том подумал: ботинки, толстые носки — они, наверное, станут переобуваться, сидя на порожке своего «пузыря»; лучше задержаться в тени, пусть думают, что никто их не видел. Никто. Чуть выждав, он заехал на стоянку, и они вылетели из машины — Джун уж точно вылетела, и он увидел обоих священников далеко впереди, дальше, чем думал, ведь они с Джун приехали сразу за ними следом, — значит, не переобувались, рассудил он как полицейский. Да какая разница? Он окинул взглядом тропу и лес выше по склону, и увидел другую тропку, терявшуюся среди деревьев, и что-то ему подсказало: может быть, тропка эта ведет прямиком к вершине — надо их опередить и караулить наверху. Караулить — а зачем? Неизвестно. Он окаменел от ужаса, когда Джун выхватила из-под свитера их старый добрый хлебный нож. Достала, а сама юркнула к нему под пальто, распластавшись по-крысиному, недоступным человеку способом. И заползла повыше, подтянулась, прилепилась к его спине гигантским пластырем, опять же совсем не по-человечески. Что греха таить, он взял в жены колдунью. И он зашел в лес соседней тропой, и, видит Бог, был он молод, в самом расцвете, и буквально летел вверх по склону, перепрыгивая через ямы и валежник, и они поднимались все выше, он и его любимая, его бесценная Джун, в крысиной своей ипостаси — нет, наделенная всеми дарами крысы. И они обогнали Берна — тот, пыхтя, взбирался по соседней тропе, и все было против него, все замедляло его движение — и дряблое пузо, и неудачная обувь, и ужасный вязаный джемпер, и черные поповские носки. И промчались мимо его друга — да можно ли назвать его другом? — сообщника, подельника — оба они пожирали детские тела, а детские души сокрушали, ломали, оскверняли, грозили разрушить — коверкали детские жизни, направляли их в иное, извращенное русло, иссушали навек живительные родники счастья. И когда они наконец достигли вершины, внизу под ними, милях в двадцати, между горой и морем раскинулся, как на ладони, весь Дублин, сверкая отполированными крышами машин — и не верилось, что есть на свете такая красота. А еще дальше — зеленые дворики Уиклоу, словно почтовые марки, эти крохотные королевства, рассыпанные щедро, изобильно, на радость сердцу путника — если сердце еще способно радоваться, выдержав подъем. И уже на спуске, проходя через вырубку, они столкнулись вдруг с Мэтьюзом — он что-то напевал под нос, и крепкие ноги несли его вперед, навстречу долгой жизни со здоровым сердцем, и едва они с ним разминулись на высокой кромке длинного ущелья, где из-под ног у них срывались острые куски породы, словно в чью-то гигантскую глотку, Джун выскользнула у него из-под пальто гладким камушком и рванулась прочь, потрясая старым хлебным ножом, купленным в первую неделю после свадьбы. Весь хлеб в доме, до последнего куска, резали они этим ножом. Джун неслась изумрудной вспышкой, зимородком, рассыпая искры, лицо лучилось, точно окружено было нимбом, и она подлетела к Мэтьюзу, тот вскрикнул в испуге, отпрянул, и она набросилась на него с ножом, молниеносно, как ниндзя — мелькнула в воздухе размытым пятном ее рука, и ах! — нож вонзился в него, так стремительно, что он не успел защититься, и Джун ему что-то крикнула, то, что он должен был услышать перед смертью, Том не разобрал, что-то немыслимое, слова-булыжники, и Мэтьюз протянул руки — Том не понял, что это было, мольба, ужас или смирение… туда они добрались по короткой тропе, Джун прилепилась к нему… нет, быть не может, не могло это вот так произойти — почему, в таком случае, на нем не осталось ни следа крови, где же вся кровь? Уж не вампир ли он? А Мэтьюз покатился в пропасть, как бревно — сорвался, ощутив под ногами бездну, и бездна поглотила его в мгновение ока, немыслимо быстро, но, если на то пошло, падение — это всегда быстро, он падал и падал, а Том смотрел, стоя на краю обрыва, как Мэтьюз с воплями летит вверх тормашками, подпрыгивая на острых камнях, а Джун стояла рядом, и свет в ней погас, словно потушили лампу, стояла одинокая, с ним рядом, но сама по себе, и смотрела на Мэтьюза, распластанного далеко внизу, на каменистом дне ущелья, руки-ноги враскорячку (словно он швыряет курам зерно, подумалось Тому), и он затих, и все было кончено, и Том повел прочь жену, свою красавицу-жену, свою Джун, и они затерялись в лесу, словно волки, словно зайцы или сойки, да какие угодно звери или птицы, что хоронятся в чаще, сторонясь людей. Вправду ли мелькнул перед ним Берн, или ему померещилось?

Это и есть правда, если она кому-то нужна. Вот как все было. Так оно сохранилось в памяти у Тома. В спальне он нашарил в тумбочке свой жестяной портсигар. Принес на кухню, достал спички, тоненькие, хлипкие, не для его толстых пальцев. Дело было на другой день после волшебной игры Макгилликадди, и, раз уж он снова один, то и нет для него места лучше плетеного кресла. И нет занятия приятней, чем любоваться видом из окна. Если он не ошибся, май на исходе, не за горами июнь, а значит, все, что он видит перед собой — это приметы лета, ирландского лета. Свирепый ветер задувал вдоль узкого пролива, бесновались волны. Был в разгаре прилив, и огромные массы воды прокладывали путь меж скалистым берегом и каменным островом. От лодочников на пристани Том знал, что ближе к южной оконечности острова есть водоворот. Он представил бурную воду, могучую воронку. Что будет, если заплыть туда случайно? Винни плавала возле скал за садом, но дальше трех метров в открытое море не заплывала из страха перед течением. Перед водоворотом. Все здешние лодочники давно обзавелись навесными моторами. От весел здесь, разумеется, толку нет. Ему казалось, что кровь у него загустела, как морская вода, и пульсирует, словно прибой. Он достал спичку, чиркнул раза три-четыре и с жадностью зажег сигару. Блаженное тепло, пряный дымок. Он наполнил дымом свои изношенные легкие, задержал на миг дыхание, выпустил большое облако, как хиппи с косяком. Как Джун с косяком! Вот это да! Теплая волна захлестнула его. Он согрешил против медицины, совести у него нет! И хоть на море бушевал ветер, а остров казался затерянным среди хаоса, день был теплый, по-летнему теплый, в раскрытое окно струился свежий нагретый воздух, пропитанный солью. Радости планеты, этой странной Земли, где ему выпало жить, чью горстку атомов он одолжил на время. А когда сам распадется на атомы, тогда и вернет долг сполна.

Так долго он был счастлив. Счастлив, казалось ему. Оправдан? Защищен? Но он же полицейский, ум его буксует, мысли застревают всякий раз, стоит вспомнить о происшествии в горах. Происшествие в горах — что это он такое говорит? Убийство с отягчающими обстоятельствами, за такое светит пожизненный срок, без права на амнистию, учитывая особую жестокость и отсутствие раскаяния. Допустим, это он убил Мэтьюза. Допустим, из любви к Джун, из бесконечного к ней уважения, из ужаса перед страданиями, что перенесла она в детстве, он убил Мэтьюза. Что будут значить обстоятельства дела для адвоката? Ничего? Для сурового судьи? Для строгих, респектабельных господ присяжных, что взирают с трибуны на барахтанье падших созданий? Пожизненный срок, без права на амнистию. За убийство священника, духовного лица? А считать ли это тяжким преступлением, если священник — губитель детских душ? Пожиратель счастья? Разрушитель судеб? Осквернитель тел? Мерзавец, негодяй, бессердечный подонок с пенисом вместо души? Считает ли закон это убийством? Рассуди же, О’Кейси, выскажи мнение, дай трезвую оценку, опираясь на свои знания, скажи свое тихое слово, что отразит самую суть с ювелирной точностью. Растлители детей? Нет хуже злодеяния. Crimen pessimum, так это определяет церковь. О crimen pessimum следует сообщить в Ватикан, а архиепископ Маккуэйд не стал. Но викарный епископ ему доложил о crimen pessimum. Священник с фотоаппаратом, мать его! Берн наводит фотоаппарат, подбирает ракурс. Что скажете на это, Ваша светлость? Он предпочел замять скандал. Это и есть точка отсчета. С той минуты начался ад, выкристаллизовался, обрел форму — ад для Джун и для тысяч детей. Комиссар на пороге резиденции, размахивает снимками. Это вам, Ваша светлость. Crimen pessimum. За такое преступление даже самой суровой кары будет мало. Разрезать негодяя на кусочки, как в Китае, потом поджарить, как во времена инквизиции, затем придушить слегка, а пока он не издох, выпустить кишки, потом четвертовать поганца. Казнь по-ирландски, участь Роберта Эммета[44]. А останки свезти на тележке мясника в зоопарк и скормить львам. Как в Древнем Риме. Изничтожить, стереть с лица земли, расщепить на атомы — нет, даже атомы и те расщепить, чтобы ни один не вошел в состав чего бы то ни было, звезд, кроликов, вод морских, золотых колец — не осквернил бы ни единой частички бесценного Божьего мира. Пустите детей приходить ко мне. Нет преступления сквернее, нет гаже crimen pessimum, и нет ему прощения. Сотворить такое с Джун, с ее душой! Сколько же их, поруганных детей! Сколько их было за всю подлую ирландскую историю, и ни один горн не возвестит об их спасении, никто не примет их в любящие объятия, не омоют их ран добрые руки. Священники! Вчерашние мальчишки, торгующие святостью и добродетелью. А сами святы и добродетельны, как… нет, ни с одним зверем, ни с одним существом на земле не сравнить их. Акула хищник, но эти хуже акул.

Том, сидя в кресле, весь кипел, как пастуший чугунок с фасолью. Он растревожил злые силы. Его словно издырявили таинственные мечи незримых врагов. Убив Мэтьюза, Джун не освободилась. Со стороны казалось, это свобода, новая жизнь. Начало. Детей она растила виртуозно. Жизнь прожила образцовую. Обыкновенная женщина, из тех, что украшают собою мир. Из жертвы она в свой черед стала убийцей. С полным на то правом, не веря ни в судей, ни в суды, ни в тюрьмы. Сама свершила правосудие, молниеносно, решительно. Глянула на поверженного Мэтьюза и зачитала ему приговор. Сгинь. Лети в пропасть и подыхай там. Приговор она вынесла окончательно и исполнила без пощады, без колебаний. Потому что была права перед Богом, хоть и не права перед людьми. Нет. Перед Уилсоном и О’Кейси — наверное, нет. Или права? Бедняга Уилсон — как он мучился, сидя в парке, с ума сходил от беспокойства за Тома! Да уж. Потревожить старика-полицейского на покое по указке подлеца. Берн прекрасно понимал силу своих угроз. Силу лжи. Знал, какие будут последствия. Как это может аукнуться. Ответить Уилсону и О’Кейси молчанием. Не дать делу хода. Crimen pessimum. Скандал в церкви. Маккуэйд ничего не сделал. Ничего. И комиссар бездействовал. Мальчики, чьи интимные места фотографировали. Скандал в полиции. Позор для Тома. Может статься, поволокут в суд, если генеральный прокурор сочтет улики существенными. А анализ крови? Это тоже улика? Показания негодяя, расследование, суд, приговор. Но разве Том боится? Ни капли. Он пытался помочь самому дорогому человеку, не себе самому, даже не детям, а девушке, которую встретил в кафе «Уимпи», которая смеялась над песнями, что выбирал Билли Друри в музыкальном автомате и, смеясь и сияя, пробудила в нем бессмертную любовь.

Теперь он курил сосредоточенней и еще глубже утонул в кресле, затаился, как вор, как разбойник с большой дороги. Он пустил ветры и даже сейчас, несмотря на свою немую тревогу, с наслаждением втянул запах.

Он сидел погруженный в раздумья, под смутно знакомый звук. Скрип-скрип. Выйдя из полузабытья, он докурил остаток сигары, виртуозно потушил и, подойдя к окну, посмотрел в сад. Год шел своим чередом, а в саду мистер Томелти катил тачку — скрип-скрип, гав-гав-гав по-собачьи. Сваливал в неказистую кучу сухие стебли, срезанные, чтоб не забивали новую поросль. Свежие зеленые побеги, словно время начинается заново или никогда не кончалось. Вечный мистер Томелти. Не спеша, задумчиво Том отошел от окна, пересек свою тихую комнату, где витал теперь приятный сигарный дух, отворил скрипучую дверь — когда же он наконец ее починит? — и обогнул замок, чтобы перекинуться словечком с мистером Томелти. Он же его друг, как-никак, один из многих новых друзей. Роскошной машины нигде не было видно. Мистер Томелти нагрузил в тачку очередную порцию сорняков, воткнул в кучу длинные вилы.

— Здравствуйте, мистер Томелти!

— Мистер Кеттл!

— Не хотел вас беспокоить, но…

Ему казалось, мистер Томелти в прошлый раз меньше сутулился. Он будто постарел. Может быть, дело в одежде — в саду он работал в обносках, рвал сорняки в рванье, если можно так выразиться. Клетчатые штаны — заплата на заплате, словно разделенная на части Югославия. Ветхая шерстяная кофта сгодилась бы пауку вместо паутины. Резиновые сапоги точь-в-точь как у мистера Мак-Грегора. Угрюмое лицо в морщинах, в складках, точно карта автодорог, на которой кто-то успел посидеть. Не узнать элегантного джентльмена, который беседовал с Томом в Долки и подвозил его до дома.

— Что-то машины вашей не видно, — начал Том.

— Я от нее много лет как избавился, — ответил мистер Томелти.

Краем глаза Том уловил движение, поднял взгляд на крыло замка, где жили супруги Томелти, и увидел миссис Томелти у панорамного окна. Миссис Томелти, известный на всю страну специалист по чайным розам, улыбалась ему с высоты. Том хотел ей помахать, но почему-то не стал.

— Хотел вас вот о чем спросить — миссис Томелти кое-что сказала…

— Миссис Томелти? Маргарет?

— Да.

— Когда сказала? Что сказала и когда?

Мистер Томелти выглядел теперь не только на двадцать лет старше, но и намного измученней.

— На днях, — ответил Том.

— Мистер Кеттл, жена моя умерла в восемьдесят восьмом.

— Не может быть, мистер Томелти!

— Именно так. К нам вломились грабители, и один ударил ее по голове. Бедняжка скончалась в больнице.

— Мне так жаль, мистер Томелти.

— Потому-то я и сбыл с рук машину. Она ее так любила! Я не мог себя заставить сесть за руль — привык, что она сидит в соседнем кресле, улыбается. Больше я ее никогда не увижу. Разве что все рассказы о рае окажутся правдой…

Мистер Томелти уже не хмурился презрительно. Он казался смягченным, растроганным — быть может, воспоминание о жене так на него подействовало.

— Не стану больше вас беспокоить, мистер Томелти, — сказал Том, не зная, как загладить неловкость.

Конечно же, он хотел спросить про девочку, ведь миссис Томелти о ней говорила как о живой. Что ж, теперь все ясно. Когда он вновь поднял взгляд на панорамное окно, то никого не увидел. Не увидел, но чуть раньше там кто-то был. Том ни минуты не сомневался, мог бы подтвердить под присягой. Голова шла кругом от всех этих открытий.

— Хорошо, — отозвался мистер Томелти. Том уже собрался было идти. Вернуться к себе в квартиру, остаться наедине со своими безумными мыслями. — Вы сказали «на днях», мистер Кеттл. Что вы имели в виду?

— Видите ли, мистер Томелти, у меня, кажется, что-то с головой. Забыл, о чем думал. Простите меня, умоляю. У меня… у меня мысли иногда путаются.

Мистер Томелти чуть попятился, словно боясь заразиться старческим слабоумием, он ведь немногим старше Тома.

— Понял, — отозвался он. — В квартире все в порядке?

— Отлично, отлично, — заверил Том.

— Вот и славно, вот и славно.

Вот вам и сигара — закурил, называется. Том вернулся к себе, трепеща, как нарцисс на ветру, и опустился в кресло как можно медленнее, со всей осторожностью. Уж не выела ли сигара ему мозги? Да ну, вряд ли. Он осознал с новой силой, что он один, совсем один. За окном снова скрипела тачка. Скрип-скрип, гав-гав. Прах к праху, сухие цветы в компост, а заодно стоит похоронить там и правду, никому от нее пользы нет.

Грянул звонок в дверь, словно ружейный залп. У Тома чуть душа с телом не рассталась. Бедная миссис Томелти. Умерла в восемьдесят восьмом. После нападения. Но…

На пороге стояла мисс Макналти, вся дрожа. От гнева? Нет. Видимо, от страха. Смятение придавало ей странную кротость, почти приниженность. Застыв чуть ли не в поклоне, она протянула Тому конверт. Тонкий, с адресом замка, выведенным толстыми черными буквами.

— Кто? — спросил Том.

— Он.

— Можно прочесть?

— Прошу вас, прочтите.

В конверт был вложен один-единственный листок с лондонским адресом отправителя, а ниже — многоточие, вот и все.

— Как это понять?

— Он знает, где мы, и едет сюда, чтобы с нами расправиться.

Том подумал, не слишком ли много смысла вкладывает она в три точки, но счел, что она, видимо, права. Кто станет посылать жене многоточие? Главное здесь конверт с адресом.

— Откуда он узнал ваш адрес, позвольте спросить?

— Позвонил папе на работу.

— И ваш отец ему сказал?

— Я папе никогда не рассказывала, почему сбежала. Точнее, рассказала не все. Не спрашивайте меня почему.

— И что же вы думаете?

— Думаю, что он опасный человек и скоро приедет и сотворит с нами что-то ужасное.

— А в полицию в Долки вы обращались?

— Все как вы говорили, ничем они помочь не могут. Пока он ничего не сделал, у них руки связаны. Запрет на приближение не дают, потому что он за пределами здешней юрисдикции.

— Лучше бы он вам угрожал в письме. А тут многоточие.

И Том покачал головой в отчаянии, как полицейский, когда речь о неисправимых преступниках.

— Как он выглядит? — спросил Том.

— Мой ровесник, худощавый, с рыжей бородой. У него круглые очки, как у Джона Леннона.

— Кто в наше время носит бороду?

— Он.

— Если вы что-то услышите, — сказал Том, — или увидите, даже если почуете недоброе, зайдите ко мне или позвоните. Давайте я напишу номер.

И он зашел в комнату, записал на клочке бумаги свой номер телефона и отдал ей. Вдруг появился откуда-то ее сынишка, поднял взгляд на Тома. Не просто появился, а материализовался, телепортировался, как герои «Звездного пути». Был он стриженный под ежик, смуглый, как итальянец. Очень серьезный. Мальчик уставился в объектив фотоаппарата, висевшего у него на шее, затаил на миг дыхание и сделал снимок. Сдвинув брови, сосредоточившись. Щелк — и готово, как криминалист снимает место преступления.

— Получил-таки свой фотоаппарат? — спросил Том.

Мальчик не понял вопроса и ничего не сказал. Он перематывал невидимую пленку, готовясь сделать новый кадр. Том почти беззвучно хохотнул.

— Молодчина, — сказал он.

Глава 15

В дальнейших событиях этих недель, безусловно, сыграла роль погода. По календарю наступило лето, и жители Долки в очередной раз заставили себя в это поверить, а погода, по обыкновению, потешалась над их верой. Птицы потянулись из теплых краев по таинственным причинам, им одним ведомым. Ласточки городские и деревенские носились, как стрелы, в бездонном небе над плодами трудов мистера Томелти. Дрожа от холода, спешили мимо замка девушки в модных блузках. В плащах уже не ходил никто, даже старики, а когда вдоль Кольемор-роуд задувал ветер, срывая до времени молодую листву, резвясь на обломках надежд и обманутой веры, люди молились, чтобы завтра погода наладилась. Таковы ирландцы, бедные странники, застрявшие на краю Европы. Давным-давно на очередном повороте истории свернули не туда — и ни назад, ни вперед.

Таинственно, словно перелетные птицы, вновь появились у его порога Уилсон и О’Кейси. Ими руководила забота о нем. Они принесли весть, что кровь его не совпала с кровью на одежде из старого пакета с вещдоками, но Берн, надеясь избежать своей участи, продолжает выдвигать обвинения. Неизвестно, хватит ли этого генеральному прокурору, чтобы привлечь Тома. Вряд ли до этого дойдет, но журналисты обрадуются, если узнают, откуда ветер дует. Вот на чем держится жизнь в Ирландии — надо знать, откуда ветер дует. И крылатые фразы здесь по большей части связаны с погодой. Том, сидя рядом с новыми друзьями, отчетливо сознавал, что Уилсон и О’Кейси, если это им будет выгодно, сами же его и сдадут, что бы ни говорили они ему в лицо. Потому что так все устроено. Он и сам так делал не раз. Вроде бы и нет у них причин так поступать, однако опыт ему подсказывал, что с точки зрения закона дружбой можно пренебречь. Нужно выбить признание любой ценой, всеми правдами и неправдами. Возможно, не у него, а у Берна. Им нужно привлечь Берна к суду, разоблачить, упечь за решетку. Они мечтают сидеть в баре «У Нири», обмывать свою победу. Жаждут всей душой. Это написано на их лицах, сияющих, задорных.

Стало ли ему легче? В этом он не был уверен. Кажется, ему было уже все равно, что с ним будет. Зато не все равно, что будет с другими, что может случиться с мисс Макналти и ее сынишкой. И он изложил суть затруднения Уилсону и О’Кейси, и те в ответ затянули ту же печальную песню, что и здешние полицейские. Что они могут сделать? Следить за портами, морскими и воздушными? Куда там! Преследователь-муж имеет право поехать куда угодно, высадиться где пожелает. Потому что закон ему позволяет, такова наша правовая система. Ничем не поможет закон молодой актрисе. Даже такой хорошенькой, заметил О’Кейси совершенно некстати. Вообще-то, он был не прочь увидеть ее во плоти. Не ее ли смазливая мордашка красовалась на огромном плакате у входа в кинотеатр «Амбассадор»? — он же видел, видел! Так уж повелось — холостой полицейский всюду ищет жену. Но ведь О’Кейси женат, он говорил Тому, разве нет? Но Том забыл. И не хотел сознаваться, что у него вылетело из головы.

В эти дни Том, казалось, возвысился над собой, увидел себя со стороны. Как ни странно, он уже не боялся. Смятение удалось преодолеть, хоть и не до конца. От его страданий не было лекарства. Ему просто-напросто не хватало жены и детей. Он жаждал, чтобы те были рядом — а их рядом не было. И исцелиться он не мог, оставалось лишь тосковать, но прежняя растерянность отступила. Он рассказал себе историю своей жизни и многое про себя понял. Словно воспарив над собой, он видел себя сверху и замечал немало нового. Это было не хорошо и не плохо — просто проявлялось, и все. До сих пор, независимо от возраста, в любой компании он чувствовал себя самым молодым, теперь же — самым старым. И с Уилсоном, и с О’Кейси. Но было время, когда он не знал этого чувства.

Уилсон и О’Кейси попрощались. О’Кейси почему-то порывисто обнял его, коротко, по-мужски, как сын обнимает отца перед долгой разлукой. Уилсон пожал Тому руку и многозначительно кивнул. Том был целиком на их стороне. Их цель — завершить дело наилучшим образом. Берн негодяй, и не будет ему пощады. Если есть у него душа, пусть кипит она в адском котле. Даже в том, как Уилсон помахал на прощанье Тому, угадывалось дикое желание поймать Берна, заломить нечестивцу-священнику руки за спину и надеть наручники. Увести его навстречу суду и возмездию. Навстречу тому особому страданию, что ожидает человека в тюремной камере, зачастую изощренному, невидимому. Навстречу неотвратимым карам уединения. Да будет так.

Ему казалось, будто он исчезает, гаснет, как последнее пятнышко света на экране старого телевизора. Выключи лампу, и на боковую. В поселке он запасся сигаретами и исправно курил по десять штук в день, по-армейски. Со всех сторон его обступали тайны, загадки, и, не в силах их разрешить, он с ними просто смирился. Хватит усложнять себе жизнь. Чего ради? Жизненная сила Джун, ее свет, ее прелесть — где это все? Десять долгих лет прожил он без нее, а казалось, только сейчас ее лишился. Он не переживал заново весь ужас, всю остроту утраты, он чувствовал нечто иное, неописуемое. Он, словно сокол, оторвавшийся далеко от сокольничего, взмывал все выше, в небесный эфир, разорвав невидимую нить, что связывала их. Нить привычки и голода. Ни то ни другое отныне над ним не властно. Он обделен, обобран, но и свободен — да, свободен как птица. Его недугу нет названия. Ни врач, ни философ не пролил бы на это свет. Теперь он выше этого, парит в небесной синеве, в разреженном воздухе. Невесомый — ни Джун, ни Винни, ни Джо. Он весь пылает огнем свободы. И есть в этом что-то до странности общее со счастьем.

Вся эта история — не что иное как цепь ужасов, спору нет. Слов не подобрать, чтобы все эти ужасы описать, и много лет он старался их не описывать никому, а главное, себе. Никогда не позволял этой ленте кошмаров раскручиваться перед глазами. Старался думать о чем угодно, только не об этом. Думал о том, чего на свете нет, беседовал с несуществующими людьми, появлявшимися в его жизни из ниоткуда, словно перекати-поле. Общался с призраками, только бы не рассказывать эту историю. Замкнул свой ум тяжелыми ржавыми железными скобами. Все, хватит. Нельзя оставаться жителем страны горя — въезд туда закрыт, паспорт его аннулирован. Теперь надо быть мужественным. Конечно, сам того не сознавая, он держался мужественно всю жизнь. Такова правда, но видная лишь со стороны. Главное, что он чувствовал шестьдесят с лишним лет — смятение и трепет, они сопровождали его постоянно, словно кто-то гудел над ухом. Теперь это отступило, ослабло. Уж не вмешался ли в дело Господь? — спрашивал он себя. Неужто пришел конец его мытарствам? Неизвестно. Его настораживала ясность на душе, исступленная легкость — словно Бог-целитель что-то ему впрыснул невидимой иглой. Он не знал, в чем дело. Зато неведомая сила знала. Словно раздался звонок: вернись, вернись, нельзя больше плыть на этой лодке, с течением тебе не совладать. Вот бухточка, брось здесь якорь.

А предыстория была такова. После долгих вроде бы спокойных лет Джун однажды, когда он был на работе, поехала одна автобусом в центр. Джо учился тогда в выпускном классе, Винни в университете — у обоих дела шли блестяще, оба были вполне счастливы. Родительская победа. Благополучное, безопасное детство. Середина восьмидесятых, обычный день, ничто не предвещало… Винни на съемной квартире рядом с Университетским колледжем Дублина, Джо уехал на выходные с друзьями. В доме тишина. Джун было сорок пять. Она села на сто пятнадцатый автобус — Том об этом узнал позже, из показаний свидетелей, выяснил все подробности как профессионал, — и сошла на О’Коннелл-стрит. Заглянула в магазин на Кейпл-стрит — в ее пухлой кожаной сумочке сохранился чек, расплатилась она фунтовой банкнотой, а сдачу аккуратно разложила по кармашкам кошелька. Со своей покупкой вернулась на О’Коннелл-стрит и, скорее всего, прошла мимо Бельведер-колледжа и площади Маунтджой, пересекла Дорсет-стрит и направилась в сторону Фибсборо. В автомастерской на углу наполнила свою четырехлитровую канистру — как видно, не знала или забыла, что есть автомастерская поближе, на Паркгейт-стрит, иначе не пришлось бы идти с полной канистрой еще две мили до самого парка. Мальчишка, продававший на Бейкерс-корнер вечерние газеты, запомнил, что она проходила мимо, ему бросилась в глаза женщина с зеленой канистрой. Вскоре она очутилась в парке и, миновав детскую площадку, устремилась в сторону главной аллеи, что делит обширную территорию пополам. Перейдя через главную аллею, достигла места под названием Девятнадцать акров — травянистой пустоши, где никого не встретишь, кроме оленей, — и пересекла ее, очевидно, в поисках укромного уголка. Нашла ложбинку, заросшую терновником и лещиной, и там, облив свое нарядное летнее платье бензином, подожгла себя. Обнаружили ее далеко не сразу. Увидев черный дым, примчались трое охранников на внедорожнике. Огонь к тому времени уже догорел и тело дымилось, вокруг шагов на двадцать выгорела трава. На установление личности ушел весь день, и за это время Том в одиночку, ничего не зная, обыскал Дун-Лэаре, и Динсгрейндж, и Монкстаун — как выяснилось, зря. Джун оставила записку, написала, что любит его, и Винни, и Джо. Когда Том прочитал в «Вечернем вестнике» про труп в Феникс-парке, он сразу все понял. Он просто знал, и все. Джун к тому времени была уже в морге на Гриффит-авеню. Для опознания ему не нужно было лица, он бы ее опознал хоть по фаланге пальца, будь это единственное, что уцелело. Так или иначе, обугленная сумочка говорила за себя. Модные туфли, купленные всего неделю назад. Почерневшие лоскуты летнего платья. Золотое обручальное кольцо с их именами, выгравированными на внутренней стороне: «Джун и Том», — и сапфировый браслет.

Странно и страшно хоронить жену на кладбище, которое от твоего дома отделяют жалкие триста метров. Выходит, теперь оно тоже часть дома? Флеминг в парадной форме, как в тот раз, на днях. Больше десятка женщин со всего Динсгрейнджа, с которыми Джун сдружилась за эти годы — ни с одной из них Том не был знаком. Все они по очереди жали ему руку, а одна-две крепко его обняли — такие теплые, в красивых пальто. Утешение от незнакомых. Винни и Джо по бокам от него, словно охрана президента — стреляли глазами, будто высматривая в толпе убийц. Но смерть уже сделала свою работу. Это его дети, они оказались здесь закономерно. На удивление холодный летний день, тело в безобразном гробу — Джун никогда бы такой не заказала, — прекрасные печальные лица ее подруг, беззвучные рыдания Флеминга во время речи Тома над открытой могилой. Добрые люди рядом. Миссис Карр к тому времени уже сама лежала в могиле, но будь она жива, смерть Джун вряд ли бы ее взволновала. Возвращались на гнездовье грачи, исчеркав небо черными штрихами, а исполняющий обязанности пастора — мистер Грин, бакалейщик из ближайшего магазина — говорил о ней искренние, прекрасные слова, и грачи вторили ему своим карканьем, удивленные, но ничуть не испуганные суетой под буками, где они гнездились. Винни не плакала, как будто слезы — это плюсовая сторона горя, а она где-то глубоко в минусе. Джун была фантастической матерью, вне всяких сомнений. И когда об этом сказал мистер Грин, то не дежурными фразами. Винни была вылитая Джун четверть века назад, как будто Джун явилась на свои же похороны. Джо, потрясенный и растерянный, словно ему читали инструкцию, как избежать катастрофы, на незнакомом языке. Саймон, школьный друг Джо, обнимал его за плечи. И все они дрожали от горя. Тряслись, как напуганные щенки. Как новорожденные жеребята, беззащитные, с трудом встающие на ноги в непонятном новом мире. В мире без Джун. Не так давно приходской священник запретил бы ее хоронить в освященной земле. Теперь пусть заткнутся. Не бывать здесь больше священникам, чтоб им провалиться. Череда глаз, вот что ему запомнилось; подруги Джун с утонченными, всеведущими душами и небывалая стойкость Винни — стойкость перед лицом несчастья, словно немая молитва, обращенная к матери. А затем — долгие тягостные дни, когда разум должен осознать, что произошло. Наконец они поняли. Мама. Его жена. Невероятная женщина. Та, что выдержала все, кроме освобождения. И сердце Винни… нет, не разбилось, скорее, вышло из-под ее власти. Дома на кухне она заваривала чай в темно-зеленом чайнике, а к чаю подавала странные сэндвичи, совсем крохотные, как для ребенка-малоежки. Микроскопические треугольнички ветчины. Сэндвичи, сведенные к минимуму. Микросэндвичи. Горячий чай обжигал губы. Чай в чашках, которые купила Джун в «Вулворте» в Дун-Лэаре году этак в шестьдесят восьмом. Веселенькие, в стиле поп-арт, по моде шестидесятых. А чайные ложки она покупала в «Тоттерделле». А тарелки — в «Арноттсе», ездила за ними в центр, а Том ее встретил у моста О’Коннелла, чтобы забрать у нее тяжелую коробку. Он вспомнил, как боялся, что придется ехать медленно и они создадут на улице затор (он же полицейский, как-никак), а Джун устроила коробку в багажнике, словно кладку яиц. А водитель грузовика сзади просигналил и широко улыбнулся Джун. А она по-хипповски показала ему «викторию». Знак мира. Все хорошо на этом свете. В этой комнате каждая мелочь, каждое сочетание цветов, каждый предмет мебели, каждая фотография на стене — Бетт Дэвис, Боб Дилан, их любимый пляж на острове Мэн, старый маяк в Дандженессе, куда они однажды для разнообразия съездили в отпуск, — все здесь было выбрано Джун. А ночью он лежал в кровати, что всегда была ее кроватью. Ее убежищем среди ночной тьмы, где он стерег ее, словно верный пес, словно Кухулин. В час сов, в час луны. Без нее. Винни и Джо в своих детских спальнях, она на холодном летнем кладбище, останки ее в омерзительном гробу. Сердце ее остановилось, в мозгу не бьется мысль. Лицо не светлеет, не омрачается. Нет больше ее тысячи мимолетных настроений, ее привычек, ее восторгов и огорчений. А в кухне на разделочной доске, холодный, без блеска, лежит жертвенный хлебный нож, который, убивая, не убил. Карая, не покарал. Призван был стать орудием искупления, но не искупил.

Глава 16

Горестные вехи памяти — теперь у него есть силы к ним обратиться. Не иначе как сил придала ему здешняя почва. Милость для него, благо. Дар щедрой земли. И вот он созрел этот дар принять. Непонятное чувство прокралось в сердце, нечто вроде изумленной гордости.

Винни. Печальные вехи Винни. Их любимица. Сэндвичи она в тот день нарезала все мельче и мельче, тем самым ножом, ни в чем не повинным. Второй курс — дело нешуточное, а на нее в тот год свалилась неподъемная тяжесть.

Она обходила скорбящих с чайником и сэндвичами, а закончив дело, снова встала рядом с отцом. Взяла его под руку, поддерживая его, подставляя себя как опору. Каждые десять минут она обнимала его, и он обнимал ее в ответ. Каждый раз словно впервые, точно она страдала потерей памяти. На другой день она и Джо повели отца на ужин в японский ресторанчик в Блэкроке. Джо, еще школьник, скорбел как зрелый человек. Они всегда были близки, но в тот день — особенно. Только хорошее объединяло их, только теплое. Через несколько лет Джо уехал, но не потому что хотел порвать все связи с домом. Просто слишком тяжело, невыносимо стало ему жить среди этой печали, были и другие заботы, что его тяготили. Винни в тот вечер выбирала для всех блюда из меню, словно капитан корабля. В прошлом году она была лучшей студенткой на курсе, а в этом ей предстояло плестись в хвосте.

«У тебя все в порядке?» — спрашивал он миллион раз, а в ответ слышал: «Да, папа, еще бы». Ей даже в голову не приходило сказать правду. Признаться, что от горя она в полном раздрае. Весь ужас поступка матери лег тяжелым грузом на ее плечи. Вдобавок она начала пить, точнее, Том это подозревал, потому что ей лень было даже убирать бутылки. Казалось, в ее маленькой гостиной идет бесконечная унылая вечеринка, где никому не суждено встретить свою любовь, а похмелье наступает еще до первой рюмки. Профессиональным взглядом он подмечал все — и подозрительные окурки в блюдцах, и, много позже, самое страшное — иглу в переполненном мусорном ведре. Иглу. Винни сказала, что это выбросила подруга, у которой диабет. Том с радостью поверил. Сколько бы он ни подмечал, сколько бы ни воображал, он никак не мог вызвать ее на откровенность. Он исправно ее навещал, приносил ей сосиски или что-нибудь еще мясное, свежий хлеб из пекарни. Спрашивал просто, по-отечески: «Как ты, Винни, голубка?» «Отлично, папа, отлично». Все происходило так незаметно. Она кое-как сдала выпускные экзамены, отпраздновала, получила наконец диплом, но все на этом нехорошем фоне. Том видел, что с ней творится неладное. Он так ею восхищался и так за нее боялся, что дыхание перехватывало… А под конец у нее даже завелся парень, красавец, из шикарного района Монкстауна, с волевым смуглым лицом, похожий на нее как близнец. Товарищ по несчастью? Такой же неприкаянный? Кандидат в мужья? Страшно волнуясь, Винни привела его к Тому, один-единственный раз. Бедолага был словно испуганный жеребенок. Тому он понравился, он всем сердцем желал обоим счастья, видит Бог. Желал им любви. Какой красивой они были парой, как здорово смотрелись вместе, когда благодарили его и прощались в дверях.

— Пока, папа, — сказала она, обратив на него ласковый взгляд, как будто расставалась с ним надолго.

К слову, работа была у нее хорошая, в «Четырех палатах», она подавала надежды. И опять же, он во многом узнавал в ней себя. Справедливость, гражданские права. Он гордился ею, гордился. Но… на самом деле все было ясно как дважды два, а Том не замечал очевидного. Все было как на ладони, а он не мог сложить мозаику, распутать клубок. Неприкрытая жестокость судьбы.

К слову, он все-таки принял меры. Как и всякий на его месте, хоть мудрец, хоть дурак. Обратился к специалистам на Стэнхоп-стрит за советом. Был там один крохотный человечек, «беженец из Нью-Йорка», по собственному определению, с маленькими усиками и большими идеями. Том слушал и задавался вопросом, сколько приходило сюда отцов и матерей тех ребят, кого он засадил в тюрьму Маунтджой, в таком же отчаянии, как и он сейчас.

— Она попивает, — ляпнул Том как последний дурак.

— Она сидит на героине, Том, — ответил коротышка-янки.

Действовать надо было решительно. Сказать Винни, что она больше не увидит ни его, ни Джо, если не ляжет в клинику. В «Ратленд». Неужели все учреждения в Дублине названы в честь английских генералов? Том так и сделал. Бурная ссора. А потом будто бы что-то в ней надломилось. И она легла в клинику. Проведя там месяц взаперти, в борьбе со своими личными ангелами и демонами, она вернулась преображенная. Теперь Том снова мог с ней видеться, разговаривать, повторять, что любит ее, обнимать крепко — а потом плакать в одиночестве, с испуганным торжеством. В один из последних дней перед выпиской она молча просидела с ним рядом целый час. Ни слова не говоря. Они сидели вдвоем, как самые задушевные друзья, сдвинув головы, ближе некуда. От любви к ней он почти рассыпался на части, был близок к обмороку. Потом ее выписали, и несколько месяцев все шло гладко. «Мне это только на пользу, папа. Я стану хорошим адвокатом, еще лучше, чем была бы». Великолепная Винни. Месяцы, месяцы. Планы, любимый человек — может быть, в скором времени и дети? Спасло бы это их всех? Конечно, да. Внуки Джун. Ночами он не спал, все думал, весь пылал от мыслей. И из пламени надо было что-то спасти. Душу и сердце его любимой дочери. А потом все рухнуло. В одночасье. Срыв, как водится у наркоманов. Среди зимы. Она потеряла сознание у себя в комнате, привалившись к батарее. Нашли ее лишь спустя несколько часов. Раскаленная батарея выжгла ей бок. «Ей было уже не больно, Том», — сказал дежурный коронер на редкость мягко и осторожно. Том тогда еле дошел до ее квартиры. Тупо смотрел глазами, полными боли. Рядом вполголоса переговаривались молодые полицейские со Стор-стрит. Когда составили протокол, Том отвез ее в погребальную контору у Пяти фонарей, сидел с ней рядом в полицейском катафалке.

И снова Флеминг с его пламенем дружбы. И снова легион подруг Джун. Уложили Винни — точнее, ее прах — рядом с матерью.

— Что можем, сделаем, — заверил Флеминг.

Он и сделал что мог. Но разве мог он воскресить Винни из мертвых? Только это нужно было Тому. И еще — вернуть Джун. На самом деле то, что случилось с Джун, было ему намного понятней, чем то, что случилось с Винни. И он попросил у Бога вернуть ему Винни хотя бы на время, чтобы он понял. И Бог, можно сказать, ее вернул, но к пониманию Том не приблизился. Теперь он вправе знать меньше о датах и подробностях событий, зато больше о мучительных тайнах человеческого сердца. О том, что выпадает людям на долю, и о том, что некоторым из нас суждено нести тяжесть, грозящую сокрушить, если дашь слабину. Его задача — устоять на ногах. Но что ни день он дает слабину. Что ни день он бывает раздавлен, а наутро вновь встает на ноги, как герой мультфильма. Кукушка-Спринтер, Багз Банни — сколько ни бей, они оживают. В мультиках смертью и не пахнет.

Он вдруг увидел свою историю со стороны, глазами Флеминга, глазами Уилсона и О’Кейси. Наверняка Флеминг все им рассказал, или сами узнали. Представил, каково им — человека такой судьбы тащить в суд, на растерзание. Старика, отставного полицейского, с медалью Скотта, черт подери! Девять месяцев покоя. Просто невероятная удача, что ему выпало так пожить. И неудивительно, что все кончилось. И кончилось не рождением ребенка, как девять месяцев беременности, а рождением новых бед. Кто друзья Иова? Кто спутники Ионы? А эта темная летняя ночь, она и есть брюхо кита? И теперь судьба его — лежать во мраке, принимая светящихся червей в китовом брюхе за звезды? Но звезды и вправду были, мириады звезд над древним каменным островом, над игрушечным замком. Добрые, умиротворяющие звезды, что светят всем без разбору. Свет, что пронзает безбрежную чернильную тьму. Неторопливые послания Бога? Мелочь, брошенная в ярмарочный игровой автомат?

А следом — его любимый Джо. Скрытный, скрытный Джо. Что же с ним стало? Неужели и эту историю Том сможет сам себе рассказать? Да, окольными путями, что пролегают сквозь мшистую чащу — не история, а остов истории. Притом что длинные письма Джо домой были главами увлекательного романа. Перечитай их сейчас Том — может быть, и уловил бы тревожные звоночки. Но у него не хватило бы духу. Почерк у Джо был странный, какой-то детский, каждая буква отдельно, словно он заполнял клеточки на бланке. Давным-давно, еще в эпоху домашних заданий, Том видел, как сын пишет за кухонным столом — бегло, стремительно, даром что печатными буквами. Полицейских с таким почерком днем с огнем не сыскать, у большинства каракули похлеще, чем у врачей. А вот у Билли Друри почерк был каллиграфический. Славный Билли Друри, с копной пшеничных волос; во всем он строго следовал букве закона, только не в дружбе. Врал убедительней, чем говорил правду. Неразборчивый западный говорок, кривая улыбка, как город Лоуглинн на карте. А у Джо почерк был ровный, стремительный, словно полет зимородка, и когда он писал, лицо сияло, в глазах светился ум. Медик. Домой он писал письма на двадцать страниц. Хроники Альбукерке, где он жил, будни резервации зуни, где он работал. Люди, что встречались ему в барах, нездешние белоснежные бульвары имперской Америки. Чистота такая, писал он, как на фотографиях Англии двадцатых годов. Кроме поселков, где живут перемещенные индейцы — там кругом разруха и запустение. И жизнь вроде бы веками не меняется, но ежесекундно грозит рухнуть. Здесь ревут свирепые грозы и торнадо — около двадцати торнадо в год. Том даже видел что-то похожее, когда гостил у Джо. В длинных письмах Том всегда выискивал, не появился ли кто-то у Джо. Ему казалось, сын в этом нуждается. Или он ошибался? Может быть, раз-другой он уловил намек? Он не смел спросить. Ему нравилось представлять Джо влюбленным — ошеломленным, растерянным, без всегдашней серьезной маски. Поздновато он созрел. Никаких подружек в школе, затем — небольшое открытие. Оказалось, ему нравятся парни. Но где же эти парни, в таком случае? Был ли у него в том пустынном краю любимый? Если и был, то отцу он его не представил. Делился ли он подобным с матерью? В те дни, когда Джо с отцом разъезжали по пустыне в красивом «бьюике», как двое друзей, Джо за все время ни разу не завел речь о любви. Как и в письмах. А письма он писал замечательные, с путевыми заметками про старую дорогу на Санта-Фе. Когда у него выпадал выходной, он ездил полюбоваться то на одно, то на другое. Торговые посты, пещеры, где укрывались на ночь путники. Индейские поселки на пустынных равнинах. О своем поселке он разузнал все, что только мог — и о племенных братствах, и о древних секретах врачевания. Он усвоил, что люди здесь сперва идут к знахарю, а уж потом, если ничего больше не помогает — к нему. Он может зашить рану, а обезвредить ведьмин яд — это уже под вопросом. Джо с этим смирился. Работу свою он любил. У него завелись друзья-индейцы, он их называл своими туземными братьями. Однажды ему показали древние росписи на скалистых утесах, которые не смыли ни дожди, ни морские волны. А змеи и прочие твари — знаешь, папа, что делать при укусе гремучей змеи? Лечь так, чтобы место укуса находилось ниже сердца. Или выше? И Том читал письма прилежно, серьезно, порой улавливая в них странную печаль и не понимая юмора. Шутка ли, уехать так далеко, на такую ответственную работу. Платили ему меньше, чем городскому врачу с белой клиентурой — ровно столько, чтобы жить и дышать в Америке. Вдали от Ирландии. От всего, что он не в силах был выносить. Среди индейцев-зуни, где он работал, его всюду окружала древность. У ирландца совсем иное чувство времени. А индейцы не меньше двух тысяч лет жили здесь, в поселке под названием Срединное Место. Тяжелая жизнь, пьянство, наркотики, но бывали и поразительно прекрасные минуты, когда приходили в деревню ритуальные танцоры в костюмах, изображая духи умерших. Долгие танцы, песнопения. Живая, искренняя вера. Ни один ирландец даже отдаленно не представляет, чем занимались его предки во времена Христа. А зуни знают — тем же, чем сейчас. И Джо считал за честь им служить, и старался как мог. Благородный, умный Джо.

Наивный Джо… да, пожалуй. Потому что именно это его и сгубило в итоге. Кто бы он ни был, что бы ни думал, каким бы ни казался, какие бы ни скрывал он тайны, наивность, судя по всему, его и сгубила.

Когда Том получил телеграмму, Флеминг немедленно дал ему отпуск. Они тогда с головой увязли в расследовании: двух наркодилеров, мелких сошек, обнаружили мертвыми. Подозревали насильственную смерть. Были эти двое из района Долфинс-Барн, продавали наркотики детям. Подстерегали новых жертв у школьных ворот. Но Флеминг сказал: ничего, Том, я сам справлюсь, вылетай первым же рейсом. Том и рвался улететь первым же рейсом, но когда Флеминг его отпустил, он расчувствовался. Странно все же, он и сам не ожидал, что способен чувствовать что-то, кроме горя. Он это отметил про себя. Но ему страшно было подумать, что его там ждет. Нет, он, конечно, знал, что его там ждет. Тело сына в морге, что же еще? Он не хотел ехать, но что-то глубоко внутри подталкивало: поезжай немедленно. А если он не поедет, будут ли по-прежнему приходить длинные письма? Слегка затянутые, что греха таить. Он дорого бы дал, чтобы всегда, всегда приходили эти письма. Пиши и дальше, Джо, и, прошу тебя, будь жив.

Малайя дальше отсюда, чем Альбукерке, но Тому этот путь казался самым далеким в жизни. Кто все эти люди в аэропортах, похожих друг на друга? Все они обжираются, и все такие чистенькие, аккуратные, что аж тошно. Все его раздражало, уже на первый самолет из Дублина он садился взвинченный до предела. Он снова и снова представлял, как укладывает спать маленьких Винни и Джо. Снова и снова. Как в кинотеатре в Гластуле, когда заело пленку. «За пригоршню долларов», занавес до пола, весь в сигаретных ожогах. Винни и Джо. Он был их защитником. Святая обязанность. Летел он с тремя пересадками и каждый раз в аэропорту уныло сидел на пластмассовом стуле, не ел, не пил, тупо глядел на табло. Когда он прилетел в Альбукерке, моргая от недосыпа, ослепший, оглохший, он понял, что разлюбил Америку. Как и все остальное. Разлюбил жить, разлюбил дышать. Путь был таким тяжелым, что он почти забыл, зачем летел. Лишь наутро, когда он проснулся в пять у себя в номере, не понимая, где он, и заставил себя съесть яичницу с беконом, запив невкусным соком — лишь тогда понемногу вернулись к нему рассудок и воспоминания, а лучше бы не возвращались. Сынок, сынок. Он насквозь был пропитан горем, почти не мог говорить. Кусок не шел в горло. Все казалось ненастоящим. Ему было хуже, чем крысе с отравой в брюхе. Он почему-то думал, что после первых двух утрат Джо как бы оставлен ему в утешение. Как будто ему заплатили его же деньгами, его же золото положили в карман. Но оказалось, неправда. Том не просто скорбел, он был сам не свой от гнева. Нагрубил администратору, нагрубил любезной официантке за завтраком. Грузный, хмурый старик-ирландец. Кошмар. За седьмым столиком сущий кошмар. По пути в номер он извинился перед обоими. «Мой сын…» — начал он, а дальше не смог говорить.

Он позвонил по номеру, который ему дали, обещал приехать в участок к шерифу поселка зуни. Дорогу Том помнил с тех времен, когда гостил у Джо. Точнее, помнил лишь наполовину. Они с Джо, бывало, так смеялись, что он переставал следить за дорогой. Джо был один из немногих на свете, кому удавалось его рассмешить. Чувство юмора у него было отменное, ей-богу. Даже Тома умел рассмешить, а Том был не из смешливых. Поселок был в ста пятидесяти милях от Альбукерке и в десяти — от берега реки, где обнаружили Джо. Ему сказали, что Джо убили в его городской квартире. Там нашли кровь. Но потом тело привезли к пересохшей реке в резервации зуни и бросили там. У пересохшей реки, под большим утесом, испещренным древними росписями. Вот что ему сказали. И больше ничего. «Шериф вам все расскажет, мистер Кеттл. В поселке, пожалуйста, уважайте местные обычаи».

Том взял напрокат машину и мчал теперь пустынной дорогой, которую помнил лишь смутно, мимо других индейских поселков, через океаны травы, мимо чахлых кустарников. А вот и поселок зуни — россыпь домов поновее, главная улица с исторической застройкой и величественным старинным храмом. Крохотная амбулатория у въезда в поселок. Тому захотелось поговорить с Шоном, напарником Джо, узнать, как тот управляется один. Надо бы к нему заглянуть, подумал Том. И почти сразу забыл.

Участок шерифа оказался небольшой, уютный, не обшарпанный, с бетонными стенами и неработающим вентилятором на потолке. Шериф сидел в кресле-вертушке за металлическим столом. Под мышками у него темнели пятна от пота, но форма была опрятная, отутюженная. Глухо ревел кондиционер, словно где-то далеко стояла клетка с тиграми.

Шериф был сама учтивость. Усталый, с улыбкой на серьезном лице. Позади него на тумбочке лежал пистолет в кобуре. Имеет ли право здешняя полиция применять оружие? Том не знал. Нью-Мексико для него был темным лесом. Да и все для него темный лес. Внешность у шерифа была индейская. Тому вспомнилось все, что писал ему Джо об индейцах, с каким уважением и восхищением он отзывался о них, об их жизненном укладе. Том был свидетелем — когда Джо говорил с Шоном, в его голосе чувствовался трепет. Но он понял чутьем, что не стоит об этом говорить шерифу. Вряд ли тому интересно будет выслушивать расхожие мнения об индейцах. В воздухе сгустилась напряженность.

— Мистер Кеттл, рад познакомиться. Жаль, что при столь печальных обстоятельствах.

— Понимаю. Что ж, взаимно, — ответил Том, — и спасибо, что меня позвали, при вашей-то занятости.

— Мне сказали, вы тоже следователь — там, в Ирландии?

— Да-да.

— Ваш сын у нас в морге. Все бумаги я заполнил, можем завтра его доставить. Вы, наверное, хотите забрать его домой?

— Да.

Завтра его доставить? Разве тело не отправят на экспертизу? Кто убил его сына? Ему сказали, он был убит, двумя выстрелами в затылок, так кто же убийца?

— Наверняка вы спросите, как он погиб, — сказал шериф будто в ответ на его немой вопрос.

По словам шерифа, Джо могли бы и вовсе не найти, но наутро убийца явился с повинной. Представьте себе! Сознался. Его посадят, сто процентов. Как сказал шериф, он из местных. У него, как и у Тома, есть дети. Том спросил, почему этот человек убил Джо. Тяжело объяснить, ответил шериф. А кто он такой? Простой человек, сказал шериф, как мы с вами, я его знаю всю жизнь. Том силился придумать нужный вопрос, пытался мыслить как полицейский — только так он способен был теперь мыслить. А лучше было бы и вовсе утратить способность думать. Думать что угодно, как угодно о смерти сына было для него изощренной пыткой.

На стоянке возле участка было пекло, а здесь, в кабинете — как в холодильнике. Том чувствовал, как стынет пот под рубашкой. Маленькая арендованная машина на стоянке выглядела брошенной. Том видел ее сквозь стеклянную дверь. Он хотел привезти Джо домой. Никогда уже он Джо домой не привезет. Самого Джо — нет.

— Поедем ко мне, мистер Кеттл, поужинаем у нас. Хорошо? — Шериф поднялся из-за стола.

Том удивился: как в Ирландии пятьдесят лет назад. Любезность.

— Проходите, мистер Кеттл. — Шериф распахнул перед ним дверь, и в кабинет ворвался зной Нью-Мексико. — Поедем со мной. И я попробую объяснить. Тяжело подобные вещи объяснять отцу.

На грузовичке шерифа они доехали до одного из новых домов среди низкорослых деревьев. Молодая жена шерифа хлопотала на кухне. Вскоре принесли ужин, и Том сел за пластмассовый стол, но шериф, похоже, не был голоден. Он все вертел в руке пачку сигарет. «Парламент». И, как видно, не собирался доставать сигарету, закуривать. Том жадно ел фасоль и никак не мог насытиться. Голод обреченного.

Потом, когда они сидели за столом, шериф начал вполголоса:

— У того человека, который убил вашего сына, тоже был сын, совсем маленький. Мальчик тяжело заболел, чего только не делали, чтобы его спасти. Отец думал, что на ребенка наложила проклятие злая ведьма. Ваш сын был другого мнения. Он считал, что у мальчика острая анемия и его нужно срочно отвезти в Альбукерке, в крупную больницу. Мальчика забрали, оставив без попечения шамана. Отец возмущался. А когда мальчик умер в больнице, стал винить во всем вашего сына. Не знаю, видите ли вы тут хоть какой-то смысл.

— И потому он его убил? — спросил Том.

Внезапно он понял то, что вовсе не хотел понимать. Его насквозь прожгла мысль, мучительная, непрошеная. Он должен бы ненавидеть убийцу, тот заслуживает ненависти. Если Том его встретит, то может и убить. Он представил, как бросается на него, душит — человека, которого ни разу не видел.

— Думаю, да. Мне так жаль, Том. Он самый обычный парень, я его знаю всю жизнь, — повторял в очередной раз шериф. — Он весь извелся. Двадцать лет в федеральной тюрьме ему обеспечено.

В ту ночь Том спал у шерифа на диване, а с утра они поехали в морг. В голой комнате, где с трудом умещался анатомический стол, было всего две полки.

Шериф, погруженный в раздумья, почти ничего не говорил. Кто знает, о чем он думал. В глубине души Тому даже хотелось взглянуть на убийцу, поговорить с ним, но о чем, он не знал. Ночью, лежа без сна на диване, он думал о том, что заставило того человека убить Джо. Ему знакома была эта ярость, ярость Кухулина. На кого-то надо было возложить вину, а на кого, как не на чужака? Но кто знает. Есть в таком убийстве, как это, некая праведность. Умер ребенок. Столь безмерное горе выбивает почву из-под ног. Шериф хотел дать ему посмотреть на сына, считал, что так будет правильно, и, так или иначе, Тому необходимо было его увидеть. Необходимо, пусть горе сотрясало его ураганом. Шериф выдвинул длинный ящик, а там лежало под простыней худое тело. Том осторожно убрал простыню с лица. Джо — и не Джо, но все-таки Джо. Ужасно было видеть раны на затылке. Пули, наверное, там, внутри. Скорее всего, малокалиберные. Нет, нельзя сейчас думать как следователь. Том как будто где-то потерял Джо, а теперь нашел. Глаза закрыты, словно он зажмурился, притворяясь спящим, как в детстве, лицо потемневшее и странно спокойное. Как посмертная маска. Но это и вправду лицо сына. Джо. Он его любил. Он снова и снова твердил про себя «Отче наш», бездумно, а когда положил ладони на окоченевшие плечи, то вспомнил, как в последний раз провожал Джо в дублинском аэропорту и хотел поцеловать в лоб. Но так и не поцеловал. Сердце разрывалось, а сын лежал мертвый. Мертвый, но Тому все равно хотелось его утешить, сказать, что все будет хорошо, он хотел сказать, но, разумеется, не мог. Рядом не было никого, кроме шерифа. Слезы падали на лицо Джо крохотными кляксами, согревали на миг ледяную кожу. И исчезали.

Когда он перевез тело в Дублин, все хлопоты взял на себя Флеминг, по доброте душевной. Скромные похороны. Медаль Скотта в урне вместе с прахом.

Последние годы работы дались Тому тяжело. С одной стороны, работал он с еще большей отдачей и рвением. Даже наверху ему советовали выйти на пенсию досрочно, но внутренний голос велел держаться до конца. Потом — проводы в тесном кругу, речи торжественные, речи веселые. Потом — гнездышко в замке Куинстаун. Плетеное кресло, своенравное море, суровый остров. Девять месяцев вновь обретенной тишины и еще — как же это назвать? Возможно, облегчение оттого, что жестокие высшие силы наконец от него отступились. Давным-давно они заметили, как он счастлив, и по кусочку забрали у него счастье. Затем — день, когда на пороге появились Уилсон и О’Кейси на фоне пламенного рододендрона. Скрипнула дверь, и все началось снова, как будто завели машину и ожил мотор.

Глава 17

Вот и рассказана его история, хоть никому он ее не рассказал.

Как легко ему стало, просто удивительно! По-хорошему, должно было стать только тяжелее, но как бы не так — было в этих долгих летних днях некое очарование. Море от жары будто съежилось, и оставалось лишь гадать, какая часть его испарилась. Сад мистера Томелти процветал, стебли тянулись к солнцу, цветы раскрывались навстречу совершенному миру. Каждый вечер мистер Томелти обходил свои угодья с поливальным шлангом. Звук льющейся воды можно было принять за дождь, только никакого дождя и в помине не было. Лето стояло редкостное, и Том блаженно пребывал в нем. Если Флеминг назначил ему гонорар как консультанту, на банковском счете Тома это никак не отразилось. Наверное, Флеминг передумал. Взвесил все и передумал. На счет поступала лишь пенсия, каждую неделю, и, к счастью, накапливалась. Есть он стал меньше и почти не пил, даже воды. Когда он брился, то видел в зеркале свое морщинистое лицо, но старым себя не чувствовал, куда там! Если бы в полиции ему поручили сейчас задание, он справился бы блестяще. Даже зная, что этого не случится, он все равно был готов, как бойскаут. Уилсон и О’Кейси больше его не трогали — наверное, собирали улики против Берна. Том от души надеялся, что они ничего не скроют, пусть даже ради него. И был почти уверен, что так и будет. Пусть каждый ответит за свои преступления. Каждый человек, будь то мужчина или женщина. Так устроен мир. Том в это верил.

Через несколько дней он отправился в центр и спросил у мистера Прендергаста, не знает ли тот хорошего плотника.

— Плохой вам не нужен, полагаю, — ответил мистер Прендергаст, как обычно, заслоняя собой жену.

И он посоветовал своего зятя, и тот явился в назначенный день, содрал декоративную панель — с неохотой, теперь это антиквариат, как-никак, — а на ее место повесил, как он выразился, «комплект полок». Работа заняла три дня, Том расплатился, навел порядок и открыл наконец коробки, расставил книги. Стоя на шатком стуле, он чувствовал непонятную радость, как будто ему двадцать лет и он только что переехал. Он старик и переехал давно. И все же…

Как воздать должное саду, этому изобильному раю? Мистер Томелти превзошел себя, и погода, конечно, ему способствовала, но как чудесно было там просто посидеть — выйдешь из своей конуры, сядешь на колченогий металлический стул, а вокруг, словно дирижабли, носятся толстые шмели, зарываются в наперстянку, люпины, флоксы, и от запаха моря обострены все чувства, и тихий свет осеняет все кругом — чистое наслаждение! Так или иначе, думал он, люди созданы для этого. Награда лета, милость природы. Ничего нет прекрасней. Желтые плавки ему пригодились не раз, и он не утруждал себя вылазками в Киллини, на Уайт-Рок или даже Вико-Рок, ближайший пляж, а осторожно, дюйм за дюймом, окунался в прохладное море за домом. Метра через три дно здесь резко обрывалось, течение в том месте замедлялось, и масса воды напоминала гигантскую мышцу, сплющенную невидимым молотом. На поверхности вихрились водовороты, появлялись искры, вспыхивали на долю секунды и гасли. Даже из других мест люди стекались летом в Долки. Вдоль Кольемор-роуд весь день сновали машины. Том не досадовал на приезжих, он и сам с головой ушел в лето. Величие пролива, суровый остров, довершающий картину, — все было ему так мило, что от счастья хотелось смеяться. Грузный, с брюшком и мускулистыми руками, с потрепанным лицом и намечающейся плешью, в своих одиноких заплывах он, однако, чувствовал себя равным Джонни Вайсмюллеру[45].

В один из таких дивных дней, когда он, возвращаясь с пляжа, шел по дорожке перед замком — в весьма нескромном виде, да простит его покойная миссис Томелти, ибо он был в полотенце, обмотанном вокруг бедер, а «летнюю» свою одежду перебросил через мокрую руку, — в воротах показался незнакомый человек. Вид у него был задумчивый и притом решительный. Высокий, темноволосый, с бородой. Ростом метр восемьдесят с лишним. Лет тридцати — тридцати пяти. Едва Том его увидел, его ум следователя тут же включился в работу. Соображал он с невероятной скоростью и дал бы фору молодым. Чувствуя неловкость из-за своего наряда, Том пропустил незнакомца вперед, но тот замялся, не зная, в которую из двух дверей постучаться. Том облегчил ему задачу, переступив порог своей квартиры, и незнакомец направился ко второй двери.

В здешней начальной школе детей распустили на каникулы, и Том часто видел мальчугана — тот бродил по дорожкам сада, думая о чем-то своем. Играть ему было здесь не с кем. Мисс Макналти, насколько он понял, никто не навещал, но до конца он не был уверен. Если она спешила на репетицию, то уходила в восемь, а мальчик, наверное, оставался с дедом. Пожилого джентльмена Том больше не встречал — не иначе как у него была шапка-невидимка. Пару раз Том видел издали, как тот шел пешком в сторону поселка, а его белая малолитражка стояла тут же у дороги. Мисс Макналти, помнится, рассказывала, что ее отец инженер и часто работает в разъездах, но Том забыл, когда и где он от нее это слышал.

Он переоделся впопыхах, даже не успев толком вытереться. Его снедала забота, тревога. Он торопился, а, как известно, поспешишь — людей насмешишь. Промахнулся мимо штанины и звучно шлепнулся на дощатый пол. Ругая себя, он натянул брюки, сидя на полу, как идиот, отродясь не носивший штанов. Ну как ребенок, черт подери. Он открыл входную дверь, чтобы с той стороны был какой-никакой обзор, а сам пошел в гостиную, посмотрел из окна в сад. Ни души, растения словно нарисованные. Гладь моря отливала серебром, но Тому сейчас было не до красоты. Он решил во исполнение просьбы мисс Макналти зайти в главное крыло и посмотреть, что там творится. Хоть никаких полномочий у него нет, но ведь она с ним поделилась своими опасениями. Он не полицейский, но он человек. Лишь сейчас он понял, что ни разу не говорил с мальчиком, даже, кажется, не слышал, как тот разговаривает. Зато не раз слышал, как он поет за игрой в саду. Скажем, балладу «Вейле-вейле-вайле», старинную, дикую, Тому она и самому нравилась. Вонзила нож старуха младенцу прямо в спину, вейле-вейле-вайле. Всякий раз до Тома долетали лишь обрывки, но он успел ее выучить наизусть.

Но когда он заглянул в дверь, в маленькой прихожей была лишь тишина да дохлые мухи на подоконнике. Верный знак, что миссис Томелти нет в живых, подумал Том. С потолка свисала паутина, а в углу лежали увядшие листья еще с прошлой осени, сухие, словно пергамент. На полу — письма в конвертах. Тлен и запустение.

Это вселяло тревогу. Старый замок словно поглощал людей, замуровывал в безмолвие. Досадуя на свою глупость, Том поплелся к себе в квартиру. Но на полпути он услышал шум с дороги, как написал бы в своем отчете Билли Друри. Тонкий мальчишеский голос: «Нет, нет», — следом грубый, повелительный мужской, хлопнула дверца машины, за ней другая. Когда Том добежал до ворот и посмотрел на дорогу, машина уже мчалась прочь в слепой спешке. Мальчик додумался открыть треугольное окошко сбоку, такое крохотное, что даже голову не высунешь, и Том услышал древнее слово, пропитанное древним ужасом: «Помогите!»

— Стой, стой! — прокричал Том как образцовый полицейский и бросился следом за машиной. И бородач обернулся и бегло взглянул на Тома, а лицо было у него красивое и насквозь порочное. Том прикинул, что Кольемор-роуд, вдоль которой с обеих сторон припаркованы автомобили, еще на сто метров впереди свободна, а дальше не проехать, слишком много людей и машин. И Том припустил бегом; было тяжело, но в то же время он ощутил странную бодрость, будто снова стал молодым полицейским. Ноги словно сами несли его.

Вскоре машина вынуждена была остановиться, иначе пришлось бы протаранить с десяток других автомобилей. И тут появилась мисс Макналти — возвращалась, наверное, с работы, Том еще издали ее узнал по развевающимся черным волосам; она подлетела к машине, рванула дверь. Вот и хорошо, подумал Том. То есть нет, ничего хорошего — ее муж вытолкнул из машины ребенка, а когда мисс Макналти кинулась к нему, сбил ее с ног мощным ударом. С размаху. Вот ужас, вот глупец! Так обращаться с женой! Том был поражен, но, впрочем, что тут удивительного? Он все бежал и, несмотря на прилив сил вначале, уже запыхался. Ноги жгло огнем, а воздух от зноя был густой, словно мед. Со лба катился пот, заливая глаза. Боже, он забыл, что он старая рухлядь! Но он все бежал и бежал. Быть может, у него сейчас откажет сердце — и ждет его конец, нелепый и позорный.

Муж тем временем, отшвырнув жену, поволок ребенка вниз по склону к пристани. Склон был метров шесть высотой, и к портовой стене вела крутая каменистая тропка, что вилась меж рыбацких лачуг. Том, добежав наконец до брошенной машины, кинулся на помощь мисс Макналти. Он не понял, жива та или нет. Во всяком случае, без сознания. Он перенес ее через дорогу на травянистый пятачок, бережно уложил. На помощь подоспели две женщины, склонились над ней. Вот и все, что он мог сделать. Он попросил их позвонить в «скорую» из гостиницы «Кольемор», сказал, что он бывший полицейский, хоть они и не спрашивали, и подбежал к пирсу, посмотрел вниз. На крохотном пляже пасся единорог миссис Томелти. Том не обратил на него внимания. А тот тип уже залез в лодку на переправе (лодочника нигде не было видно) и дергал за трос, пытаясь завести мотор. Мальчик сидел позади него в лодке и плакал, вцепившись в сиденье, как будто слезы могли помочь делу. Взревел мотор, и на шум выскочил из будки лодочник, заозирался в тревоге, как пастух, учуявший конокрада, но было уже поздно. Хлипкая лодчонка, весельная с навесным мотором, устремилась в пролив.

Но что он делает, идиот? Что он задумал? Убить ребенка в лодке? Утопить? Бросить в море? Разве может отец убить своего ребенка? Этот может, подумал Том. Так как ему помешать? Рядом не было ни одной лодки, тем более с мотором. А утлая посудина была уже на полпути к острову. Так вот куда он собрался? Сюда бы вертолеты, быстроходные катера, береговую охрану — но увы, никого, ничего, лишь безмятежный летний день в Долки.

В отчаянном порыве он повернул обратно к дому. Кольемор-роуд забирала чуть вверх — подъем вроде бы совсем пологий. Это стало для него мукой, пыткой, боль разрывала изношенное тело. Казалось, бежал он вечность — ноги не слушались, а воздух был вязким, как патока. Вот она, настоящая боль, черная, изматывающая. Но ему было все равно, все равно — страдать так страдать, отчего бы ему не страдать? За две минуты этого беспощадного марафона он добежал до флигеля Макгилликадди и, взмыленный, несчастный, вскарабкался по лестнице на балкон. Почти с облегчением подошел он к винтовке на подставке, направил отличную оптику на мальчика с отцом. Те уже достигли острова, и видно было в окуляр, как отец привязывает лодку. Мальчик по-прежнему сидел на скамье. Том прикинул в уме. Сколько раз ему как следователю приходилось делать подобные расчеты. Ребенок в опасности. Том проверил, зарядил ли Макгилликадди свою винтовку. Отодвинул затвор, и, словно колибри, вылетела из ствола пустая гильза. Меж тем отец, привязав лодку, повернулся, чтобы высадить мальчика. Верный выстрел. Триста метров. Спокойно, Том. У тебя всего одна попытка. Теперь замри, как балерина на пуантах. Не шевелись. Молитва стрелка… вдохни… не дыши… А теперь стреляй.

Ах, Томас Кеттл! Вернувшись к себе, он устроился в кресле и стал смотреть на остров. Спустя примерно полчаса он увидел, как пронеслась через пролив долгожданная спасательная лодка из Дун-Лэаре и забрала мальчика. Том ждал береговую охрану, а еще лучше — вертолет, полицейский или «скорой помощи». Страшно было представить себя на месте мальчика, на глазах у которого убили отца. Ужас, слов нет. Том размышлял об этом, а пока он размышлял, никто за ним не приходил. Ни мисс Макналти, ни кто-то еще. Ни ее отец, ни Макгилликадди, ни коллеги-полицейские. Ни одна душа. Том подумал: я сам по себе, я сам по себе никто. А раз никто, вот никто и не приходит. Значит, так тому и быть. Но за ним точно придут, просто еще не время. Плетеное кресло под ним казалось удивительно мягким, точно подстраивалось под изгибы тела. Он зажег последнюю сигару, закурил почти бесшабашно. День догорал, за спиной у Тома садилось солнце, а перед глазами простиралось бесконечное море, чуть подсвеченное закатом. Маяк за островом смахивал на трубу парохода, что вечно отправляется в путь. Вечно собирается плыть, но никуда не плывет. Бакланы, как всегда, сидели на камнях, спокойно и доверчиво. На острове поднялась суета, прибыло еще судно, и наверняка здешняя полиция обратится за помощью — возможно, даже на Харкорт-стрит. А может, и нет. Ребята из Уэксфорда, Уиклоу, южного Дублина работают не хуже. Станут искать, откуда стреляли, и наверняка найдется кто-то с хорошим глазомером, проследит траекторию от балкона Макгилликадди — Том от души надеялся, что музыканта не арестуют. Вряд ли это разумно, оставлять на балконе без присмотра заряженную винтовку. Мальчик жив. Таково было его молчаливое обещание, данное мисс Макналти, защитить ребенка от нависшей опасности. Не из чувства профессионального долга, это был его тайный, личный долг: всех детей нужно оберегать. Дети нуждаются в безопасности и, по возможности, в любви. Угрожать ребенку, причинять страдания ребенку — нет страшнее преступления перед Богом и людьми. Такое нельзя оставлять безнаказанным. Ребенок — человек маленький по определению. Кто вступится за ребенка? Кто встанет на его защиту? Тому казалось, в самой непроглядной тьме дел человеческих, что он мог бы ответить: я. Он и ответил. В минуту кристальной ясности, прозрачную, как это море, четкую, как этот остров в солнечных лучах. Минуту эту он встретил выверенным действием. Мальчик спасен. И в ту минуту он понял, что подготовил почву и для своего спасения.

Было уже одиннадцать вечера. Никого бы не удивило, и его не удивило тоже — он словно наблюдал за собой с высоты, — что он спустился через сад мистера Томелти к бетонным плитам у берега и в нелепых своих желтых плавках зашел в воду. В этот раз, в виде исключения, он устремился в пролив, отбросив «правило трех метров», установленное Винни. Вода была теплая, волна сильная. Плыть в соленой воде было легко, он словно лежал на ней, как будто море — допотопный надувной матрас. Вдруг ему вспомнилось все, что он любил в жизни, в противовес всему, что его мучило и тяготило — и переполнило сердце, придало сил. Он знал, что водоворот находится к югу от острова и придется вовсю грести против течения, чтобы туда добраться. Плыть нужно долго и упорно, нельзя расслабляться ни на секунду. И вся его любовь к Джун нахлынула с новой силой, словно в сердце веселой толпой ворвались посланники с добрыми вестями. Любовь к Винни, что оказалась сильнее смерти, и любовь к Джо сообщали ему небывалую полноту бытия. Над ним сияла великолепная, живительная луна. В ночном небе не видно было ни облачка. Со всех сторон на воде плясали серебристые лунные блики, словно мелкая рыбешка, что в августе привлечет сюда скумбрию, а заодно и ребят с удочками. И так будет во веки веков, будут все эти маленькие чудеса жизни. Он продвигался вперед сильными, уверенными гребками и вовсе не чувствовал усталости, лишь стремление к цели. И торжество победы. Как только он достигнет водоворота, путь назад будет отрезан. Он искал милости водоворота. Всю жизнь он чувствовал себя должником высших сил. Он выпросил себе Джун, но за это очутился в неоплатном долгу. Все друзья, все, кем он восхищался, были в его жизни не просто так, а на определенных условиях. Он страдал, как всякий человек, но, помимо страданий, ему выпало и бесконечное счастье. Теперь настала пора расплаты. Он взял у водоворота взаймы, а сейчас вернет долг.

Когда он достиг воронки, то был поражен, как легко его закрутило, как в долю секунды повлекло к центру. И потянуло глубже, глубже. Он не ожидал, что и под водой тоже можно дышать. Он стал гибким, стремительным, словно дельфин. Он погружался на глубину, затем его повлекло вверх, вверх, и он очнулся в своей постели.

Он сразу же понял, где он. Только что был в воде, а теперь проснулся. Очнулся, вынырнул из сна. Неужели ему приснилось, что мальчик в опасности, как приснился и небывалый этот заплыв? В человеческих ли это силах, переплыть пролив, как переплыл он сейчас? Может статься, что и нет.

Из-за стены лился «Кол Нидрей»… А выстрел из винтовки точно был, в этом он не сомневался. И гордился этим выстрелом. Триста метров! Уложил, словно баклана! В комнате было темно, однако по отсветам в окне он понял, что сейчас раннее утро, рассвет только разгорается, солнце встает далеко на горизонте, древнее, вечное солнце. Он покачал головой, дивясь собственной глупости, протер заспанные глаза и тут увидел, что в кресле возле кровати сидит женщина. И смотрит на него. Без сомнения, он ее узнал. Руки ее покоились на коленях, как всегда, он не мог ошибиться. Она была в шаге от него — почему он сразу ее не увидел? И не нужно говорить, и не нужно, чтобы она говорила, до того все естественно, обыденно. Платье она надела подходящее для лета, для этого странного лета. И выглядело оно как новое — свежее, нарядное. Минута шла за минутой, в комнате становилось светлее, и из полумрака проступило ее лицо. Лицо, чьи очертания действовали на него как ни одно лицо на свете. Его накрыло пронзительное, неземное счастье. Словами не передать, как он был благодарен. Он возносил хвалы всему и вся, богам и людям. Она была совсем близко — протянула руку, положила на одеяло. Она улыбалась прежней улыбкой… Боже, ему будто впрыснули наркотик. Рука была смуглая, изящная — если тоже протянуть руку, сможет ли он ее коснуться? И если коснется, что это значит? Он боялся шевельнуться — вдруг она исчезнет? — но все-таки рискнул, протянул руку и в тот же миг ощутил тепло ее ладони. Он хотел с ней заговорить, но руки уже сказали все, что нужно. Как в день первой встречи в исчезнувшем кафе — и в то же время он понял, что знает о ней все, до самых глубин. Как же это странно! И до чего же весело, какое же это дивное, шальное счастье!

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Себастьян Барри

ВРЕМЯ СТАРОГО БОГА

Роман

Перевод Марина Извекова

Редактор Игорь Алюков

Художник Андрей Бондаренко

Корректоры Ольга Андрюхина, Олеся Шедевр

Компьютерная верстка Евгений Данилов

Главный редактор Игорь Алюков

Директор издательства Алла Штейнман

Примечания

1

Портовый пригород Дублина, соединяет паромной переправой Дублин с Уэльсом.

2

В ирландской полиции оружие есть только у 25 % сотрудников (у огневых групп поддержки и у следователей, дослужившихся до звания инспектора).

3

Пригород Дублина, соседствует с Дун-Лэаре, но находится чуть дальше от моря.

4

Приморский городок в 15 км от Дублина, один из самых живописных городов Ирландии.

5

Колонна Нельсона в Дублине — копия колонны на Трафальгарской площади Лондона, венчаемой статуей адмирала Нельсона. В 1966 году, в годовщину Пасхального восстания, была взорвана террористами.

6

Raindrops Keep Falling on My Head (1969) — песня, написанная Бертом Бакараком и Хэлом Дэвидом для фильма «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид» с Полом Ньюменом и Робертом Рэдфордом, получила «Оскар» как лучшая оригинальная песня для кино. Исполнитель — Би Джей Томас. На русский язык песню перевел Эмиль Горовец.

7

Один из южных пригородов Дублина.

8

Приюты Магдалины — сеть исправительных учреждений монастырского типа для женщин в Ирландии, существовавшая вплоть до конца ХХ века. В приюты отправляли не только «оступившихся» женщин, но и матерей-одиночек, девушек с замедлением умственного развития и даже просто девушек, которых родственники считали чересчур «игривыми». При приютах были, в числе прочего, прачечные, где трудились женщины.

9

26 августа 1911 года более 700 рабочих чугунолитейного завода в Уэксфорде начали политическую забастовку с требованием разрешить работу профсоюза, все забастовщики были заблокированы внутри завода, локаут продлился до февраля 1912 г.

10

В 1911 г. Георг V посетил Дублин, это был последний визит английского монарха в Ирландию в ХХ веке, следующий визит состоялся через 100 лет — уже независимую Ирландию посетила королева Елизавета II.

11

Небольшой город на севере Ирландии, столица графства Роскоммон.

12

Небольшой портовый город на острове Холи-Айленд в Уэльсе.

13

Пригород Дублина, находится за Монкстауном. Дун-Лэаре, Монкстаун и Блэкрок вытянулись вдоль шоссе, идущего по берегу Ирландского моря.

14

Небольшой район на севере Дублина, известный своим историческим кладбищем и большим ботаническим садом.

15

Прибрежный город к югу от Дублина.

16

Пригород Дублина, от Дун-Лэара примерно в 7 км.

17

Пауэрскорт — самый высокий водопад Ирландии (121 м), расположен в графстве Уиклоу.

18

Герой ирландских мифов.

19

Четыре палаты — дублинские судебные учреждения.

20

Джон Чарльз Маккуэйд (1895–1973) — архиепископ Дублина с декабря 1940 по январь 1972 года. Имон де Валера (1882–1975) — ирландский государственный и политический деятель, один из лидеров борьбы за независимость Ирландии, автор ирландской конституции.

21

Город к северо-западу от Дублина.

22

Danny Boy — баллада, написанная в 1910 году Фредериком Уэзерли. Предполагается, что это песня о герое, погибшем в борьбе за свободу Ирландии. Считается неофициальным гимном Ирландии, чаще всего исполняется в День Святого Патрика.

23

Одна из самых красивых областей Ирландии, находится в западной части острова.

24

Резонансный скандал, по сути, изменивший Ирландию — в 1990-х годах было выявлено множество случаев сексуального насилия над детьми, происходивших в среде католических священников.

25

Портовый городок в Ирландии, откуда ходит прямой паром во французский Шербур.

26

Country Joe and the Fish — американская психоделическая рок-группа.

27

Мэтью Толбот (1856–1925) — ирландский аскет; хоть он и не был признан святым, но считается покровителем тех, кто борется с алкоголизмом. Памятник Толботу установлен в Дублине на набережной реки Лиффи.

28

Клаус Кински (1926–1991) — один из самых известных немецких актеров, в фильме режиссера Вернера Херцога «Носферату — призрак ночи» (1979) Кински сыграл вампира, уставшего жить и убивать, страдающего без любви и вызывающего сочувствие.

29

Брендан Смит (1927–1997) — ирландский католический священник, на протяжении 40 лет подверг сексуальному насилию и домогательству более 140 детей в приходах Белфаста, Дублина и США. Его действия долгое время скрывались руководством Римско-католической церкви от полиции и общественности. Споры вокруг его дела привели к отставке правительства Ирландии в декабре 1994.

30

Cимон Визенталь (1908–2005) — австрийский архитектор и общественный деятель, принимал участие в поимке целого ряда крупных фигур нацистской карательной системы, в том числе Адольфа Эйхмана.

31

Лугнакилла (Лугнакуилла) — гора на юго-востоке Ирландии, высшая точка графства Уиклоу и тринадцатая по высоте на острове (925 м).

32

Хейзел Лавери (1880–1935) — американская художница, вторая жена художника Джона Лавери. Ее изображение появлялось на ирландских банкнотах, которые были в ходу на протяжении большей части двадцатого века.

33

Джеймс Кларенс Мэнган (1803–1849), «Темнокудрая Розалин», пер. И. Шафаренко. Народная песня Roisin Dubh выражала надежды Ирландии на помощь Испании в борьбе за независимость. По ее мотивам Мэнган написал стихотворение. «Черная роза» считается одним из поэтических имен Ирландии.

34

Театр Аббатства (англ. Abbey Theatre) — ирландский национальный театр в Дублине. Основан в 1904 году, у истоков его стоял Уильям Батлер Йейтс.

35

Рональд Майкл Делейни (р. 1935) — ирландский легкоатлет, олимпийский чемпион 1956 года в беге на 1500 метров, один из шести олимпийских чемпионов в истории Ирландии.

36

Пепельная среда — день начала Великого поста в латинском обряде католической, англиканской и некоторых лютеранских церквей. Отмечается за 46 дней до праздника Пасхи. В православии соответствует чистому понедельнику.

37

Хвала Богу (лат.).

38

Портобелло — район Дублина, куда в конце XIX в. прибыло много евреев, беженцев от погромов в Восточной Европе, что и дало этому месту название «маленький Иерусалим».

39

Гобелен из Байе, также ковер из Байе — памятник средневекового искусства романского периода, создан в конце XI века в технике лоскутной аппликации по льняному полотну. Изображает сцены подготовки нормандского завоевания Англии и битвы при Гастингсе.

40

Альберт Пирпойнт (1905–1992) — английский палач. Казнил 608 человек, около половины из которых были военными преступниками.

41

В Мэйнуте расположен католический центр Ирландии.

42

Христианские братья — организация католиков-мирян, содержавшая сеть дешевых школ для малоимущих классов. Школы существовали в основном на общественные пожертвования, педагоги получали небольшую плату, образование носило ремесленно-прикладной характер.

43

Героини романа Чарлза Диккенса «Большие надежды».

44

Роберт Эммет (1780–1803) — ирландский националист и республиканец, возглавил неудачную попытку восстания против британского правления в 1803 году, был подвергнут жестокой казни с обезглавливанием и повешением.

45

Джонни Вайсмюллер (1904–1984) — американский пловец, пятикратный олимпийский чемпион, в 1930-е прославился в роли Тарзана в серии голливудских фильмов.

Content

Себастьян Барри
Время старого бога
(роман)

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Выходные данные

Примечания