Скотт Туроу

Последнее испытание

© S.C.R.I.B.E., Inc., 2020

© Перевод. А. Загорский, 2023

© Издание на русском языке AST Publishers, 2024

* * *

Посвящается всем моим внукам – как уже живущим, так и тем, кому еще предстоит появиться на свет

Пролог

Раздается женский крик. Резкий, полный отчаяния звук нарушает торжественную тишину, стоявшую в коридорах старого здания федерального суда, но быстро угасает.

В огромном зале, где идет заседание, на котором председательствует главный судья, все присутствующие встают с мест. В ходе процесса рассматривается дело об уголовном преследовании медика с мировым именем, и оно широко освещается общенациональными средствами массовой информации. Так что помещение каждый день оказывается до отказа заполненным посетителями. И вот теперь большая часть любопытных вытягивают шеи, пытаясь увидеть то, что только что произошло за барьером из полированного орехового дерева – в месте, предназначенном для участников судебного разбирательства.

Главный советник защиты, мужчина весьма преклонного возраста, но все еще вполне бодрый и имеющий блестящую профессиональную репутацию, только что обмяк и рухнул под стол, отведенный для адвокатов. Его клиент, подсудимый врач, почти такой же пожилой, как и его защитник, стоя на коленях, держит упавшего за запястье неподвижной, безвольно повисшей руки.

– Пульса нет, – громко говорит доктор. – Помогите, пожалуйста!

После этих слов молодая женщина, находящаяся рядом с подсудимым, та самая, из груди которой вырвался первый вскрик, срывается с места и бросается прочь. На процессе она выступает в роли помощника адвоката. Также она приходится пожилому защитнику внучкой. Женщина выбегает в центральный проход и мчится к двери. В то же самое время стоящая за спиной доктора дочь адвоката, она же его многолетний деловой партнер, практически полностью парализована охватившим ее ужасом. На протяжении всей подготовки к процессу, который должен был стать их с отцом последним совместным делом, ее терзали мрачные предчувствия. И вот теперь она разражается рыданиями и не может произнести ни слова – только слезы потоком струятся по ее щекам из-под очков. Двое обвинителей, федеральный прокурор и его молодой помощник, вскакивают с кресел и торопятся к месту происшествия. Вдвоем они пытаются приподнять неподвижно распростертого на полу пожилого человека.

Главный судья, женщина, облаченная в мантию, тоже порывается броситься туда, где случилось непредвиденное, – она надеется взять ситуацию под контроль и избежать паники и беспорядка. Однако тут же осознает, что члены жюри присяжных остаются в зале и все происходит на их глазах. Как и другие любопытные, присяжные заседатели замерли в своей ложе – они словно окаменели, застигнутые врасплох.

– Пожалуйста, удалите из зала присяжных, – громко произносит судья, обращаясь к заместителю начальника аппарата судебных чиновников, а затем снова направляется к месту происшествия.

Чиновник, отвечающий за безопасность в зале суда, одетый в двубортный пиджак и с наушником телесного цвета, вдетым в ухо, бросается через зал заседаний, и, следуя его указаниям, прокуроры не без труда поднимают пожилого адвоката с пола и укладывают на спину на полированный стол из орехового дерева. Дочь адвоката, чтобы облегчить им задачу, предварительно смахивает со стола бумаги и какие-то канцелярские приборы и принадлежности. Старый врач, подсудимый, торопливо расстегивает на адвокате сначала пиджак, потом белую рубашку и обнажает его грудь. В течение нескольких десятилетий защитник и подсудимый были друзьями. Вероятно, по этой причине в прикосновениях доктора к больному можно заметить осторожность и, пожалуй, едва уловимый оттенок нежности. Сначала он прикладывает ухо к груди продолжающего лежать совершенно неподвижно адвоката там, где находится сердце. Затем, прижав к нижней части груди основания обеих ладоней, начинает ритмичными, сильными движениями делать ему непрямой массаж сердца.

– Кто-нибудь, сделайте ему искусственное дыхание! – требует врач.

Судья, которая уже много лет знакома с юристами и со стороны защиты, и со стороны обвинения, первой реагирует на этот призыв. Она пальцами раздвигает бледные губы пострадавшего, накрывает их своим ртом и начинает вдувать воздух в его дыхательные пути. Это выводит из оцепенения дочь пожилого адвоката, и она сменяет судью после того, как та делает десять или двенадцать глубоких вдохов-выдохов.

Работники прокуратуры и человек, отвечающий за безопасность в зале суда, отступают. По всей видимости, они пытаются предоставить доктору больше места. Впрочем, вполне возможно, что для них, как и для остальных присутствующих, вид старого юриста, неподвижно распростертого на столе, словно спартанец на щите, – слишком ужасная, шокирующая картина. Будучи мужчиной скромных габаритов, он тем не менее всегда являлся заметной, пожалуй, даже доминирующей фигурой в зале суда. И вот теперь он на глазах у всех лежит на столе, не подавая признаков жизни, – это в самом деле было печальное зрелище. Грудь его покрыта жидкими завитушками седых волос, а кожа приобрела сероватый оттенок обезжиренного молока. Левая сторона груди кажется немного вдавленной. Кожу под левым соском пересекает шрам от хирургического скальпеля, уходящий вниз, к спине. Очень неуместным кажется трехцветный, красно-бело-синий галстук, который все еще остается на шее адвоката и яркой лентой свисает с обнаженного тела.

Снова появляется молодая женщина, которая кричала, а затем выбежала из зала суда. Она кажется странной. Не только из-за пирсинга в носу – украшения в виде гвоздя с дюйм длиной, – но и из-за слегка раздраженного и равнодушного тона, которым она общается с окружающими ее людьми.

– В сторону, в сторону, – покрикивает она, идя по проходу и лавируя между окружающими. В правой руке она держит красный пластиковый футляр. Костяшки пальцев окровавлены. Замок на стоящем в коридоре стеклянном шкафчике, где находился дефибриллятор, заело, и женщина после нескольких неудачных попыток его открыть просто разбивает тонкое стекло.

Когда она проходит мимо ближайшего к подиуму ряда посетителей, кто-то из прибывшей на заседание суда многочисленной команды журналистов негромко произносит, обращаясь к стоящему позади коллеге:

– Думаю, у нас тут случай внезапной смерти.

Передав дефибриллятор доктору, молодая женщина поворачивается на каблуках и, указывая пальцем окровавленной руки на репортера, произнесшего эти слова, заявляет:

– Не порите чушь, Стью. Он вовсе не умирает – ничего подобного.

I. Начало

5 ноября 2019 года

1. Конец

– Уважаемые господа присяжные, леди и джентльмены, – говорит мистер Алехандро Стерн. В течение почти шестидесяти лет он начинал защиту своих клиентов с этой приветственной фразы. И сегодня, произнося ее снова, он ощущает в сердце щемящую грусть. В очередной раз стоя в зале суда, он ясно понимает, что большинство людей живет в непрекращающемся настоящем, которым является реальность. Но, помимо этого, он с железной отчетливостью осознает: его время прошло, ему пора на покой.

– Это конец, – продолжает он. – Для меня.

Не отводя глаз от членов жюри, он нащупывает пальцами и застегивает центральную пуговицу на пиджаке – он всегда, долгие годы, делал так, произнеся свои первые на процессе слова.

– Вы наверняка думаете: «Представитель защиты слишком уж стар». И вы, конечно, правы. По большому счету противостоять государственным обвинителям в ситуации, когда на чаше весов находится свобода хорошего, порядочного человека, такого как доктор Ки́рил Пафко, – слишком тяжелая задача для человека моего возраста. Так что это судебное разбирательство станет для меня последним.

Сидящая за спиной адвоката главный судья Сонни Клонски издает неопределенный звук, словно пытается негромко кашлянуть, чтобы прочистить горло. Однако мистер Стерн, который знает Сонни уже тридцать лет, понимает, что означает этот звук, как если бы она облекла свои мысли в слова. Смысл его состоял в том, что, если адвокат решит продолжить разговор о личных планах, судья его вежливо прервет.

– И все же отказаться от участия в этом процессе я не мог, – добавляет пожилой защитник.

– Мистер Стерн, – говорит судья Клонски, – может быть, вы перейдете к делу?

Взглянув на судью, сидящую на резной ореховой скамье, Стерн едва заметно кивает. Он привык так делать со времен своего детства, проведенного в Аргентине. В его речи, кстати, все еще слышен небольшой акцент, которого Алехандро Стерн стесняется до сих пор, когда ему доводится слышать свой голос на магнитофонных записях.

– Разумеется, ваша честь, – говорит он и снова устремляет взгляд на присяжных. – Мы с Мартой гордимся тем, что нам доверили встать на защиту доктора Пафко в этот критический момент его долгой и честной жизни. Марта, прошу.

Марта Стерн встает из-за стола защиты и приятной улыбкой приветствует присяжных заседателей. По мнению отца, она принадлежит к тому редкому типу женщин, которые в зрелые годы выглядят гораздо лучше, чем в молодости. Она в хорошей физической форме, тщательно причесана и держится уверенно и непринужденно. Что касается самого Алехандро Стерна, то, в отличие от дочери, старость и болезни, безусловно, наложили отпечаток на его внешность. Тем не менее совершенно очевидно, что они родственники. Оба невысокого роста и крепкого сложения, у обоих весьма схожие крупные черты лица. Кивнув, Марта снова садится рядом с их с отцом помощницей, внучкой Алехандро Стерна, которую зовут Пинки.

Мистер Стерн рукой делает знак своему клиенту:

– Кирил, прошу вас.

Доктор Пафко также встает. В этом его движении чувствуется некоторая скованность, вызванная возрастом, но тем не менее это высокий мужчина, явно тщательно следящий за своей внешностью. Из нагрудного кармана его двубортного пиджака, чуть выше верхней пары золоченых пуговиц, торчит уголок белоснежного шелкового платка. Седые волосы медика, вокруг макушки тронутые желтизной и заметно редеющие, аккуратно зачесаны назад. Внешнее впечатление несколько портят его зубы – когда он пытается изобразить на лице чарующую улыбку, становится заметно, что они мелкие и кривые.

– Сколько вам лет, Кирил? – спрашивает подсудимого адвокат.

– Семьдесят восемь, – отвечает Пафко без малейшей задержки. Вопрос Стерна, заданный подзащитному на той стадии процесса, когда разговаривать с ним могут только юристы и только по существу дела, явно неуместен. Однако пожилой адвокат, имеющий большой опыт, знает, что обвинение, а именно федеральный прокурор Мозес Эпплтон, не станет придираться к мелочам, предпочтя не создавать у присяжных впечатления, будто он пытается скрыть от них какие-то факты. Стерн стремится добиться того, чтобы в первую очередь присяжные получили впечатление от голоса Кирила. Таким образом адвокат пытается предотвратить их разочарование на случай, если – а Стерн надеется, что так и будет, – подсудимому не придется в ходе процесса давать показания, выступая в свою защиту.

– Семьдесят восемь, – повторяет Стерн и покачивает головой в притворном удивлении. – Молодой мужчина, – добавляет он, и после этих слов четырнадцать присяжных, включая двух запасных, улыбаются. – Позвольте мне кое-что рассказать вам о том, на какие доказательства мы будем опираться в деле Кирила Пафко. Он прибыл в США из Аргентины примерно полвека назад, чтобы завершить медицинское образование. Вместе с ним приехала его жена, Донателла. Она сидит вон там, в первом ряду позади него.

Донателла Пафко в самом деле расположилась на скамье за спиной подсудимого. Она на год или два старше Стерна, то есть ей восемьдесят шесть или восемьдесят семь лет. Супруга медика сидит с царственным видом, исполненная собственного достоинства, и выглядит совершенно спокойной. Ее волосы собраны в аккуратный узел, она гордо держит голову, лицо покрыто толстым слоем косметики.

– У моего подзащитного двое детей, – продолжает Стерн. – Его дочь, Дара, сидит рядом с матерью. С его сыном, доктором Леопольдо Пафко, которого многие называют просто Леп, вы тоже познакомитесь несколько позже. Он выступит на процессе в качестве свидетеля. Леп и Дара подарили Донателле и Кирилу пятерых внуков. Как это ни удивительно, внуки Кирила также будут упомянуты в свидетельских показаниях в ходе процесса. Конечно же, большинство наших доказательств и аргументов будет так или иначе связано с профессиональной деятельностью Кирила. Вы узнаете, что Кирил Пафко не только клиницист, но и имеет научную степень в области биохимии. В течение более чем сорока лет он является почетным профессором медицинского факультета Истонского университета, находящегося здесь, в округе Киндл. Там он руководил одной из лучших в мире исследовательских лабораторий, занимающихся проблемами онкологии. Кроме того, он основал компанию «Пафко Терапьютикс». Она внедряет результаты лабораторных исследований в практическую медицину и производит препараты, спасающие жизнь пациентам, больным раком. А теперь прошу меня извинить, но вам придется услышать много такого, что так или иначе имеет отношение к онкологическим заболеваниям. Как мы уже убедились в процессе voir dire[1], – говорит Стерн, используя юридический термин, обозначающий предварительную проверку судьей компетентности присяжных, – у многих из нас есть собственный печальный опыт, касающийся онкологии. Он связан, в частности, со страданиями, выпавшими на долю наших близких, любимых людей. Или… – тут Стерн весьма красноречивым жестом прикасается к лацкану собственного пиджака – …на долю нас самих. Если попытаться сравнить борьбу против рака с мировой войной, то Кирил Пафко является одним из лучших генералов, полководцев, представляющих человечество в этой войне. И, как покажут доказательства, которые мы представим, – военачальником, более других заслужившим награды.

Опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости, Стерн делает шаг в направлении присяжных.

– Несмотря на легковесные замечания с моей стороны, – продолжает адвокат, – я уверен, что вы понимаете: для доктора Пафко этот судебный процесс – дело нешуточное. Вы слышали прекрасное вступительное слово моего друга Мозеса Эпплтона, предваряющее разбирательство.

Стерн указывает рукой на стол, за которым сгрудились представители обвинения. При этом Мозес, квадратный мужчина в готовом костюме, купленном в каком-то универмаге, кривит губы в некоем подобии недоверчивой улыбки. Он явно расценивает комплимент Стерна как тактический маневр, каковым он на самом деле и является, но в то же время не может отрицать и того, что слова адвоката не лишены искренности. За долгие годы противоборства с Мозесом, проведя с ним полдюжины процессов, Стерн уяснил, что федеральный прокурор в своих выступлениях обычно демонстрирует невозмутимость и прямоту, которые вызывают доверие у большинства присяжных – если не считать откровенных расистов.

– Мистер Эпплтон в общих чертах изложил аргументы и доказательства, которыми будут оперировать представители гособвинения, – гнет свое Стерн. – По его словам, компания «Пафко Терапьютикс», которую иногда сокращенно называют просто «ПТ», в течение почти целого десятилетия работала над созданием лекарства против рака под названием «Джи-Ливиа». И это истина. Неправдой же является заявление мистера Эпплтона о том, что препарат получил одобрение Управления по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов в ускоренном порядке. Причем это якобы произошло по той причине, что доктор Пафко сфальсифицировал данные клинических испытаний «Джи-Ливиа», скрыв серию неожиданных смертей пациентов. Однако вам предстоит узнать, что Кирил Пафко ничего подобного не делал. Тем не менее мистер Эпплтон настаивает на том, что благодаря этой якобы имевшей место «фальсификации» цена пакета акций компании «ПТ», принадлежавшего доктору Пафко, выросла на сотни миллионов долларов – несмотря на то что жизни семерых пациентов с онкологией, имена которых перечислены в тексте обвинения, преждевременно оборвались. В итоге обвинение напустилось на моего подзащитного, семидесятивосьмилетнего ученого с мировым именем, с такой страстью, словно речь шла о главаре мафии. В пункте 1 подготовленного ими документа имеется даже некая весьма странная формулировка «рэкетирование». Этот термин включает в себя целый набор грубых нарушений федерального законодательства и законодательства штата. В общем, Кирила Пафко обвиняют в мошенничестве, которое обозначено в документе несколькими разными словами, использовании инсайдерской информации в биржевых торгах и, в довершение всего, как будто этого недостаточно, в убийстве. В убийстве, – с нажимом повторяет адвокат, после чего на несколько секунд умолкает, стоя совершенно неподвижно. – Нет, это в самом деле не смешно.

Сделав для пущего эффекта небольшую паузу, Стерн бросает взгляд на Марту, чтобы понять, насколько хорошо он справляется с делом. Если бы он действовал по уже давно отработанному сценарию, то на начальной стадии процесса перед присяжными выступила бы именно Марта. Но она вежливо уступила это право отцу, сказав, что ему должна быть предоставлена возможность провести максимальное количество времени на сцене в ходе последнего юридического спектакля с его участием. Стерн, по правде говоря, подозревает, что ее не очень-то заботит их клиент и что она рассматривает участие в процессе как некую блажь своего отца, который, по ее мнению, ввязался в это дело либо из чистого тщеславия, либо из-за недооценивания собственного возраста, либо по обеим этим причинам. Марта в самом деле считает, что суд над Пафко может оказаться для Стерна испытанием, к которому он на данный момент уже не готов.

В защиту своей позиции Марта могла бы сказать, что это дело однажды уже чуть не убило Алехандро Стерна. Восемь месяцев тому назад, в марте, он попал в аварию на федеральном шоссе, возвращаясь со встречи с одним из свидетелей из числа работников компании «ПТ». В результате столкновения «Кадиллак» Стерна вылетел в глубокий кювет. Когда Стерна в карете скорой помощи привезли в больницу, он не приходил в себя. У него обнаружили субдуральную гематому, то есть скопление крови под внешней мозговой оболочкой. Диагноз потребовал срочного нейрохирургического вмешательства. В течение нескольких дней Стерн страдал спутанностью сознания, но теперь, по словам врача-невролога, результаты сканирования мозга нормальные – по крайней мере, для человека в возрасте восьмидесяти пяти лет. Марта опасается, что травма могла негативно сказаться на квалификации ее отца, но Кирил, у которого, в конце концов, тоже есть медицинское образование, продолжает настаивать на том, чтобы его защитником на процессе был давний друг. Справедливости ради надо отметить, что Алехандро Стерну всегда удавалось полностью раскрыть свои лучшие качества именно в зале суда. Кроме того, сам старый адвокат знает, что именно в ходе судебного процесса, когда правда начнет одерживать верх в отчаянной борьбе с противной стороной, он получит стимул представить себя в самом выгодном свете и сработать на пределе своих возможностей.

До этого в течение пятидесяти девяти лет Стерн подходил к каждому из процессов так, словно перед судом представал не только его клиент, но и он сам. Такой режим работы ежедневно высасывал из него все душевные силы. По этой причине теперь, ложась в кровать, он спит неспокойно, то и дело просыпаясь, и ему все время снятся свидетели. Самый тяжелый момент перед судом по делу доктора Пафко, как всегда, наступил утром непосредственно перед началом процесса (у артистов это обычно происходит вечером перед премьерой спектакля). Беспокойство грызло душу и сердце адвоката, словно голодная крыса. В офисе царил бедлам. Внучка Алехандро Стерна, Пинки, громко выражала свое недовольство по поводу каких-то проблем со слайдами, подготовленными для демонстрации во время первого выступления пожилого адвоката на процессе. Марта сновала туда-сюда из конференц-зала, давая последние инструкции по поводу исследовательской работы четырем молодым юристам, временно прикомандированным к фирме «Стерн-энд-Стерн». Вондра, помощник Стерна, то и дело врывалась в кабинет босса, проверяя, все ли нужные бумаги упакованы в чемоданчик, который он собирался взять с собой на первое заседание суда. Между тем в коридорах весь вспомогательный персонал, казалось, был занят строительством пирамиды, загружая на длинную ручную тележку громадные чемоданы с документами и офисным оборудованием, которые также потребуются защите в суде. В те редкие мгновения, когда его все же оставляли одного, Стерн пытался сфокусировать внимание на своей вступительной речи, чтобы как можно четче зафиксировать ее в памяти. Однако все эти усилия пошли прахом, когда в офис фирмы для последнего брифинга прибыли Кирил и Донателла. Для его проведения Стерну пришлось выбросить из головы все остальное и сделать над собой огромное усилие, чтобы излучать спокойствие и уверенность.

И все же это была та жизнь, от которой ему очень не хотелось отказываться. Вопреки публикациям таблоидов, мотивами, которые заставляли его продолжать работать, оказались не самолюбие и не деньги. Мотивы эти имели более личный и сложный характер. Дело в том, что, какими бы частыми и жестокими ни бывали разочарования, которые Алехандро Стерн испытывал, занимаясь юридической практикой, он тем не менее обожал свою работу. В этом и состояла правда, простая и незатейливая. Суета, бесконечные телефонные звонки, моментальные озарения, случавшиеся во время распутывания сложнейших узлов из человеческих пороков и существующих законов и правил – все это было ему по вкусу. И потом, его клиенты. Его клиенты! Для Стерна не существовало ничего, что привлекало бы его сильнее, чем призыв о помощи от человека, попавшего в отчаянное положение. В начале своей юридической карьеры он охотно откликался на зов какого-нибудь хулигана, попавшего в камеру полицейского участка. Теперь к нему чаще обращались бизнесмены, на пороге дома которых вдруг появлялись федеральные агенты. В таких случаях он всегда произносил с величавым спокойствием супергероя: «Ни с кем не говорите. Я очень скоро буду у вас». Что это? Откуда такая невероятная готовность помогать людям, которые зачастую были негодяями, старавшимися избежать наказания, причем часто – даже по мнению Стерна – заслуженного? Тем, кто нередко пытался надуть его с гонораром, не выплатив ему заработанное? Кто просто-напросто лгал ему, своему адвокату? Кто, если дело не удавалось выиграть, тут же начинал демонстрировать ему свое презрение? Да просто он был нужен им. Да, нужен! Эти слабые, попавшие в беду, нередко под воздействием тяжелых обстоятельств срывающиеся в шутовство и ерничанье люди нуждались в помощи Алехандро Стерна, чтобы идти по жизни дальше. Они, по сути, балансировали на краю пропасти. Они рыдали у него в кабинете и клялись убить предавших их товарищей и партнеров. Затем, когда к ним возвращался разум, они, утерев слезы, с надеждой ждали, что Стерн посоветует им, что делать дальше. «Вот что я вам скажу…» – начинал он негромко и спокойно. И излагал свое видение ситуации. К этим словам и фразам при желании сводилась вся его работа юриста в течение шести десятилетий.

Центральными фигурами в его жизни были его первая жена Клара, мать его детей, которая покончила с собой в 1989 году, Питер, его старший сын, а также, наверное, Хелен, вторая жена, которая, умерев два года назад, вторично сделала Стерна вдовцом. Так вот, если бы они когда-нибудь услышали, как Стерн превозносит своих клиентов и, говоря о них, буквально поет им дифирамбы, они бы, вероятно, уязвленно спросили: «А как же мы?» На этот вопрос, в котором наверняка можно было бы без труда уловить обвинительные интонации, у Стерна нет ответа, защититься от него ему нечем. Очевидным фактом является то, что все его внимание, вся энергия очень часто уходили на его деятельность в залах суда, а на долю тех людей, которых он, по его словам, любил и любит, оставалось гораздо меньше, чем он хотел бы им дать. Все, что он может предложить им взамен, – это честный ответ, суть которого можно сформулировать так: я хотел и должен был прожить именно такую жизнь. В возрасте восьмидесяти пяти лет он абсолютно уверен, что без этого он не познал бы самого себя и не стал бы самим собой.

2. Свидетели

Хронология ключевых событий

9 декабря 2014 года

Управление по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов (УКПМ) отдает указание о проведении клинических исследований «Джи-Ливиа» в качестве препарата прорывной терапии

1 апреля 2015 года

Начало клинических испытаний препарата «Джи-Ливиа» продолжительностью восемнадцать месяцев

15 сентября 2016 года

Кирил Пафко узнает о случаях внезапной смерти пациентов, принимающих участие в клинических испытаниях «Джи-Ливиа»; в данные о тестировании вносятся изменения – из них удаляется информация о смертях

27 октября 2016 года

Компания «ПТ» представляет в УКПМ измененные данные для получения лицензии на «Джи-Ливиа»

16 января 2017 года

Получено разрешение УПКМ на продажу «Джи-Ливиа» через торговую сеть

7 августа 2018 года

К. Пафко говорит репортеру о том, что никогда ничего не слышал о внезапных смертях нескольких пациентов, которые участвовали в клинических испытаниях препарата «Джи-Ливиа»: при этом он продает пакет акций компании «ПТ» за 20 миллионов долларов

12 декабря 2018 года

Кирилу Пафко предъявлено обвинение

В своем вступительном слове Мозес показал себя таким, как всегда, – его речь затрагивала все основные аспекты предстоящего судебного разбирательства, но при этом была лаконичной. Его великий дар в общении с присяжными позволял раскрывать все самые существенные моменты, и Мозесу удалось осветить их – даже в таком сложном деле. Во время своего выступления федеральный прокурор дублировал главные пункты на шестидесятидюймовом мониторе, который специально водрузили на тележку с колесиками и установили перед столом присяжных. Мозес начал с событий 2014 года, когда «Пафко Терапьютикс» представила УКПМ предварительные результаты тестирования «Джи-Ливиа». В отчете компании говорилось о том, что у пациентов с не мелкоклеточным раком легких, которые принимали препарат на регулярной основе в течение нескольких месяцев, было зафиксировано значительное улучшение состояния по сравнению с теми, кто подвергался лечению по стандартной методике. У тех, кого пробовали лечить с помощью «Джи-Ливиа», болезнь прогрессировала медленнее, а во многих случаях опухоли заметно уменьшились.

УПКМ одобрило проведение эксперимента с назначением «Джи-Ливиа» для проведения курса прорывной терапии – это могло ускорить процесс тестирования и, соответственно, приблизить решение вопроса об одобрении препарата. После консультаций с экспертами управления «ПТ» запланировала восемнадцатимесячные клинические испытания «Джи-Ливиа». В случае, если бы подтвердилось, что использование препарата дает существенные положительные результаты и продлевает пациентам жизнь, предполагалось представить его в УПКМ для окончательного одобрения, и врачи получили бы возможность назначать его на несколько лет раньше, чем это обычно происходит в подобных случаях.

Всего за несколько дней до завершения клинических испытаний, в сентябре 2016 года, Кирил получил от своего сына Лепа, медицинского директора «ПТ», тревожные данные. Начиная с тринадцатого месяца тестирования около десятка пациентов, проходящих лечение в различных медицинских учреждениях, разбросанных по всему миру, внезапно умерли по неизвестным причинам, которые, судя по всему, не имели отношения к их основному заболеванию – раку. Вместо того чтобы предоставить разбираться в этом вопросе группе независимых экспертов, которые, согласно протоколу, должны были расследовать эти данные, Кирил занялся этим сам. По словам Лепа, Кирил сообщил ему, что провел переговоры с представителями тайваньской компании, которая осуществляла общий контроль за проведением клинических испытаний препарата, и те быстро пришли к выводу, что о внезапных смертях речь не идет. Проблема вроде бы возникла из-за ошибки кодирования, по причине которой пациенты, отказавшиеся от приема препарата и участия в эксперименте и потому исключенные из первоначального списка (это часто случается), были отнесены к умершим в ходе тестирования.

В итоге базу данных эксперимента изменили – наверное, Кирилу в данном случае больше понравилось бы слово «скорректировали». Вскоре результаты были представлены в УПКМ. В январе 2017 года управление разрешило коммерческие продажи «Джи-Ливиа». Цена акций «ПТ» взмыла вверх, особенно после того, как между двумя транснациональными фармацевтическими гигантами началась борьба за приобретение компании, разработавшей препарат. Однако в августе 2018 года, до того как сделка по покупке «ПТ» компанией «Толливер», победившей в схватке, была завершена, Кирилу позвонила женщина-репортер из «Уолл-стрит Джорнэл». Она попросила прокомментировать результаты журналистского расследования, которое издание планировало обнародовать в ближайшие дни. Его автор утверждала, что некоторые пациенты с онкологическими заболеваниями после более чем годичного приема «Джи-Ливиа» внезапно умерли – предположительно от вызванной препаратом аллергической реакции. Кирил сказал репортеру, что ему ничего не известно о внезапных смертях пациентов. Однако, положив трубку, он буквально через несколько секунд отдал тайное распоряжение о продаже пакета акций «ПТ», который на тот момент стоил примерно 20 миллионов долларов. Когда в «Джорнэл» появилась статья, о которой говорила репортер, котировки акций «Пафко Терапьютикс» резко обвалились. Еще через несколько недель они практически полностью обесценились. Это произошло, когда УПКМ публично усомнилась в соответствии данных, представленных «ПТ», реальным результатам клинических испытаний «Джи-Ливиа». Вскоре после этого в округе Киндл федеральное жюри присяжных предъявило Кирилу Пафко обвинение.

Рассказывая обо всем этом в своем вступительном слове, Мозес укладывается всего в сорок минут вместо отведенных судьей Клонски для каждой из сторон пятидесяти. Краткость его речи должна дать понять присяжным, что, несмотря на всю сложность и запутанность незнакомого им мира клинических испытаний медикаментов, в действительности все ясно и тривиально – речь идет о преступлении. Однако упрощение, к которому прибег федеральный прокурор, дает кое-какие возможности защите. Стерн просит Мозеса вернуть на экран тезисы, которые присяжные видели на мониторе во время его выступления. Прокурор не может отказаться выполнить это требование, но оно вызывает у девяти человек, прокурорских работников и следователей, сидящих за столом обвинения, явное замешательство. Единственным из них, помимо Мозеса, кто может обращаться к присяжным, является помощник федерального прокурора по имени Дэниэл Фелд, худощавый молодой человек с густой кудрявой черной шевелюрой. Он в этот момент печатает что-то на клавиатуре портативного компьютера, орудуя пальцами с ловкостью пианиста, выступающего на концерте.

Стерн, обращаясь к присяжным, первым делом напоминает о презумпции невиновности, после чего указывает на весьма солидный набор доказательств, собранных представителями обвинения.

После этого он говорит:

– У этой истории есть две стороны, как и у любой другой. Имеются кое-какие принципиально важные факты, о которых мистер Эпплтон, когда обращался к вам, решил не упоминать. Главная суть предъявленных обвинений, обоснованность которых представители правительства, разумеется, должны доказать, состоит в том, что, согласно их версии, Кирил Пафко несет ответственность за искажение результатов клинических испытаний препарата «Джи-Ливиа» в сентябре 2016 года. Имеется в виду устранение из базы данных информации о дюжине внезапных необъяснимых смертей. Так вот, несмотря на весь шум, поднятый вокруг этого, – на показания коллег доктора Пафко, данные технических специалистов, изучавших содержимое офисного компьютера Кирила, записи телефонных звонков, – несмотря на все это, вы узнаете… – Тут Стерн, прежде чем закончить фразу, делает нарочитую паузу, чтобы тем самым подчеркнуть значимость своих следующих слов. – …что Кирил Пафко информацию в базе данных не изменял. Ни в сентябре 2016 года, ни когда-либо еще. Ничего подобного.

После этого Стерн кивает Пинки, и та через свой портативный компьютер начинает демонстрировать на гигантском мониторе, установленном в зале, слайды с изложением основных тезисов выступления адвоката. На экране появляется написанная крупными буквами фраза «Кирил ничего не менял». Пинки, которая часто бывает в доме своего деда и довольно много времени проводит в его комнате, отличается вспыльчивостью и очень быстро выходит из себя. Марта уже давно уволила бы дочь своей сестры, но Стерн не теряет надежды, что со временем она исправится. Тем не менее он вздохнул с облегчением, когда увидел, что Пинки в это утро появилась на своем рабочем месте и что нужные слайды имеются в наличии и разложены в правильном порядке.

– Вы спросите: но разве мистер Эпплтон не сказал, что результаты тестирования были изменены? – продолжает тем временем адвокат. – Да. Но это сделал не Кирил. Изменения в базу данных внесла на Тайване доктор Венди Хох, которая руководит компанией, проводившей клинические испытания препарата по заказу «ПТ». Вы увидите доктора Хох на этом процессе в качестве свидетеля, так что у вас будет возможность выслушать ее показания. И благодаря им вам станет очевидно, что причины, по которым она внесла изменения в базу данных эксперимента, были не теми, о которых говорят представители обвинения. Вы поймете, что мотивы, на которые ссылается обвинение, существуют лишь в воображении работников прокуратуры и потому таковыми и являются – вымышленными. Например, мистер Эпплтон предположил, что доктор Пафко пошел на подлог с целью стать мультимиллионером. Да, цена акций компании «ПТ» резко выросла, после того как ее препарат «Джи-Ливиа» одобрели УКПМ. Это замечательное лекарство, и неудивительно, что крупные игроки фармацевтического бизнеса немедленно захотели приобрести компанию, которая его создала. Но с того момента, как препарат был впервые назначен для прорывной терапии пациента с онкологией, с того самого дня и до сих пор лично Кирил Пафко, даже продав пакет акций «ПТ», не стал богаче ни на один цент. Мистер Эпплтон решил, что это не важно, и не рассказал вам об этом.

Пинки выводит на экран фразу о том, что Кирил ничего не заработал на истории с препаратом, а Стерн тем временем, тяжело опираясь на массивный набалдашник трости, снова направляется в сторону присяжных. Адвокату явно приятно осознавать, что ему удалось завладеть их вниманием. Присяжные заседатели – это в определенном смысле лицо Америки. Среди них представлены люди всех цветов кожи. Половина из них живет в сельской местности в окрестностях городов, семеро – выходцы из округа Киндл. Диапазон их возраста – от весьма бодрой и энергичной восьмидесятидвухлетней вдовы миссис Мэртаф до вполне современного вида паренька по имени Дон с длинными волосами, собранными в хвост, – он хочет стать преподавателем в средней школе. Похоже, он уже положил глаз на Пинки, которую сверстники считают привлекательной, хотя ее деду украшения в виде ярких цветных татуировок выше локтей и пирсинга в носу кажутся странными.

– Но разве мистер Эпплтон не сказал, что доктора Пафко обвиняют в мошенничестве по части использования инсайдерской информации в биржевых сделках? – продолжает тем временем гнуть свою линию адвокат. – Ведь он продал свой пакет акций «ПТ» сразу после первого звонка от репортера «Уолл-стрит Джорнэл». Да, верно, сказал. Но, боюсь, вы не узнали из выступления мистера Эпплтона, что проданный пакет акций находился в управлении страхового фонда, созданного в интересах внуков доктора Пафко.

Адвокат произносит слово «внуки» торжествующим тоном, хотя прекрасно понимает, что с точки зрения законодательства, направленного на борьбу с инсайдерской торговлей, тот факт, что бенефициарами сделки стали скорее внуки Кирила, чем сам Кирил, никакого значения не имеет. Правда, присяжные не будут знать об этом еще на протяжении нескольких недель – до тех пор, пока судья Клонски не проинструктирует их по поводу некоторых юридических тонкостей. Что же касается Марты и Стерна, то у них нет ясного представления о том, какие еще аргументы они на данный момент могут использовать, чтобы защитить клиента от предъявленных обвинений.

– Таким образом, я продемонстрировал вам, что имеющиеся доказательства можно трактовать по-разному, – продолжает адвокат. – Это вам следует иметь в виду на всем протяжении процесса. Пытаясь доказать свою правоту, обвинение будет первым вызывать в зал суда свидетелей и опрашивать их. Затем возможность задавать им вопросы получим мы с Мартой – эта процедура называется «перекрестный допрос». Пожалуйста, всегда обязательно дожидайтесь того момента, когда со свидетелями побеседуем мы, а уж потом делайте выводы и формируйте свои впечатления. В некоторых, да что там – даже во многих случаях показания свидетелей, приглашенных в суд обвинением, на самом деле будут работать на защиту.

Теперь второе. Относитесь к свидетелям так, как вы относитесь к продавцам всевозможных товаров, которые часто стучатся в дверь вашего дома. Вы обязательно должны всякий раз задаваться вопросом: может ли тому или иному человеку быть выгодно то, что он говорит. Например, по меньшей мере двоим свидетелям, которые оба являлись коллегами доктора Пафко по компании «ПТ», гособвинение пообещало, что их не привлекут к суду за собственную роль в тех фактах, которых будут касаться их показания. Вы узнаете, что именно правительство, и только оно – не судья, не вы и не я, – обладает властью обвинить конкретного человека в совершении преступления. Так вот, показания двоих бывших коллег подсудимого совершенно ясно продемонстрируют: эти люди прекрасно понимают, что их слова должны удовлетворить обвинителей.

Кстати, как ни странно, сотрудники руководства компании «ПТ», о которых я упомянул, отказывались дать показания, пока правительство не пообещало лично их не привлекать к ответственности. И будут утверждать, что сами они не сделали ничего противозаконного. Кирил, разумеется, считает так же. Он тоже уверен, что в рамках того дела, которое стало предметом разбирательства, не было совершено никаких преступлений, в том числе злонамеренных мошеннических действий на международном уровне – ни им самим, ни кем-либо еще. В том числе и потому, что одним из тех свидетелей, которых пообещали не наказывать, предстает старший сын Кирила и Донателлы, да-да, их сын Леп. Он, как и его отец, является дипломированным врачом и имеет ученую степень доктора наук, а также занимает должность директора по медицинским вопросам в компании «ПТ». Так что мы в данном случае сталкиваемся с очень странной и непростой ситуацией, когда сын свидетельствует в суде против отца. По его показаниям вы поймете, что Леп любит своего отца, а тот, в свою очередь, – Лепа. Оба они понимают, что эти противоестественные обстоятельства им навязало правительство.

– Протестую, – впервые с начала процесса произносит со своего места Мозес.

Сонни, судья, мгновение размышляет, после чего отрицательно качает головой:

– Протест отклонен.

Стерн, сделав секундную паузу, обращает в сторону жюри улыбку, полную спокойного удовлетворения по поводу косвенного признания своей правоты. Затем продолжает:

– Однако оставим пока в стороне Лепа. Второй свидетель, которого обвинение обещало не привлекать к ответственности, – также весьма достойный человек. Речь идет о докторе Макви, женщине, которая тоже является врачом и имеет научную степень. Она – бывший исполнительный вице-президент и операционный директор компании «ПТ» и вместе с Лепом и Кирилом участвовала в создании «Пафко Терапьютикс». Эта женщина работала плечом к плечу с доктором Пафко в течение последних тридцати двух лет – сначала в качестве исследователя в его лаборатории в Истоне, а затем в качестве его правой руки в компании. Когда в январе 2017 года «Джи-Ливиа» был допущен к распространению через коммерческую торговую сеть, она ушла из «ПТ». Так получилось, что после десятилетий работы бок о бок с доктором Пафко между нею и Кирилом возникли разногласия, подробности которых не должны нас интересовать.

Тут Стерн слегка взмахивает рукой, как бы давая понять, что речь идет о чем-то несущественном – пожалуй, этот жест немного лишний в данной ситуации. Получается так, что в соответствии с ходатайством защиты, которое судья Клонски рассмотрела в частном порядке в собственном кабинете еще до начала судебного процесса и решила удовлетворить, присяжные ничего не услышат о кое-каких деталях. А именно о том, что в течение почти всех тридцати двух лет своего близкого общения с Кирилом доктор Иннис Макви была его любовницей, которую некоторые называли его «женой на рабочем месте». Стерн и сам узнал об этом только тогда, когда подготовка к судебному процессу уже шла полным ходом. В течение последних двадцати месяцев работы в компании «ПТ» Иннис явно испытывала ненависть по отношению к Пафко – это началось после того, как он завел роман с гораздо более молодой сотрудницей компании, директором по маркетингу Ольгой Фер-нандес.

– В любом случае, – продолжает Стерн, – отношения между доктором Пафко и доктором Макви испортились. Для вас очевидным подтверждением этого может служить тот факт, что в августе 2018 года, после того как доктору Пафко позвонил репортер из «Уолл-стрит Джорнэл», Кирил связался по телефону с доктором Макви и попросил у нее совета, но она, как ни странно, решила записать их разговор. Мистер Эпплтон сказал, что вы услышите эту запись. Если мистер Эпплтон по каким-то причинам откажется предоставить вам такую возможность, не беспокойтесь – это сделает защита. Прослушав ту телефонную беседу, вы сможете убедиться, что именно доктор Макви первой предложила доктору Пафко продать акции «ПТ», это не было его спонтанным решением. Но правительство в лице обвинения предпочло ее к ответственности не привлекать.

Стерн поджимает губы и прищуривается таким образом, что выражение его лица не оставляет сомнений: подобная позиция властей ему кажется просто немыслимой и вызывает у него серьезное беспокойство.

– В общем, вы понимаете, что я хочу сказать. Всякий раз, слушая показания очередного свидетеля, задавайтесь, пожалуйста, вопросом, что именно может им двигать и не заинтересован ли он лично в том, чтобы сделать то или иное заявление. Вот вам еще один пример того, как может обстоять дело. Здесь будут выступать сотрудники и представители руководства УКПМ и ФБР. Помните, что они фактически будут давать показания в интересах своего босса, которым является правительство Соединенных Штатов – а ведь именно оно предъявило обвинения Кирилу. Полагаю, вы понимаете, что все они не хотят, чтобы их уволили с работы.

Далее, здесь также будут выступать представители инвестиционных банков и брокерских компаний. Эти люди могут быть финансово заинтересованы в том, чтобы дать те или иные показания. Вы также узнаете, что из-за эпизодов, которые легли в основу предъявленных подсудимому обвинений, против Кирила и компании «ПТ» подано большое количество гражданских исков, требующих возмещения денежного ущерба. Так вот, вам предстоит узнать, что какая-то доля свидетелей, которые на суде будут с душераздирающими подробностями рассказывать о смерти своих любимых людей, зачастую будут руководствоваться желанием получить денежную компенсацию, которую, кстати, кое-кто из них получил – речь идет о многих миллионах долларов, уже выплаченных компанией «ПТ» в процессе урегулирования гражданских исков.

– Протестую! – громогласно выкрикивает со своего места на противоположной стороне подиума Мозес, возмущенно вскочив на ноги. В зале суда какое-то время висит напряженная тишина – всем хорошо известно, что федеральный прокурор крайне редко выходит из себя и дает волю эмоциям. – Ваша честь, – обращается он к судье после паузы, – мы ведь заранее обсудили эту тему, и ваше решение в данном случае было кристально ясным.

Мрачно глядя сверху вниз на Стерна, судья Клонски говорит:

– В самом деле, так оно и есть. Протест я поддерживаю. Жюри присяжных не будет принимать во внимание последнее заявление мистера Стерна.

Еще в течение нескольких секунд на лицах судьи и федерального прокурора сохраняется гневное выражение, и атмосфера в огромном зале суда, который заполнен до отказа, остается наэлектризованной.

– Фактически, – говорит судья Клонски, – мы услышали основные тезисы вашего выступления, мистер Стерн, и я думаю, нам самое время прерваться. Давайте сделаем десятиминутную паузу.

Затем Сонни объясняет присяжным, что до окончания процесса они не должны обсуждать между собой то, что услышат в зале суда. Затем она делает знак заместителю начальника службы судебных приставов, давая понять, что ему пора через заднюю дверь препроводить членов жюри в комнату присяжных, где они будут собираться каждый день после заседания, а также в самом конце процесса должны посовещаться перед вынесением вердикта. После того как присяжные уходят, юристы со стороны обвинения и защиты встают с мест, и судья, которая все еще взволнована и раздражена, просит прокурора и адвоката пройти в ее кабинет.

В этот момент Марта, дочь Стерна, стоя рядом с отцом, почти вплотную к нему, шепотом интересуется:

– Что, черт возьми, это было?

3. Друзья

Офис судьи – это ее личные помещения. У Сонни они весьма впечатляющие, но федеральный судья округа может себе это позволить. Офис состоит из нескольких комнат, которые занимают примерно четверть общей площади первого этажа величественного старого здания суда. Помимо помещения для приема посетителей, в нем имеются три небольших кабинета для сотрудников, помогающих судье в написании заключений, а также регистратора суда, Луиса. Он умудряется поддерживать в порядке всю документацию по примерно 450 гражданским и уголовным делам, которые ведет судья. Оставшаяся часть офиса предназначается, собственно, для самой судьи. Здесь возле окон располагается огромный старинный стол времен начала движения федералистов. Вдоль стен почти по всему периметру стоят полки с многочисленными томами юридической литературы в золоченых переплетах – впрочем, в компьютерную эру их можно считать скорее лишь элементом интерьера. Есть еще длинный стол из темного дерева, вокруг которого расставлены кожаные кресла, – здесь судья проводит совещания. На стенах в местах, не загороженных книжными полками, висят семейные фото, на которых изображены внуки Сонни. Есть здесь и рисунки, рассказывающие об этапах ее карьеры. На одном из них, выполненном акварельными красками, Сонни, которая в то время занимала должность помощника федерального прокурора, стоит перед скамьей присяжных и при этом указывает куда-то пальцем. На заднем плане можно разглядеть ее руководителя и юридического союзника на запечатленном художником процессе – это Мозес Эпплтон. Как и Сонни, он вполне узнаваем, хотя выглядит более стройным, чем сейчас.

Встречи в судейском офисе проводятся приватно – без участия как присяжных, так и представителей прессы. В углу помещения, однако, расположилась Минни Алейо, стенографистка, со своей машинкой для расшифровки записей, которая превращает стенографические значки в обычный текст. Проходя мимо Стерна, федеральный прокурор Мозес, наметив себе место по другую сторону стола для совещаний и все еще эмоционально переживая только что произошедшее в зале суда, шепчет:

– Приятель, я не думал, что мы будем вести процесс по этому делу в подобной манере.

Мозес всегда относился к Стерну как к юристу, который на голову выше других адвокатов, настоящему профессионалу, в отличие от многих коллег избегающему нечистоплотных методов ведения борьбы. Поэтому упрек Мозеса вызывает у Стерна досаду.

Судья, не сняв мантию, хотя обычно делает это, оказавшись в своем офисе, занимает позицию во главе стола и остается стоять, в то время как остальные юристы садятся, тем самым как бы отдавая должное ее авторитету и полномочиям.

– Я решила, что сейчас подходящий момент для того, чтобы переговорить с вами, – произносит судья. – Мы все знаем, что мое долгое знакомство с юристами, участвующими в этом процессе, носит несколько необычный характер. Мы все здесь друзья. И мы останемся друзьями, когда этот процесс закончится. Но я никому из вас не позволю использовать мое дружеское расположение к вам, пока это дело рассматривается в суде. – С этими словами Сонни фокусирует взгляд своих темных глаз на Стерне. – На прошлой неделе мы долго обсуждали, как быть с большим количеством гражданских исков против «ПТ» и доктора Пафко.

В самом деле, потенциальные истцы и их адвокаты отреагировали на уголовные обвинения в адрес Кирила как стервятники на падаль. Уже через два дня после первой статьи в «Джорнэл» юридическая фирма «Неукрисс», активно действующая в округе Киндл, сработала в своем обычном стиле. Она словно по волшебству представила в суд многомиллионные иски от имени пяти семей, проживающих в США, по поводу внезапных необъяснимых смертей пациентов, принимавших участие в испытаниях нового препарата. За этим последовало открытие еще десятков подобных гражданских дел, инициированных как той же компанией «Неукрисс», так и другими юристами с разных концов страны, которые специализировались на исках о возмещении ущерба за причинение вреда жизни и здоровью. Помимо этих исков последовали еще и другие – от имени акционеров «ПТ». Они касались якобы имевших место нарушений, в результате которых истцы этой категории понесли убытки, исчисляющиеся сотнями миллионов долларов.

Простые люди, обыватели, зачастую не видят разницы между гражданскими исками, которые подают частные лица с целью получить финансовую компенсацию за понесенный ущерб, и уголовными делами, инициированными правительством. Последние чаще заводятся для того, чтобы отправить обвиняемого в тюрьму. Иногда бывает и так, что это различие не вполне четко осознают и некоторые юристы. Они подчас не понимают, что для того, чтобы осудить человека за преступление в рамках уголовного дела, доказательства, указывающие на его вину, должны быть гораздо более существенными и полными, чем в ходе гражданского процесса. По этой причине Сонни изначально склонялась к тому, чтобы запретить какие-либо упоминания о гражданских исках в зале суда. Однако затем в ходе дискуссии, происходившей в течение недели перед открытием процесса, она все же согласилась с аргументацией Стерна. Он, в частности, настаивал на том, чтобы поставить присяжных в известность о возможности получения некоторыми свидетелями финансовой выгоды от своих показаний. Но даже при этом судья заявила, что сама решит, какие вопросы к каждому из свидетелей будут считаться уместными.

– Если говорить о пользе сомнения, – произносит Сонни, стоя во главе стола и сверля Стерна тяжелым взглядом, – то, по моему мнению, вы, Сэнди, неправильно истолковали мое постановление и решили, что можете хотя бы кратко упоминать о гражданских исках без согласования со мной. Но я сформулировала все четко и ясно: даже мимолетных упоминаний о том, что кое-кто из свидетелей может стремиться заработать на этом деле или уже получил какие-то деньги, быть не должно. Фактически, Сэнди, я отчетливо помню, как вы сказали, что члены жюри могут расценить результаты гражданских исков и выплату компенсаций как доказательство вины доктора Пафко. Разве я не права?

Стерн несколько секунд колеблется – чтобы тем самым подчеркнуть, что он признает справедливость гнева судьи. Затем говорит:

– Разумеется, вы правы, ваша честь. Но все дело в том, что я в последний момент изменил свою позицию.

Когда адвокат уже находился в зале суда, лицом к лицу с присяжными, которые вскоре должны были услышать душераздирающие показания свидетелей, чьи близкие умерли после приема препарата «Джи-Ливиа», ему вдруг стало ясно: для Кирила будет намного лучше, если присяжные поймут, что для того, чтобы убитые горем семьи умерших получили финансовую компенсацию, доктору Пафко не обязательно отправляться в тюрьму. По выражению лица судьи, однако, он видит, что его объяснение кажется ей странным и озадачивает ее. Сонни расправляет плечи и выпрямляется во весь рост.

– Понимаю, Сэнди, но я своей позиции не меняла. – Произнеся эту фразу, Сонни припечатывает к столу сжатый кулак. От глубокого возбужденного дыхания мантия колышется у нее на груди. Судья чуть наклоняется вперед, продолжая сверлить Стерна взглядом: – Если вы или кто-либо другой из юристов еще раз нарушите мое постановление, то, даже если он окажется моим старым другом, я разберусь с ним надлежащим об-разом.

После этих слов в помещении наступает полная тишина.

Тот факт, что судья, ведущая дело, связана давней дружбой с юристами, представляющими защиту и обвинение, безусловно, создает несколько неловкую ситуацию. С Алехандро Стерном она познакомилась три десятилетия назад. Тогда Сонни была помощником федерального прокурора и занималась расследованием деятельности одного клиента Стерна, мужа его сестры. И Сонни, и Алехандро переживали тогда тяжелые времена. Стерн еще не оправился после самоубийства своей жены Клары, которая покончила с собой всего за три недели до этого. Что же касается Сонни, то как раз в этот период рушился ее брак – при том что сама она находилась на позднем сроке беременности. В ситуации, когда оба оказались в эмоциональном тупике, однажды вечером они вдруг потеряли голову, и им почудилось, что они увлеклись друг другом. Однако на следующий день наваждение развеялось как дым, так ничем и не закончившись. Теперь же Стерн из-за возраста и болезней одряхлел. Сонни же, хотя и все еще красива своеобразной, грубоватой красотой, сильно поседела и округлилась. Тем не менее Стерн считает, что между ними продолжают существовать некие особые отношения и взаимная приязнь, возникшая когда-то, не исчезла полностью.

Узы, связывающие с судьей Марту, возникли значительно позже. Когда-то у их с Сонни детей на протяжении многих лет была общая няня, Эверарда. Общаясь, женщины называют друг друга «подружками». Давным-давно они договорились, что никогда не будут обсуждать работу, и это упрочило их близкие дружеские отношения. Разговаривают они о мужьях, детях, семейных хлопотах и неурядицах – то есть о том, что им ближе всего.

По причине симпатии к Сонни ни Сэнди, ни Марта до этого ни разу не участвовали в процессах, которые она вела, хотя она занимает должность федерального судьи уже двадцать пять лет. Сложности возникли, когда Мозес получил повышение и занял пост федерального прокурора. По рисункам, висящим на стенах офиса Сонни, видно, что они с Мозесом вместе выступали на процессах как обвинители, то есть были партнерами в судебных битвах, а значит, близкими соратниками. Сонни и ее муж Майкл, вероятно, являются лучшими друзьями Мозеса и его супруги Шэрон за пределами сообщества Баптистской церкви реки Сион, которую Мозес часто посещает. Когда дочь Мозеса и Шэрон, Дебора, окончила школу, она два года работала под началом Сонни секретарем канцелярии суда, в том числе в течение года – совместно с еще одним клерком по имени Дэн Фелд.

К тому же Сонни не может просто отказываться вести дела с участием Мозеса. Федеральный прокурор – это единственный представитель правительства в окружном суде. Таким образом, почти 70 процентов в расписании Сонни составляют уголовные, а иногда и гражданские дела, в которых в качестве обвинителя выступает Мозес. При рассмотрении каждого из этих дел на карту ставится его репутация, даже если он лично в суде не присутствует. Так что, отказавшись от дел с его участием, Сонни сбросила бы с себя львиную долю работы. И, что еще хуже, это увеличило бы нагрузку на других судей, ее коллег. Им автоматически пришлось бы взять на себя все дела, которые Сонни отвергла бы по личным причинам. Все это выглядело бы просто неприлично, учитывая, что как федеральный судья Сонни обязана стимулировать окружных судей не выбиваться из графика собственных процессов.

Так что, когда дело было – без какого-либо умысла, просто по воле судьбы – расписано судье Клонски, она уведомила об этом по электронной почте и Мозеса, и Стерна с Мартой.

«Подумайте и посовещайтесь у себя в конторах, взвесьте все, – написала она. – Если вам покажется, что для этого дела вам нужен другой судья, напишите об этом Луису, моему сотруднику, и попросите его, чтобы дело распределили кому-нибудь другому. Обещаю, что с моей стороны не будет никаких обид».

Первым ответил Мозес: «У меня никаких возражений».

Марта сомневалась, что кандидатура Сонни в качестве судьи для этого процесса подходит. Но Стерн счел, что ее участие соответствует интересам Кирила. Он обосновал это тем, что Сонни – прекрасный профессионал и к тому же более лояльно настроена к представителям защиты, чем многие ее бывшие коллеги по прокурорскому цеху, ставшие судьями. К тому же, по его словам, Сонни не свойственно проявлять излишнюю строгость при вынесении приговора.

И вот теперь юристы, участвующие в суде над Кирилом Пафко, в первый раз в ходе этого процесса оказались на распутье.

Глядя в мрачное лицо судьи, Стерн понимает, что в этой ситуации ему следует говорить только правду.

– Ваша честь, я запутался, – произносит он. Он говорит вполне искренне, но смысл его слов производит на остальных неблагоприятное впечатление – в помещении словно бы внезапно распространяется неприятный запах. В следующую секунду Стерн и сам осознает, что его слова могут быть истолкованы присутствующими как ссылка на возраст. Судья вздрагивает, а Стерн тем временем продолжает мямлить: – Я подумал, что если ваша честь сформулировала постановление, противоречащее нашей позиции и нашим аргументам, то мы все же можем изложить свою точку зрения.

Такое объяснение кажется бессмысленным даже самому Стерну, и он в конечном итоге лишь смущенно просит извинения и обещает, что подобное больше не повторится.

Выражение сострадания, эмоции, которые в принципе свойственны Сонни Клонски, смешиваются на ее лице с выражением глубокого сомнения. В итоге она ничего больше не говорит о том, что произошло, и сообщает юристам, что ожидает их в зале суда через пять минут.

4. «Джи-ливиа»

В небольшой комнатке для адвокатов и свидетелей, по другую сторону коридора от дверей, ведущих в зал заседаний, Стерн, стараясь сохранять невозмутимый вид, рассказывает Кирилу и Донателле о том, что произошло в офисе судьи. Затем он возвращается в зал и занимает место за столом защиты. В этот момент он находится в зале один и пытается успокоиться, наслаждаясь царящей в огромном помещении тишиной.

Построенное в самом начале ХХ века в архитектурном стиле бозар, здание суда значительно расширилось, когда в 1929 году обрушился американский фондовый рынок. Замысловатые украшения, которые за годы Великой депрессии придумали и воплотили в камне специалисты и строители Управления общественных работ, требовали немалых усилий для поддержания их в надлежащем состоянии. Поэтому здание через какое-то время, а точнее через сорок лет, было заброшено, и суд переехал в выстроенную на противоположной стороне Федерал-сквер башню из стекла и стали. Но механическая и эксплуатационная системы нового здания функционировали из рук вон плохо. Стерн до сих пор хорошо помнит, как зимой в помещениях от дыхания образовывался пар, а преклонного возраста судья Картер сидел на своем месте в зале суда в пальто и варежках.

Дело кончилось тем, что суд переехал обратно. С тех пор старое здание превратилось в городскую достопримечательность, за которой стали заботливо ухаживать. Его теперь часто фотографируют для почтовых открыток – особенно кованую металлическую центральную лестницу и подсвечиваемые гипсовые панели, окаймляющие стеклянный купол крыши. В двухъярусном зале заседаний, где вершит правосудие Сонни, привлекают внимание арочные окна, окаймленные полуколоннами из полированного ореха, и весьма живописная настенная роспись, изображающая эпизоды исторических судебных процессов. Потолок украшен углублениями с золочеными гравированными узорами. По углам висят удивительно красивые крестообразные люстры, выполненные из меди с зеленоватой патиной. На какие-то секунды Стерн задумывается о том, что такое красота и как по-разному понимают это слово разные поколения людей.

Внезапно в зал возвращается судья, а следом за ней свои места занимают участники процесса и посетители. Как только присяжные рассаживаются на своей скамье, Сонни обращается к ним:

– Леди и джентльмены, в ходе процесса вы время от времени будете слышать, как юристы выражают протест по тому или иному поводу. Это может показаться чисто техническим моментом или даже попытками что-то от вас утаить. Но на самом деле представители обвинения и защиты делают свою работу. А это, в частности, подразумевает, что данное разбирательство должно проводиться в соответствии с существующими правилами и быть честным и справедливым судом. Этим правилам юристы следуют на протяжении столетий, и это дает свои положительные результаты. Моя же работа состоит в том, чтобы решать, следует ли считать заявляемые протесты обоснованными. Непосредственно перед объявленным мной небольшим перерывом я поддержала протест против заявлений, сделанных мистером Стерном. Это означает, что вы со своей стороны должны сделать все возможное, чтобы вычеркнуть из памяти те его фразы, которые вызвали протест. Другими словами, я считаю, что они не укладываются в выверенные временем правила, о которых я упомянула.

При упоминании имени отца Марта под столом довольно сильно лягает его по лодыжке. Его это скорее радует. По этому поступку он понимает, что к дочери вернулось ее чувство юмора, хотя еще совсем недавно, когда они находились в офисе судьи, выражение ее лица было очень встревоженным. При этом он прекрасно осознает смысл послания, которое дочь отправила ему носком туфли: любой юрист, выступающий в суде, должен добиваться того, чтобы судья относился к нему с симпатией – по крайней мере в присутствии присяжных. Члены жюри всегда просто обожают судей, видя в них своих единственных проводников в странном и непонятном мире законов и юридических уложений.

– Мистер Стерн, продолжайте, пожалуйста, – говорит судья. – Надеюсь, вы уложитесь в отведенное время – у вас осталось еще около двадцати минут.

Старый адвокат послушно кивает и с трудом поднимается.

– Леди и джентльмены, – начинает он, – в заключительной части своего выступления я хочу сказать несколько слов по поводу главного обвинения, которое выдвигает мистер Эпплтон против Кирила Пафко, дипломированного врача и обладателя научной степени в области медицины. Оно заключается в том, что подсудимый, способствуя появлению на рынке разработанного им препарата, якобы думал о наживе и не беспокоился о том, что в результате использования не проверенного как следует нового лекарства некоторые пациенты могут преждевременно умереть. Мы представим доказательства, которые покажут, что это обвинение, не будь оно столь тяжелым, было бы смехотворным.

Опираясь на трость, Стерн, прихрамывая, снова идет к столу присяжных и останавливается в нескольких футах от него.

– А сейчас давайте признаем очевидное. Как ни печально, но некоторые из пациентов, принимавших «Джи-Ливиа», и правда умерли, и это стало тяжелым ударом для их близких. Мы все соболезнуем их горю. Но «Джи-Ливиа» принимают не как аспирин. Люди употребляют его, потому что они тяжело больны, потому что у них рак в активной, прогрессирующей форме, и пациенты знают, что без этого препарата высока вероятность скорой смерти. Однако представители обвинения не могут утверждать, а тем более убедительно доказать, поскольку в подобных вопросах точные прогнозы вообще невозможны, сколько еще прожил бы тот или иной пациент, если бы не принимал «Джи-Ливиа».

– Протестую! – громко произносит Мозес. Шея Стерна слишком сильно поражена артритом, чтобы он мог обернуться, не сделав движения всем туловищем, но он так или иначе медленно разворачивается и смотрит на прокурора. Это еще один из минусов возраста. Груз прожитых лет сделал движения Стерна медленными и неуклюжими. Одно колено у адвоката неизлечимо поражено недугом, артритные боли пронзают позвоночник по всей его длине. Он не без труда удерживает равновесие. Однако каким-то чудом ему все же удается, если смотреть со стороны, в значительной степени сохранить изящество движений, которое всегда было характерно для него в зале суда.

– Гособвинение не обязано давать подобные оценки, а тем более доказывать их справедливость, – заявляет федеральный прокурор. По его спокойному тону Стерн понимает, что Мозес заявил протест по тактическим соображениям. Однако сидящая в судейском кресле Сонни в ответ на представление главного обвинителя качает головой.

– Насколько я поняла, представитель защиты всего лишь описывает аргументацию, мистер Эпплтон. Протест отклонен, – говорит она.

– Спасибо, ваша честь, – произносит Стерн и вежливо кивает, надеясь на то, что присяжные поймут: недоразумение между ним и Сонни Клонски улажено и они с судьей снова на дружеской ноге. – И все же наилучшим ответом на обвинение Кирила Пафко в убийстве является его жизнь. В течение пятидесяти лет он вносил огромный вклад в дело лечения онкологических заболеваний – возможно, больший, чем любой другой живущий на свете человек. Чтобы понять это, вам, леди и джентльмены, следовало бы хоть немного узнать о научных исследованиях Кирила, носящих на удивление комплексный характер. Но не беспокойтесь, пожалуйста: сам я совершенно не разбираюсь в том, чем занимается Кирил, так что вы не услышите от меня длинных и путаных лекций.

На лицах присяжных появляются улыбки. Стерн чувствует, что он уже преодолел первое препятствие. Дело в том, что изначально члены жюри обычно испытывают неприязнь к человеку, который защищает подсудимого, обвиняемого в серьезном преступлении.

– Как вам известно, – продолжает адвокат, – рак возникает тогда, когда в какой-то части человеческого организма нарушается нормальный цикл, в соответствии с которым клетки сначала растут, а затем отмирают и заменяются другими, новыми. При онкологическом заболевании рост части клеток становится неконтролируемым. Чаще всего раковые клетки образуют большие скопления, называемые опухолями. – Тут Стерн дотрагивается до собственной груди там, где находятся его легкие, которые затронуло онкологическое заболевание. Он далеко не единственный из присутствующих в зале людей, кто, заболев раком, выжил. Одна из членов жюри, крупная, мрачного вида женщина, дипломированный бухгалтер, во время процедуры проверки компетентности присяжных рассказала, что ей дважды диагностировали рак мочевого пузыря. Сонни, будучи еще совсем молодой, пережила операцию по ампутации молочной железы. Ее благодарность врачам за последующие десятилетия нормальной жизни здорового человека, по мнению Стерна, является счастливым стечением обстоятельств, которое будет работать в пользу Кирила.

– С тех самых пор, как врачи и ученые начали изучать рак, они мечтали создать так называемую волшебную таблетку – препарат, который останавливал бы развитие онкологических заболеваний в самом начале, раз и навсегда. В 1982 году Кирил Пафко был одним из трех исследователей, которым удалось сделать важное открытие. Они выяснили, что большой процент всех раковых заболеваний, включая три или четыре наиболее опасных разновидности – рак легких, рак кишечника и рак поджелудочной железы – можно отследить на уровне генетических изменений в одном и том же семействе белков, присутствующем во всех клетках человеческого организма. Это так называемые RAS-белки. Вот перед вами изображение молекулы RAS-белка.

Пинки выводит на монитор соответствующую картинку – она выглядит как скопление синих, розовых и пурпурно-красных кружочков, чем-то напоминая виноградную кисть. Стерн прекрасно понимает, что разговор о RAS-белках, о которых у него самого лишь смутное представление, может на какое-то время сбить присяжных с толку. Но, с другой стороны, он подчеркнет гениальность Кирила Пафко как ученого, а это сейчас для защиты главное.

– RAS-белки – это своеобразный переключатель, который запускает и прекращает процесс клеточного роста. Суть открытия Кирила состояла в том, что при онкологическом заболевании эти белки словно бы забывают, в чем состоит их естественная функция, и позволяют клеткам неконтролируемо расти. Это открытие огромной важности, потому что оно впервые дало человечеству возможность останавливать рак или даже лечить его. Впрочем, полагаю, вы и без моих объяснений можете понять значение того, что удалось выяснить доктору Пафко в результате его исследований.

Стерн медленно обходит своего подзащитного и, остановившись у него за спиной, кладет руку ему на плечо.

– Потому что в 1990 году доктор Кирил Пафко удостоился величайшей чести, которая только может выпасть на долю любого врача, физиолога, любого медика-исследователя, живущего на земле. Кирила Пафко, человека, сидящего перед вами, пригласили в Швецию и вручили ему Нобелевскую премию в области медицины. До этого ее присваивали медицинским светилам, открывшим пенициллин, создавшим лекарство, вылечивающее туберкулез, а также докторам Крику и Уотсону, которым впервые удалось разгадать структуру ДНК. Вот каков уровень научного достижения Кирила Пафко.

Еще до суда Мозес внес ходатайство о запрете на упоминания того факта, что Кирил является нобелевским лауреатом, на том основании, что, по его мнению, это не будет иметь отношения к делу. Но Сонни вынесла постановление о том, что подзащитный, обвиняемый в том числе в мошеннических действиях, имеет право отстаивать свою репутацию честного и порядочного человека, а Нобелевская премия может служить очевидным подтверждением этого. С учетом решения судьи Мозес в своей вступительной речи упомянул о премии, но лишь вскользь. Стерн же сделал на этом факте акцент, дав подробные объяснения по этому поводу. И проделал это таким образом, что если кто-то и не был в курсе того, что подсудимый – нобелевский лауреат, то перед ним словно отдернули штору, за которой засияло солнце.

– Когда Кирил сделал свое открытие, – продолжает Стерн, – ученые предположили, что вскоре ему удастся выяснить, каким образом можно остановить смертоносный процесс, развивающийся в человеческом теле после того, как RAS-белки частично перестают выполнять свою роль. Но RAS-белки за последние тридцать пять лет успели продемонстрировать свою нечувствительность к попыткам медикаментозной коррекции, то есть к воздействию лекарств. Другими словами, несмотря на все попытки тысяч лучших научных умов добиться с помощью фармацевтических средств того, чтобы RAS-белки в опухолях функционировали нормально, сделать это не удавалось. Тем не менее Кирил десятилетие за десятилетием продолжал изучать RAS-белки. В 2010 году Кирил и Леп опубликовали результаты еще одного открытия, почти такого же важного, как первое. Удалось выяснить, что при онкологическом заболевании RAS-белки прикрепляются к мембранам пораженных клеток задом наперед.

В это время на мониторе изображение молекулы RAS-белка начинает вращаться, пока не поворачивается к некой другой, гораздо большей по объему структуре обратной стороной, а затем прилипает к ней. Теперь их разделяет тонкая, едва различимая красная линия.

– И вот здесь в дело вступает компания «ПТ», – поясняет Стерн. – Кирил еще около двадцати лет назад решил в сотрудничестве с Истонским университетом и одним из фондов венчурных инвестиций попытаться перевести свои поразительные теоретические открытия в практическую плоскость путем создания эффективного лекарства против рака. В 2012 и 2013 годах «Пафко Терапьютикс» создала то, что в медицине называют моноклональным антителом, сокращенно МАТ. Такие клетки имитируют антитела, вырабатываемые нашей природной иммунной системой. Такие МАТ имеют длинное научное название, которое я сейчас попробую произнести – единственный и последний раз в жизни: ГАМАЛИМИКСИЗУМАБ.

Стерн довольно артистично изображает, с каким трудом ему удается выговорить диковинное слово.

– Так вот, это самое нечто, сокращенно именуемое МАТ, благодаря Ольге Фернандес, маркетинговому директору «ПТ», получило коммерческое название «Джи-Ливиа». Основное действие «Джи-Ливиа» состоит в том, что препарат как бы блокирует RAS-белки с той самой обратной, «неправильной» стороны.

На мониторе вокруг одного конца изображающей RAS-белок структуры, похожей на виноградную кисть, появляется облачко.

– После того как их обратная сторона оказывается заблокированной, мутировавшие RAS-белки начинают прикрепляться к клеткам правильно и посылать нормальные сигналы. Раковые опухоли прекращают расти, а иногда их клетки даже отмирают.

Молекула RAS-белка снова разворачивается, и на демонстрационном экране начинают мелькать мелкие светящиеся пятнышки, похожие на искры.

– «Джи-Ливиа» – это и есть та самая волшебная таблетка. Хотя сначала ее клинические испытания были проведены на пациентах с раком легких, точнее, с немелкоклеточным раком легких, – говорит Стерн и снова сокрушенно покачивает головой, давая понять, насколько тяжело даются ему сложные научные термины. – Кирил и многие, многие другие ученые верят, что «Джи-Ливиа» остановит рост опухолей и у больных с другими разновидностями рака легких, и у тех, кто страдает раком кишечника, поджелудочной железы и мочевого пузыря. – Адвокат бросает мимолетный взгляд на сидящую на скамье присяжных женщину – дипломированного бухгалтера. – Получается, что, без всякого преувеличения, «Джи-Ливиа» может улучшить состояние и даже вылечить до сорока процентов пациентов с онкологией, то есть двух из пяти.

Мозес снова поднимается со скамьи:

– Ваша честь, не зашли ли мы слишком далеко за рамки, обозначенные для начала судебного процесса?

Сонни так пристально смотрела на Стерна на протяжении всего его выступления, что слова Мозеса, казалось, застали ее врасплох и даже заставили слегка вздрогнуть, словно она только сейчас вспомнила, что прокурор тоже находится в зале суда.

– Мистер Эпплтон, думаю, я отдаю себе отчет, куда клонит адвокат. Мистер Стерн, насколько я понимаю, вы пытаетесь в общих чертах изложить ваши аргументы, относящиеся к мотивам того, в чем обвиняют подсудимого, то есть к тому, о чем ранее говорил мистер Эпплтон?

– Совершенно верно, ваша честь. – Стерн отвешивает судье глубокий поклон, после чего снова поворачивается к присяжным. – Ее честь поняла меня очень точно. Я пытаюсь сказать простую вещь. Возможность спасти миллионы и миллионы жизней – вот чем вызывалась поспешность в стремлении добиться одобрения «Джи-Ливиа» от УКПМ и передачи препарата в распоряжение врачей и пациентов. Главная и неоспоримая цель этих действий, и это ясно как день, состояла в том, чтобы продлить больным людям жизнь, а не, боже упаси, сделать ее короче. И не в том, чтобы, как предполагает мистер Эпплтон, заработать сотни миллионов долларов. Вскоре вы узнаете, что у Кирила и так было много денег.

– Протестую, – проговорил Мозес. – Благосостояние доктора Пафко не может служить убедительным аргументом в данном деле.

Сонни хмурится. Похоже, она начинает понимать, что протесты Мозеса, необычно частые для текущей стадии судебного разбирательства, направлены на то, чтобы выбить Стерна из колеи.

– Полагаю, вы готовы продолжить, мистер Стерн?

– Именно так, – отвечает пожилой адвокат. Затем он подходит к барьеру, отделяющему скамью присяжных от остальной части подиума, на расстояние всего нескольких дюймов – это помогает ему снова полностью завладеть их вниманием. – Наши аргументы и доказательства наверняка убедят вас в том, что вся сознательная жизнь Кирила Пафко сфокусировалась на одной цели: победить рак и тем самым спасти жизни множества людей. Фактически каждая минута его работы – и в лаборатории в Истоне, и в его офисе в компании «ПТ» – была посвящена тому, чтобы спасти вас и меня.

Последняя фраза адвоката, апеллирующая к личным интересам присяжных, является некорректной. Но Стерн все еще умеет быстро и всесторонне оценивать обстановку в зале суда, хотя в обычной жизни не без труда управляется со своим сотовым телефоном. Он знает, что Мозес сам загнал себя в угол и не может опять вскочить и заявить протест, поскольку будет при этом выглядеть как глупый мальчишка.

– Итак, леди и джентльмены, перед вами стоит исключительно важная задача. Вы должны решить, убедят ли вас в достаточной степени доказательства обвинения, которые будут представлены. Можно ли поверить в то, что человек, добившийся высочайших научных достижений, которого боготворят во всем мире, исследователь, чье имя будут помнить еще долго после того, как он сам и многие из нас покинут эту грешную землю, врач, воспитатель талантов, выдающийся новатор, лауреат Нобелевской премии, который пять десятилетий работал над избавлением человечества от проклятия рака и продлением миллионов и миллионов жизней, в принципе может в течение нескольких последних лет превратиться в мошенника и убийцу? И могут ли существовать убедительные доказательства этого?

Стерн в полной тишине в течение нескольких секунд обводит взглядом присяжных, а затем качает головой, причем настолько энергично, что чувствует, как трясется дряблая плоть у него под подбородком.

– Мы говорим, что такого не может случиться, – твердо заявляет он. – Мы утверждаем, что этого не произошло. И мы уверены, что вы признаете Кирила Пафко невиновным.

5. Невиновный

В первые мгновения после окончания судебного заседания у Стерна всегда возникает ощущение, будто только что закончился спектакль. Напряженная тишина в зале сменяется шумом и гвалтом. Так происходит и на этот раз. Посетители тянутся к выходу, а журналисты, которым нужен материал для написания репортажей, наоборот, бросаются вперед, к подиуму. Судебные приставы поднимаются по ступенькам туда же, чтобы передать ее чести адресованные ей записки. В то же время из коридора в зал просачиваются адвокаты по следующему делу, которое будет вести Сонни, – они дожидались окончания заседания в коридоре.

Стерн провожает своего подзащитного к комнате адвокатов и свидетелей – он хочет рассказать Кирилу о том, что будет происходить завтра, а заодно дождаться, пока разойдутся репортеры, которые, навострив уши, шныряют вокруг. Именно в этой комнатке свидетели, приглашенные для дачи показаний, дожидаются, пока их вызовут в зал. Здесь же адвокаты консультируют и инструктируют своих клиентов. Для активистов движения за сохранение памятников старины, которых обычно немало собирается в открытых для публики залах суда, в интерьерах здания интересного немного. Старинный стол по краям весь в сколах, а деревянные стулья с полукруглыми спинками, составляющими единое целое с подлокотниками соседних, безнадежно расшатаны. На единственном рекламном плакате, криво висящем рядом с окном, закрытым венецианской шторой, изображен ничем не примечательный пейзаж на севере региона Скейджен.

Оставшись наедине со Стерном, Кирил двумя руками сжимает руку адвоката. Кожа Пафко имеет желтоватый оттенок, что говорит о нарушениях в работе печени. На пальце у него золотой перстень размером с испанский дублон, на запястье – тяжелый золотой «Ролекс».

– Я иногда тайком поглядывал на членов жюри, – говорит доктор Пафко. – Они прямо глаз от вас не отводили.

Стерн, впрочем, сдержанно реагирует на комплимент своего подзащитного. Он знает, что Пафко остался верен некоторым аргентинским привычкам и довольно часто несет восторженную чушь.

Адвокат коротко описывает подсудимому, чего следует ждать завтра, когда начнут давать свои показания свидетели. Затем он открывает дверь комнатки. На скамье у противоположной стены коридора сидят Донателла и их с Кирилом дочь, Дара. Она яркая брюнетка и внешне очень похожа на мать. Ее внешность объясняет, что заставило Кирила неутомимо добиваться благосклонности Донателлы несколько десятков лет назад – несмотря на то что она в то время уже была замужем. Что же касается самой Донателлы, то она сохранила остатки прежней красоты – благодаря высоким, четко очерченным скулам и пронзительным темным глазам. Волосы ее поседели, однако брови остаются угольно-черными – кажется, что они нарисованы гримировальной кисточкой.

Стерн провожает троих Пафко к центральной лестнице здания суда, стены вдоль которой украшены фигурными гипсовыми панелями. Все четверо спускаются. Адвокат, опираясь на трость, с трудом преодолевает каждую ступень, всякий раз становясь на нее обеими ногами. На улице Стерн помогает Кирилу, Донателле и Даре пробраться сквозь толпу репортеров, громко выкрикивающих вопросы, и операторов телевидения, которые, словно соперничающие носороги, грубо толкают друг друга, чтобы крупным планом снять лица участников процесса. Кирил улыбается и легкомысленно помахивает рукой, как будто журналисты собрались, чтобы поприветствовать его. Наконец Стерн усаживает супругов Пафко и их дочь в чем-то напоминающий акулу черный городской внедорожник марки «Кадиллак», мягко, словно бы украдкой подкативший к обочине. Одним из главных излишеств, которые Кирил позволил себе после того, как препарат «Джи-Ливиа» был одобрен и допущен в коммерческую торговую сеть, стала покупка темно-красного «Феррари» с откидывающимся верхом, на котором он ездит буквально всюду. Стерн убедил своего клиента, что будет нехорошо, если человека, обвиняемого в преступлении, сфотографируют за рулем автомобиля, который стоит дороже, чем некоторые дома в округе. Сонни предупредила присяжных, чтобы они избегали общения с журналистами и не комментировали ход процесса, но выполнить подобное распоряжение непривычному к вниманию СМИ человеку, оказавшемуся перед объективом, бывает нелегко. Стерн решил, что через пару дней, когда газетчики и телевизионщики соберут в своих архивах достаточно изображений главного обвиняемого, Кирил снова сможет сам водить машину.

Стерн, прихрамывая, какое-то время идет вдоль обочины, приветствуя крутящихся тут же нескольких репортеров, но при этом ничего им не говоря. Наконец он оказывается у своего «Кадиллака». За рулем автомобиля сидит уже давно работающий в юридической фирме Стерна сотрудник, Ардент Трэйнор. Это высокий худощавый мужчина в возрасте около семидесяти лет. Он выходит из машины, чтобы помочь Стерну забраться на заднее сиденье. В салоне все еще стоит запах нового авто, который для Стерна с его неутолимым желанием быть подлинным американцем всегда оставался запахом успеха.

Авария, которая случилась со Стерном на шоссе в марте и в которой он едва не погиб, имела для него довольно серьезные последствия. Его серый «Кадиллак»-купе 2017 года выпуска после инцидента был так искорежен, что не подлежал ремонту. Как принято говорить, хорошая новость состояла в том, что страховка почти полностью покрывала покупку нового автомобиля. Плохая же заключалась в том, что дети Стерна категорически воспротивились тому, чтобы он водил машину. В качестве лидера в данном случае выступил Питер, сын личного врача Стерна. Он и двое отпрысков адвоката заставили Стерна дать слово, что он значительно ограничит время своего пребывания за рулем и будет лишь изредка выезжать в продуктовый магазин или в химчистку в том пригороде, где живет.

Когда дверь автомобиля захлопывается, разом отсекая шум и суету, у адвоката появляется возможность обдумать и оценить события дня. Ему кажется, что в целом пока все идет неплохо, если не считать того момента, когда он сболтнул лишнего по поводу гражданских исков. Вспоминая об этом, Стерн все еще испытывает смущение. Но ведь, в конце концов, любой юрист, выступая с речью на процессе, может увлечься, разве не так? И все же допущенная Стерном промашка для него нехарактерна.

Однако больше всего Стерна беспокоит его клиент. Он уже сейчас производит впечатление утомленного старика. Но еще хуже то, что он, по мнению адвоката, находится в нерешительности, что вообще-то для него несвойственно. Как и многие другие клиенты, во время расследования и долгих месяцев, предшествовавших суду, Пафко старался избегать каких-либо разговоров по существу. У него четыре телефонных номера – домашний, офисный, личный мобильный и еще один сотовый – для ведения дел. Чтобы связаться с подзащитным, Стерну нередко приходилось по несколько раз оставлять сообщения на каждом из этих телефонов. Но теперь, когда процесс начался, Кирил демонстрирует чрезмерный, отдающий самодовольством оптимизм. Учитывая возраст Пафко, можно было бы заподозрить в таком поведении признак прогрессирующей деменции. Но Стерн знает, что куда более вероятно другое – а именно тяжелый эффект самого факта общественного обвинения. «Белые воротнички», то есть люди, занятые интеллектуальным трудом, такие как Кирил, привыкшие к высокому уровню благосостояния и ощущению собственной значимости и исключительности, очень тяжело переносят месяцы с момента предъявления им обвинения до суда. Им зачастую приходится столкнуться с презрительным отношением со стороны едва ли не всех, кому известно их имя, при одном лишь его упоминании. В то же самое время их терзает тревога по поводу будущего, о котором точно можно сказать лишь одно: оно будет не похоже на прошлое.

Опасения по поводу того, что Кирил погрузится в это печальное душевное состояние, возникли у Стерна еще в августе 2018 года, когда он увидел материал, опубликованный в «Уолл-стрит Джорнэл». Через несколько недель после этого Кирил позвонил Стерну и попросил представлять его интересы на будущем процессе. Это случилось буквально через несколько минут после того, как Пафко вручили повестку от имени большого жюри федерального суда. По перечню документов, которые затребовала прокуратура, стало совершенно ясно: гособвинение уже убеждено в том, что результаты клинических испытаний «Джи-Ливиа» были подтасованы. Стерн тогда испытал приступ хорошо знакомого людям его профессии странного чувства злорадства. Он, с одной стороны, расстроился из-за Кирила, но в то же время испытал ощущение радостного возбуждения. Юрист, когда его умоляют спасти репутацию и социальный статус человека, до этого пользовавшегося авторитетом и уважением в обществе, – все равно что чародей, которого просят повернуть время вспять. Даже Сэнди Стерну, при всей его высочайшей профессиональной квалификации, в его преклонном восьмидесятипятилетнем возрасте возможность выступить в такой роли выпадала уже нечасто. Однако еще через несколько дней, когда Кирил, став одним из клиентов Стерна, уселся в обитое темно-красной кожей кресло перед адвокатским столом, пожилой юрист уже справился с собственным тщеславием. Он сказал, что Кирилу лучше остановить свой выбор на более молодом защитнике, учитывая все те сложности, которые могли возникнуть в ходе предстоящего процесса.

– Вы что же, чувствуете, что не потянете мое дело? – спросил его Кирил. – На мой взгляд, Сэнди, вы совершенно такой же, каким были, когда мы с вами познакомились сорок лет назад.

– В таком случае, Кирил, нам с вами нужно первым делом найти кого-нибудь, кто проверит ваше зрение.

Шутка Кирилу понравилась, но он продолжал настаивать на своем. Он заявил, что, если его дело будет вести Стерн, он впервые за много недель сможет спать спокойно.

Стерн продолжал возражать, но уже понял, что в данном случае отказ станет нарушением его собственных понятий о верности и личной преданности. Его отношение к потенциальному клиенту в данном случае можно было изложить всего несколькими простыми словами: он считал, что обязан Кирилу Пафко жизнью.

В 2007 году Стерну впервые диагностировали немелкоклеточный рак легких. Левую долю одного легкого ему удалили, а затем провели химиотерапию. К 2009 году у него обнаружили затемнение с другой стороны и подвергли повторному курсу химиотерапии. В 2011 году заболевание проявило себя снова – на этот раз Стерна лечили медикаментозно, используя другую методику. К 2013 году начался полномасштабный метастатический процесс. Ал, личный врач Стерна, который работал в Истонской больнице и знал о дружбе своего пациента с Кирилом, уговорил Сэнди поговорить с доктором Пафко. Насколько было известно самому Стерну, он стал первым пациентом, принимавшим «Джи-Ливиа». Во всяком случае, это произошло за несколько месяцев до того, как УКПМ дало разрешение на клинические испытания препарата на людях. Со стороны Кирила это был жест милосердия по отношению к умирающему другу, и, если бы о нем стало известно, это поставило бы на карту его должность в университете и наверняка вызвало бы правительственное расследование и судебное разбирательство.

Для Стерна, как и для тысяч других онкологических больных, лекарство оказалось чудодейственным. Оно, правда, не излечило рак полностью, но существенно замедлило его течение. По этой причине Стерн считает, что на нем лежат очень серьезные обязательства перед Кирилом – а также перед огромным количеством других людей, страдающих онкологическими заболеваниями. УКПМ отозвало свое решение об одобрении «Джи-Ливиа». Лекарство изъяли из торговой сети в США. С ним связана целая лавина гражданских исков и административных запретов. При этом УКПМ отказывается сделать препарат доступным даже для тех пациентов, кому он дает единственную надежду. Исход судебного процесса по делу Кирила наверняка качнет маятник, изменив отношение к лекарству специалистов и чиновников из УКПМ, либо в одну, либо в другую сторону. Между тем посылка с лекарством, адресованная лично Стерну, пришла из Индии – препарат был упакован в коробку для обуви, обернутую коричневой бумагой.

В конце концов Стерн согласился защищать Кирила в суде. Пафко, морщинистая кожа на лице которого чем-то напоминает старый бумажник, в ответ едва не прослезился.

– Сэнди, Сэнди, – пробормотал он, обходя стол, чтобы заключить друга в объятия. Будучи выше адвоката на добрых восемь дюймов, он обхватывает Стерна за плечи и, глубоко тронутый, ловит его взгляд. – Честное слово, Сэнди, честное слово, я говорю правду. Ты должен мне верить. Обвинители думают, что я подтасовал результаты клинических испытаний. Но мне, клянусь, ничего об этом не известно.

Как врач понимает, что любой человек может заболеть, так и Стерн благодаря своему многолетнему опыту знает, что практически все люди способны совершать проступки и преступления. В деле Пафко предостаточно того, что юристы, занимающиеся адвокатской деятельностью, дипломатично называют «неблаговидными фактами». Заявление Кирила о том, что он ничего не знал о серии внезапных смертей пациентов, принимавших «Джи-Ливиа», полностью противоречит скриншоту базы данных клинических испытаний до того момента, как в нее внесли изменения. Этот скриншот был обнаружен в офисном компьютере Кирила. Он даже отправил его Ольге Фернандес, директору по маркетингу «ПТ», с которой за некоторое время до этого, в 2016 году, у него начались интимные отношения. Кроме того, Кирил в течение многих месяцев не сообщал своим юристам о том, что продал пакет акций «ПТ» стоимостью 20 миллионов долларов, формально находившийся в распоряжении фонда, созданного для обеспечения его внуков. Причем сделал он это, как только повесил трубку после телефонного разговора с репортером «Джорнэл» в августе 2018 года.

В результате Марта давным-давно списала и это дело как заведомо проигрышное, и самого Кирила. Правильность ее оценки ситуации была подтверждена в ходе детального изучения всех материалов – процедуры, которая часто идет в ход, когда адвокаты общаются с потенциальными клиентами, у которых денег куры не клюют, – а также после предварительного неофициального представления дела трем гипотетическим жюри присяжных, в состав которых вошли нанятые люди, выбранные наугад и незнакомые с фигурантом обвинения. Под контролем целой команды юридических консультантов была проведена имитация процесса, где Стерн выступал в собственной роли, а Марта – в роли Мозеса. Они представили возможные варианты вступительных речей. И во всех трех случаях Кирила признали виновным в мошенничестве и использовании инсайдерской информации при совершении биржевых сделок, а в ходе первой репетиции – еще и в убийстве пациентов.

Имея такие результаты, Стерн, в отличие от доктора Пафко, пришел к выводу, что у него и его клиента немного шансов на победу в ходе процесса. После долгих и тщательных размышлений он отчетливо понял, что, если реальное жюри вынесет тот же вердикт, что и люди, имитировавшие присяжных, Кирил, скорее всего, проведет остаток жизни и умрет в тюрьме. Однако в памяти старого адвоката то и дело возникал момент во время той самой встречи с Пафко, когда Кирил обнял его за плечи и со слезами, выступившими на его темно-серых глазах, заявил, что он не делал того, в чем его обвиняют. И в итоге, что бы ни подсказывали Стерну логика и огромный опыт, все их аргументы были побеждены надеждой, которая все же нашла путь к его сердцу, как весна находит силы растопить снега и льды. Его ответ противоречил тому, чему его научили вся его жизнь и весь его профессионализм, Стерн сказал Кирилу:

– Я тебе верю.

И в тот момент, когда он произносил эти слова, он говорил совершенно искренне.

6. Марта

Здесь, на тридцать восьмом этаже небоскреба Морган Тауэрс, когда-то самого высокого здания городской агломерации Три-Сити, на протяжении всех тридцати лет существования юридической фирмы «Стерн-энд-Стерн» находится офис Марты и Сэнди. Предаваясь размышлениям, Алехандро Стерн часто любуется открывающимся из двух огромных окон видом на серебристую ленту реки Киндл, которую когда-то селившиеся в этих местах французские охотники и звероловы называли на своем языке «Шанделль», что на английском звучало как «Кэндл», «свеча». Впоследствии это слово было переделано англоговорящими поселенцами в Киндл. Отсюда возникло и название округа Киндл, расположенного на Среднем Западе Соединенных Штатов. Именно так теперь и именуют этот район с населением в три миллиона человек.

В последние выходные из-за перелетов и смены часовых поясов у Стерна в голове все перепуталось. Сейчас, в четыре тридцать пополудни, на небе низко, у самого горизонта, все еще висит солнце. Благодаря его косым лучам Стерн в толстом, гладко отшлифованном оконном стекле может видеть собственное отражение, разглядывания которого он, как правило, осознанно избегает. Это неудивительно – в тех случаях, когда он все же видит свое отражение, перед ним словно бы предстает лицо смутно знакомого старого человека, которое он видел перед собой на протяжении всей своей жизни – в разные ее периоды. Прожитые годы оставили на нем неизгладимые следы. Когда-то давно, в зрелые годы, он был круглощеким мужчиной, но этот облик бесследно исчез. С тех пор как двенадцать лет назад ему диагностировали рак, Стерн сильно, болезненно похудел, и ему так и не удалось восстановить большую часть потерянных килограммов. Если верить весам, он должен был выглядеть как довольно стройный и худощавый мужчина шестидесятилетнего возраста. Однако после многолетних и далеко не всегда успешных попыток соблюдать диету он с горечью признал, что не стал выглядеть лучше – скорее наоборот. Щеки ввалились, что придавало ему болезненный вид. Тело стало дряблым, кожа – бледной, словно лягушачье брюхо, а от волос после химиотерапии осталась только жидкая седая поросль за ушами.

Не без труда отвлекшись от воспоминаний, в которые он теперь погружается все чаще, Стерн заставляет себя вернуться за стол, чтобы проверить голосовую почту, которая воспроизводится в виде текста на мониторе его компьютера. В прежние времена после завершения очередного процесса он получал множество телефонных посланий, на которые отвечал порой до поздней ночи. Теперь даже по поводу предстоящего суда ему никто не звонит. В голосовой почте всего два сообщения, и это всего лишь приглашения на светские мероприятия. Одно из них от вдовы, с которой адвокат знаком много лет. Но Стерн какое-то время назад решил, что в восьмидесятипятилетнем возрасте, после двух браков, ему пора наконец прекратить все эти игры. В его годы у него больше нет никакого желания иметь с другими людьми какие-либо контакты, в которых может быть даже чисто символический намек на романтические отношения.

Как раз в тот момент, когда Стерн снимает телефонную трубку, Марта с мрачным видом входит в его кабинет, даже не изобразив попытку постучать. Ее отцу не нужно спрашивать, чем она расстроена, тем более что она сама тут же все объясняет:

– Что это за чушь ты нес в своем вступительном слове насчет гражданских исков? Я передать тебе не могу, какое облегчение испытала, когда Мозес встал и заявил протест. Если бы он этого не сделал, я была бы готова сделать это сама.

У Стерна нет ответа на этот вопрос. Он объясняет дочери, как и самому себе, что в какой-то момент просто увлекся и потерял осторожность.

– Ты бы видел, пап, как Сонни сгребла меня у выхода из здания суда. Она хотела знать, не означает ли это, что ты теряешь контроль над собой.

Старому адвокату очень больно от осознания того, что Сонни, которая много лет шутливо говорила о том, что, когда вырастет, хочет стать такой, как Сэнди Стерн, теперь считает, что он выжил из ума.

– О боже, – бормочет он.

– Я заверила ее, что все в порядке, но, господи, папа…

Долгое время между Стерном и дочерью, еще со времени учебы Марты в колледже, существовало нечто вроде соперничества. Она всегда критиковала своего родителя, иногда очень жестко. Он же реагировал на это спокойно и сам никогда ничего подобного по отношению к дочери не делал, даже теперь, когда ее возраст приблизился к шестидесяти годам. Она же сейчас если и возражает против каких-либо действий Стерна, то делает это с максимальной деликатностью.

Стерн предпочел бы, чтобы их последний совместный судебный процесс прошел в духе празднования некоего достижения, но он понимает, что эта надежда не оправдается и попытка демонстрировать подобные настроения была бы такой же фальшивой, как лицемерная поздравительная открытка. Правда состоит в том, что Марта на этом процессе чувствует себя не в своей тарелке. Еще когда Кирил впервые позвонил Стерну, тот не смог удержаться и тут же отправился в кабинет Марты, где с радостью сообщил ей об этом новом деле. Однако, вопреки ожиданиям, он по лицу дочери сразу понял, что эта новость шокировала и встревожила ее.

– Папа, ты что, с ума сошел? Подобное дело убьет тебя. Прошло уже несколько лет с тех пор, как ты в последний раз вел процесс, слушание которого заняло больше двух дней. И дело не в том, что у тебя рак. Твое сердце не выдержит.

– С моим сердцем все в порядке, – довольно резким тоном ответил Стерн.

– В самом деле? Почему же тогда Ал требует, чтобы ты каждые три месяца проходил ЭКГ?

Ал Клементе, личный врач Стерна, близко дружил с Мартой еще в школьные времена. Он великолепный специалист, но не очень-то хорошо умеет сопротивляться давлению Марты и утаивать от нее информацию, которая, по идее, считается конфиденциальной.

– И потом, – продолжает Марта, – как адвокат ты не подходишь для защиты Пафко. Мы с тобой видели такое сотни раз. «Белый воротничок» попадает в переплет и отправляется за защитой к близкому другу – ему не хочется иметь дело с каким-нибудь другим, посторонним адвокатом, который его сразу раскусит и поймет, что он виновен. Кирил пытается подобрать себе такого юриста, которому он сможет лгать.

После этих слов дочери Стерн сразу упал духом, и это отразилось на его лице. Надежда вернуть былую профессиональную успешность ослепила его и не позволила увидеть те риски, которые сразу же заметила Марта. Поняв чувства отца, она смягчилась. Она подвела его к одному из кресел и усадила, а сама расположилась рядом с ним. Стерн не сомневался, что она собирается повторить то, что уже сказала, но только в более деликатной форме.

– Отец, ты должен знать одну вещь. Мы с Соломоном приняли решение. Мы уходим на пенсию. Я хочу начать постепенно сдавать дела в конце этого года.

В тот момент, когда Марта произносит эти слова, Стерн испытывает такое чувство, будто она сообщила ему, что скоро умрет. Наклонившись к отцу, она умоляюще складывает ладони перед грудью:

– Я очень любила работать с тобой, пап. В этом я одна из самых счастливых людей из всех, кого знаю. Но у нас с Соломоном впереди еще долгая жизнь, и нам хотелось бы заняться чем-то еще.

– Тогда ради чего работал я? – глухо пробормотал Стерн после долгой паузы. Он всегда исходил из того, что именно Марта станет бенефициаром его долгих лет напряженного труда, бессонных ночей и работы в выходные. Все это, как казалось Стерну, отражалось в блеске и великолепии созданной им фирмы, офис которой отделан роскошными панелями из темного дерева. Но его последние слова были ошибкой – старый адвокат почувствовал это, как только они сорвались с губ.

– Господи, папа! – возмущенно восклицает Марта. – Ну, давай, теперь назови меня бессовестной.

Теперь уже Стерн умоляющим жестом поднимает руки.

– Марта, прости, я не то хотел сказать. У меня этого и в мыслях не было. Просто мне нелегко с ходу принять новость, которую ты мне сообщила, дай мне время.

– Половина адвокатов в этом городе будет счастлива взять под крыло мою часть клиентуры. Мы оба знаем это. Если я отойду в сторону, это будет для тебя исключительно выгодно.

Марта имела в виду ту цену, которую другой юрист готов заплатить за то, чтобы стать партнером юридической фирмы Сэнди Стерна. Ведь ему достанется целый поток клиентов, которые еще многие годы будут звонить и приходить сюда, чтобы решить свои проблемы.

– Дело не в деньгах, Марта, – ответил Стерн. Эта его реплика попала в цель и в какой-то степени компенсировала оплошность, которую он перед этим допустил в разговоре с дочерью. Однако за ней последовала тягостная тишина, так что старому адвокату оставалось лишь разочарованно покачать головой: – Я совершенно не ожидал, что так будет.

– Мы тоже, – сказала его дочь. Впрочем, когда она стала объяснять свое решение, выяснилось, что в нем содержалась какая-то логика. Деньги уже давно перестали быть для нее и Соломона проблемой. Их младший сын, Эрнандо, которого назвали в честь деда Марты, вскоре собирался окончить колледж. Так что теперь Марта и Соломон получили возможность на некоторое время почувствовать себя совершенно свободными, попутешествовать – во всяком случае, до того момента, как Клара, их дочь, не создаст собственную семью. Тогда ее родителям снова придется осесть на месте. Глаза Марты, когда она разъясняла их с мужем соображения, радостно горели.

– Так что дело не в том, что я тебя бросаю, – заключила она.

Однако в действительности все обстояло именно так. Нет, с точки зрения логики к ее плану невозможно придраться. И все же Марта отвергала то, что для ее отца важнее всего, что составляло главное дело его жизни. Сама она была выдающимся юристом. Но она не разделяла всепоглощающую страсть отца к служению закону, его беспредельную веру в него, которая для Стерна, пожалуй, стала тем, чем для многих других людей является религия.

Ночью он спал мало, поскольку напряженно размышлял, пытаясь оценить сложившуюся ситуацию. Утром, приехав в Морган Тауэрс, он сразу же отправился к дочери. Кабинет Марты имел такие же размеры, как у него самого, – на этом настоял сам Стерн. Тем не менее интерьер выглядел куда менее официально, чем обстановка в кабинете Стерна. Сама Марта часто сравнивала свое рабочее место с продвинутым мясным рестораном, где гостей кормят стейками. Лампы сделаны из витражного стекла, свет нарочито неяркий, диваны и кресла обтянуты гофрированной кожей малинового цвета. В кабинете Марты всегда царит некоторый беспорядок. Повсюду можно видеть стопки бумаг и картонные коробки с документами. На стенах много семейных фотографий и картин художников-абстракционистов. Есть здесь, впрочем, и кое-какая мебель середины прошлого века, выдержанная в стиле модерн, например кресла с деревянными подлокотниками из тика. Стерну всегда казалось, что их купили в дешевом магазине, торгующем подержанными товарами.

– Марта, то, что моя дочь занимается тем же делом, что и я, и работает бок о бок со мной, – для меня такое же удовольствие и такая же необходимость, как дышать. Но мы оба знаем, что сил у меня остается все меньше. Я очень благодарен тебе за все то время, которое ты была здесь. Когда ты уйдешь, отойду от дел и я.

Марта какое-то время молчала, а затем холодно произнесла:

– Ты не можешь заставить меня остаться путем шантажа.

– Шантажа?

Большую часть ночи Стерн посвятил обдумыванию этого разговора с дочерью. Теперь, потрясенный, не веря собственным ушам, он тяжело опускается в кресло, стоящее напротив ее стола.

Иногда может показаться, что между отцом и дочерью происходит странное соревнование – кто более неловок, неуклюж, кого можно считать большим увальнем, кто ведет себя более глупо. В следующую секунду Марта понимает, что сегодня победителем стала она. Вскочив, она огибает стол и обнимает отца. Она из тех женщин, которые плачут по любому поводу. И вот теперь слезы катятся у нее из глаз. Чтобы промокнуть их, она размыкает руки и снимает очки для чтения.

– Пап, мне будет очень тяжело от мысли, что это я заставила тебя закрыть фирму.

– Это, конечно же, не так. Как ты правильно заметила, при желании я легко смогу объединиться с каким-нибудь более молодым партнером. Я решил, что так и сделаю, Марта.

– Пап, но что ты будешь делать, если у тебя не будет юридической практики? Я никогда даже представить себе не могла, что ты отойдешь от дел.

– Ну другие же как-то решают эту проблему? Буду много читать. Путешествовать, если здоровье позволит. Возможно, я смогу выступать в роли посредника или консультанта. Может, буду время от времени брать на бесплатной основе дела в суде в Центральном судебном офисе.

Разумеется, в действительности Стерна никогда в жизни не прельщала такая перспектива. Он вовсе не мечтал стать загруженным по горло государственным адвокатом, защищающим каких-то бродяг, которых приводят в зал суда в оранжевых комбинезонах закованными в наручники. Появление в таком месте Стерна самому ему кажется таким же бредом, как если бы в суде вдруг откуда ни возьмись материализовался Супермен в своем знаменитом плаще с капюшоном и заявил, что собирается встать на защиту Правды, Справедливости и Американского образа жизни. Впрочем, на самом деле, если бы Стерну пришло в голову выступить в суде в роли бесплатного защитника, его, вероятно, узнал бы только судья да еще кое-кто из пожилых местных служащих, но уж никак не его воображаемый клиент.

В конце концов Марта и ее отец обо всем договорились и согласовали соответствующее совместное заявление. Суть его свелась к следующему. Марта согласилась отложить свою отставку до завершения процесса по делу Пафко. После этого юридическая фирма «Стерн-энд-Стерн» должна будет закрыться. Стерн предвидел, что многие его коллеги воспримут это решение негативно. Ведь он сам часто заявлял, что не понимает, почему более или менее здоровый человек должен прекращать заниматься делом, в котором он больше всего на свете хочет преуспеть. Десять лет назад даже в худшие моменты курса химиотерапии он, не чувствуя в себе сил даже на то, чтобы встать с кресла, тем не менее оставался в своем офисе.

После того как умерла Хелен, все вокруг твердили ему, что, если брак был счастливым, тот из супругов, кто пережил другого, либо умирает в течение года, либо живет долго. Но ведь жить долго не означает жить прежней жизнью, разве не так? Даже в таком печальном случае период пересмотра жизненных ценностей и приоритетов может и должен придавать человеку дополнительную энергию. Стерн много раз так говорил. Но по ночам ему часто кажется, что он словно проваливается в какую-то пропасть, пустоту, страшную, как сама смерть. И все же он старается казаться решительным и непреклонным. Так или иначе, но для Марты и него самого судебный процесс по делу «Соединенные Штаты Америки против Пафко» станет концом юридической карьеры. Это, разумеется, резко повышает ставки – в самом разном понимании этого выражения.

– Пап, ты должен быть осторожным, – говорит Стерну Марта. – Если я правильно улавливаю настроение Сонни, она, скорее всего, полагает, что ты пытаешься надавить на нее, демонстрируя, что ты стар и сбит с толку. Она достаточно хорошо тебя знает, чтобы понять, как сильно тебе хочется, чтобы на твоем последнем процессе твоего подзащитного признали невиновным – особенно в ситуации, когда никто не верит в твою победу.

Услышав слова дочери, Стерн хочет запротестовать, но удерживается от искушения. Победа в чем-то похожа на секс – у человека всегда рано или поздно возникает желание испытать подобное снова.

– Но ты ведь не хочешь, чтобы она подумала, будто ты ради получения желанного результата переступишь черту, – продолжает тем временем Марта. – В этом случае ты разрушишь отношения с Сонни, а они так много значат для нас обоих. И для Кирила тоже будет плохо, если Сонни потеряет к тебе уважение.

Стерну ничего не остается, как кивнуть. В течение шестидесяти лет он занимался юридической практикой, веря в то, что его долг перед законом даже выше его долга перед клиентами. Если во время своего последнего процесса ему как профессионалу придется выйти за рамки того, что он всегда считал допустимым, за границы, которые он никогда не нарушал, это будет катастрофой для его самооценки.

II. Убийство

7. День второй: жертвы

Правительство начинает процесс против Кирила Пафко в среду утром с представления суду показаний миссис Акины Колкитт из Гринвилла, штат Миссисипи. Миссис Колкитт говорит медленно и безупречно вежливо. По возрасту она годится в бабушки многим из находящихся в зале. Однако с годами она если и располнела, то совсем чуть-чуть, и седины в ее волосах немного. На щеках ее горят яркие пятна румянца, а по прическе видно, что миссис Колкитт все еще продолжает спать в папильотках. В весьма мрачных деталях она описывает смерть своего мужа, Герберта. Мистер Колкитт начал принимать «Джи-Ливиа» практически сразу же после того, как препарат появился в продаже, поскольку его врач-онколог возлагал на лекарство большие надежды. Но однажды ночью, после четырнадцати месяцев применения препарата в виде инъекций, проводившихся раз в две недели, у пациента резко поднялась температура и началась тахикардия, так что его госпитализировали. На следующее утро он скоропостижно скончался на глазах миссис Колкитт, находящейся рядом с ним в палате. Смерть была мучительной – у пациента наблюдались озноб, мышечные спазмы, приступы удушья и неконтролируемая рвота. От того, что Герберт Колкитт задыхался и ему приходилось бороться за каждый глоток воздуха, лицо его налилось кровью. Команда реаниматологов сделала все возможное, но спасти его не удалось.

– Казалось, будто сам Сатана навалился на Герба и душит его, – говорит вдова умершего пациента.

Показания миссис Колкитт кажутся весьма убедительными и должны произвести впечатление на присяжных. Для прокурора это дополнительный аргумент в пользу того, чтобы дать ей выступить в качестве первого свидетеля обвинения. Явно озадаченные внезапно возникшими у мистера Колкитта симптомами, его врачи с согласия родственников сразу же поручили студенту-медику, проходившему практику в больнице, сделать видеозапись происходящего. Продолжительность ролика в итоге составила около двадцати секунд, но это поистине сокрушительный видеоматериал.

Опрос первого свидетеля проводит помощник федерального прокурора Дэн Фелд. Когда видеоролик заканчивается и монитор наконец гаснет, Фелд бросает на миссис Колкитт потрясенный взгляд.

– Благодарю вас, – трагическим шепотом произносит он и садится на свое место. Пока на подиум поднимается Марта, в зале все еще продолжает царить полная тишина.

Представившись миссис Колкитт одним из адвокатов Кирила, Марта жестом указывает на стол защиты и говорит:

– Миссис Колкитт, мы все выражаем вам наши глубочайшие соболезнования.

Защитники заранее договорились именно о такой линии поведения, посчитав, что присяжные отнесутся с большей благосклонностью к сочувствию вдове, если его выразит адвокат-женщина.

– Спасибо, мэм, – отвечает миссис Колкитт.

– А теперь, миссис Колкитт, позвольте мне задать вам вопрос о лечении вашего мужа препаратом «Джи-Ливиа» до столь печальных последних событий. Не кажется ли вам, что благодаря «Джи-Ливиа» вашему мужу стало лучше?

– Протестую, – вмешивается Фелд.

– Основания? – осторожно осведомляется Сонни, чуть наклонив голову.

– Вопрос о том, был ли препарат «Джи-Ливиа» эффективен или неэффективен на протяжении какого-то периода времени, не имеет отношения к делу. Мы пытаемся выяснить другое, а именно – убил он пациента или нет.

– Миссис Стерн? – поворачивается судья к Марте.

– Нам кажется, ваша честь, что, помимо прочего, позитивное действие «Джи-Ливиа» вполне заслуживает упоминания со стороны защиты, а если обвинение считает, что таковое отсутствовало, то оно, вне всякого сомнения, должно это доказать.

Сонни ненадолго задумывается, после чего заявляет:

– Протест отклонен.

– Ваша честь, можем мы просить выслушать нас? – спрашивает помощник прокурора.

– После свидетеля, мистер Фелд. Что же касается миссис Стерн, то она может продолжать.

Марта просит стенографистку зачитать вопрос, который был задан свидетельнице минуту тому назад.

– Доктора и медсестры говорили, что его состояние улучшилось, – отвечает миссис Колкитт.

– Снимки указывали на уменьшение размеров опухоли, – снова обращается к вдове Марта.

– Да, мэм. Именно это все и говорили.

– А вы сами замечали, что ему становилось лучше?

– Поначалу – да, мэм. Намного лучше. Он очень тяжело переносил химиотерапию и все остальное. Да, ему стало гораздо лучше.

– Миссис Колкитт, вы были женой пациента. Вы могли бы сказать, что благодаря «Джи-Ливиа» качество жизни Герберта улучшилось?

– О да, мэм, – отвечает свидетельница. – Пока лекарство его не убило. На мой взгляд, знаете ли, это не то, что я могла бы назвать улучшением. – В зале звучит сдержанный смех, и лицо миссис Колкитт приобретает слегка сконфуженное выражение. – Я вовсе не пытаюсь острить – ничего подобного. Но я бы сказала, что Герби поначалу в самом деле стало полегче. Потому что он ведь хотел жить.

До этого женщине удавалось удерживаться от слез, но тут ее силы иссякли. Она подносит вышитый носовой платок, обернутый вокруг ее кисти, к глазам.

Фелд, которому судья дает возможность повторно опросить свидетельницу, интересуется у миссис Колкитт, хотела ли бы она, чтобы ее мужа снова лечили препаратом «Джи-Ливиа», если бы можно было повернуть время вспять.

– Нет, сэр, ни в коем случае. Он не прожил столько времени, сколько, по их словам, ему давали врачи.

На этом опрос миссис Колкитт заканчивается. Стерн замечает, что все присяжные без исключения внимательно наблюдают за тем, как она покидает зал суда в сопровождении сына и невестки. Приняв решение включить в список обвинений против Кирила еще и обвинение в убийстве, команда федерального прокурора, похоже, получает солидное преимущество в противоборстве с защитой на начальной стадии процесса.

Именно Марта, у которой более близкие, чем у ее отца, и не настолько формальные отношения с Мозесом, несколько месяцев назад первой узнала поразительную новость, что федеральный прокурор собирается, помимо прочего, обвинить Кирила в убийстве. Это казалось классическим примером того, что юристы называют «перегруженностью обвинения», – в подобных случаях, когда прокуроры пытались, образно говоря, выдать мозоль за опухоль, это зачастую приводило к падению доверия к ним.

Но по мере того, как Стерны занимались подготовкой процесса и самого Кирила к судебному разбирательству, они начали понимать логику Мозеса. Получалось так, что буква закона в данном случае гораздо благоприятнее для обвинения, чем Стерн предполагал, с учетом того, что данная статья никогда не рассматривалась в подобном контексте. Согласно законам штата в округе Киндл, убийство первой степени означает осознанное лишение кого-либо жизни, то есть «действие, которое вызывает смерть… либо создает высокую вероятность физической смерти или существенного телесного ущерба для того или иного лица». Представители обвинения исходили из того, что Пафко знал о высокой вероятности летального исхода для некоторых пациентов, но при этом продолжал добиваться допуска в торговую сеть препарата «Джи-Ливиа» даже после результатов тестирования.

Имея дело с Мозесом, никогда нельзя было сбрасывать со счетов его приверженность моральным устоям, провозглашенным в Ветхом Завете. Он считает Кирила дурным человеком, совершившим неправедное деяние. С точки зрения прокурора, Пафко не только солгал ради получения выгоды, но еще и подверг тысячи людей смертельной опасности, что стоило некоторым из них жизни. Так что, по мнению Мозеса, судить Пафко за это – совершенно справедливо.

Но дело не только в этом. Марта и ее отец, заранее прокручивая возможные варианты ходов, которые ожидались во время судебного процесса, были вынуждены признать: Мозес, включив в обвинение еще и убийство, получил важное тактическое преимущество. Если бы речь шла о разбирательстве только по делу о мошенничестве, процесс оказался бы весьма скучным и утомительным, изобилующим всевозможными бюрократическими процедурами. Что еще хуже для правительства, подразумевалось, что Кирил благодаря своему мошенничеству ввел в заблуждение УКПМ и, скрыв часть результатов тестирования, а именно якобы имевшие место случаи смерти, заставил одобрить препарат для коммерческого использования. Все это неизбежно потребовало бы дальнейшего расследования. Однако в данном случае с точки зрения закона вопрос о том, действительно ли кто-то умер именно из-за использования «Джи-Ливиа», был не вполне уместен. Так что присяжным наверняка давалось указание не спекулировать этой темой.

С другой стороны, раз в обвинении фигурировало убийство, прокуроры с большой степенью вероятности могли доказать фатальное воздействие «Джи-Ливиа» на отдельных пациентов. Поэтому для них имело смысл предоставить присяжным впечатляющие показания членов семей умерших, на глазах которых угасали их близкие. Далее можно было вызвать в суд лечащих врачей, которые вполне могли засвидетельствовать, что не сумели спасти своих пациентов, поскольку не были предупреждены о вероятности тяжелой аллергической реакции на новый препарат (а именно такое мнение сложилось у большинства медиков, принимавших участие в описываемых событиях). Таким образом, суммарное впечатление, которое складывается у присяжных в ходе любого судебного процесса и которое приходится учитывать, с самого начала было бы не в пользу подсудимого. Другими словами, стороне защиты сразу нанесли бы тяжелый удар.

И тем не менее то, что Кирила обвинили, помимо прочего, еще и в убийстве, несколько укрепило пусть и весьма скромные надежды Стерна на оправдание его подзащитного. Для жюри именно этот пункт, а не мошенничество, должен был стать центральным в обвинении. А между тем существует немало препятствий, как с точки зрения закона, так и с точки зрения фактов, которые делают весьма сомнительной возможность доказать, что подсудимый виновен в убийстве. Если Стерны помешают повесить на подсудимого убийство, это увеличит вероятность того, что присяжные откажутся признать обвинение полностью.

После того как миссис Колкитт покинула зал суда, Сонни объявила перерыв, чтобы обсудить заявленный Фелдом протест. Суть его сводилась к тому, что, по мнению помощника федерального прокурора, защита не должна задавать родственникам погибших вопрос о том, вызывал ли «Джи-Ливиа» улучшение состояния больных.

– Показания родственников жертв, – говорит Фелд, произнося слово, которое он не может употреблять слишком часто, – берутся только для того, чтобы обосновать, что «Джи-Ливиа» в самом деле убил пациентов, о которых идет речь. Так требует законодательство. А вопрос, оказывало ли лекарство положительный эффект на протяжении какого-то времени, к делу отношения не имеет.

К концу дня становится ясно, что главная и единственная слабость пункта обвинения, в котором говорится об убийстве, – это как раз то, что «Джи-Ливиа» все же работает, а именно облегчает состояние больных. Да, законодательство, касающееся убийств, направлено против бандитов, которые, расстреливая конкурентов на ходу, убивают кого-то другого. Но может ли такой бандит быть осужден за убийство, если он во время стрельбы каким-то магическим образом делает других людей неуязвимыми для пуль? Разумеется, такую аналогию нельзя назвать идеальной. Но вопросы, которые возникают в этой и других подобных ситуациях, вполне очевидны.

Видимо, понимая, что положительный эффект «Джи-Ливиа» может смягчить вину подсудимого, федеральный прокурор и его люди очень тщательно подошли к вопросу об отборе жертв и их родственников, перечисленных в тексте обвинения. Все больные, которых они вписали в документ, страдали немелкоклеточным раком легких не тяжелее второй стадии. Это значит, что болезнь затронула лимфоузлы только со стороны опухоли. Таким образом, при следовании стандартным протоколам лечения, принятым до появления «Джи-Ливиа», эти пациенты, по прогнозам медиков, могли прожить дольше тех тринадцати – восемнадцати месяцев, которые – в зависимости от тяжести состояния – им отводили медики. Было ясно, впрочем, что даже при такой ситуации присяжные неизбежно услышат что-то о достоинствах лекарства «Джи-Ливиа». Ведь они в любом случае будут упомянуты. Как ни крути, этот факт был одним из важнейших в процессе клинических испытаний, лежащих в основе как самого дела, так и позиции обвинения. По сути, Фелд добивается признания того факта, что с правовой точки зрения позитивное воздействие «Джи-Ливиа» не оправдывает убийства.

Кроме того, представители обвинения, видимо, решили не затрагивать эту тему до начала процесса, надеясь, что это позволит им застать Стернов – а может быть, и судью – врасплох. Однако сделать это им не удается. Марта вооружена несколькими аргументами и ссылками на аналогичные дела. Судье, похоже, наиболее убедительным кажется ее последнее замечание.

– Ваша честь, – говорит Марта, – обвинение должно, исходя из текста закона, продемонстрировать «значительную вероятность» того, что действия доктора Пафко могли привести к смерти пациентов, а также того, что ему об этом было известно. А раз так, то нет сомнений и в том, что защита имеет право показывать положительный эффект от лечения препаратом – ведь, с позиции моего клиента, этот момент как раз мог улучшить перспективы пациентов и, соответственно, способствовать излечению.

– Это отвлекающий маневр, ваша честь, – заявляет Фелд. – Существовала значительная, если не сказать преобладающая, вероятность того, что кто-то из пациентов мог умереть в результате использования этого препарата. Несмотря на улучшение состояния некоторых из них, пусть даже большинства.

– Ваша честь, – снова вступает Марта, – оценка действий доктора Пафко и влияния на больных препарата «Джи-Ливиа» – это дело присяжных, а не мистера Фелда. А для того, чтобы члены жюри смогли все это оценить, наша задача – предоставить им все результаты тестирования лекарства, а не только случаи отрицательных последствий, на которых обвинение намеренно делает акцент.

При рассмотрении дел в судах штатов редко поднимается вопрос, что именно можно считать «значительной вероятностью» – в основном по причине того, что статут об убийстве никогда не применялся в обстоятельствах, подобных нынешним. Сонни покидает свое место на десять минут, чтобы своими силами наскоро изучить данную тему. Вернувшись, она выражает свое мнение предельно просто:

– Возражения гособвинения отклонены. Защита имеет право указывать на положительные результаты лечения с помощью препарата «Джи-Ливиа» – разумеется, и в тех случаях, когда речь идет о пациентах, которых, как предполагается, лекарство убило. Некоторые тонкие нюансы законодательства нам придется обсудить и согласовать на завершающей стадии процесса, когда дело дойдет до инструктирования присяжных.

Это – первая конкретная победа, одержанная Стернами от имени Кирила.

* * *

Опрос свидетелей возобновляется. Следующим в зал суда вызывают сына женщины, которая умерла через год с небольшим после того, как начала принимать «Джи-Ливиа». Для Стернов в этой ситуации единственная разумная стратегия – стараться сделать так, чтобы этот свидетель, выступающий от имени так называемых жертв препарата, как можно скорее закончил свое выступление. После разъяснения, с которым выступила Сонни, Фелд меняет схему опроса – он начинает с того, что интересуется у сына умершей пациентки, можно ли сказать, что использование препарата на какое-то время улучшило состояние его матери. Как только мужчина заканчивает отвечать, Марта поднимается со своего места и говорит:

– Мы приносим вам свои глубочайшие соболезнования. У защиты нет вопросов.

Следующий свидетель – мистер Хорас Пратт из штата Мэн. Фелд явно тщательно репетировал с ним его выступление. Поднявшийся на трибуну мистер Хорас внешне очень похож на фермера с картины «Американская готика» – разве что вил в руке не хватает. Он одет в брюки цвета хаки и фланелевую рубашку, застегнутую до самого горла.

Утром, еще до того, как в зал суда были доставлены присяжные, Марта подняла вопрос, из-за которого у ее отца возникли трения с судьей. Она поинтересовалась, можно ли ей задавать вопросы о состоянии финансов родственников всех перечисленных в обвинении семи жертв – тех самых родственников, которые подали гражданские иски против компании «ПТ» в связи со смертью их близких. Несмотря на возражения представителей гособвинения, судья приняла решение об уместности короткого перекрестного допроса – по крайней мере в тех пяти случаях, когда дела по гражданским искам о компенсациях еще не завершились. Это давало присяжным возможность узнать, что тот или иной родственник умершего пациента или пациентки должен получить по меньшей мере часть денег, выплаты которых требовали от «ПТ». Кроме того, такой подход ясно продемонстрировал бы присяжным, что кое-кто из выступающих перед ними свидетелей обвинения мог быть финансово заинтересованным в том, чтобы дать те или иные показания. С другой стороны, Сонни запретила задавать какие-либо вопросы на обозначенную тему членам двух семей жертв, в том числе сыну умершей женщины, который только что покинул зал суда. Дело в том, что в этих двух случаях истцы заключили с компанией «ПТ» многомиллионные досудебные сделки. Так что у данных свидетелей финансовая заинтересованность уже отсутствовала – какие бы показания они ни дали, больше денег они уже не получили бы. До начала процесса Сонни ясно дала понять, что в данном случае подход к свидетелям должен быть сугубо индивидуальным. Именно поэтому тот факт, что Стерн без согласования с ней заговорил в первый день суда на эту тему, да еще упомянул о гражданских исках и компенсациях, вызвал у судьи такой гнев.

Фелд в данном вопросе, как говорят юристы, решил заранее выбить оружие из рук противника – а именно сам во время опроса задал свидетелям вопросы о гражданских исках. Миссис Колкитт ответила: «Мой сын вроде бы говорил о чем-то таком с юристами из фирмы «Неукрисс», но я про это ничего не знаю». Мистер Пратт сказал примерно то же самое – что всем этим занимается адвокат, который решает вопрос с наследством его жены.

– А теперь скажите, мистер Пратт, – говорит Марта, когда ей предоставляют слово, – именно вы должны унаследовать состояние вашей жены?

– Верно, – следует лаконичный ответ.

– И вы знаете, не правда ли, о том, что львиная доля состояния вашей жены должна, собственно, возникнуть благодаря компенсации, затребованной от «Пафко Терапьютикс» по гражданскому иску, который был подан в связи со смертью вашей жены в результате неправомерных действий?

Фелд поднимается с места, чтобы возразить.

– Я протестую. Свидетель заявил, что делами жены занимается ее адвокат, – говорит помощник федерального прокурора.

Судья, прищурив один глаз, внимательно смотрит на Фелда. Как и Стерны, она тоже подозревает, что помощник прокурора до процесса репетировал со свидетелями обвинения их выступления на процессе – чтобы свидетели могли уйти от неудобных вопросов по поводу того, что они могут выиграть благодаря своим показаниям.

– Миссис Стерн всего лишь спросила, что известно мистеру Пратту. Протест отклонен.

– Да, – говорит Пратт. – Я это знаю.

– А ваши интересы представляет юридическая фирма «Неукрисс»?

– Энтони Неукрисс. Сын.

– Известно ли вам, что фирма Неукриссов потребовала от компании «ПТ» компенсацию за смерть вашей жены в размере пяти миллионов долларов?

После того как Марта называет эту цифру, по залу суда пробегает волна ропота.

– Да, известно.

– А знаете ли вы о том, что, действуя от вашего имени, фирма «Неукрисс» отвергла встречное предложение со стороны компании «ПТ» на сумму два миллиона долларов?

Возмущенный Фелд заявляет протест. Вопрос, заданный Мартой Стерн, в самом деле на грани фола, и Сонни колеблется. Возникает небольшая пауза, и Пратт успевает ответить:

– Это не значит, что они предлагали два миллиона мне. Сорок процентов получит «Неукрисс». Так что на мою долю пришлось бы немногим больше миллиона.

Стерн замечает, как миссис Мэртаф, пожилая вдова, входящая в состав жюри присяжных, презрительно кривит губы. Вероятно, в этот момент многие начинают сомневаться, что мистер Пратт в самом деле испытывает сильную и искреннюю скорбь в связи со смертью жены.

– Я ограничиваю дальнейший перекрестный допрос свидетелей в том, что касается ad damnum[2], – объявляет Сонни, сознательно используя латынь – в данном случае свидетели не должны понимать, о чем именно идет речь. Судья имеет в виду, что при перекрестном допросе других свидетелей обвинения Марта сможет спрашивать их только о сумме иска, поданного родственниками того или иного из умерших пациентов.

Впрочем, даже при этом ограничении Марта вполне способна дать понять присяжным достаточно очевидную вещь: три оставшихся свидетеля обвинения из тех пяти, от чьего имени поданы гражданские иски, могут получить и почти наверняка получат финансовую выгоду от своих показаний. К тому же двое из пяти являются клиентами юристов компании «Неукрисс», которая оформила первые иски менее чем через сорок восемь часов после публикации репортажа в «Уолл-стрит Джорнэл», который положил начало скандалу вокруг препарата «Джи-Ливиа». Как адвокаты юридической конторы «Неукрисс» умудрились за такой короткий срок выяснить, кто именно из пациентов умер в ходе клинических испытаний, и оформить гражданские иски от имени их родственников, опередив других юристов, – это тайна, которую Стерны и крупные юридические фирмы, представляющие в этих гражданских делах интересы компании «ПТ», так и не смогли разгадать. Но Пит Неукрисс, глава семейства Неукриссов, которому уже почти девяносто лет, недаром известен среди юристов округа Киндл под кличкой Король Тьмы. Он умело применял в своей деятельности тайные и весьма нечистоплотные методы и обладал умением проникать за закрытые двери и в чужие тайны еще во времена своего первого брака. Тогда, кстати, его тесть, лейтенант полиции, работавший в Службе дорожного движения, договорился со всеми сотрудниками подразделения, чтобы они, оказавшись на месте аварии, все как один вручали участникам ДТП визитные карточки его зятя. Стерн также помнит фотографии, сделанные репортерами телеграфных агентств в Индийском городке Бхопал, где произошел всемирно известный трагический случай утечки химических веществ. На снимках оказался и старший Неукрисс – в армейской противохимической защитной маске и с чемоданчиком, туго набитым договорами о предварительной оплате юридических услуг.

После родственников умерших пациентов гособвинение пригласило в зал суда нескольких лечащих врачей. Из их показаний становится ясно, что у них довольно смутное представление о том, что на самом деле происходило с их больными. Разумеется, можно было бы провести их перекрестный допрос. Однако адвокаты знают, что будет лучше, если они применят эту процедуру в отношении патологоанатома, которого обвинение собирается вызвать следующим. Из предыдущего опыта Алехандро Стерн и Марта знают, что, задавая вопросы доктору Роджерс, они, возможно, смогут за что-то зацепиться. Поэтому они очень надеются на то, что прокурору и его людям придется вызвать ее до того, как Сонни объявит о завершении сегодняшних слушаний. Но судья делает это сразу же после того, как подиум покидает последний из приглашенных в суд врачей. По окончании первого дня опроса свидетелей в ходе процесса «Соединенные Штаты Америки против Пафко» сторона обвинения вырывается далеко вперед.

8. Краска

Когда Стерну стало ясно, что впервые за многие годы предстоит долгий судебный процесс, в нем сразу поселилось беспокойство, что может не хватить энергии для полноценной работы – ведь он уже не тот, что прежде. Но даже с учетом этого его потрясло состояние собственного бессилия после целого дня судебных слушаний. Он почти ничего не делал, в основном наблюдал за происходящим. Но даже при этом предельная концентрация внимания во время заседания, да еще в сочетании с драматическими моментами предыдущего дня выжала из пожилого адвоката все соки. Его мозг и нервная система были слишком истощены, чтобы функционировать нормально. Он даже ощутил легкую тахикардию, которая время от времени беспокоит его и серьезно тревожит Ала, его личного врача. Стерн пообещал Марте и самому себе, что не будет геройствовать, когда почувствует себя усталым. Коротко переговорив с Кирилом, а затем со своей дочерью, Стерн позвал Ардента и вскоре уже ехал в «Кадиллаке» домой, на Западный берег. Он хорошо подготовился к завтрашним перекрестным допросам и в случае необходимости сможет просмотреть все нужные материалы в удаленном режима из дома. Самое лучшее для него сейчас – отдохнуть и набраться сил перед продолжением противостояния.

После того как Хелен и Стерн поженились в 1990 году, они оба продали свои дома, располагавшиеся менее чем в миле друг от друга, – в них они воспитывали своих детей, рожденных в браке с первыми супругами. Дом, в котором сейчас живет Стерн, они с Хелен купили вместе. Это одноэтажный кирпичный коттедж с крышей, отделанной декоративными деревянными планками. В нем есть уютная хозяйская спальня и современная кухня, в гостевом флигеле могут размещаться живущие за пределами города дети, если решатся приехать. На участке разбит большой сад, за которым Хелен очень любила ухаживать. И Стерн, и Хелен никогда не говорили об этом вслух, но прекрасно понимали, что в этом доме, скорее всего, они оба уйдут из жизни. Теперь этот очевидный прогноз уже наполовину сбылся.

До Хелен Стерн успел похоронить свою первую жену, поэтому ему очень хорошо знакомо болезненное чувство одиночества, которое всякий раз возникает у него, когда он входит в пустой дом. Он привычно включает сразу несколько телевизоров, стоящих в разных комнатах, – они создают фоновый шум, от которого ему становится немного легче. Этот шум дает ему возможность подавить мучительное ощущение, что он сам давно уже призрак, без приюта скитающийся по земле. Уход Хелен, как и Клары, случился внезапно. Однажды утром Стерн проснулся еще женатым мужчиной, а к полудню уже был одиноким вдовцом. Хелен скоропостижно скончалась в местном оздоровительном клубе, упражняясь на эллиптическом тренажере, от разрыва аневризмы мозговых сосудов. Было ли Стерну хоть немного легче, с учетом того, что он уже проходил через подобное? Возможно, и так – во всяком случае, он понимал и принимал то, что любой второй брак, заключенный далеко не молодыми людьми, уже хотя бы в силу их возраста может оказаться недолгим. После самоубийства Клары он был потрясен и, можно сказать, уничтожен. Наверное, отчасти его состояние объяснялось и тем, что это именно самоубийство. Теперь же, после смерти Хелен, горе, которое гнездится в душе Стерна, более живучее, это боль, которую он ощущает постоянно. Стерн, который, когда Хелен умерла, уже был болен раком, очень тяжело перенес похороны и период траура. Но затем препарат «Джи-Ливиа» начал буквально творить чудеса. Теперь он надеется на то, что Хелен при жизни чувствовала, насколько он благодарен ей за свет и радость, которыми она наполнила его жизнь.

Открыв входную дверь дома, Стерн едва находит в себе силы, чтобы, спотыкаясь, добраться до гостиной. Когда Хелен вышла за него замуж, вместе с ней в их доме появился небольшой, но ужасно невоспитанный пес породы джек-рассел-терьер по имени Гомер. Когда его не стало, его вскоре заменил Гомер Второй, потом – Гомер Третий. В отличие от своих предшественников, Гомер Третий не скалил зубы на Стерна, когда тот подходил к Хелен. Однако и он считал хозяйку своей собственностью. Единственным свидетельством подозрений Стерна, что Хелен все же может умереть первой, можно было считать следующее обстоятельство: Стерн настоял, чтобы жена нашла кого-нибудь, кто в случае ее смерти заберет собаку к себе. Дело в том, что Гомер Третий – слишком нервный пес, и внукам Хелен его доверить было нельзя.

В итоге, к огромной досаде Стерна, собака осталась с ним и теперь всячески дает понять, что винит в исчезновении Хелен именно его. Старый адвокат каждый день кормит Гомера Третьего по утрам и вечерам и с помощью Пинки договаривается с людьми, которые вычесывают псу шерсть и гуляют с ним. Но никакой благодарности от животного он не получает. Гомер, конечно, виляет своим скромных размеров хвостиком при виде Стерна, но только потому, что ждет от него привычной порции еды.

Стерн ставит на пол чемоданчик и наливает себе в стакан виски примерно на палец, после чего буквально падает в обтянутое черное кожей кресло фирмы «Герман Миллер». Из него открывается вид на сад, который так любила Хелен. В этом году без ее заботливых рук он снова зарос сорняками и выглядит ужасно неухоженным. Незаметно для себя Стерн задремывает. Когда его будит Пинки, которая с шумом врывается на кухню и начинает греметь посудой, он не может понять, сколько времени проспал.

– Дед, не хочешь пообедать? – интересуется она. – Ты вообще ел что-нибудь?

Все еще не проснувшись окончательно, Стерн встряхивает головой – ему нужно несколько секунд, чтобы вспомнить события дня и ответить на вопрос.

– Суп будешь? – спрашивает Пинки. Ее кулинарные навыки весьма ограниченны, но по вечерам Стерн крайне редко чувствует аппетит. Для того чтобы поддержать разговор с внучкой о еде, ему хватает поверхностных знаний, которые он почерпнул из книги шеф-повара Боярди.

Стерн все еще не уверен, можно ли определенно сказать, что Пинки живет в этом доме. В семье у Пинки всегда было два основных защитника – Стерн и Хелен. Беззаветная любовь старого адвоката к своей внучке выше его собственного понимания. Но, так или иначе, он просто души в ней не чает, и Хелен, которая всегда понимала, что для Стерна по-настоящему важно, это сразу прочно усвоила и встала на ее сторону целиком и полностью, о чем бы ни шла речь. В течение нескольких последних лет Стерн всячески поощрял Пинки к тому, чтобы та использовала гостевой флигель как запасной аэродром. Она появлялась всякий раз, когда – в среднем примерно раз в полгода – разрывала отношения с очередным приятелем или подружкой, у которых жила. Стерн, когда она внезапно возвращалась, всегда тайно ликовал. В таких случаях она как ни в чем не бывало вдруг появлялась на кухне в районе восьми вечера, хватала что-нибудь из холодильника и говорила Стерну, что хочет, чтобы с утра ее подвезли на работу. Привыкнув к такой схеме, Стерн несколько месяцев тому назад испытал шок, когда услышал, как Пинки, находясь в офисе, небрежно бросила кому-то:

– Я сейчас вроде как ухаживаю за дедом.

Несомненно, к этому ее поощрили дети Стерна. Возможно, Пинки нельзя назвать практичной и хозяйственной. Но она вполне способна сходить в магазин за продуктами, постирать белье, а в случае необходимости, увидев деда лежащим на полу в кухне, связаться со службой спасения по номеру 911 – ведь рано или поздно это должно будет случиться. Но все же Пинки есть Пинки, так что временами она исчезает на несколько дней без всякого предупреждения.

Стерн и Пинки съедают суп, сидя за кухонной стойкой, где обычно принято завтракать. Пинки между делом просматривает сообщения на своем телефоне. Гомер, который явно симпатизирует ей больше, чем Стерну, укладывается на пол у нее ног.

– Ну что ты скажешь о сегодняшнем заседании суда? – интересуется Стерн, когда его внучка перестает виртуозно барабанить по экрану смартфона большими пальцами. В подобных ситуациях Пинки не всегда слышит то, что ей говорят, но на этот раз она реагирует на слова деда сразу. Задумчиво покачав головой, она отвечает:

– Вчера мне показалось, что ты плюхнулся на прямые ноги и чуть не сорвал прокат, а сегодня… – Пинки умолкает. Как и ее отец, в прошлом футболист команды первого дивизиона, Пинки – хорошая спортсменка. Она серьезно занималась сноубордингом и даже участвовала в соревнованиях, пока перелом позвонка не перечеркнул все ее надежды получить стипендию в колледже. Она до сих пор частенько использует жаргонные словечки, принятые среди сноубордистов. – А сегодня все только и делали, что пинали Пафко в зад. Все и дальше так будет? Каждый день?

– Я думаю, нет, Пинки. Я верю, что мы можем многое сказать в пользу Кирила.

– Это хорошо. Но он ведь виновен, верно?

Стерн чувствует обиду за своего клиента… неужели Пинки наслушалась разговоров своей тети Марты?

– Пинки, зачем ты так говоришь? – всплескивает руками Стерн. Впрочем, его внучка – не тот человек, от которого можно ждать хладнокровной и четкой оценки показаний свидетелей.

– Ну я просто хочу сказать, что подсудимый ведь всегда виноват. Ну то есть я всегда бывала виновата.

Когда Пинки училась в средней школе, Стерну довольно часто приходилось появляться в суде от имени его внучки, которую много раз арестовывали за наркотики. Такие случаи участились после того, как она сломала позвонок – их стало столько, что Стерн как-то раз мрачно пошутил, что ему, наверное, ради внучки придется отказаться от всей остальной практики. В конце концов они оба – и сам адвокат, и Пинки – все же усвоили тяжело давшийся им урок: одним людям входит с рук все, другим – ничего. Пинки оказалась во второй категории из-за своего скандального, несговорчивого характера.

Как ни странно, довольно частое общение Пинки с полицейскими возымело на нее благотворный эффект. Как это бывает иногда с молодыми людьми, не очень хорошо ладящими с законом, Пинки в конце концов захотела сама пойти на работу в правоохранительные органы. Ей потребовалось почти шесть лет, чтобы получить диплом полицейского училища. Затем она поразила всех, кроме Хелен, сдав на отлично вступительный экзамен, и была зачислена в полицию округа Киндл. Однако через какие-то несколько дней после этого ее отчислили. Это случилось не из-за ее арестов в прошлом, как думал Стерн, – правонарушения, совершенные в подростковом возрасте, не учитывались. Но анализы показали наличие в организме Пинки наркотиков – экстази и марихуаны. Девушка с удивлением поведала деду, что безотказные способы, позволяющие успешно пройти тестирование даже при наличии в крови запрещенных препаратов, о которых она прочла в интернете, не сработали. Очевидно, что полный отказ от наркотиков она никогда всерьез не рассматривала.

– Кстати, только что вспомнила, – говорит Пинки. – Тебе в офис пришло письмо. Я его захватила с собой и привезла домой. – Девушка идет на кухню – там на стойке она оставила свою сумочку. Возвращается она, держа в руках большой конверт, сложенный вчетверо. – Прочти. Это довольно интересно.

Судя по шапке и логотипу на первой странице, письмо пришло из учреждения под названием «Лаборатории Элстнера». Это весьма уважаемая фирма, которая специализируется на исследованиях в области токсикологической химии и инженерно-технологической экспертизы. Элстнер провел химический анализ чего-то, что называется «контрольные образцы». Далее идут два убористых абзаца, состоящие из терминов и фраз, которые Стерну непонятны: «рентгеновская дифрактометрия», «инфракрасная спектрометрия и пиролиз»… В конце концов адвокат все же понимает, что Элстнер подверг анализу некий образец краски. Одно исследование подтвердило кристаллическую структуру основных веществ, второе установило наличие органических компонентов. В предпоследнем абзаце письма Элстнер делает вывод о том, что можно с высокой степенью вероятности утверждать: краска, подвергнутая анализу, взята с «Шевроле Малибу» 2017 года выпуска, а цвет машины – так называемый «ванильный белый».

Хотя Стерн предпочел бы не признаваться в этом Марте, случаются моменты, когда он чувствует себя совершенно сбитым с толку. В таких случаях ему кажется, что его мозг работает совершенно вхолостую, будучи не в состоянии установить причинно-следственную или какую-либо другую связь между явлениями и событиями, которая, тем не менее, должна существовать. Как правило, это состояние продолжается в течение всего нескольких секунд, но не в этот раз. Стерн кладет письмо на кварцевую поверхность кухонного стола, приставив растопыренные пальцы ко лбу, словно его рука – это антенна, которая способна принять некий сигнал. Но и это ничего ему не дает.

– Пинки, я прошу прощения, но мне совершенно непонятно, какое отношение это имеет к делу Кирила.

– Кирила? Да ведь это касается твоей аварии.

– Той, мартовской?

– Ну да. Я тогда взяла немного краски с твоей машины.

Стерн смотрит на внучку непонимающим взглядом.

– Пинки, но ведь моя машина серого цвета, – говорит он и тут же спохватывается – может быть, речь идет о его новой машине? В течение нескольких мгновений он испытывает приступ ледяного ужаса при мысли, которая мелькает у него в голове. Но нет, нет. Обе машины серые – и новый «Кадиллак», и старый «Кадиллак», просто оттенки цветов разные.

– Дед, это краска с машины, которая врезалась в тебя.

– А, – с облегчением произносит пожилой адвокат. Теперь он все понимает. Водитель, который въехал в переднюю часть автомобиля Стерна на скорости девяносто миль в час, после аварии даже не подумал остановиться и тут же умчался. На месте происшествия оказалась одна-единственная свидетельница, которая дала показания полиции. Ее, слава богу, куда больше интересовало состояние Стерна, чем то, как выглядел автомобиль виновника ДТП. Ее рассказ подтвердил, что столкновение произошло не по вине Стерна. Но женщина оказалась не тем человеком, который мог бы определить марку и модель машины, за рулем которой сидел другой участник аварии, – даже если бы автомобиль стоял неподвижно прямо перед ней. Светлая – это все, что смогла сказать свидетельница.

Стерна это нисколько не удивило. У него самого были весьма смутные воспоминания о случившемся. В больнице он пытался восстановить картину происшествия. Удалось вспомнить белый седан с парковочным талоном компании «ПТ» в правом нижнем углу заднего стекла. Стерн потребовал, чтобы полиция провела расследование. По мере того как состояние улучшалось, а мозг восстанавливал свои мыслительные способности, Стерн все больше настаивал на этом. Чуть ли не каждый час он просил, чтобы ему дали возможность сообщить то, что он вспомнил, полицейскому детективу. Наконец, когда ему стало уже заметно лучше, к нему в палату как-то зашли детектив подразделения полиции округа Гринвуд и местный нейрохирург, женщины за тридцать. Они вместе терпеливо стали объяснять пациенту, что его воспоминания не имеют ничего общего с действитель-ностью.

Последнее, что ясно запомнил Стерн из событий, предшествовавших аварии, – это то, как он выехал с парковки около белого приземистого здания, принадлежащего компании «ПТ» и расположенного в одной из пригородных зон в округе Гринвуд. По словам врача, адвокат изначально сообщил, что, вырулив на дорогу, он ясно увидел перед собой машину с овальным стикером «ПТ» на заднем стекле.

– Когда человеческий мозг получает такую травму, как в вашем случае, – пояснила доктор Со, – воспоминания порой словно смещаются, перемешиваются, причем иногда весьма странным образом. Это как со снами. Я понимаю, то, что вы помните…

– Причем весьма ясно, – вставил Стерн.

– Да, но это невозможно, – вступает в разговор женщина-полицейский. – Та машина, о которой вы говорите, врезалась в вас передним бампером и капотом – удар пришелся на зону в районе вашей водительской двери. Вы просто не могли видеть ее заднее стекло. После столкновения ваш автомобиль заскользил юзом в сторону дренажной трубы в кювете под углом сорок пять градусов.

Скорее из вежливости и уважения к Стерну полицейские через несколько дней после аварии съездили на стоянку около здания «ПТ», но не обнаружили там ни одной машины с поврежденной передней частью.

К тому моменту, когда полицейский детектив и местный врач пришли к нему с совместным визитом, Стерн уже полностью восстановил ясность мышления. Он понял все, что ему сказали, но при этом чувствовал себя как Галилей, который был вынужден согласиться с тем, что Солнце вращается вокруг Земли. Но он не сомневался в своей правоте и знал, что память его не подводит. К тому же на его машине остались следы белой краски с автомобиля второго участника аварии.

– Я видел именно то, что сказал, – заявил он в разговоре с Пинки, которая в то время навещала его в больнице каждый день.

– И что, полицейские не стали копать?

Стерн объяснил внучке ситуацию. Пинки кивнула несколько раз подряд, как принято у представителей поколения миллениалов, а затем сказала:

– Ладно, я разберусь.

С сотрясением мозга или нет, Стерн в любом случае прекрасно понимал, что то, о чем говорила его внучка, было чем-то невообразимым. Где бы и на кого бы ни училась она в свое время, ей не хватало ни материальных возможностей, ни умения концентрировать внимание и усилия, необходимые для того, чтобы продублировать полицейское расследование. Но Пинки отнеслась к словам деда серьезно, хотя все остальные от них просто отмахнулись, и это тронуло старика.

Тем не менее он решил, что заявлением Пинки все выяснить дело и закончится. Подобные обещания его внучки часто сильно расходились с делом. Однако оказалось, что на этот раз она не поленилась съездить на автосвалку, где стоял разбитый «Кадиллак» Стерна в ожидании визита страхового агента, который должен был зафиксировать, что автомобиль восстановлению не подлежит. Там она соскребла с него немного белой краски, которая осталась на искореженной передней части «Кадиллака» после столкновения, и отправила в «Лаборатории Элстнера».

Стерн еще раз внимательно осмотрел послание.

– Пинки, это письмо было отправлено в июле.

– Ага, верно. – На лице внучки Стерна появляется выражение, которое много раз видели те, кто знает ее достаточно хорошо, оно означает что-то вроде «ну да, я напортачила». Девушка опускает красивые зеленые глаза и упирается взглядом в пол. – Но ты же знаешь, мне никогда не присылают почту в офис.

– Понимаю, – говорит Стерн. – Письмо было у тебя на столе?

– По крайней мере, так говорит Вондра. Она нашла его на днях, потому что нам пришло уведомление о просроченной оплате счета за услуги «Лабораторий Элстнера».

– Ясно. Такие тесты дорого стоят, Пинки.

– В больнице ты сказал, что я могу потратить на это тысячу.

Этот момент в памяти Стерна не сохранился – видимо, она все же восстановилась еще не полностью.

– Тысяча долларов за подобные тесты – это очень сходная цена, Пинки.

– Ага. Вообще-то они стоили дороже.

Разумеется, спрашивать, насколько дороже, не имело смысла. Дело было сделано, а прирожденная бережливость Стерна на внуков не распространялась. Что ж, в любом случае Марта, которая редко оставляла безнаказанными подобные вольности Пинки, рано или поздно покажет ему счет.

– А ты подумала, что делать дальше – после того, как получила эту информацию? – интересуется Стерн.

– Я пойду к этой женщине из полиции округа Гринвуд – пусть проверит, сколько у них зарегистрировано белых «Шевроле Малибу» 2017 года выпуска.

Стерн кивает. Он знает, что белых «Шевроле Малибу» 2017 года выпуска даже в местной базе данных найдется сотни, если не тысячи, а это означает, что любые попытки дальнейшего расследования окажутся бессмысленными. Но затеи Пинки так часто заканчиваются неудачей, что старый адвокат решает не высказывать свои соображения вслух.

– Что ж, мне будет интересно узнать, что скажут в полиции, – говорит он вместо этого.

Пинки улыбается – она явно рада, что ей удалось избежать упреков за слишком большую трату денег на анализ краски. Стерн ласково пожимает ее руку, моет тарелку, из которой ел суп, и отправляется в спальню с ноутбуком – он собирается перед сном просмотреть кое-какие материалы перед завтрашним заседанием суда.

9. День третий: эксперты

В качестве следующего свидетеля гособвинение приглашает в зал суда доктора Бониту Роджерс. Фелд задает ей необходимые вопросы, чтобы подтвердить ее квалификацию в качестве эксперта-патологоанатома. Затем она сообщает, что изучила протоколы вскрытий всех семи умерших пациентов, перечисленных в тексте обвинения, а также их истории болезни. Исходя из всего этого, доктор Роджерс пришла к мнению, что все семеро умерли в результате тяжелой аллергической реакции на «Джи-Ливиа».

Стерну и раньше приходилось встречаться в зале суда с доктором Роджерс. Ей сорок с небольшим лет. У нее хорошая фигура, ярко-рыжие, словно шерсть орангутана, волосы, большие зеленые глаза и очень белая кожа. Свидетели с яркой, приятной внешностью, как и красивые юристы, часто дают одной из сторон процесса преимущество – хотя бы потому, что они без труда завладевают вниманием присяжных и легко удерживают его. Однако за долгие годы адвокатской работы Стерн понял, что патологоанатомы, которым в их профессиональной деятельности приходится иметь дело главным образом с мертвыми людьми, нередко социально не адаптированы. Что касается доктора Роджерс, то положительное впечатление, которое она производит поначалу, обычно быстро проходит.

– Доктор Роджерс, – обращается к ней Стерн, с трудом поднимаясь со своего места, чтобы приступить к перекрестному допросу. Учитывая возраст адвоката, судья предложила ему задавать вопросы свидетелям сидя. Не обращая никакого внимания на то, что его ответ вызвал в зале смешки, Стерн совершенно искренне заявляет о своих опасениях, что сидя он будет хуже соображать.

– Мистер Стерн, – улыбается доктор Роджерс, давая понять, что узнала его и без представления. Для присяжных это своеобразный сигнал о том, что на их глазах сейчас произойдет очередной эпизод схватки, которая продолжается уже очень давно.

– Скажите, доктор Роджерс, существует ли методика лечения пациентов от острой аллергической реакции?

– Варианты такого лечения есть. Но прежде чем их применять, врач должен установить, что именно происходит с пациентом. Поскольку не было никаких должным образом сделанных предупреждений о том, что «Джи-Ливиа» может вызывать острую аллергическую реакцию, это очень усложнило процесс выяснения, в чем проблема.

Представители обвинения специально пригласили в суд лечащих врачей вчера – каждый из них заявил, что они были крайне озадачены тяжелым состоянием пациентов и не могли определить, чем оно вызвано.

Опрашивая доктора Роджерс, и обвинение, и защита ступают по очень тонкому, хрупкому мостику, проложенному над весьма опасными водами. Прокурор и его люди включили в текст обвинения всего семь случаев смерти пациентов. Между тем к моменту, когда «Джи-Ливиа» изъяли из торговой сети, набралось уже более ста человек, причиной смерти которых предположительно мог стать анафилактический шок. В обвинении Мозес перечислил лишь семь наиболее очевидных эпизодов летального исхода, происшедших в ходе клинических испытаний. В каждом из них смерть была стремительной – при том что у пациентов вырисовывались вполне ясные перспективы прожить дольше, чем предполагалось изначально. Мозес решил, что именно в этих случаях показания лечащих врачей и родственников умерших должны произвести наиболее глубокое впечатление на присяжных. (Кирила не обвиняют в убийстве за все двенадцать случаев внезапной смерти во время клинических испытаний – потому что часть из них имела неясную этиологию.) Любые показания доктора Роджерс, напрямую относящиеся к остальным смертям, случившимся после одобрения препарата, кроме тех семи, которые были отобраны прокурором и произошли в ходе клинических испытаний, будут вызывать протест со стороны защиты по поводу нарушения процессуальных норм. Другими словами, адвокаты будут протестовать против попыток судить Кирила за совершение преступлений, не включенных в текст обвинения. Это означает, что представители защиты при перекрестном допросе не должны совершать ничего такого, что могло бы сделать уместным для прокурора и его людей упоминание о множестве других смертельных случаев.

– Скажите, доктор Роджерс, вы ведь не имеете специальной подготовки как аллерголог, верно?

– Верно.

– Что ж, в таком случае, если дальше среди вопросов, задаваемых вам, окажутся такие, ответы на которые лежат вне вашей профессиональной компетенции, пожалуйста, так и скажите.

После употребления Стерном слова «компетенция» свидетельница бросает на него неприязненный взгляд. Адвокат между тем продолжает:

– Изучали ли вы как эксперт возможность того, что у умерших пациентов могли возникнуть аллергические реакции, не имеющие отношения к препарату?

– Я прочла их истории болезни.

– Но перед тем, как сделать заключение, вы не проводили никаких специальных исследований?

– Верно.

– Действительно ли некоторые пищевые продукты могут вызывать серьезные аллергические реакции, которые проявляются не сразу, а лишь через некоторое время, и притом совершенно внезапно?

– Да, такое случается.

– А вот, к примеру, аллергические реакции после употребления в пищу моллюсков – они могут развиваться таким образом, как это было в случае с пациентами, о которых идет речь?

– Я имею общее представление о таких вещах, но, как вы справедливо заметили, мистер Стерн, я не аллерголог, – говорит доктор Роджерс и позволяет себе легкую саркастическую улыбку.

– Известно ли вам, чтобы кто-либо из семи пациентов, которые, как вы утверждаете, умерли вследствие приема препарата «Джи-Ливиа», употреблял в пищу моллюсков – ну, скажем, за двадцать четыре часа до смерти?

– Сомневаюсь, – ухмыляется доктор Роджерс.

– Сомневаетесь в чем? В том, что вам что-то об этом известно, или в том, что они ели моллюсков?

– Что они ели моллюсков.

– Какие у вас для этого основания?

– Об этом ничего не сказано в их историях болезни.

– Тем не менее ваше заключение в значительной степени базируется на том, что лечащие врачи не поняли, что имеют дело с аллергической реакцией. Следовательно, у них не возникало причин спрашивать о том, что пациенты употребляли в пищу, верно?

– Видимо, да, – отвечает доктор Роджерс. – Но чтобы все семеро ели именно моллюсков – таких совпадений не бывает.

– Но ведь и многие другие продукты и вещества могут вызывать внезапные и фатальные аллергические реакции, разве не так? Например, лесные орехи. А еще пестициды. Список очень длинный, верно? А вы не можете знать наверняка, не была ли вызвана аллергическая реакция семерых умерших пациентов чем-то другим, а не препаратом «Джи-Ливиа». Так ведь?

Доктор Роджерс неохотно соглашается.

– Вы только что признали, что у врачей не было причин для того, чтобы рассматривать возможность аллергической реакции на «Джи-Ливиа», поскольку их не предупредили. Помните? Это произошло только что.

– Да, помню.

– Что такое листок-вкладыш, доктор Роджерс? Вам знаком этот термин?

– Конечно. – Лицо свидетельницы обвинения чуть перекашивается в презрительной гримасе. – Листок-вкладыш, или, сокращенно, ЛВ, – это инструкция мелким шрифтом, которая находится в лекарственной упаковке.

– Я хотел бы показать вам листок-вкладыш к препарату «Джи-Ливиа». Он указан в представленном суду защитой списке как вещественное доказательство номер 1.

Следуют еще несколько подготовительных процедур и пояснений, после которых Стерн просит доктора Роджерс прочитать вслух фразу, появившуюся на демонстрационном мониторе.

– «Джи-Ливиа» является препаратом, содержащим моноклональные антитела. Случается, что моноклональные антитела вызывают у пациентов аллергическую реакцию, – произносит свидетельница.

Как ни удивительно, эту фразу в инструкции к препарату обнаружила Пинки. Хотя она не в состоянии уложить документы в файл в нужном порядке, но при этом обладает невероятной способностью с поразительной скоростью прочитывать большое количество страниц текста, напечатанного мелким шрифтом.

– Получается, что аннотация содержит вполне однозначное предупреждение о возможности аллергических реакций на «Джи-Ливиа».

– Я бы так не сказала.

– Вот как? Почему же нет?

– Это стандартная фраза, мистер Стерн. Один из множества тех побочных эффектов лекарств, о которых вы слышите в телерекламе, – его не надо воспринимать слишком буквально.

– Но ведь если бы кто-то из ваших пациентов внезапно выдал непонятную для вас реакцию, вы бы не стали пренебрегать возможностью заглянуть в листок-вкладыш, чтобы попытаться найти объяснение там?

– Не уверена, что, когда пациент находится в критическом состоянии, это подходящий момент для того, чтобы изучать восемь страниц микроскопического текста.

– Так да или нет, доктор Роджерс? Хороший врач заглянет в листок-вкладыш, если у него возникнет подозрение об аллергической реакции?

– Хороший врач, вероятно, заглянет. Но если он этого не сделал, это не делает его автоматически плохим врачом. Как мне кажется.

– Пойдем дальше. Вы сказали мне, что на случай, если доктор обнаружит серьезную аллергическую реакцию, существуют методики лечения. Пожалуйста, опишите их.

Доктор Роджерс рассказывает о применении массированных доз антигистаминных препаратов и эпинефрина.

– Если бы эти методики были применены, они могли бы спасти кого-либо из семерых пациентов, чьи имена перечислены в тексте обвинения? – интересуется адвокат.

– Это невозможно утверждать наверняка, мистер Стерн.

– Я ведь не сказал – «наверняка спасли бы», я спросил – «могли бы спасти»? – уточняет Стерн. Чем более явным становится нежелание доктора Роджерс сотрудничать с защитой – а оно все очевиднее, – тем лучше для адвокатов. – Скажите, описаны ли в медицинской литературе случаи, когда пациентов с симптомами, отмеченными у больных, о которых идет речь, лечили антигистаминами, эпинефрином или прочими стимуляторами – и они бы выжили?

Стерн весьма осторожен и нарочно заводит речь об описанных в литературе случаях, а не о других пациентах, проходивших лечение препаратом «Джи-Ливиа». Врачи, проявившие бдительность, спасли сотни людей, которым назначали «Джи-Ливиа». Но упоминание об этом могло бы спровоцировать обсуждение вопроса о других смертях больных, использовавших это лекарство.

Доктор Роджерс, отвечая на вопрос адвоката, говорит, что такие случае есть.

– Правильно ли будет сказать, что вероятность смерти пациентов от аллергической реакции благодаря применению этих методик была сокращена?

– Ну разве что вероятность. – Доктор Роджерс явно не понимает, что слово, которое она употребила только что, очень многозначно и может толковаться по-разному. Для того чтобы обвинение Кирила в убийстве признали обоснованным, члены жюри присяжных должны быть уверены, что подсудимый понимал «большую вероятность» смерти пациентов. – Да, можно сказать, что вероятность такого исхода уменьшается.

Стерн делает паузу и склоняет голову набок, тем самым давая понять присяжным, что ответ, который они только что услышали, очень важен. Затем адвокат снова садится на место.

Следующий свидетель обвинения – доктор Бруно Капеч. Решение обвинения остановить выбор на нем кажется более удачным. Он врач-онколог и эпидемиолог. Его вызывали в суд для того, чтобы он рассказал, каков процент выживаемости у больных раком. Кроме того, его задача объяснить, какие у семерых пациентов, перечисленных в обвинении, были перспективы прожить дольше, если бы их не лечили препаратом «Джи-Ливиа». Неприятной деталью для защиты в данном случае является то, что Капеч, как и Кирил, – один из ведущих и наиболее авторитетных профессоров медицинского факультета Истонского университета. Сторона обвинения привлекла его к процессу в надежде продемонстрировать, что люди, близко знакомые с подсудимым, настроены против него. Пафко предупреждал Стернов, что, как нетрудно догадаться, они с Капечем недолюбливают друг друга, хотя это не имеет прямого отношения к клиницистике, а скорее связано с враждой внутренних группировок из-за назначения нынешнего декана медицинского факультета.

Тем не менее, поднимаясь на свидетельскую трибуну, Капеч посылает Кирилу короткую улыбку. Ему примерно лет пятьдесят пять. Это седой тучный человек с черной бородкой клинышком. Говорит он с ярко выраженным израильским акцентом, грассируя и растягивая гласные. Капеч рассказывает, где и какое образование получил, а также о том, что имеет все необходимые дипломы и сертификаты в трех различных областях науки. Затем, отвечая на вопросы Фелда, свидетель коротко, но достаточно исчерпывающе рассказывает, как определяется процент выживших при онкологических заболеваниях. Выясняется, что среди пациентов с немелкоклеточным раком легких второй стадии этот процент различается в зависимости от возраста, расы, пола, количества затронутых недугом лимфатических узлов и момента постановки диагноза. Оказывается, что, к счастью, процент выживших растет. Говоря обо всем этом, Фелд и Капеч по ходу дела проясняют, какие методы лечения применялись до появления «Джи-Ливиа» – речь идет о хирургических операциях и последующей химиотерапии с применением одного из нескольких разработанных для этих целей препаратов. Все это Стерн испытал на себе.

Затем Капеч переходит к перспективам выживания семерых пациентов, имена которых включены в текст обвинения. По его словам, согласно последним данным Национального института здоровья, 52 процента пациентов с раком второй стадии могут прожить двадцать месяцев или больше, а 36 процентов могут протянуть даже до пяти лет. Исходя из всего того, что он сказал раньше, Капеч прогнозирует, что в среднем каждый из семи пациентов, о которых идет речь, вполне мог бы прожить более долгий срок, чем тот, на который указывают данные статистики.

У Марты обычно лучше получается работать со свидетелями, дающими показания на сугубо профессиональные темы. Но Стерны решили, что перекрестный допрос Капеча будет вести в основном Сэнди, которому приходилось встречаться с Бруно на различных мероприятиях, проводимых Истонским университетом. Стерн всегда оказывал финансовую поддержку университету, диплом которого изменил его жизнь. После создания препарата «Джи-Ливиа» он перечислил на счет медицинского факультета несколько внушительных сумм в виде частных пожертвований. Адвокату несколько раз доводилось беседовать с Капечем, заместителем декана факультета, на нескольких приемах, проводившихся с целью сбора средств. Разумеется, всякий раз в этих беседах неизбежно затрагивалась тема состояния здоровья самого Стерна. Когда адвокат встает, чтобы приступить к перекрестному допросу, Капеч тепло ему улыбается.

– Сэнди, – говорит он. – Мне сказали, что сегодня я должен называть вас «мистер Стерн».

– Ну а я буду называть вас доктором Капечем.

Свидетель кивает и даже позволяет себе короткий жизнерадостный смешок.

– Что ж, – приступает к делу адвокат, – позвольте мне расспросить вас о первой из смертей пациентов, о которых мы здесь говорим. Я имею в виду мистера Герберта Колкитта, джентльмена из Миссисипи. Сколько еще мог бы прожить мистер Колкитт, если бы ему не назначили лечение с помощью «Джи-Ливиа», а продолжали применять один из стандартных методов терапии, которые вы описали?

Капеч, который, по-видимому, не прочь блеснуть красноречием, по сути повторяет свою оценку среднего срока, который мог бы прожить мистер Колкитт, – тридцать семь месяцев.

– Насколько я понимаю, это означает, – говорит Стерн, – что, согласно данным исследований и принимая во внимание все возможные методики, которые вы перечислили, из тысячи, к примеру, таких пациентов, как мистер Колкитт, половина прожила бы больше тридцати семи месяцев, а половина – меньше.

– Да.

– Но давайте все же поговорим конкретно о мистере Колкитте. Сколько еще времени прожил бы он?

На лице Капеча появляется снисходительная и терпеливая улыбка.

– Я не могу сказать, сколько еще проживу сам, – говорит Капеч (он растягивает слово и произносит «прожи-и-ву-у»), – да и вы тоже, мистер Стерн. Я знаю только, каковы данные исследований.

– Вы хотите сказать, что не знаете, сколько еще мог бы прожить мистер Колкитт?

– Я уже ответил на ваш вопрос.

– То есть получается, что вы этого не знаете, доктор, правильно?

Фелд заявляет протест – он не желает, чтобы Стерн задавал свидетелю этот вопрос, а тот на него отвечал. Существует правило, принятое для того, чтобы суды не тянулись вечно: в ходе процесса юрист может задавать тот или иной конкретный вопрос только один раз.

В разговор вмешивается судья:

– Свидетель, вы знаете точно, сколько времени прожил бы мистер Колкитт, если бы ему не было назначено лечение препаратом «Джи-Ливиа»?

– Конечно, нет, – заявляет доктор Капеч, после чего снова переводит взгляд на Стерна.

– А теперь, мистер Капеч, скажите, сколько пациентов с раком второй стадии, которых лечат тем или иным традиционным методом, сколько из них проживают меньше тех четырнадцати месяцев, которые прожил мистер Колкитт?

– Откровенно говоря, я не знаю. Если хотите, могу посмотреть.

– Пожалуйста, посмотрите.

В профессиональной компетентности Бруно не сомневается даже Кирил. Но Капечу нечасто приходится выступать в качестве свидетеля, и он не знаком с судебными процедурами и порядками. Вместо того чтобы поискать нужную информацию в стопке книг и бумаг, которые он взял с собой в зал суда, он опускает руку во внутренний карман пиджака, достает телефон и, потыкав в него пальцем, довольно долго молча смотрит на экран устройства. Между тем Стерн замечает, как двое присяжных, которые, судя по всему, решили действовать заодно, переглядываются. Эти двое, афроамериканец средних лет и парень помоложе с длинными волосами, стянутыми на затылке в хвост, язвительно улыбаются. Вероятно, им кажется забавным, что эксперт, имеющий научные регалии, ищет нужные ему данные в теле-фоне.

Пока Капеч ковыряется в смартфоне, продолжая тыкать в него пальцами и листать страницы, Стерн внезапно осознает, насколько это для него странно – беседовать о немелкоклеточном раке легких второй стадии как о чем-то, касающемся других людей. Ведь он сам, по сути, один из составных элементов той самой статистики, о которой они толкуют со свидетелем. Когда слово «рак» впервые было произнесено Алом Клементом, это походило на то, как если бы совершенно не страшный вымышленный монстр из книги комиксов вдруг выдохнул в воздух облако ядовитого черного тумана. В тот момент Стерн почувствовал, что задыхается, и ощутил колющую боль в сердце. Именно это короткое слово люди используют, чтобы обозначить катастрофическое, смертельное заболевание. Стерн знал, что рак – это не только некие физические симптомы, но и внутреннее состояние страха и тревоги. Когда же через несколько дней он окончательно осознал, что за диагноз ему поставлен, и смирился с ним, худшим оказалось то, что он понял – он не только умирает, но и сама смерть его будет тяжелой и мучительной. Лечение, применявшееся при наличии у пациентов злокачественных новообразований, было почти таким же ужасным, как пытки заключенных на тайных базах ЦРУ. Химиотерапия с ее постоянным состоянием дурноты и бесконечными приступами рвоты. Болезненная хирургия, уродующая пациента… Ему стало жаль Хелен, которая, как он понимал, будучи человеком верным и самоотверженным, будет вынуждена столкнуться со всем этим. Ему хотелось попросить ее поступить с ним так, как поступали со стариками и больными в древней Спарте, – отвезти его в горы и оставить там. Но, пожалуй, худшим из всего было понимание, что сам он не решится уйти добровольно, а будет, как и большинство людей, барахтаться и цепляться за жизнь до последнего.

– По данным Национального института онкологии, из пациентов со всеми формами рака легких и бронхов сорок семь процентов остаются в живых в течение года, – заговорил наконец доктор Капеч.

– А пятьдесят три процента умирают раньше?

– Да. Но у пациентов с немелкоклеточными формами рака легких показатели выживаемости выше, чем у больных с мелкоклеточной разновидностью. А восемь из девяти видов рака легких относятся как раз к немелкоклеточным. Тридцати процентам пациентов она диагностируется именно на второй стадии заболевания. Соответственно, исходя из имеющихся данных, я бы сказал, что – это, конечно, приблизительная оценка – менее тридцати процентов онкологических больных со второй стадией рака легких умирают, прожив менее четырнадцати месяцев.

– Вернемся к мистеру Колкитту, джентльмену из Миссисипи. Выходит, существовала тридцатипроцентная вероятность того, что он не прожил бы те четырнадцать месяцев, в течение которых оставался живым благодаря применению «Джи-Ливиа». Примерно так, правильно?

– Ну да, примерно так. Но давайте справедливости ради все же скажем, что речь идет о вероятности, составляющей от двадцати пяти до тридцати процентов.

Капеч старается быть справедливым и беспристрастным. Однако его готовность жонглировать цифрами – это еще один аргумент для присяжных в пользу того, чтобы счесть его показания неубедительными.

Стерн внимательно, оценивающе смотрит на Капеча. Тот явно наслаждается тем, что является для окружающих признанным авторитетом. Однако при всех его трениях с Кирилом трудно представить, чтобы Бруно был способен нарочно исказить статистические данные. У Стерна создается впечатление, что, если он попросит Капеча самому высказать свое мнение, а не будет оспаривать те высказывания, которые свидетель уже сделал, то доктор Капеч скорее будет исходить из своего в целом дружеского расположения к адвокату. Юристов обычно учат во время перекрестного допроса не затрагивать вопросов, ответа на которые они сами не знают и не могут предсказать. Но интуиция подсказывает Стерну, что в данном случае у защиты есть возможность набрать кое-какие очки.

– Значит, доктор Капеч, вы как специалист можете сказать, что мистер Колкитт или любой другой пациент, которому диагностировали вторую стадию немелкоклеточного рака легких, с большой вероятностью прожил бы больше, чем четырнадцать месяцев?

– Я не могу говорить о «большой вероятности» такого развития событий, – уточняет Капеч. – О хороших шансах на это – да. О большой вероятности – нет. Конечно, все это семантика, но для меня большая вероятность – это, скорее, восемьдесят пять – девяносто процентов.

Присяжные пока еще ничего не понимают, потому что их еще не успели проинструктировать по поводу некоторых тонкостей законодательства. Поэтому сейчас обмен репликами между Стерном и Капечем, должно быть, кажется им какой-то малозначительной пикировкой. Но дело в том, что отсутствие большой вероятности того, что умершие пациенты прожили бы дольше, если бы им не назначили созданный Пафко препарат, означает следующее: Кирил не совершал, просто не мог совершить убийство. Ведь убить призрака невозможно. Все, точка – главный медицинский эксперт гособвинения только что фактически засвидетельствовал, что Кирил невиновен. Быстро обернувшись, Стерн видит, как Марта поднимает ладонь к губам, чтобы скрыть улыбку.

Лидируя таким образом в счете, Стерн понимает, что сейчас ему лучше всего сесть на место. Но у него есть ощущение успеха, которое он часто испытывал при удачном для него перекрестном допросе.

– Что ж, давайте еще раз все проясним, мистер Капеч, – говорит он. – Пациенты, которым диагностировали немелкоклеточный рак легких второй стадии, очень серьезно больны, и, к сожалению, существует вероятность того, что недуг убьет их – независимо от применяемой методики лечения.

– Я не могу не согласиться с этим утверждением, – заявляет Бруно.

– И вы в своих свидетельских показаниях просто сравниваете, что произошло с теми пациентами, о которых мы говорим, с прогнозами по поводу того, что могло случиться с ними, если бы их лечили традиционными методами, существовавшими до появления «Джи-Ливиа».

– Верно.

– Вы согласны, что тот факт, что благодаря употреблению «Джи-Ливиа» им в среднем удалось прожить год, – это лучший выбор для таких пациентов в целом, даже несмотря на то, что в отдельных случаях были зафиксированы острые аллергические реакции?

Фелд заявляет протест на том основании, что, по его мнению, вопрос не имеет отношения к делу, но Сонни его отклоняет. Когда она смотрит на стол обвинения, лицо ее заметно мрачнеет.

– Да, мистер Стерн, статистика первого года намного лучше, – говорит Капеч. – Но, как вы знаете, обычно мы приходим к каким-то определенным выводам, базируясь на данных за пять лет. Поскольку «Джи-Ливиа» изъяли с рынка, у нас нет более долгосрочной статистики, даже единичные отчеты по этому вопросу редкость. Так что неизвестно, у скольких еще пациентов могла бы возникнуть аллергическая реакция с летальным исходом.

Стерн делает паузу. В том, что только что сказал Капеч, что-то не так.

– Под «единичными отчетами» вы подразумеваете отчеты о ходе лечения и состоянии каких-то отдельных пациентов, а не результаты целенаправленного исследования?

– Именно так.

– То есть вы хотите сказать, что располагаете какими-то единичными отчетами по поводу более продолжительного использования «Джи-Ливиа»?

– Нет, мне лично не доводилось их видеть.

Стерн знает, что это неправда. Они с Капечем в прошлом говорили не только о болезни самого Стерна, но и еще о шестерых пациентах, которых начали лечить с помощью «Джи-Ливиа» позднее – в конце 2013 и начале 2014 года. Пятеро пациентов, включая самого Стерна, еще живы.

– Но, доктор, вы хорошо знакомы по крайней мере с одним отчетом по поводу состояния пациентов, которые принимали «Джи-Ливиа» и прожили больше пяти лет, не так ли?

– Нет, не так, – заявляет Капеч и с самым решительным видом отрицательно качает головой.

– Разве вы не знакомы с моей историей болезни, доктор Капеч?

– Протестую! – резко выкрикивает с другой стороны подиума Фелд. То же самое делает и Мозес, находящийся за спиной своего помощника. В голосе федерального прокурора явственно слышно такое же возмущение, которое при открытии процесса вызвало у него упоминание Стерном гражданских исков, связанных с новым препаратом.

Стерн вертит головой. Существует железное правило, согласно которому юрист, участвующий в процессе, не может выступать перед присяжными в качестве свидетеля. Признавая свою неправоту, адвокат смотрит на Капеча и помахивает рукой.

– Я отзываю вопрос, – говорит он. – Продолжения не будет.

– Мистер Стерн! – возмущенно восклицает Сонни.

Только сейчас, как следует оглядев зал, адвокат понимает, насколько неверно он оценил серьезность ситуации. Судья, кажется, вот-вот испепелит его взглядом.

– Выведите присяжных из зала, – обращается Сонни к Джинни Тэйлор, заместителю начальника группы судебных приставов, одетой в синюю униформу. Присяжные быстро выходят за дверь. Стерн понимает, что утратил контроль над ситуацией. Из-за тягостных воспоминаний о том времени, когда ему только что поставили диагноз, а также личного знакомства с Капечем и частных бесед с ним за пределами здания суда он чересчур увлекся диалогом с доктором.

– Приношу свои извинения, ваша честь, – обращается адвокат к судье. Он пытается как-то объясниться, но Сонни отрицательно трясет седовласой головой:

– Нет, мистер Стерн. Я предупреждала вас о том, что больше не потерплю никаких нарушений процедуры. Вы знаете, что состояние вашего здоровья никак не должно фигурировать в этом деле. Если вы не в состоянии соблюдать правила, я отдам распоряжение о том, чтобы защиту по этому делу вела миссис Стерн – говорю вам об это прямо.

Ссоры с судьями – неотъемлемая часть работы судебных адвокатов. Но в данном случае столь острая реакция, да еще исходящая от Сонни, которую он считает добрым другом, вызывает у Стерна ощущение, словно его пронзили копьем. Он понимает, что существует риск проиграть дело Кирила, и идет на это. Но потеря контроля над собой – такой позор для адвоката, что воспоминания об этом случае будут мучить его до самой смерти. Чувствуя слабость в ногах, огорченный и сконфуженный, Стерн тяжело опускается на свой стул за столом защиты. К барьеру выходит Марта, за ней следуют Фелд и Мозес. Говорит Фелд, а раздосадованный федеральный прокурор оглядывается, чтобы бросить сердитый взгляд на Стерна. Тот внезапно с болью в душе осознает, что, возможно, и отношения с Мозесом оказались навсегда испорченными.

Хотя Марта, со своей стороны, считает Мозеса другом, отношения между федеральным прокурором и Стерном носят в первую очередь профессиональный характер. При этом они до сих пор глубоко уважали друг друга. Разумеется, как и все прокуроры, Мозес в основном придерживается обвинительных позиций. Но он всегда старался быть объективным и внимательно выслушивал аргументы Стерна, которые тот высказывал от имени своих клиентов. Два года тому назад после назначения Мозеса на должность федерального прокурора Стерн в интервью пел ему дифирамбы, делая упор на то, что Мозес хорошо проявил себя, почти десять лет проработав на посту первого помощника. К тому же Стерн был одним из немногих членов профессионального сообщества юристов, кого не удивлял тот факт, что Мозес – республиканец.

Детство Мозеса прошло в переулках вокруг Грэйс-стрит. Воспитывали его мать и бабушка. Что же до отца, то его Мозес практически не знал, поскольку тот мотал тридцатилетний срок в тюрьме в Рудьярде. Словом, детство у Мозеса выдалось не из легких. Достаточно сказать, что, когда он и сестра были еще детьми, матери не раз приходилось укладывать их обоих плашмя в ванну, чтобы в них не угодила шальная пуля во время перестрелок, нередко случавшихся в коридорах и на лестничных площадках их жилища. Миссис Эпплтон работала по две смены на местном заводском сборочном конвейере, чтобы заплатить за учебу обоих детей в католической школе, а в выходные они вместе с ней посещали мероприятия церковной общины «Река Сион». Мозес был одним из тех двенадцати мальчишек в своем классе, которые окончили среднюю школу. Затем он записался в Корпус морской пехоты. После завершения службы он, воспользовавшись законом о правах военнослужащих, поступил в колледж, а потом в университет на вечернее отделение юридического факультета. Соответственно, учился он по вечерам, отработав перед этим целый день водителем посылочной службы «Ю-Пи-Эс». Мозес выработал для себя систему взглядов относительно того, как люди его круга, начинающие с нуля, должны честно добиваться своих целей. Главными принципами он считал упорство, трудолюбие и следование существующим правилам, актуальным для подавляющего большинства людей. Еще он считал крайне важным элементом существование справедливой системы поощрений. Исходя из этих воззрений, он до сих пор, несмотря на свою занятость на должности федерального прокурора, преподает раз в неделю в начальных классах школы «Сент-Грегори», которые в свое время посещал и сам.

Сформулированные им самим жизненные принципы сделали Мозеса настоящим джентльменом. Когда судья Клонски сказала Стерну, что он может проводить перекрестный допрос свидетелей сидя, Мозес заявил, что если Сэнди примет такое решение, то его поддержат и представители обвинения. То, что Мозес явно пришел к выводу, что Стерн на старости лет потерял совесть, заставляет старого адвоката чувствовать себя как нашкодивший школьник. Он буквально сгорает от стыда.

Тем временем Марта, понимая, насколько болезненно переживает случившееся ее отец, бросается на его защиту.

– Ваша честь, – говорит она, – я убедительно прошу вас не проводить опрос доктора Капеча в отсутствие присяжных. Не сомневаюсь, вы сможете выяснить, что доктор Капеч сказал суду неправду.

Внезапно Фелд поднимает руку в знак того, что хочет что-то сказать.

– Когда я готовил Бруно к представлению свидетельских показаний, он заявил мне, что знаком с состоянием здоровья Сэнди. Я предупредил его, что эта тема не должна затрагиваться в зале суда. Я совершенно не понимал, какое это может иметь отношение к делу. Но Бруно, похоже, неправильно меня понял. Так или иначе, я хотел попросить доктора Капеча скорректировать его свидетельские показания в ходе повторного опроса.

Сонни закрывает глаза, давая понять, что изо всех сил пытается разобраться в происходящем. Затем она резко встает с места и выходит из зала, бросив через плечо:

– Мне нужно пять минут.

Марта подходит к столу защиты и шепотом коротко говорит что-то на ухо Кирилу. Затем она берет отца за локоть и тоже выводит его из зала суда. Они минуют две пустые комнаты и оказываются рядом с ореховой скамьей со спинкой, стоящей в конце облицованного белым мрамором коридора.

К этому моменту настрой Стерна предсказуемо меняется – чувство вины в его душе уступает место возмущению, особенно в связи с объяснениями, озвученными Фелдом. Стерн чувствует, что головомойка, полученная им от судьи, прежде всего и главным образом объясняется его возрастом. Будь он лет на сорок моложе, Сонни отнеслась бы к этому эпизоду внимательнее.

– Послушай, что я тебе скажу, Марта. Если Сонни попытается снять меня с процесса, я обращусь в апелляционный суд.

– Этого не случится, папа. Сонни просто не в духе от всего того, что происходит в зале. Думаю, она ненавидит дела об убийствах. Когда Капеч ответил насчет большой вероятности, она посмотрела на Мозеса так, как будто хотела прикончить его самого. Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться вслух.

До Стерна доходит, что речь идет о том самом моменте, когда ему показалось, что Марта пытается скрыть улыбку. Но сейчас Стерна больше волнует собственная судьба, чем судьба его клиента.

– Я вовсе не страдаю деменцией, – говорит он, – и считаю возмутительным, если кто-то предполагает обратное.

– Пап, конечно, ты не страдаешь деменцией. Если бы я считала иначе, я бы своими руками забаррикадировала перед тобой двери в зал суда. Твое мнение, твои аргументы, опыт и знания – все это по-прежнему поражает и восхищает меня. Но твой самоконтроль в той ситуации, которая возникла в ходе процесса, когда Капеч внезапно разочаровал тебя, – это совершенно другой вопрос. После смерти Хелен ты плакал при людях в десять раз чаще, чем после смерти мамы. Я радовалась тому, что ты стал менее закрытым. Но сейчас положение таково, что ты должен пообещать мне: как только почувствуешь, что тебя заносит, ты немедленно прекратишь свое выступление и передашь слово мне. Просто дай мне понять это взглядом.

Стерн кивает. Он в состоянии принять предложение Марты. Больше всего остального его угнетает тот факт, что его умение держаться в определенных рамках, которое всегда безотказно защищало его, словно невидимая броня или скафандр, подвело, когда Капеч не оправдал его ожиданий.

Когда Стерн и Марта снова оказываются в зале суда, Джинни, заместитель начальника группы судебных приставов, стоит в своей синей униформе около задней двери, держась за ручку. Это означает, что судья вот-вот выйдет из кабинета и вернется на место.

– Ну, – говорит Сонни, устраиваясь в своем кресле, – я попросила стенографистку зайти ко мне и прочитать часть стенограммы вслух. Так вот, должна сказать, что нарушения имеют место со всех сторон. Мистер Фелд, я согласна с тем, что следовало бы, чтобы исправить положение, попытаться опросить свидетеля повторно. Но раз вы знали, что ответы доктора Капеча под присягой не соответствуют истине, а в особенности то, что он неверно понял инструкции, полученные от вас, вам следовало сразу же подойти к боковым перилам или же просто встать и поправить его. Мистер Стерн, я понимаю, что вы находились в трудном положении, но вы тоже должны были подойти к боковым перилам для консультации, прежде чем задать вопрос, который выходит очень далеко за общепринятые рамки.

– Я согласен, – выпаливает Стерн и сопровождает эти слова чем-то вроде небольшого поклона. – Подобное не повторится.

– Хорошо. И, честно говоря, пробежав стенограмму, я пришла к выводу, что по крайней мере часть показаний доктора Капеча можно считать не относящейся к делу. Но давайте пока оставим все как есть и займемся повторным опросом свидетеля обвинения.

После того как доктор Капеч снова занимает свое место на свидетельской трибуне, он уже не может обсуждать свои предыдущие показания ни с представителями обвинения, ни с представителями защиты. Таким образом, для того, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу, Фелду нужно, чтобы Капеч точно понимал подоплеку каждого вопроса. Доктор неплохо справляется с этим, если учесть его нехватку опыта выступлений в суде в качестве свидетеля.

– Когда вы отвечали мистеру Стерну на его вопрос о «большой вероятности» – такую формулировку можно считать общепринятым медицинским термином?

– Нет. Ничего подобного. Отвечая, я просто излагал свои собственные впечатления.

– И вы, разумеется, употребляли это словосочетание не в качестве формулировки, имеющей юридическую значимость?

– Нет, нет, конечно, нет. Я ведь, в конце концов, врач, а не юрист.

Когда Капеч покидает свидетельскую трибуну, судья напоминает присяжным, что они ни с кем не должны обсуждать ход процесса и дело, которое на нем рассматривается. Затем Сонни объявляет перерыв до следующей недели. По решению присяжных слушания будут возобновлены в понедельник, учитывая, что дело Кирила привлекает большое внимание общественности и СМИ. Что же касается Сонни, то она никогда не проводит слушания по пятницам – этот день она отводит для рассмотрения прошений и ходатайств по сотням других дел, значащихся в ее календаре.

После окончания заседания Стерн берет Кирила за рукав и говорит, что хочет встретиться с ним в своем кабинете.

– Приезжайте один, – тихо добавляет адвокат.

Пафко быстро кивает, словно зная, какой именно будет тема предстоящего разговора. Он говорит, что позаботится о том, чтобы Донателлу отвезли домой, а после этого приедет к Стерну.

Спустившись, Стерн видит Ардента, который стоит у обочины рядом с машиной. Адвокат снова совершенно обессилен – слишком тяжел груз эмоций, которые он пережил во время стычки с Сонни. В конце концов он приходит к выводу, что Фелду досталось от нее больше, чем ему. Но это не имеет значения, потому что он знает: прежний Сэнди Стерн, адвокат с безукоризненной репутацией, придумал бы какой-то филигранный ответ на ложные заявление Капеча и не стал бы нарушать веками сложившееся правило, согласно которому юрист, участвующий в процессе, не может выступать на нем в качестве свидетеля. Сидя в салоне автомобиля, Стерн вынужден признать неприятную правду, предчувствие которой уже давно темным облачком собиралось в глубине его души: все это больше не для него. Марта права. Ему ни в коем случае нельзя было соглашаться представлять интересы Кирила.

Но он уже сидит в вагоне поезда, идущего с огромной скоростью. Ради Кирила и ради себя самого он должен сконцентрировать все еще остающиеся у него силы, физические, интеллектуальные, душевные, собрать в кулак волю и дисциплину. Он больше не должен допускать глупые ошибки, проявлять некомпетентность и балансировать на краю пропасти. Да, он больше никогда не будет прежним. Но у него есть долг – перед Сонни, Мартой, Мозесом, самим собой, а самое главное – перед Пафко. А значит, он просто обязан показать им всем лучший вариант себя.

10. Кирил

Как он познакомился с Кирилом Пафко? Поскольку дело «Соединенные Штаты Америки против Пафко» привлекало большое внимание общественности, люди время от времени задавали Стерну этот вопрос, но он не мог точно вспомнить, как именно это произошло. Это случилось более сорока лет назад. Оба они – и Стерн, и Пафко – эмигрировали из Аргентины, оба с молодыми женами, оба набирали авторитет в своих профессиональных сообществах. Присутствовало между ними еще кое-что общее, но об этом обычно не говорили вслух: оба оказались достаточно практичными, чтобы жениться на женщинах с большим состоянием. Многие считали, что им просто необходимо познакомиться, но у Стерна по поводу их первой встречи осталось лишь одно, хотя и довольно яркое воспоминание: Кирил, высокий, красивый, холеный, пересекая большую комнату, направляется прямо к нему с самоуверенной улыбкой и, протягивая руку, приветствует его так, как принято это делать в Буэнос-Айресе: «Че, пибе», то есть «Салют, малыш».

Кирил в то время прибыл в Три-Сити в качестве профессора, чтобы преподавать на медицинском факультете университета. Он тогда только что окончил Гарвард и уже завоевал известность и авторитет в профессиональном сообществе медиков. Юридическая карьера Стерна также шла в гору. К тому времени он уже перестал охотиться за клиентами в коридорах суда первой инстанции округа Киндл, чем вынужден был заниматься поначалу, после того как оставил богатую практику, которую первое время обеспечивала ему юридическая фирма его тестя. Однако он тогда еще не избавился от типичных иммигрантских опасений по поводу того, что его попытки сделать карьеру и достичь успеха могут оказаться напрасными. Поскольку родители его жены, Клары, всегда испытывали смутные подозрения по поводу истинных мотивов его женитьбы на их дочери, Стерн умолял супругу не принимать от них ни цента. Однако эта позиция делала еще более жесткой необходимость его собственной финансовой и профессиональной состоятельности. Между тем во время выступлений в суде ему в решающие моменты далеко не всегда удавалось найти самые точные английские слова. Понимал он и то, что его акцент зачастую вызывает недоверие у судей, полицейских и, что самое неприятное, у потенциальных клиентов. Всякий раз, когда он терпел неудачу, он особенно ясно ощущал, что наличие у него троих детей накладывает на него повышенную ответственность за благосостояние семьи. Так же остро, как другие люди нуждались в пище, воде, крыше над головой, Стерну требовалось чувство уверенности в завтрашнем дне, в своем будущем.

Между тем Кирил уже успел добиться колоссальных успехов. Поначалу Стерну казалось, что между ними очень мало общего. По причине того, что в свое время испытывал неприязнь к отцу, Стерн избегал общения с представителями медицинской профессии. Пафко, помимо всего прочего, был хорошим спортсменом. Год за годом он удерживал чемпионский титул в одиночных соревнованиях по теннису в загородном клубе, в котором состояли также тесть и теща Стерна. Сам же Стерн имел весьма смутное представление даже о том, как правильно держать ракетку. Но, пожалуй, больше всего его раздражала уверенность Кирила в том, что его все обожают. Что и говорить, он умел пользоваться своим обаянием, в меру приправленным иностранным шармом.

Алехандро и Кирила не сблизило даже то, что оба они были аргентинцами. Как-никак они являлись выходцами из совершенно разных социальных слоев. Напряженность в Европе, которая началась в 80-х годах XIX века и в итоге вылилась в Первую мировую войну, привела к миграции сотен тысяч европейцев в Аргентину, которая в те времена считалась страной больших возможностей, способной соперничать в этом смысле с США. Семья Пафко, которая занималась виноделием и имела виноградники неподалеку от Братиславы, уехала из Словакии в Аргентину в 1919 году, почти за десять лет до того, как Стерны бежали из Германии, напуганные поднимавшейся в стране волной антисемитизма. Пафко поселились в провинции Мендоса и снова стали процветающими виноделами. У Стернов обустройство на новом месте шло тяжело. Отец Алехандро, не слишком успешный врач, переезжал вместе с семьей с места на место. Умер он довольно рано, оставив семью на грани бедности.

Существенный импульс сближению Стерна и Пафко придали их жены, Клара и Донателла. Они во многом были похожи – обе рожденные и выросшие в достатке, с хорошим образованием, умные и рассудительные. Обе имели музыкальное образование. Обе раз в месяц после ланча посещали концерты симфонических оркестров и всегда с нетерпением ждали этого.

Летом семьи Стерна и Пафко нередко проводили время вместе. Эти случаи участились после того, как Стерны стали то и дело посещать загородный клуб. Несмотря на свое изначальное нежелание общаться с Кирилом, Алехандро не мог не оценить его чувство юмора и искусство рассказчика.

Затем в какой-то момент они внезапно, словно под воздействием удара молнии, воспылали дружескими чувствами друг к другу. В обществе это объяснили взаимным притяжением, вызванным славой, снизошедшей на них обоих. Их дружбу укрепляло, помимо прочего, еще и то, что вокруг лишь немногие понимали, что это такое – внезапно обрушившаяся на человека известность. Стерну в 1986 году выпало защищать первого заместителя окружного прокурора округа Киндл. Подсудимого, женатого мужчину, обвинили в убийстве своего коллеги, который якобы раньше был его любовником. Это дело, наложившись на очередные выборы местного окружного прокурора, да еще с учетом всех пикантных подробностей, получило общенациональный резонанс – о нем говорили от побережья до побережья. Стерн многократно видел в газетах собственные фото, на которых он тащил в суд коричневые коробки с документами, сгибаясь под тяжестью ноши. О нем упоминали в своих материалах «Тайм» и «Пипл». Вскоре он понял механизм работы американских прессы и телевидения. Реакция одних СМИ привлекала внимание других, так что известность того или иного фигуранта публикаций росла лавинообразно. Популярность принесла Стерну поток новых клиентов – топ-менеджеров корпораций. Затем к нему обратился архиепископ местной католической церкви, которого Стерн спас от тюрьмы, несмотря на многочисленные махинации с его стороны с целью скрыть весьма неблаговидный факт: у его преосвященства в результате романа с четырнадцатилетней девочкой родился ребенок. Стерн стал привыкать к тому, что его представляют незнакомым людям как «знаменитого адвоката». Иногда, когда незнакомец казался человеком с чувством юмора, а также в присутствии жен, сначала Клары, а затем Хелен, Стерн стал в таких случаях шутить: «О, не придавайте этому значения. У меня нет фанатов, которые ходят за мной толпами».

Момент славы для Кирила наступил в 1990 году, когда ему присудили Нобелевскую премию. Стерн искренне радовался и за Кирила, и за Истонский университет, и за округ Киндл, который отчаянно боролся за то, чтобы его перестали считать «второсортным местечком». Кирил воспринял обрушившуюся на него славу как нечто совершенно заслуженное. В отличие от Стерна, его отношение к «медным трубам» было однозначно восторженное. Если известность считать своеобразным наркотиком, то Кирил, можно сказать, подсел на него. Он месяцами мог раз за разом пересказывать историю о том, как в момент, когда он на следующий день после объявления в Стокгольме о присуждении ему премии, вошел в «Мэтчбук», фешенебельный ресторан в центре города, все посетители встали и устроили ему овации. Появление «Джи-Ливиа» породило новую волну всеобщего признания и восхищения. Она продолжалась до того момента, когда «Уолл-стрит Джорнэл» в своем материале описал Кирила как мошенника.

Вскоре после того, как Стерн, несколько придя в себя в машине, добрался до своего офиса, приехал Пафко – как всегда, любезный и обходительный.

– Сэнди, если вы считаете, что должны объясниться по поводу инцидента с судьей, то, пожалуйста, не надо. Я знаю, что вы с ней друзья. Но и для меня, и для Донателлы совершенно очевидно, что она – очень вспыльчивый человек.

Понимая, что в ходе судебного заседания совершил ошибку, Стерн пока не пытался вычислить, как раздражение Сонни по отношению к нему могло повлиять на присяжных. Кирил, возможно, был прав, и внешне могло показаться, что все дело в ее вспыльчивости. Но сейчас Стерну хотелось поговорить не о реакции судьи.

– Кирил, я просил вас встретиться со мной без Донателлы, чтобы мы могли еще раз поговорить об Иннис.

Адвокат имеет в виду доктора Иннис Макви, которая долгое время была любовницей Кирила. Она ушла из «ПТ» в январе 2017 года, после того как препарат «Джи-Ливиа» одобрили, а у Кирила закрутился роман с сорокалетней Ольгой Фернандес, директором по маркетингу.

– Понимаю, – с некоторой осторожностью произносит Пафко. – А что с ней такое?

– Она наконец согласилась встретиться со мной. Завтра я лечу во Флориду, чтобы с ней повидаться. Я хотел, чтобы вы об этом знали. Пинки я попросил собрать в базе данных «ПТ» личные данные Иннис – чтобы у меня была возможность как можно лучше подготовиться к встрече.

– А-а, вот оно что. – На губах Кирила появляется кривоватая улыбка. – Не забудьте захватить с собой беруши. Она будет говорить обо мне страшные вещи. «В самом аду нет фурии страшнее, чем женщина, которую отвергли». Кажется, это где-то у Шекспира сказано, а, Сэнди?

– Лучше заранее знать, что нас ждет, Кирил.

– Согласен.

Год назад, в тот день, когда Кирил умолял Сэнди заняться его делом, Стерну следовало предупредить друга – и самого себя – о том, что, защищая клиента в уголовном процессе, адвокат редко имеет возможность улучшить свое мнение о подзащитном. Гораздо чаще случается наоборот. В течение многих лет в практике Стерна встречались отдельные исключения из этого правила. То есть ему иногда все же попадались клиенты, которые демонстрировали храбрость и самоотверженность и умели быть честными по отношению к себе. Но чаще ему приходилось иметь дело с людьми, которые в итоге его разочаровывали. Стерн раньше не имел представления о том, что Кирил, оказывается, в течение многих лет имел отношения с женщиной вне брака, на стороне. Для мужчин, облеченных успехом и властью, такие вещи, конечно же, не редкость. И тем не менее, сам будучи мужем, хранившим беззаветную верность обеим своим женам, Стерн поведения Кирила не одобрял. К тому же он слишком хорошо относился к Донателле, чтобы воспринимать любовные похождения Пафко как безобидные шалости. Правда, Сэнди понятия не имел, что известно супруге Кирила, а что нет.

Но если длительные отношения с Иннис что-то значили для Кирила, то сегодня по нему этого было не видно. Он явно не хотел говорить о ней, и Стерн через какое-то время прекратил попытки что-либо выяснить. Проводив Кирила, адвокат вернулся в свой кабинет и, расположившись у окна, принялся размышлять, глядя вдаль. При этом уже не впервые у него в голове возникли мысли о том, какую загадку представляет для него его клиент и отношения с ним.

В тот день, когда Стерн дал свое согласие защищать Пафко, Кирил, прослезившись, обнял старого адвоката и заявил о своей невиновности. Затем, уже направляясь к двери, остановился и снова заключил Стерна в объятия.

– Спасибо, Сэнди, – сказал он, – спасибо. Честное слово, я считаю вас своим самым близким другом.

Эти слова удивили Стерна, потому что сам он никогда не сказал бы ничего подобного. Он в самом деле испытывал теплые чувства к Кирилу и Донателле. Супруги Пафко, с которыми Стерн знаком уже несколько десятилетий, люди достойные и обладают многими замечательными качествами. Но блестящие манеры Кирила – это своеобразный барьер, мешающий Стерну сблизиться с ним по-настоящему. В сущности, он мало знает о том, что Кирил за человек.

Впрочем, этой темой размышления Стерна не ограничиваются. Ему, например, не дает покоя мысль, что он, похоже, не в состоянии назвать хотя бы одного из живущих на свете мужчин, с которым его объединяла бы по-настоящему глубокая дружеская привязанность. Да, есть те, с кем за годы работы, в том числе по весьма сложным случаям, у него возникло много общего в сфере профессиональной деятельности. Всегда найдутся такие, с кем можно сыграть в карты или посидеть рядом за какой-нибудь другой азартной игрой. Однако правда, к которой Стерн пришел с возрастом, состоит в том, что самые близкие отношения у него складывались только с женщинами – с матерью, сестрой, с Хелен и Мартой, даже с Кларой в первые годы их брака.

Тем не менее в течение последних десяти лет Кирил стал играть важную роль в жизни Стерна и превратился в человека, к которому старый адвокат питал инстинктивную привязанность. Сегодня, когда он вновь испытал в зале суда уже знакомое ему чувство обреченности (оно впервые появилось у него, когда ему поставили диагноз, и вот уже несколько лет бросало мрачную тень на всю его жизнь), Стерн в момент неожиданного просветления вдруг ощутил глубокую благодарность по отношению к Кирилу. Пафко был не просто врачом, который обеспечил Стерну возможность использовать лекарство, способное спасти жизнь. Кирил дал ему нечто более важное, чем «Джи-Ливиа», более значимое по своим последствиям.

В 2013 году, когда Кирил приступил к оценке состояния Стерна, они с Сэнди встретились в небольшом смотровом кабинетике на территории медицинского факультета Истонского университета. Пафко был в длинном белом халате и чувствовал себя полностью в своей стихии. К этому времени ему уже редко приходилось заниматься осмотром пациентов, но чувствовалось, что он прекрасно умеет общаться с больными один на один. Стерн к тому времени посетил многих онкологов. Некоторые из них считали необходимым выглядеть бодрыми и оптимистичными, другие предпочитали бесстрастно констатировать факты, которые не могли вызвать у пациента ничего, кроме отчаяния. Кирил же в роли лечащего врача демонстрировал невероятную харизму, которая, вне всякого сомнения, была свойственна ему от природы. Когда Стерн присел на краешек смотрового стола, Кирил положил обе руки ему на плечи и наклонился вперед таким образом, чтобы они с пациентом имели возможность посмотреть друг другу прямо в глаза.

– Сэнди, я верю в это лекарство, – сказал Кирил. – Но я также верю в вас. Если построить график эффективности лечения пациентов, он будет выглядеть как колоколообразная кривая. Всегда есть пациенты, чьи результаты превосходят ожидания. Почему? Одна только воля не может справиться с болезнью, Сэнди. Но если человек хочет жить и имеет серьезные причины для этого – это уже совсем другое дело. Любой онколог скажет вам, что эти вещи имеют значение, хотя никто не сможет объяснить, как это работает. Вы, Сэнди, из той категории пациентов, которые выживают, побеждая в борьбе с недугом, гораздо чаще, чем большинство других.

Кирил продолжал внимательно вглядываться в лицо Стерна, словно был по отношению к нему не лечащим врачом, а отцом, и адвокат ощущал на своих плечах тяжесть его рук, от которой ему стало тепло и комфортно. Несколько месяцев спустя, еще до того, как Стерн начал ощущать положительные результаты лечения, он, вспоминая этот момент, понял, что именно тогда началось фундаментальное изменение его отношения к тому, что с ним происходило. Он перестал мысленно готовиться к смерти и снова думал о будущем – о том, как хорошо вернуться домой, к жене, которая беззаветно любила его; предвкушал, как будет наблюдать за тем, как расцветают, словно чудесные цветы, его внуки; как будет с гордостью подводить итоги жизни, которая, по большому счету, удалась. Сейчас Стерн чувствует, что он в долгу перед Кирилом еще и за то, что доктор Пафко каким-то непостижимым образом дал ему возможность снова почувствовать вкус к жизни, а не только за «Джи-Ливиа».

Теперь Пафко попросил Стерна каким-то образом отблагодарить его за все это – в частности, не позволить, чтобы у самого Кирила отняли те счастливые годы жизни, которые ему еще оставались. Правда, увы, состояла в том, что, скорее всего, решение этой задачи не под силу никому на земле. Конечно же, Стерн сегодня уже смирился с тем, что прошли те времена, когда он, Сэнди, мог это сделать. Но сейчас, в этот момент, когда он, проводив Кирила, стоит у окна и смотрит вдаль, он яснее, чем когда бы то ни было раньше, понимает, почему он взялся за это дело. И с особой остротой чувствует эмоциональный груз, который он тем самым на себя взвалил.

11. Иннис

Если смотреть на вопрос с точки зрения адвоката по уголовным делам, «США против Пафко» – дело просто идеальное. Обвинения требуют весьма тонкой и квалифицированной работы защиты. Интерес к процессу общенациональных СМИ привлекает статус Кирила как нобелевского лауреата, а массированная пиар-поддержка и прямая реклама «Джи-Ливиа», в свое время организованные Ольгой Фернандес, поднимают градус общественного внимания сразу на несколько уровней. И, наконец, еще один немаловажный момент – дело обещает прекрасную финансовую отдачу. Во-первых, успех в нем привлечет дополнительный поток богатых клиентов, готовых платить за услуги адвоката-победителя: всем понятно, что любые капиталы будут бесполезны, если их владельца осудят и посадят в тюрьму. К тому же компания «ПТ», если Кирила оправдают, наверняка примет правила внутреннего распорядка, согласно которым возьмет выплату адвокатского гонорара на себя и проявит в этом вопросе большую щедрость.

Более того, лавина гражданских исков против компании и Кирила снимает часть нагрузки, падающей на Стернов. Они заключили соглашения о сотрудничестве с несколькими могущественными юридическими фирмами, защищающими при рассмотрении гражданских исков интересы ответчиков. Это дает Марте и самому Стерну возможность привлекать в своих интересах их огромные ресурсы для исследовательской работы, представления самой разнообразной электронной документации, консультаций экспертов и даже инфографики для демонстрации в зале суда – вроде той, которую защита показывала на мониторе, когда Стерн рассказывал присяжным о так называемых RAS-белках. За все это платит компания «ПТ», с точки зрения которой это – вполне оправданное вложение денег. Ведь если Кирила осудят по уголовному делу, которое ведут в качестве защитников Стерн и его дочь, это будет иметь практически решающее значение для исхода большинства гражданских исков. Защита предпочитает, чтобы в ходе уголовного процесса она была представлена в зале скромно – только Мартой, Пинки и самим Стерном. Это в самом деле выглядит впечатляюще – старик с тросточкой, противостоящий бюрократической машине, которая представлена сидящими в ложе обвинения девятью участниками прокурорской команды. Но еще четверо адвокатов и двое ассистентов, которых выделил для работы по делу местный филиал общенациональной юридической фирмы, находятся в офисе Стерна, и к ним можно обращаться за помощью в любой момент. Для Сэнди это весьма кстати – поскольку фирма «Стерн-энд-Стерн» скоро закрывается, многие сотрудники уже покинули свои кабинеты, найдя новое место работы.

Есть, впрочем, одна область, в которой Стерн всегда предпочитал все делать сам. Даже тогда, когда на них с Мартой работали двое наемных частных сыщиков, Сэнди любил лично встречаться со свидетелями еще до того, как оказывался лицом к лицу с ними в зале суда. Традиция, по которой именно Стерн занимался контактами с потенциальными свидетелями, возникла еще тогда, когда дети Марты были маленькими – это позволяло свести к минимуму ее поездки за пределы города и участие в совещаниях в сверхурочное время.

Однако даже при этом Марта с самого начала выступала против поездки Стерна во Флориду с целью побеседовать с доктором Макви – она считала, что авиаперелеты, накладывающиеся на напряжение, связанное с судебным процессом, – это уж слишком. Стерну все же удалось успокоить ее, объяснив, что после встречи с Макви его в течение двух часов провезут в лимузине через всю территорию штата, так что вечер пятницы и субботу он будет расслабляться в Уэст-Палм-Бич, в похожем на дворец и стоящем на берегу моря доме его сестры, Сильвии. Марта доверяет своей тете и считает ее достаточно гостеприимной хозяйкой, которая сумеет обеспечить ее отцу комфортный отдых.

Самолет, на борту которого находится Стерн, приземляется в аэропорту Форт-Майерс вскоре после часа дня в пятницу. Доктор Макви, все еще заядлая теннисистка, может встретиться с адвокатом только после трех часов, поскольку участвует в каком-то турнире. Водитель лимузина, эмигрант с Кубы по имени Сесар, отвозит Стерна в близлежащую закусочную, где посетителей кормят крабами. Адвокат предлагает Сесару перекусить вместе с ним. Яркое солнце – приятная альтернатива тяжелому нервному напряжению предыдущей недели, особенно сейчас, когда осень затянула небо в округе Киндл тучами – теперь в течение нескольких месяцев местные жители будут чувствовать себя так, словно находятся в кастрюле, накрытой крышкой. За едой Стерн разговаривает с Сесаром – тот на непривычном для слуха адвоката кубинском испанском с восхищением рассказывает о неисчерпаемых возможностях, которые открываются в Америке на каждом шагу. Затем они отправляются по федеральному шоссе 75 в сторону города Нэйплс, куда доктор Макви переехала после своего ухода из компании «ПТ».

За последние два десятилетия многие друзья Стерна и Хелен перебрались во Флориду, подальше от высоких местных налогов на доходы и наследство, характерных для штатов, расположенных севернее. По мнению самого Стерна, никакие деньги не могут компенсировать такой переезд. Болота, кишащие аллигаторами, в центральной части штата, закрытые коттеджные поселки, города на побережье с забитыми бесконечными автомобильными пробками улицами – вся Флорида кажется Стерну каким-то каторжным поселением для стариков. Местные же жители порой представляются ему героями некой известной пьесы, которые ослеплены солнцем и не понимают, что находятся в аду.

Они с Сесаром уже совсем неподалеку от Нэйплса, когда Стерну одновременно приходят СМС-сообщение и электронное письмо от Пинки. Стерн сначала читает послание в электронной почте, которого ждал. К нему приложен файл со сканированной копией личных данных Иннис. Там нет особых сюрпризов, если не считать того, что Кирил, о щедрости которого Стерн не раз слышал от разных людей, расставаясь с Иннис, весьма мудро снабдил ее щедрым выходным пособием, которое стало прекрасным добавлением к тому, что ей удалось заработать на биржевых операциях.

А вот открыв СМС-сообщение, Стерн вздрагивает.

«Посмотри, что я видела в «ПТ», когда ходила туда за сканом личного файла Иннис!» – гласит текстовая часть. К ней приложены сделанные Пинки фотографии. Первым идет снимок окна на верхнем этаже, затем окна внизу, а затем – машины, стоящей на парковке «Пафко Терапьютикс». Это белый «Шевроле» одной из последних моделей – судя по шильдику из нержавеющей стали на багажнике, не какой-нибудь, а именно «Малибу». Пинки сумела поймать в объектив даже овальную парковочную эмблему «ПТ» на заднем стекле. При виде этих фото у Стерна возникает странное ощущение, что-то вроде дежавю.

Что это – совпадение? Или что-то зловещее? Стерну нужно больше времени, чтобы как следует все обдумать. Тем временем он отправляет ответное СМС-сообщение Пинки: «Браво! Но больше ничего не делай, пока мы не поговорим». Помимо прочего, ему хочется понять, можно ли каким-то образом связать историю с белым «Малибу» с Кирилом и его делом.

Дом Иннис Макви находится неподалеку от Нэйплса, в пригородном районе под названием Порт-Ройял. Это настоящий рай для богатых. Великолепные особняки, мимо которых везет Стерна Сесар, напоминают европейские средневековые замки. Перед ними зеленеют огромные, площадью в сотни ярдов, лужайки, а своей задней частью дома выходят на побережье Мексиканского залива с пляжами, покрытыми белым, словно сахар, песком. Дом доктора Макви, облицованный оранжевой штукатуркой, с белыми декоративными элементами, включая балюстраду над внутренним двориком, находится в конце тихой улочки, в тупичке, и размерами уступает другим особнякам. Тем не менее, учитывая, что он стоит у самой воды, он, по мнению Стерна, стоит больше 10 миллионов долларов. Впрочем, Иннис Макви легко могла позволить себе такую покупку, уйдя из компании «ПТ» вскоре после того, как препарат «Джи-Ливиа» поступил в продажу.

В отличие от сына Кирила, Лепа, с которым у Стерна состоялись две весьма напряженные встречи в присутствии его весьма въедливых чикагских адвокатов, Иннис Макви почти перестала пользоваться услугами своего юриста Рекса Хаксли – после того, как тот сумел заключить с гособвинением соглашение о том, что в отношении нее судебного преследования не будет. Она сама перезвонила Стерну и сказала, что ей нечего скрывать и что, будучи дочерью экономных шотландцев, она считает, что адвокатские гонорары по большей части – деньги, выброшенные на ветер. Тем не менее еще совсем недавно, когда Стерн впервые обратился к ней с просьбой о встрече, она всячески уклонялась от каких-либо контактов с ним. Следуя рекомендациям Рекса, к которому она иногда все еще обращается за советами, Иннис в конечном итоге согласилась встретиться с Сэнди. Но лишь на том условии, что Стерн приедет один, чтобы никто не мог подтвердить ее слова как свидетель – как будто у кого-то могли возникнуть вопросы по поводу того, что она скажет. Свидетели, договорившиеся с государством о том, что их не станут преследовать по суду, обычно весьма осторожны и стараются не сказать ничего такого, что могло бы не понравиться властям, а также весьма неохотно встречаются с адвокатами со стороны. Поэтому Стерн принял условия Иннис, не выразив никакого недовольства.

Стерн заранее позвонил хозяйке дома из машины, чтобы сообщить, что он уже подъезжает. Доктор Макви вышла на крыльцо и с улыбкой встретила его у порога, в обрамлении громадного дверного проема в виде арки из красного дерева. Фасад дома украшен белыми декоративными полуколоннами. Огромные окна наполовину прикрыты ставнями из нержавеющей стали. Хозяйка по-дружески называет адвоката Сэнди и приветствует его на редкость крепким рукопожатием. Впрочем, Стерн этому не удивляется – ведь доктор Макви все еще играет в теннис на соревновательном уровне.

Оказавшись внутри дома, Стерн видит, что выходящая во двор задняя стена сделана из стекла, а окна открываются и закрываются по принципу веера и в закрытом положении совершенно неразличимы. Снаружи виден большой бассейн и закрытый патио. Чуть ниже по уровню располагается веранда, защищенная сверху и по бокам с помощью специальных экранов, которые жители Флориды называют «ланаи» – они пропускают солнечный свет, но защищают от насекомых и падающих веточек и листьев. Шагая вперед, Стерн не скупится на комплименты по поводу жилища доктора Макви, которое, впрочем, Хелен назвала бы – разумеется, не при хозяйке – слишком вычурно украшенным. Там и тут можно видеть гравюры и предметы французского антиквариата XVIII века. Сразу становится ясно, что, по крайней мере в данный момент, внуки в доме доктора Макви не гостят. В гостиной все ценные вещи, которые вполне могли бы быть экспонатами музея, стоят на местах, в комнате царит идеальный порядок. Ужасные пастельные тона, которые преобладают в интерьерах большинства домов в штате Флорида, в том числе в доме сестры Стерна, здесь не доминируют над всеми остальными. Зато в жилище Макви очень много красного.

Что же касается самой Иннис Макви, то она в первый момент кажется старому адвокату жизнерадостной, смешливой женщиной, а не желчной и сварливой теткой, хотя именно так описывал ее Кирил. Хотя ей без малого семьдесят лет, она все еще выглядит весьма эффектно. У нее ухоженное, с мелкими чертами лицо североевропейского типа, который по меньшей мере на протяжении последних ста лет в Америке считается идеалом красоты. Похоже, она, вернувшись с теннисных соревнований, успела окунуться в океан – волосы у нее влажные, а одета она в довольно скромный купальный топ и цветастую пляжную юбку. На ногах у Иннис легкая обувь из пробкового дерева. Стерн видит, что хозяйка дома сохраняет хорошую физическую форму. Ее вьющиеся от природы седоватые волосы подстрижены довольно коротко, так что нет необходимости регулярно посещать парикмахера. На фоне загорелого лица ее голубые глаза сияют, словно маленькие маяки.

Иннис жестом приглашает Стерна расположиться за столом, стоящим в тени. Стерн благодарит ее за то, что она согласилась с ним встретиться.

– Я не хочу занимать ничью сторону в этом месиве, Сэнди, – говорит она. – Но мне было любопытно повидаться с вами, правда. Вы просто легендарный человек.

– Сомневаюсь в этом, – отвечает старый адвокат. – И потом, все мои достижения в основном остались в прошлом.

Его никогда по-настоящему не привлекала слава, хотя прежде возможностей для ее достижения, если бы он к ней целенаправленно стремился, хватало с лихвой. По-настоящему известными людьми были его клиенты, а не он. Впрочем, нет ничего удивительного в том, что доктор Макви придает большое значение именно славе, известности. Когда она познакомилась с Кирилом тридцать два года назад, он уже достиг очень много в исследованиях, касающихся онкологических заболеваний, и даже успел заставить пошатнуться некоторые из камней, считавшихся краеугольными в этой сфере медицины. Стерну не без оснований кажется, что социальное положение Кирила и его репутация ученого составляли существенную часть его личного обаяния.

– В молодости мне казалось, что известность мне принесет теннис, – говорит Иннис. – Потом мне как-то довелось сыграть против Крис Эверт. Ей тогда было тринадцать лет, а мне девятнадцать, но мне удалось выиграть всего три очка. Именно тогда я и решила переключиться на медицину.

В ответ Стерн смеется, и Иннис это доставляет удовольствие.

– Кирил много рассказывал о вас, – продолжает хозяйка. – Вы вдовец?

– Уже вторично.

– Да, понимаю. Кирил очень симпатизировал вашей второй жене. Он говорил, что у нее замечательное чувство юмора.

– Клара была более закрытой женщиной, но она довольно близко общалась с Донателлой, – говорит Стерн и тут же спохватывается – ему кажется, что, возможно, упоминание о Донателле явилось ошибкой с его стороны. Однако доктор Макви, судя по всему, не придала этому большого значения. В конце концов, она ведь тоже между делом упоминает Кирила. Почему-то у Стерна вдруг появляется инстинктивное желание сказать добрые слова о Кларе. Хотя обе они умерли, он никогда не сравнивает своих жен. Друзья часто говорят ему, что в годы его брака с Хелен настроение у него было не в пример лучше. Это, впрочем, не вызывало удивления, если учесть, что Клара часто переживала состояние глубокой депрессии. Но, так или иначе, с каждой из этих женщин он прожил большой кусок своей жизни и теперь оглядывается на эти годы скорее с удовлетворением, чем с сомнениями. Каждая из жен дала ему что-то важное и нужное на том или ином этапе.

Служанка доктора Макви подает на стол кувшин с лимонадом и разливает напиток в бокалы.

– Вы начали принимать «Джи-Ливиа» сразу после его испытаний на собаках и крысах, верно? – спрашивает Иннис.

Когда практически без паузы доктор Макви спрашивает о его состоянии, Стерн сообщает, что процесс образования метастазов в его организме приостановился.

– Я достиг того блаженного состояния, когда мой личный врач теперь прогнозирует мне смерть не от рака, а от чего-нибудь еще, – говорит адвокат. – С другой стороны, в моем возрасте человек может умереть в любой момент.

– Ну выглядите вы чертовски хорошо, – говорит Иннис. – Я готова побиться об заклад, что вы доживете до девяноста, Сэнди. Сколько еще это вам дает? Лет десять или что-то в этом роде? Вы ведь моложе Кирила, не так ли?

– Я намного старше его.

Конечно, очень глупо чувствовать себя польщенным, когда другие люди, оценивая ваш возраст, дают вам восемьдесят лет, а не восемьдесят пять. Мало того, Стерн время от времени смотрит в зеркало и знает, как он выглядит, так что комплименты хозяйки кажутся ему почти смехотворными.

– Ваш ответ подтверждает мои слова, – заявляет доктор Макви.

Неужели она флиртует с ним? В начале разговора Стерну один раз это уже показалось – когда хозяйка поинтересовалась, вдовец ли он.

Несмотря на множество данных им самому себе зароков, комплименты Иннис все же будят в Стерне искорку интереса. Одно из открытий, сделанных им уже в преклонные годы, состоит в том, что мысли о межполовых отношениях полностью вытравить из сознания невозможно. Люди думают о сексе всегда, независимо от возраста. В годы, когда Стерна лечили при помощи хирургических вмешательств и химиотерапии, вспышки физической страсти между ним и Хелен стали случаться реже, и все же она оставалась фундаментом того, что их связывало. Правда, Стерн никогда не считал секс единственной мотивирующей силой в жизни. Алчность, жажда славы, любовь к детям или к Богу для многих людей значат не меньше – или даже больше. Но секс – это самая глубинная область наших желаний, которую люди готовы открыть лишь в самые интимные моменты. Недаром в Библии сексуальный контакт с другим человеком обозначается словом «познать» кого-то.

Впрочем, Иннис, весьма вероятно, ничего такого не имеет в виду. Стерну не раз приходилось сталкиваться в жизни с людьми, которые либо не осознавали своей сексуальной привлекательности, либо относились к ней совершенно равнодушно. Однако гораздо чаще встречается обратное. Наверное, Иннис стала флиртовать, разумеется, вполне невинно, лет с двенадцати. Так или иначе, Стерн решает, что лучше всего заняться делом, ради которого он приехал. Он интересуется, известно ли Мозесу об их с Иннис встрече.

– Я ему о ней рассказала, – отвечает Иннис. – Мистер Эпплтон ясно дал понять, что предпочел бы, чтобы я этого не делала. Он сказал, что единственным результатом этой встречи будет то, что у вас появится куда больше возможностей смутить меня, когда я буду находиться на свидетельской трибуне, и вызвать сомнение в том, что я заслуживаю доверия. Это правда?

Стерн поднимает ладонь в успокаивающем жесте:

– В первую очередь я должен проявлять лояльность по отношению к Кирилу. В этом представители обвинения правы. Но защита редко добивается успеха, если пытается выставить лжецами всех свидетелей. По моему мнению, цель нашей встречи должна состоять в том, чтобы выяснить, что вы можете сказать, чтобы принести пользу Кирилу. Есть вопросы, которые мне не стоит задавать, заранее не зная, что вы на них ответите. Именно по этой причине представители обвинения не хотели бы, чтобы мы с вами встречались и разговаривали.

– О, я уверена, что могу сказать о Кириле много такого, что представит его в выгодном свете. И я это сделаю – даже при том, что все еще зла на него как черт. Честно говоря, я до сих пор в ярости. Уверена, вы знаете почему.

Собеседница бросает на Стерна многозначительный взгляд поверх очков.

– Да, знаю, – говорит Стерн. У него имелись опасения, что длительные романтические отношения с Кирилом будут для Иннис болезненной и деликатной темой. Как и Леп, она стала одним из первых партнеров Кирила при создании компании «ПТ». В течение многих лет, разъезжая по миру для участия в научных конференциях и симпозиумах, они не утруждали себя попытками скрыть свою интимную связь и не снимали хотя бы для вида два отдельных гостиничных номера. В результате несколько ученых, с которыми Стерн встречался в течение последнего года, признались адвокату, что были шокированы, когда узнали, что Кирил женат не на Иннис, а на другой женщине.

– Но мы ведь не будем углубляться во все эти детали в зале суда, верно? – интересуется доктор Макви.

– Мы обратились к судье с соответствующим ходатайством, которое она удовлетворила. Участники процесса смогут говорить только о том, что вы покинули компанию «ПТ» по причине разногласий с Кирилом.

– Да, Рекс говорил мне об этом. Если откровенно, то именно по этой причине я согласилась встретиться с вами. Наверняка представители обвинения хотели бы перетряхнуть все это грязное белье на суде со всеми унизительными деталями, – говорит Иннис.

На самом деле это не совсем так. Мозес взрослый человек и понимает, что борьба с тем, что он считает грехом, никогда не искоренит грехи полностью. К тому же при любом публичном упоминании о сексе он буквально ежится от стыда. Хотя представители обвинения и возражали против ходатайства Стерна, Мозес в конце концов пришел к выводу, что уж лучше все же заранее заручиться обязательством Стерна не выставлять Иннис во время перекрестного допроса в качестве разъяренной самки, которую посмели отвергнуть. Учитывая, что в зале суда будет постоянно присутствовать Донателла, разговоры о внебрачных связях Кирила, весьма вероятно, нанесут большой ущерб его репутации в глазах присяжных. Так что Сэнди счел за благо избежать этого.

– Знай я все то, что знаю сейчас, – говорит Иннис, – я бы, может, и не согласилась выступить в качестве свидетеля обвинения. Я просто не представляла, что они будут пытаться отправить Кирила в тюрьму на всю оставшуюся жизнь как убийцу. Это кажется мне просто чудовищным.

– Разумеется, я согласен с вами, но мне хотелось бы знать вашу точку зрения.

– Сэнди, лекарств без вредных побочных эффектов не существует. Люди умирают от передозировки тайленола. «Джи-Ливиа» – невероятный препарат. И вы – живое тому доказательство. На УКПМ сейчас оказывается сильнейшее давление, чтобы заставить их снова выпустить лекарство на рынок – по крайней мере, для использования в некоторых, совершенно определенных целях. Очевидно, что они в какой-то момент дали слабину, потому что поначалу не было консенсуса по поводу причины отдельных случаев смерти пациентов. Но сейчас существует уже вполне сложившееся мнение большинства специалистов, согласно которому все дело в аллергической реакции. А с этой проблемой в условиях клиники можно бороться. Так что сейчас в УКПМ уже должно сложиться понимание, что пациентам можно назначать «Джи-Ливиа» в наиболее тяжелых случаях.

– Ну я полагаю, что Мозес и министерство юстиции могут сыграть в этом вопросе определенную роль. Понимаете, если окажется, что Кирил солгал, чтобы добиться одобрения препарата, который в конечном итоге вернули на рынок, доказывать обвинение в мошенничестве будет гораздо труднее. Получится, что сам факт мошенничества, если он и был, не имел материальных целей.

– Замечательно, – с сарказмом откликается Иннис. – Но несколько пациентов умерли, а значит, гособвинители могут привлечь за это Кирила?

– Я уверен, что они так или иначе найдут аргументы для обоснования своей позиции. Доктор Макви, ведь недаром судебные разбирательства по уголовным делам называют кровавым спортом.

– Очевидно, вы правы. Из того, что мне довелось прочитать, у меня сложилось впечатление, что обвинения, предъявляемые Кириллу, являются надуманными.

– Что вы имеете в виду?

– Честно говоря, не понимаю, что это за врачи, которые под присягой показали, что не поняли, будто у их пациентов анафилактический шок? Да они просто идиоты. Они должны были принять меры, даже если не уверены, что это именно аллергия.

– И вы готовы сказать это в суде?

– Конечно, нет, – заявляет Иннис с легкой улыбкой на губах. – Послушайте, Рекс убедил меня в том, что мне лучше оставаться на нейтральных позициях. Я ответила на вопросы со стороны обвинения просто и честно, а дальше пусть все идет своим чередом. Я с самого начала не собиралась принимать сторону Кирила, и я не стану этого делать.

Стерн несколько секунд молча смотрит на собеседницу, о чем-то размышляя, а затем спрашивает:

– Вы будете считать меня неблагодарным гостем, если я брошу вам небольшой вызов?

– Конечно, нет.

– Я бы сказал, доктор Макви…

– Иннис.

– Хорошо, Иннис. Мне трудно поверить, что вы в свое время искренне сказали, что не хотели причинять вреда Кирилу, записав ваш с ним телефонный разговор, когда он позвонил вам после беседы с мисс Хартунг.

Хартунг – фамилия той самой журналистки из «Уолл-стрит Джорнэл», которая вошла в контакт с Кирилом в августе 2018 года.

Именно запись, о которой упомянул старый адвокат, делает Иннис таким ценным свидетелем для команды федерального прокурора – она фактически подкрепляет обвинение в мошенничестве, конкретно в данном случае – в инсайдерской торговле. Доктор Макви также готова дать другие показания, касающиеся обвинения в мошенничестве, но они в любом случае, скорее всего, станут лишь бледным отражение того, что собирается сообщить суду Леп. В течение десятилетий работы в качестве адвоката Стерну довелось прослушать немало подобных записей телефонных разговоров. Его всегда удивляло то, как часто люди не дослушивают и перебивают друг друга. Иногда ему казалось, что примерно так звучал бы телефонный разговор между двумя солдатами, которые сидят каждый в своей стрелковой ячейке на поле боя, а противник ведет по ним шквальный огонь.

– Да, но там речь шла о том, что Кирил хотел причинить вред мне.

– О чем вы?

– Посмотрите распечатку звонков Кирила с сотового телефона.

Стерн видел распечатку, о которой идет речь. Сейчас на его лице появляется озадаченное выражение.

– Насколько я помню, вам он в течение довольно долгого времени не звонил и не разговаривал с вами.

– Да, но почему? Вернитесь назад на восемнадцать месяцев, к тому моменту, когда я ушла из компании. Кирил ведь не оставил меня в покое после этого. Он постоянно преследовал меня по телефону, уговаривал вернуться в «ПТ», вернуться к нему. Он то и дело говорил: «Я не понимаю, почему нужно что-то менять». Меня это оскорбляло, Сэнди. И, если честно, причиняло боль.

Самонадеянность Кирила подчас действительно зашкаливала и казалась просто необъяснимой, особенно когда он бывал пьян. Похоже, он надеялся, что ему удастся уговорить Иннис согласиться на изменение статуса с его любовницы на его вторую любовницу. При этом Ольга в этой ситуации автоматически занимала следующую позицию после Донателлы.

– В конце концов я сказала ему, что если он будет продолжать мне названивать, то я добьюсь охранного ордера, – подытожила Иннис.

– Охранный ордер и запись телефонного разговора – это совершенно разные вещи.

– Нет, – Иннис отрицательно качнула головой. – Я не хотела давать ему возможность сделать вид, будто его звонки вызваны всего лишь деловой необходимостью. Я собиралась сказать ему, что использую диктофон – это был самый простой способ заставить его немедленно повесить трубку. Я знаю, что вы слышали запись. Я с самого начала предупредила его, что записываю наш раз-говор.

Это была правда. В самом начале беседы Иннис сказала: «Кирил, я пишу это на диктофон. Я ведь просила тебя перестать мне звонить». «Ну так отключи запись», – ответил доктор Пафко. Потом Кирил утверждал, что слышал щелчок, как будто нажали кнопку, и решил, что диктофон перестал работать. А тут еще что-то пискнуло в трубке. Иннис, однако, заявила, что Кирил ошибся – она не останавливала запись, а переключила телефон на громкую связь. Дело в том, что Кирил своим звонком застал ее за мытьем посуды, и у нее были мокрые руки. Так или иначе, тот факт, что Кирил просто ошибся, с юридической точки зрения ничего не меняет.

Далее в разговоре с Иннис Кирил сказал, будто только что узнал, что некоторые пациенты, принимавшие «Джи-Ливиа» внезапно умерли, возможно, вследствие аллергической реакции, которая произошла через год после начала лечения. Затем последовали несколько секунд молчания. По поводу того, что они могли означать, на процессе должна была разыграться бурная дискуссия. Кирил не сказал чего-то вроде: «Как это могло случиться?», или «Тебе об этом что-нибудь известно?», или, наконец, «Я просто в шоке от этого». То есть он не произнес ни одной из тех расхожих фраз, обычно демонстрирующих удивление и тревогу, которые его адвокат написал бы в сценарии, имей он такую возможность. Но даже такой скептик, как Марта, признает, что тон у Кирила, когда он сообщает эту новость Иннис, изумленный и озадаченный.

Иннис на записи ответила ему следующее: «Мне жаль это слышать. Но почему ты звонишь мне?»

Кирил что-то неразборчиво мямлит, а затем произносит: «А что мне еще делать?»

«Продавай свои акции», – со смехом произносит Иннис. После этого Кирил говорит то, что должно нанести по нему страшный удар: «Но мне ведь нельзя этого делать, так?»

«Я не знаю, Кирил. Позвони юристу. Меня все это не касается», – говорит Иннис и вешает трубку.

И вот теперь, сидя у бассейна во внутреннем дворике дома доктора Макви, Стерн спрашивает ее:

– Вы согласны с тем, что его голос звучит удивленно, когда он рассказывает вам о материале, который собираются опубликовать в «Джорнэл»?

Доктор Макви, размышляя, несколько раз склоняет голову то в одну, то в другую сторону.

– Мне в самом деле показалось, что он находился в шоковом состоянии. Вы сами можете послушать.

– Но казался ли он удивленным по поводу того, что Хартунг, та самая журналистка, собиралась написать о лекарстве?

– Я действительно удивилась. Но первой и главной моей мыслью, Сэнди, было то, что все это больше не имеет ко мне никакого отношения. – Иннис, сидя на стуле, резко наклоняется вперед, ссутулив спину. От этого движения ее пляжная юбка слегка задирается, обнажая стройные бедра, на которых возраст никак не сказался. Доктор Макви небрежно поправляет юбку рукой, но она остается практически на том же месте.

– Вот что, не надо пытаться заставлять меня как-то толковать запись разговора. Вы можете сами его послушать. – Вероятно, произнося эти слова, Иннис тоже следует советам Рекса – они, скорее всего, состоят в том, что ей не следует мешать прокурорам делать свое дело и злить их. – Я просто хочу сказать, что записала тот разговор не для того, чтобы поквитаться с Кирилом.

– А у вас были для этого основания?

– Да, черт возьми, у меня были для этого основания. За последние тридцать с лишним лет я провела рядом с Кирилом больше времени, чем кто-либо другой. Я спала с ним, я работала бок о бок с ним, я слушала его и временами поправляла его – когда могла. Я снабжала его идеями и позволяла ему приписывать их себе. Я совершала все те глупости, которые совершают ради любимых мужчин женщины моего поколения, когда им кажется, что их тоже любят.

Тут Иннис на какое-то время умолкает и погружается в созерцание стоящего между ней и Стерном круглого плетеного стола. Затем она, словно очнувшись, интересуется:

– Так о чем я говорила?

– Насколько я понимаю, о любви, – просто отвечает Стерн.

На губах доктора Макви появляется горькая усмешка.

– Да, верно. О любви. Но имеет ли смысл о ней говорить и вообще произносить это слово? Я привязалась к Кирилу. Стал ли он мужчиной моей жизни? Да. Но не заблуждайтесь – у нас были очень сложные отношения. В течение многих лет он брал на работу в лабораторию молодых женщин, исходя главным образом из их внешности. Со многими из них он спал, я уверена в этом. А я сдерживалась и не устраивала скандалов, потому что и в моей жизни тоже случались другие мужчины. Да и как я могла вести себя иначе, если он каждый вечер отправлялся домой, к Донателле? Некоторые из тех мужчин, о которых я сказала, были всерьез интересны мне или возбуждали меня. С другими я заводила шашни главным образом назло Кирилу. – Иннис ставит стакан на стол и потряхивает головой, словно боксер, пытающийся прийти в себя после сильного удара. – Давайте поговорим о чем-нибудь еще, Сэнди. Что еще я могу вам рассказать?

Стерн переходит к вопросам, которые касаются центральной части обвинения. Речь идет о якобы имевшем место мошенничестве Кирила в тот период, когда проходила завершающая часть восемнадцатимесячных клинических испытаний. Предполагается, что именно оно открыло дорогу для преждевременного одобрения «Джи-Ливиа». Как и большинство производителей фармацевтической продукции, «ПТ» для проведения клинических испытаний наняла другую, независимую компанию – «Глоубал Интернэшнл». В последние месяцы испытаний специалист по статистике компании «Глоубал», доктор Венди Хох, заметила, что недавно имел место резкий всплеск количества внезапных смертей, и предупредила об этом младшего медицинского директора «ПТ», который сразу же ввел в курс дела доктора Лепа Пафко.

По версии Лепа, он немедленно проинформировал обо всем своего отца. Леп и Кирил договорились, что, когда Леп вернется в понедельник с проходившей в выходные в Сиэтле конференции, отчеты будут предоставлены группе независимых экспертов. Они осуществляли контроль за проведением клинических испытаний лекарства прежде всего с точки зрения безопасности и могли расшифровать и проверить отчеты на предмет того, являются ли случаи смерти пациентов результатом использования «Джи-Ливиа». Однако в понедельник Кирил сообщил Лепу, что использовал комплект кодов «ПТ» для экстренных ситуаций и расшифровал данные сам, что было явным нарушением правил, установленных до начала испытаний. Затем Кирил позвонил Венди Хох, а после разговора с ней заявил, что они с ней определили: данные об этих внезапных смертях не что иное, как технический сбой в компьютерной системе, в результате которого зафиксировали смерть пациентов, которые в действительности просто выведены из числа участников исследования. Доктор Хох внесла соответствующие коррективы в базу данных.

Рассказ Иннис имел не столь катастрофический для Кирила характер, как версия Лепа, но все же подтверждал наиболее важные моменты того, что сообщил адвокату сын главного фигуранта обвинения. Доктор Макви поведала Стерну, что в какой-то момент – это было в сентябре 2016 года – Кирил сказал ей, что он обеспокоен данными клинических испытаний «Джи-Ливиа». Через несколько недель, когда она спросила его об этом, Кирил сказал ей, что проблема решена. Больше она никогда про это не вспоминала. Этот разговор всплыл в ее памяти только тогда, когда следователи начали задавать ей вопросы.

– А Кирил говорил вам о том, что, как он выяснил, все дело было в компьютерном сбое? – интересуется Стерн.

– Он сказал на эту тему всего несколько слов, Сэнди. Честно говоря, мы с ним в то время уже почти не разговаривали.

Несомненно, из-за Ольги, делает про себя очевидный вывод Стерн.

– Понимаете, – продолжает Иннис, – это был разговор на бегу. Помнится, я спросила его о делах только потому, что мы на какие-то секунды остались с глазу на глаз, и я искала подходящую тему, чтобы перекинуться с Кирилом хоть словом. С таким же успехом я могла бы заговорить с ним о погоде.

– Как я понимаю, он не сказал ничего такого, что не вязалось бы с его утверждением о компьютерном сбое и ошибке кодирования. Верно?

– Да, пожалуй. Но я не знаю, что он имел в виду, когда сказал, что проблема решена.

– Ладно, Иннис, позвольте мне спросить вас еще вот о чем. За все те годы, в течение которых вы работали бок о бок с Кирилом, вам приходилось когда-либо видеть, чтобы он фальсифицировал данные?

– Нет, не могу этого сказать. Знаете, когда я познакомилась с Кирилом, он уже был очень большим человеком – и получал наслаждение от этого. В лаборатории на него работали тысячи сотрудников. Он председательствовал на всевозможных мероприятиях. Но реальной научной работой – исследованиями, оценкой их результатов, фиксацией данных – занимались другие.

– Но все же вы считаете его великим ученым, разве нет?

– Я рассматриваю Кирила как великого человека. Как ученый он обладает интуицией и умеет разглядеть перспективные направления. Какой он медик, одному богу известно. А вот в искусстве получения грантов ему нет равных. Но можно ли его назвать великим ученым? Я не очень понимаю, что это значит. Мужчины и женщины, которые могут создавать теории, как Кирил, – таких немного. Но куда реже встречаются те, кто не только может создавать теории, но и понимает, как их можно доказать. Такие люди умеют не только мыслить глобально, но и решать проблемы во всех их деталях и подробностях. Кирил – исключительный человек в том, что касается первого, но не второго. Доказывать что-то, заниматься таким кропотливым делом, как постановка экспериментов – такие вещи, по-моему, кажутся ему скучными. Лучший ученый, с которым мне доводилось работать за все эти годы, – это Леп.

– Леп?

– Леп действительно великий ученый. Но Кирил никогда в полной мере не воздаст ему должное. «Джи-Ливиа» в гораздо большей степени результат работы Лепа, чем Кирила.

С дилетантской точки зрения Стерна, Леп занимался вполне обычными вещами, в частности исследованиями уже созданного препарата, то есть выполнял более или менее понятную работу по тестированию лекарства, используя метод проб и ошибок. Однако на самом деле он использовал методы компьютерного моделирования, чтобы выделить молекулу, которая в конечном счете превратилась в «Джи-Ливиа».

– То, чем занимается Леп, – поясняет Иннис, – навсегда изменит сам процесс фармацевтических исследований.

– Я слышал подобные оценки не только от вас, Иннис, но Леп отказывается признать их соответствующими действительности.

– Наверное, кто-то скажет, что Леп – верный сын. Или что он знает свое место. Он всегда был очень осторожен и старался не наносить ущерба авторитету и славе отца.

– Вам нравится Леп?

– Да, он всегда мне нравился. И даже очень. Он очень спокойный. Ироничный. Не могу сказать, что все эти годы моя симпатия к нему была взаимной. Мы с ним не конфликтовали, но он очень любит мать, и я знала, что мои отношения с Кирилом его возмущали – и это понятно. Но со временем он привык ко мне. Самое забавное, что, когда на сцене появилась Ольга, наши отношения с Лепом стали теплее.

– Вы с ним общаетесь?

– Очень редко. Если и контактируем, то раз в несколько месяцев. Но у нас было несколько откровенных бесед сразу после того, как я ушла из компании. Мы, я бы сказала, примирились на определенных условиях. Знаете, есть такая формула: «У нас общий враг».

– Вы хотите сказать, что Кирил стал для вас с Лепом общим врагом?

– Я бы сказала, общим конкурентом.

Доктор Макви оглядывается назад, туда, где солнце уже склоняется к горизонту.

– Мы можем прервать нашу беседу, чтобы полюбоваться закатом? – спрашивает она. – Здесь все им наслаждаются. Зрелище действительно впечатляющее. Думаю, вам не следует упускать такую возможность. Вы сможет подняться по ступеням?

– Да, только медленно.

В доме имеется балкон, с которого открывается великолепный вид на берег моря, где всего в сотне ярдов волны набегают на мягкий, сметанной белизны песок. Вокруг ни души.

– Как здесь тихо и спокойно, – говорит Стерн.

Доктор Макви объясняет, что сейчас время прилива, и это ограничивает доступ людей на побережье. Хозяйка и гость смотрят на море, которое сегодня сравнительно спокойно. Служанка приносит доктору бокал белого вина. Стерн просит еще лимонад. Великолепие окружающей природы навевает на него грусть. Он думает о том, что солнце восходит и заходит миллиарды лет – и продолжит это делать, хотя в скором времени он потеряет возможность наблюдать за этим. В то же время он смакует каждое мгновение происходящего, глядя, как огромный оранжевый шар приобретает розовый оттенок, частично спрятавшись за дымкой облаков, а затем наливается цветом фуксии, который даже в природе можно видеть крайне редко. Как и обещала Иннис, зрелище действительно великолепное. Солнце продолжает опускаться туда, где бледно-голубое небо сливается с морем. В самый последний момент, когда над линией горизонта остается лишь самый край солнечного диска, Стерн вдруг видит зеленую вспышку – она длится всего мгновение. Он решает, что ему это, скорее всего, показалось – из-за того, что слишком долго смотрел на солнце. Но тут Иннис кричит:

– Вы это видели?

– Что? Зеленую вспышку?

– Да, да. Это просто изумительно. – Доктор Макви и ее гость еще секунду смотрят туда, где только что было солнце. – Я не знаю, как это объяснить с научной точки зрения – наверное, это как-то связано с таким явлением, как рефракция, когда солнечный свет отражается от поверхности воды. Но это очень необычно, правда? Вам повезло, Сэнди. Я владею этим домом два года, но видела это прежде всего пару раз.

Иннис и Стерн возвращаются в дом.

– Вы один из тех, кого называют везучими? – спрашивает доктор Макви.

Стерн не считает, что в годы после смерти Клары ему в жизни сопутствовала удача. Но в целом, пожалуй, его в самом деле можно назвать везучим.

– Я бы сказал так. То, что я сейчас жив благодаря лечению препаратом «Джи-Ливиа», который тогда еще не был разрешен, – это везение. Думаю, в жизни на мою долю выпало больше удачи, чем многим другим людям. А у вас?

– Полагаю, тоже. Я все еще пытаюсь понять, чем стала для меня встреча с Кирилом – благословением или проклятием. Вот я здесь, живу в окружении такой красоты. Получается, что Кирил принес мне, как и вам, добро. Но с другой стороны… – Иннис делает паузу. Как раз в этот момент они со Стерном входят в дом через громадную дверь-ширму. – Я, собственно, никогда всерьез не возражала против роли любовницы. Я оставалась независимой, мне не приходилось брать на себя слишком большую долю ответственности. Но мне никогда не приходило в голову, что после того, как я взяла от Кирила гораздо меньше, чем в таких случаях требуют другие женщины, он отнимет у меня даже это.

Иннис отводит глаза в сторону, смущенная тем, что все же не удержалась от внешнего выражения эмоций, хотя до сих пор ей это удавалось.

Стерн решает, что это подходящий момент для того, чтобы закончить беседу. Он получил достаточно информации и с нетерпением предвкушает поздний обед в обществе сестры. Чтобы сменить тему разговора, он, когда они с доктором Макви идут в глубь дома, говорит:

– Я не спросил вас про итог вашего теннисного турнира. Вы выиграли?

– Я старалась, но, увы, тщетно. – отвечает Иннис. – Но мне удалось войти в первую шестерку. В следующем месяце я перейду в другую, более престижную категорию, и уж там буду собирать призы много лет. – Собеседница Стерна улыбается, но чувствуется, что в спорте планы у нее действительно серьезные. Старый адвокат понимает, что на корте противникам Иннис не стоит ждать от нее пощады.

Он сообщает доктору Макви, что ему пора ехать, и они вместе направляются к двери главного входа.

– Могу я позвонить вам, если у меня возникнут еще какие-то вопросы? – спрашивает Стерн.

– Да, конечно.

Стерн внимательно смотрит на собеседницу, и внезапно у него в самом деле возникает вопрос, возможно, даже более важный, чем те, которые он уже задал. Он важен в равной степени для него самого, как и для его клиента.

– Знаете, я в самом деле хочу спросить вас еще кое о чем. Но это большой, серьезный вопрос. Вы были близко знакомы с Кирилом на протяжении десятилетий. Вы сами верите, что он совершил мошенничество, в котором его обвиняют?

– Полагаю, он все отрицает.

Стерн никогда никому не рассказывает о содержании своих бесед с клиентами. Конфиденциальность разговоров с адвокатом – это их святое и нерушимое право. Когда речь заходит об обвинении в инсайдерской торговле, Кирил не дает ясных ответов, объясняя это тем, что после звонка репортера у него в голове все смешалось. Но в том, что касается его действий, которые он якобы совершил три года назад, в сентябре 2016 года – имеется в виду вскрытие базы данных, звонок Венди Хох, сделанный для того, чтобы внести изменения в цифры, – Кирил по-прежнему продолжает упорно отрицать все. Он стоит на своем даже при том, что существуют записи телефонных разговоров, а также технические данные, добытые компьютерными экспертами. Все это подтверждает версию гособвинения, не говоря уже о том скриншоте данных из базы, который Кирил отправил Ольге еще до того, как цифры изменили.

– Продолжайте исходить из вашего предположения, – говорит Стерн.

– Вы собираетесь задать мне этот же вопрос в суде, когда я буду выступать как свидетель?

– А вам бы хотелось, чтобы я этого не делал?

– Да.

– Что ж, тогда я вам обещаю, что делать этого не стану, – говорит Стерн. Он, впрочем, понимает, что это не бог весть какая уступка с его стороны. Сонни ни за что не позволит ему задать такой вопрос – во всяком случае, в такой откровенной и примитивной форме.

– Верю ли я, что Кирил в самом деле натворил все то, в чем его обвиняют? – спрашивает, обращаясь к самой себе, доктор Макви и смотрит на высокий свод арки входной двери. – Честно говоря, мне очень трудно говорить об обвинениях в мошенничестве. Впрочем, насчет продажи акций у меня сомнений нет. Это он сделал.

– Вы сами ему это посоветовали, – говорит Стерн с едва заметной улыбкой – ему хочется посмотреть, насколько резко его собеседница будет возражать против его попытки взвалить часть вины Кирила на нее. Доктор Макви закатывает ярко-голубые глаза.

– Я ясно дала понять, что говорю с иронией, даже с сарказмом.

– Однако же он не продал ни одной акции из тех, которые принадлежали лично ему.

Эти слова Стерна на секунду застают Иннис врасплох. Может ли так случиться, что Стерн рассказал ей что-то, чего она до этого не знала? Доктор Макви некоторое время молчит, задумчиво наклонив голову, а затем возвращается к главной теме разговора:

– Мне никогда не пришло бы в голову обвинять Кирила в том, что главное в его жизни – деньги. То есть он, конечно, был в восторге от того, что по своему финансовому благополучию приближался к супербогачам или уже стал одним из них. В последнее время мы с ним практически не разговаривали, но он все же умудрился несколько раз сказать мне об этом. Но я уверена, что для него это являлось лишь одной из форм самоутверждения в глазах других людей, ради которого он, собственно, и жил. И еще – он должен был постоянно все контролировать, всем управлять. Так сказать, стоять у руля.

– Но в том, что он виновен в мошенничестве, вы сомневаетесь? – спрашивает Стерн. – В том, что он забрался в данные клинических исследований, а потом одурачил Венди Хох и уговорил ее внести изменения в базу?

– Одурачил? – Иннис негромко смеется. – Если бы проводились Олимпийские игры по навешиванию лапши на уши другим людям, он мог бы стать чемпионом. Но вскрытие базы данных – это совсем другое дело. Вообще-то я не думаю, что он был в техническом смысле настолько компетентен, чтобы это сделать. Конечно, он бы сообразил, что и как, если бы занимался этим. Но Кирил в каком-то смысле такой же, как другие семидесятивосьмилетние люди. У него нет инстинктивного понимания высоких технологий. Подозреваю, что если он это сделал, то ему кто-то помог.

– Кто это мог быть?

– Только это тоже сугубо между нами, хорошо? – говорит Иннис и, дождавшись от Стерна кивка, продолжает: – Ольга в этом смысле очень способная девушка. В течение долгого времени она отчитывалась непосредственно передо мной. Поверьте, Сэнди, на этом свете очень немного найдется людей, столь же неприкрыто амбициозных, как она. Ее доля акций была намного меньше, чем у остальных руководящих сотрудников. Уверена, если бы она обнаружила, что существует некое препятствие, которое мешает одобрению «Джи-Ливиа», она ни за что не позволила бы ускользнуть из своих рук нескольким миллионам долларов дополнительных доходов, которые появились бы, если бы препарат попал в торговую сеть. По крайней мере, свои акции она по дешевке не продавала.

После этих слов Иннис ненадолго умолкает, а затем добавляет:

– Впрочем, я никогда не стану осуждать ни одну женщину за то, что она максимально выгодно для себя воспользовалась своим положением. И Ольге я лишь воздаю должное.

Трудно сказать, насколько искренна Иннис в том, что только что сказала.

– У вас есть какие-нибудь догадки по поводу того, почему Кирил отправил Ольге по электронной почте скриншот еще не измененной базы данных в том виде, в каком она существовала в сентябре 2016 года, когда в ней еще были данные о смертях?

Иннис чуть приоткрывает губы. Очевидно, она тоже никогда ничего не слышала об этой подробности.

– Конечно, нет. А что она сама говорит?

Чтобы не делать ничего такого, что обвинение может представить как незаконные манипуляции, Стерн тщательно избегает предоставления потенциальным свидетелям какой-либо неизвестной им ранее информации, а также обмена между ними подобными сведениями. Однако похоже, что он уже непреднамеренно сказал больше, чем мог себе позволить, а потому теперь он едва заметно покачивает головой.

– Как бы вы отреагировали, если бы я сказал, что Ольга не в состоянии прочесть и понять значение данных клинических испытаний?

Иннис изумленно ахает и шлепает себя ладонью по бедру.

– Это она так говорит? Конечно же, она умеет читать базу данных. Она в нашем бизнесе двадцать лет. Я вам совершенно ответственно заявляю, Сэнди, не верьте ни одному ее слову. Ни одному. Она наглая, отъявленная лгунья. Я знаю, что это звучит так, как будто я хочу ее опорочить, но вы хотя бы взгляните на ее резюме. Просто прикиньте чисто арифметически. Возьмите ее стаж, посмотрите, когда она окончила вечернее отделение колледжа в Нью-Йорке. Сложите с тем, что она успела родить троих детей. Если все это учесть, то никак не получается, что ей меньше сорока лет, как утверждает она сама.

Стерн понимает, что лучше не показывать собеседнице своего удивления – ему казалось, что Ольга еще моложе и что ей до сорока еще очень далеко. Иннис же, направив на него указательный палец, ноготь которого тщательно отполирован и покрыт темно-красным лаком, заявляет:

– Если вы когда-нибудь доберетесь до дна этой истории, Сэнди, обещаю вам одно – вы увидите, что за всем этим стояла Ольга.

Доктор Макви вместе со Стерном выходит за порог дома. Сесар, которого совсем не видно в наступивших сумерках, да еще за затемненными стеклами лимузина, запускает двигатель. Вспыхнувшие фары освещают мелкий гравий, которым посыпана подъездная дорожка к жилищу Иннис.

– Я очень встревожена тем, что происходит, Сэнди. Но в любом случае я была очень рада с вами познакомиться.

Она протягивает Стерну руку, вытянув ее как можно дальше, выпрямив до конца локоть – так иногда делают женщины легкого поведения, чтобы избежать более близкого контакта с клиентом.

– Мне тоже было очень приятно, – говорит Стерн, снова отмечая силу ее пожатия.

Опираясь на трость, он медленно спускается по лестнице, преодолевая лишь по одной ступеньке и становясь обеими ногами на каждую, прежде чем сделать следующий шаг. Оказавшись внизу, он поворачивается лицом к хозяйке, чтобы помахать ей рукой на прощанье.

Свет галогенных светильников, висящих по периметру дверного проема, падает на доктора Макви сзади, делая ее наряд почти прозрачным. Знает ли она об этом? Скорее всего, да. Выглядит она очень хорошо.

Ответно помахав адвокату рукой, она шагает обратно через порог, чтобы вернуться в дом, но вдруг оборачивается.

– Приезжайте, когда все это закончится, Сэнди, – говорит она, прежде чем окончательно исчезнуть за дверью.

III. Мошенничество

Неделя вторая

12. Капитал, вложенный с риском

Мозес и Фелд уже нанесли несколько сильных ударов, назвав Кирила убийцей. С утра в понедельник они снова возвращаются к более привычному для федеральных прокуроров и их сотрудников занятию – изображению Пафко как жадного жулика. Обвинения против «белых воротничков» почти всегда включают в себя пункты, подразумевающие, что кто-то нарушил закон с целью сделать большие деньги. После нескольких десятилетий юридической практики Стерн склоняется к тому, чтобы рассматривать алчность как довольно неуклюжую формулировку, за которой зачастую скрываются более сложные мотивы – например, жажда власти или славы, которые, в свою очередь, маскируют тяжелый комплекс неуверенности в себе. Однако большинство присяжных живут в мире, где у многих людей, в том числе и у них самих, существуют финансовые проблемы и трудности. Поэтому прокурорам зачастую без труда удается убедить их в том, что богатые – не такие люди, как они сами, и что те, кто добился успеха, собственно, и богаты только потому, что ради денег готовы на все.

Чтобы доказать это в отношении Кирила Пафко, гособвинение приглашает в зал суда доктора Яна Вейлла, президента компании «Мединвест» – венчурного фонда, которым владеет консорциум трех крупнейших в стране инвестиционных банков. Доктор Вейлл – стройный мужчина приятной внешности. Ему лет сорок пять. Одет он в безукоризненный синий костюм и такую белую рубашку, что, кажется, будто она светится. Вид и манеры у него настолько самоуверенные, что со стороны его поведение даже кажется несколько оскорбительным по отношению к окружающим. Он отвечает на вопросы так быстро и бойко, что, наверное, у кое-кого из мужчин, сидящих в ложе присяжных, вполне может возникнуть тайное желание перелезть через барьер и отвесить мистеру Яну Вейллу пару хороших оплеух.

Еще в сентябре Стерн провел часовую встречу с Вейллом в его офисе на Уолл-стрит, и у адвоката сложилось более или менее благоприятное впечатление об этом человеке. Он явно принадлежит к тем людям, которые верят, что для того, чтобы наслаждаться всеми благами жизни, человек должен прикладывать усилия. Смех у него визгливый, клекочущий и такой громкий, что, как показалось Стерну, от него буквально трясутся стены. Старому адвокату довелось многократно слышать этот звук, поскольку во время разговора в офисе у Вейлла в паузах между ответами на вопросы хозяин то и дело принимался хохотать, указывая Стерну на предметы интерьера, которые самому ему казались уморительными. Взрыв смеха вызвал у него, к примеру, кусок янтаря, который, согласно рассказу самого Вейлла, свалился ему на ногу, когда он был в Амазонии; многочисленные фото, которые он, любитель полетов на воздушных шарах, сделал, находясь в воздухе; наконец, недавно выданный сертификат Комиссии по ценным бумагам и биржам, касающийся сделки, в ходе которой «Мединвест» покупал некую компанию. В документе начальник юридической службы компании, которую приобретал фонд Вейлла, именовался человеком, «обладающим большим опытом непрозрачных операций за рубежом».

Сейчас мистер Вейлл отнюдь не демонстрирует сдержанности, нервозности или скованности, характерных для большинства людей, вызванных в федеральный суд в качестве свидетелей. Вместо этого он, наклонившись вперед, мгновенно отвечает на все задаваемые ему вопросы и при этом все время широко улыбается.

На начальной стадии развития «ПТ» «Мединвест» обеспечивал компании значительную часть ее финансирования – в обмен на долю в компании, которая с течением времени росла. Когда начались клинические испытания «Джи-Ливиа», акции «ПТ» стали продаваться на свободном рынке – для того чтобы компенсировать соответствующие расходы. Кирил остался самым крупным держателем бумаг «Пафко Терапьютикс», далее по объему доли шли «Мединвест» и Истонский университет. Все надеялись, что вложения в компанию окупятся сторицей, а это должно было произойти, если препарат одобрят. Ожидалось, что после этого благодаря высоким доходам от продаж «Джи-Ливиа» цена акций компании вырастет, а это, скорее всего, приведет к выкупу компании одним из крупных игроков фармацевтического сектора, располагающим достаточным капиталом и технологической базой, чтобы наладить реализацию лекарства по всему миру. Этот план прекрасно осуществлялся, возникла вполне реальная перспектива продажи «ПТ» компании «Толливер» – и тут в августе 2018 года в «Джорнэл» появилась та злополучная статья.

Вейлла допрашивает Дэн Фелд – похоже, ему решили поручить опрос всех свидетелей, выступающих со стороны гособвинения. Ведение подобного судебного процесса – очень трудоемкое дело для прокуроров. Каждый день после заседания суда Мозесу приходится заниматься добрым десятком чрезвычайно важных проблем и не терпящих отлагательства вопросов – таких, например, как организация следственных действий и разрешение споров по другим делам, находящимся в производстве. Все они требуют решения. Это означает, что Мозес вынужден ограничивать время, которое он может посвятить делу «США против Пафко». Соответственно, увеличивается и груз повседневной работы по этому делу, ложащийся на плечи Фелда.

Фелда часто называют самым умным из помощников Мозеса (правда, многие шутят, что эту оценку распространил в обществе сам Фелд). Покинув должность в офисе Сонни, он, прежде чем стать помощником Мозеса, какое-то время являлся так называемым независимым юридическим служащим. К его услугам часто прибегал член Верховного суда США Антонин Скалиа, известный своей открытостью к проведению дискуссий. У Дэна репутация человека, который умеет решать юридические проблемы, анализировать улики и показания и составлять справки и аналитические записки вдвое быстрее, чем любой из его коллег. Он довольно славный молодой человек за пределами зала суда, но во время судебного процесса бывает напряжен, словно струна рояля, и склонен к агрессивным заявлениям. Они уже привели к нескольким ошибкам со стороны обвинения. Стерн видит, что Мозес наблюдает за Фелдом с гораздо большей озабоченностью, чем в начале процесса. Конечно же, старый адвокат понимает, что, вероятно, то же самое можно сказать и об отношении Марты к нему самому, она тоже то и дело поглядывает на него.

Стерн и Марта сошлись во мнении, что прокурор и его команда совершают ошибку, пытаясь представить подсудимого как человека, который нарушил закон из-за собственной алчности. Да, стоимость пакета акций Кирила после одобрения «Джи-Ливиа» по результатам клинических испытаний взлетела до небес. Да, упоминание о том, что на максимуме она превышала 600 миллионов долларов, скорее всего, вызовет у присяжных возмущение. Но линия, которой следует обвинение, весьма уязвима, и во время перекрестного допроса свидетелей Стерн намерен это доказать.

– Скажите, мистер Вейлл, как член совета директоров «ПТ» и ключевой инвестор вы отслеживаете продажи акций компании так называемыми корпоративными инсайдерами, то есть сотрудниками компании, другими членами ее руководства и прочими людьми такого рода?

– Это моя обязанность, – говорит Вейлл.

– А вы можете вкратце объяснить, что такое план 10б5-1?

– Это план, согласно которому корпоративные инсайдеры заранее договариваются о том, когда, при каких условиях и какое количество акций каждый из них будет продавать в будущем. Такие планы обычно составляются, когда отсутствует более или менее подробная внутренняя информация о компании. План распространяется на некий согласованный заранее период времени. Если вы будете всегда строго его придерживаться, вы сможете по большому счету избежать ответственности за инсайдерскую торговлю, даже если впоследствии, после истечения срока действия плана, продадите свои акции, узнав о неких процессах, происходящих внутри компании.

– План 10б5-1 был принят в «Пафко Терапьютикс» после того, как акции стали продавать на открытом рынке и начались клинические испытания «Джи-Ливиа»?

– Да.

– Сколько акций в соответствии с этим планом продала компания «Мединвест»?

– Около десяти процентов. Мы решили, что это подходящий момент начать получать отдачу от наших инвестиций.

– А сколько акций «ПТ» продал тогда в соответствии с описанным вами планом Кирил Пафко?

– Нисколько, – отвечает Вейлл.

– Нисколько, – повторяет Стерн и медленно кивает, словно пытается осмыслить информацию, которая до этого не была ему известна. – Продолжая разговор об акциях Кирила – скажите, вы знали, что доктор Пафко передал часть своего пакета акций «ПТ» в трастовые фонды, созданные в интересах внуков?

– Да, я это знал.

– А распространялся ли на эти акции, по сути, акции внуков доктора Пафко, план 10б5-1?

– Нет, поскольку Кирил лично больше не получал от этих акций никакого дохода.

– Благодарю вас, – говорит Стерн. – Были ли внесены поправки в план 10б5-1, когда компания «ПТ» сообщила о получении от УКПМ предварительной информации, что «Джи-Ливиа», скорее всего, будет одобрен?

– Да.

– Скажите, какую часть своего пакета акций «ПТ» компания «Мединвест» продала, исходя из скорректированного плана, в течение последующих двух лет?

– Половину.

– Получив существенную прибыль?

– Весьма существенную.

– А что можно сказать в этом смысле о человеке номер два в компании «ПТ», докторе Макви? Какой процент своего пакета акций она собиралась продать?

– Практически все – как только будут сняты ограничения на этот счет со стороны Комиссии по ценным бумагам и биржам.

Стерн задает те же вопросы по поводу других топ-менеджеров и членов совета директоров компании, включая Лепа и его первого заместителя, Хиро Танакава, – все они, согласно разработанному плану, продали значительную часть своей доли в «ПТ» вскоре после одобрения препарата. Наименьшая доля была у Ольги Фернандес, и она заработала на продаже акций около пяти миллионов долларов. Для всех это оказалось настоящим золотым дном.

– А что же Кирил Пафко? – интересуется Стерн. – Сколько акций продал он в соответствии с вариантом плана 10б5-1, относящимся к периоду непосредственно перед и после официального одобрения препарата «Джи-Ливиа»?

– Нисколько.

– Нисколько? – Стараясь произвести максимально возможное впечатление на жюри, Стерн, глядя на Вейлла, прищуривается, делая вид, что чего-то не понимает. – Ноль? Доктор Пафко не продал ни одной акции из своего пакета, о котором спрашивал вас мистер Фелд и стоимость которого оценивалась в сотни миллионов долларов?

Фелд заявляет протест – на том основании, что Стерн один раз уже задал вопрос и получил на него ответ. Однако Сонни протест отклоняет, поскольку на этот раз вопрос адвоката касается скорее стоимости пакета акций, а не того, была ли продана какая-либо его часть.

– После одобрения препарата со стороны УКПМ поднялась ли еще больше цена акций, когда на рынке пошли слухи о возможном выкупе «ПТ» гораздо более крупной фармацевтической компанией?

– Да.

– Планировал ли «Мединвест» продать остаток своих акций?

– Объявление тендера, то есть официального публичного предложения о выкупе всех акций «ПТ», привело бы к отказу от плана 10б5-1 и отмене всех ограничений, которые были наложены на сотрудников и членов руководства компании. В связи с тем, что у игроков рынка существуют определенные ожидания, почти всегда лучше продать бумаги до того, как тендер завершится, и не ждать заключения сделки – в этом случае возможны некоторые осложнения. Так что да, «Мединвест» продал остатки своей доли после того, как совет директоров «ПТ» принял предложение компании «Толливер».

– А что насчет Кирила?

– Ничего. Он так и не продал акции. Он собирался держать их до самого последнего момента.

– А вы когда-нибудь говорили с Кирилом по поводу того, почему он не планировал продать хотя бы часть своей доли?

– Говорил. Несколько раз.

– Возражаю, – вмешивается в опрос свидетеля Фелд, имея в виду, что Вейлл должен дать конкретный ответ – когда и где состоялся разговор или разговоры и кто еще присутствовал при беседе.

– Что ж, лучше всего я помню подобный разговор, который состоялся между мной и Кирилом, когда доктор Пафко встретил меня в аэропорту. Это произошло осенью 2017 года. Стоял чудесный день, и складная крыша на его кабриолете была откинута. Мы ехали в штаб-квартиру «ПТ» в округе Гринвуд.

– И что конкретно вы и доктор Пафко говорили тогда?

– Возражаю, это домыслы, – заявляет Фелд. Правила, запрещающие принимать на веру показания, которые могут являться домыслами, довольно просты – на первый взгляд. Так, простой факт – что небо было голубым – не может считаться доказанным на основании чьих-либо показаний, описывающих погоду и цвет небосвода в некий конкретный день. Чтобы установить тот факт, что небо голубое, свидетеля, сделавшего соответствующее заявление, необходимо было подвергнуть перекрестному допросу. Однако у этого правила имеется около тридцати признанных всеми исключений, которые делают его применение весьма проблематичным и спорным. Согласно подсчетам Стерна, по меньшей мере треть судей, с которыми ему приходилось иметь дело, не могли похвастаться исчерпывающим пониманием всех нюансов этого правила. Исключение, которым собирается воспользоваться Стерн, связано с тем, что, как он сам говорит, речь идет о «внутреннем состоянии» человека. Тем самым адвокат хочет сказать, что своими словами свидетель вовсе не пытается доказать, что небо действительно было голубым или же день, о котором идет речь, был прекрасен, а лишь то, что он являлся таковым, по мнению Кирила. Получив это объяснение, судья принимает решение о допустимости использованной формулировки.

– Видите ли, суть того, что Кирил сказал… – пытается продолжить Вейлл.

– Еще одно возражение, – снова прерывает его Фелд. Его реплики имеют такой же эффект, как если бы он зажег над прокурорской ложей неоновую вывеску с надписью: «То, что сейчас последует, гособвинению невыгодно».

– Доктор Вейлл, – говорит Сонни, – вы помните точно, что сказал доктор Пафко?

Доктор Вейлл, по-прежнему жизнерадостный, исторгает из груди очередной смешок, похожий на взвизг.

– Да, но эти слова не для телевизионного прайм-тайма.

– Мы все здесь люди взрослые, – говорит Сонни.

– Ну, цены на акции здорово поднялись. «Толливер» заявил о своем намерении выкупить компанию, так что Кирил имел полное право продать свой пакет. Его доля в тот момент стоила где-то полмиллиарда. Я сказал, что большинство людей в этой ситуации предпочли бы забрать деньги, но он только рукой на меня махнул. Мы тогда много шутили, и Кирил произнес: «Ян, мне насрать на деньги. Уже много лет. Я женат на богачке».

Стерн, который никогда не слышал подобных слов от Кирила, чувствует, как у него отвисает нижняя челюсть. Публика же в зале суда разражается хохотом. Понимая, что впечатление от слов, приписанных Кирилу Вейллом, сейчас уже ничем не перебить, старый адвокат направляется обратно на свое место в ложе защиты. Кирил, которого Стерн и Марта неоднократно предупреждали о том, что он не должен реагировать на показания свидетелей, в приступе смущения закрывает лицо ладонями. Позади него Донателла, которая всегда мастерски умела выходить из любой неловкой ситуации, присоединяется к всеобщему смеху. Мимолетным жестом проведя ладонью по глазам, обрамленным угольно-черными бровями, она как ни в чем не бывало поворачивает седую голову то в одну, то в другую сторону с таким видом, словно хочет сказать, что случившееся – всего лишь еще одна из множества оплошностей и проявлений бестактности, допущенных Кирилом.

13. Ее замысел

Остаток понедельника уходит на постепенное ознакомление с весьма сложным, занимающим не один год процессом одобрения новых лекарственных препаратов Управлением по контролю за качеством продуктов и медикаментов. В качестве свидетеля со стороны обвинения выступает доктор Матрипала Джаясундара. Он радостно сообщает присутствующим, что обычно его называют доктор Мат. На вид свидетель человек вполне приятный, но при этом он очень многословен и говорит монотонно и заунывно. Вскоре, когда он начинает рассказывать о многочисленных фазах испытаний и документации, которые в обязательном порядке требует УКПМ, первоначальное внимание, с которым присяжные слушают его показания, у большинства из них рассеивается. Процесс изучения нового препарата начинается с испытания его на животных, затем следует тестирование на небольшой группе людей с целью определить, каковы эффективные дозировки лекарства. Затем стартуют клинические испытания, заключительной фазой которых является тестирование двойным слепым методом – оно считается эталоном. Каждый этап происходит в соответствии с весьма мудреными инструкциями, которые доктор Мат излагает, пожалуй, излишне подробно – особенно если учесть то обстоятельство, что все эти правила и инструкции не применяются по отношению к небольшой группе препаратов, предназначенных для прорывной терапии. К ним относится и «Джи-Ливиа». Они попадают на рынок в соответствии с особой процедурой ускоренного одобрения.

После того как доктор Мат наконец покидает свидетельскую кафедру, обвинение приглашает в зал суда личного ассистента Кирила в компании «ПТ» Джанелль Моррис. Джанелль работала на этой должности с момента основания «ПТ» и продолжает оставаться на ней до сих пор – несмотря на то что Кирил теперь появляется в офисе «ПТ» крайне редко. Дело в том, что, когда стало ясно, что Кирилу вот-вот будет предъявлено обвинение, компания отстранила его от работы без сохранения оклада.

Джанелль сыграла роль ключевой сотрудницы, когда в компанию стали одну за другой присылать повестки и требовать предоставления самой разной документации. По мнению обоих Стернов, она – просто образец эффективности и компетентности.

И вот теперь Фелд просит ее подтвердить подлинность подписи Кирила на инструкции по экспериментальным исследованиям новых препаратов, которую «ПТ» представила УКПМ в конце 2013 года, перед началом тестирования «Джи-Ливиа». Хотя текст документа представлен на мониторе, Фелд просит Джанелль прочитать вслух обязательство, которое взяли на себя Леп как медицинский директор и Кирил как генеральный директор компании: «Я обязуюсь проводить исследования в полном соответствии со всеми… официальными регуляторными требованиями, которые применимы к данному случаю».

Когда ее отпускают, Джанелль, высокая, статная женщина, проходит мимо ложи защиты и на мгновение кладет руку на плечо Кирилу. Тот накрывает ее ладонь своей и с явной теплотой пожимает ее пальцы. Подчиненные характеризуют Кирила как хорошего руководителя, который всегда интересовался тем, все ли в порядке с их близкими, и помнил все подробности. Марта смотрит на эти вещи достаточно цинично и потому считает, что Пафко просто обожает очаровывать окружающих его людей. Но сотрудники думают, что доброе отношение к ним со стороны босса и его супруги Донателлы носит вполне искренний характер.

Сонни объявляет перерыв. Проводив супругов Пафко, Стерн ненадолго заходит в один из кабинетов, чтобы переговорить с Мартой. Завтрашний принципиально важный перекрестный допрос основного свидетеля, представляющего УКПМ, предстоит вести ей. Она готовилась к нему в течение нескольких месяцев.

– Пап, судя по тому, как ты выглядишь, выходные во Флориде, проведенные с тетей Сильвией, пошли тебе на пользу. Как прошла твоя беседа с доктором Макви?

– Иннис – интересная личность.

– Ах, вот как – Иннис? – переспрашивает Марта, и на лице ее возникает подозрительная улыбка.

– Перестань, пожалуйста, – отвечает ее отец, хотя правда в том, что мысли о докторе Макви посещают его гораздо чаще, чем он ожидал. – Так или иначе, она вовсе не горит желанием всадить в Кирила нож.

Стерн направляется к «Кадиллаку», в котором его дожидается Ардент. Марта права – он в самом деле получил удовольствие от выходных, проведенных с сестрой. Любовь Стерна к Сильвии непохожа на его чувства по отношению к остальным окружающим его людям, пользующимся его симпатией. Это чувство другого порядка – оно словно бы чище и легче, поскольку не обременено грузом ответственности. Когда их с Сэнди мать умерла, Сильвии было семнадцать. Алехандро, будучи на пять лет старше, полагал, что ему предстоит взять на себя родительскую роль. Но в действительности все вышло иначе. Они присматривали друг за другом. У них сложилась многолетняя привычка, которой они продолжают следовать и сейчас, – каждый день связываться друг с другом по телефону. Иногда разговор продолжается час, но в большинстве случаев он занимает минуту или даже меньше.

– Ну что, ты занят?

– Да, конечно. А ты?

Сильвия тоже вдова, и тоже во второй раз. У нее нет и никогда не было своих детей. По этой причине у Сильвии очень близкие и хорошие отношения с детьми Стерна и их отпрысками. Это означает, что Стерн зачастую узнает какие-то подробности, которые от него скрывали, особенно по поводу его сына, именно от Сильвии. Питер живет со своим мужем и маленькой дочерью в Сан-Франциско и до сих пор нередко груб с отцом и конфликтует с ним.

Когда Стерн возвращается домой, Пинки сообщает ему, что собирается на вечеринку. Это видно и по ее наряду. Обычно она надевает вещи странных, режущих глаз цветов и оттенков – фуксии, кислотно-зеленого, стремясь, видимо, к тому, чтобы они как можно лучше сочетались с ее татуировками. Но на этот раз Пинки выбрала темную гамму. Под глазами у нее наложены черные тени. В каждой из ноздрей – по металлическому гвоздику и кольцу. На Пинки черная кожаная юбка, черные легинсы, широкий черный пояс, украшенный серебряными цепочками, весьма откровенный бюстье и черная кожаная куртка, утыканная чем-то, что напоминает бронебойные пули. Вокруг шеи у девушки черный кожаный собачий ошейник.

Пинки подробно излагает деду список замороженных обедов, которыми набит холодильник, а затем запихивает один из них, который он выбрал, в микроволновую печь. Она явно хочет поскорее уйти, но внезапно, что-то вспомнив, щелкает пальцами:

– «Малибу»! Ну, что скажешь? Что ты об этом думаешь?

– Я не знаю, что и думать, Пинки. Ты интересовалась в полиции округа Гринвуд, сколько у них зарегистрировано белых «Малибу» 2017 года выпуска?

Если окажется, что таких машин тысячи, это будет означать, что расследование, которое пытается провести Пинки, скорее всего, бессмысленно. Но, как Стерн и ожидал, самого главного его внучка еще не сообщила.

– Я еще не рассказала тебе всю историю, – говорит Пинки. – Знаешь, я видела тот «Малибу», или похожий, из окна. Как только я заполучила файл с данными доктора Макви, я тут же побежала на парковку и срочно сделала два фото, которые отправила тебе. Едва я успела закончить, как ко мне подъехал в такой маленькой машинке для гольфа охранник и спросил, что мне надо.

– Надеюсь, ты не стала ему это объяснять, – говорит Стерн. Ему не хотелось бы, чтобы Кирил услышал обо всем этом от сотрудников компании «ПТ», а не от своего адвоката.

– Я просто сказала ему, что не помню, где оставила машину, – с улыбкой отвечает Пинки. – Я хорошо умею дурачить людей, дед.

Стерн думает, что его внучка, возможно, права. Проблема, однако, в том, что ее необычная внешность кажется людям подозрительной, и потому они не знают, чего от нее можно ожидать.

– В общем, он отвез меня на парковку для гостей, – продолжает Пинки. – А там – вот незадача! – стоит еще один белый «Малибу». Я спросила у охранника – его, кстати, зовут Оскар… Ну так вот, я его спросила – Оскар, а что, это правда, что тут все ездят на «Малибу» 2017 года выпуска? А он засмеялся и сказал, что это корпоративные машины.

– Корпоративные?

– Ими владеет компания «ПТ». Короче, они топят за зеленую энергетику и все такое. Поэтому там платят людям за то, чтобы те ездили на легком метро. Но бывает так, что менеджеру по продажам нужно съездить на встречу с клиентом или у кого-то из ученых назначен симпозиум в Истонском университете – а легкое метро туда не ходит. В таких случаях люди берут машину и едут на ней. Оскар сказал, у компании «ПТ» шесть белых «Малибу» – гибридных.

Пинки уверена, что напала на какой-то след. Но она, как всегда, слишком торопится.

– Пинки, ты помнишь, что сказала нам детектив Свенсон? Она обошла стоянку «ПТ», когда я лежал в больнице, и не увидела ни одной машины с сильными повреждениями.

– Ну да. Но, дед, все это кажется мне очень странным и неубедительным. Кто-то врезается в тебя и чуть не убивает. Тот, кто это сделал, наверняка не станет возвращать разбитую машину на стоянку «ПТ», так ведь? В общем, Оскар поспрашивает, как и что. Я считаю, что тот, кто устроил аварию, кто бы это ни был, сразу после столкновения отогнал машину в кузовной цех. Что за детектив эта Свенсон, если она не в состоянии этого сообразить?

«Детектив, который пытался сделать дурака из пожилого человека», – едва не отвечает Стерн вслух.

– Пинки, конечно же, должны быть люди, которые следят за этими корпоративными машинами. Разумеется, они бы заметили, что одной из них в течение нескольких дней нет на месте, так?

– Может быть. Может, они предоставляют машины клиентам на целую неделю. Я хочу сказать – надо бы нам здесь копнуть, верно?

Стерн задумывается о том, не мешают ли ему его предыдущие контакты с Пинки по деловым вопросам воспринимать ее подозрения с достаточной серьезностью. В конце концов, он сам видел парковочную наклейку компании «ПТ» на заднем стекле врезавшегося в него автомобиля, а на его «Кадиллаке» остались следы белой краски с «Шевроле Малибу».

– Слушай, дед, я подумывала о том, не спросить ли мне у Джанелль – может, у них сохранились записи, где зафиксировано, кто брал корпоративные машины в тот день, когда ты попал в аварию?

– Пинки, я обязан первым сообщить обо всем этом Кирилу. Мы должны проинформировать его, прежде чем предпримем попытки доказать, что кто-то из сотрудников «ПТ» совершил преступление.

– Ладно. Но ты ведь попросишь его проверить записи, правда?

– Попрошу.

Пинки, как обычно, радуется, что ее не отругали. Она еще раз напоминает Стерну о том, что его обед находится в микроволновке, после чего исчезает, оставив его один на один с целым набором разнообразных чувств, которые он почти всегда одновременно испытывает по отношению к ней. Он мог бы, конечно, спросить, куда она идет, тем более так рано для вечера понедельника, но она бы, скорее всего, ему не ответила. Впрочем, если бы она ему сказала, не исключено, что Стерн пожалел бы об этом и предпочел бы ничего не знать. Может, она отправилась на вечеринку в стиле садо-мазо? Не исключено, тем более если учесть ее наряд. Но это все же не укладывается у Стерна в голове. Интересоваться, с кем именно она на этот раз встречается, не имеет смысла еще и потому, что он никогда не видел никого из тех, с кем она общается, и не знает их по именам. У Пинки фактически нет старых друзей. Большинство из ее школьных знакомых, вместе с которыми она часто попадала в неприятные ситуации, что называется, выправились, завели приятелей и подружек и даже создали семьи. Вероятно, многие из них видят в Пинки некое напоминание о нелегких временах и разнообразных проблемах, возвращения которых они совершенно не хотят. Когда Пинки куда-то собирается, это, судя по всему, что-то вроде молодежной вечеринки в каком-нибудь клубе.

Пинки не похожа на моделей, демонстрирующих купальники. Она девушка с округлостями, очень миловидная, с симпатичным лицом и чудесными глазами. Поэтому, если уж она выбирается на вечеринку, для нее не составляет проблемы найти приятеля, с которым можно переспать. И, как бы ни относился к этому Стерн, секс для нее – один из основных способов общения между людьми.

Пинки после рождения крестили, главным образом для того, чтобы потрафить семье ее отца, в основном лютеранам. Ей дали имя Кларис – в память о первой жене Стерна, Кларе. Но для дочери Стерна Кейт было невыносимо подобное сходство с именем ее матери, после смерти которой она еще носила траур. Пока же Кейт пыталась придумать имя получше, дряхлая девяностошестилетняя бабушка ее супруга, которая была не совсем в своем уме и попросту не могла запомнить имя девочки, начала называть ребенка Пинки – видимо, по той причине, что у малютки на редкость розовые щечки.

Пинки в самом деле была очаровательным розовым младенцем, но с самого начала создавала окружающим множество хлопот. Ее мучили колики, она мало спала. Потом начались проблемы в школе. Девочка стремилась максимально изолироваться от окружающих. В семье постоянно говорят о том, что с ней не так. Правда, открыто о том, что «что-то не так», никто не высказывается. Но за то время, которое Пинки потребовалось для того, чтобы вырасти и превратиться в молодую женщину, у большинства ее родственников она стала очень часто вызывать сдерживаемое бешенство. Кейт, которая долго жила с Джоном во взаимно враждебном молчании, десять лет назад наконец вышвырнула из дома этого бесполезного тупицу. Теперь она регулярно говорит о том, что ее старший ребенок – единственный человек на земле, с которым у нее дело доходило до настоящих стычек с криками и оскорблениями. После многих лет регулярных посещений психолога Кейт в конце концов стала называть Пинки «оппозицией». Питер, сын Стерна, который может быть весьма суровым и жестким в выражениях, однажды назвал Пинки «придурочной девицей». Марта, говоря о Пинки, употребляет выражение «девушка с особенностями развития». Даже сам Стерн порой не может подобрать подходящих слов, чтобы оценить какие-то из ее поступков. Всего около года назад он узнал о том, что Пинки, оказывается, вызвала целую бучу в офисе их с Мартой юридической компании, запостив в соцсетях снимки, на которых она была заснята в моменты ее сексуальных утех. Следует при этом заметить, что Пинки по-своему объясняет свои весьма частые вызывающие выходки, имеющие неприятные последствия. «Просто в какой-то момент меня все начинают раздражать», – говорит она.

Стерн обеспокоен тем, что Пинки, которой скоро исполнится тридцать, вот-вот превратится в «неприкаянную душу», обреченную на вечное одиночество. Однако тревога старого адвоката по этому, как и по многим другим поводам, смягчается пониманием того, что он уже не увидит, чем все закончится.

Он никогда не был настолько оторванным от реальности, чтобы не понимать простую вещь – а именно то, что рано или поздно к нему придет старость. Он предвидел многие ее проявления – негнущиеся пальцы, ощущение, что он, будучи старым человеком, в переносном смысле загораживает дорогу другим людям. Но он не предполагал, что осознание того, что он уже уходит и скоро окончательно уйдет из окружающего его мира, будет таким естественным. Да, человек продолжает беспокоиться по поводу каких-то вещей, но он все яснее и яснее понимает, что время, отпущенное ему, заканчивается, и воспринимает все происходящее исходя из этого. Твоя связь с миром ослабевает по мере того, как один за другим уходят из него твои сверстники, твоя супруга. Ты словно отдаляешься от всех, и тебе требуется определенное усилие, чтобы услышать, что говорят люди вокруг тебя. И нарастающая глухота здесь ни при чем, потому что даже слуховые аппараты в обоих ушах нисколько не помогают. (На прошлой неделе, стоя в дверном проеме своего кабинета, Стерн спросил у Марты: «Зачем ты просишь меня взять нож?» Эта фраза мгновенно разозлила дочь адвоката, которая заявила: «Я не говорила «возьми нож», я сказала, что надо использовать эту возможность».)

Изучая научные аспекты дела Кирила, Стерн внезапно с удивлением осознал замысел природы и признал его справедливость: все отношения и связи между людьми подчинены достижению одной главной цели – созданию разных сочетаний и обновленных структур ДНК. Природа находится в вечном поиске новых, наиболее совершенных наборов хромосом. С ее точки зрения, человеческие создания – это в первую очередь раса существ, способных к перевоплощению, которые приходят в мир лишь на время, чтобы оставить после себя определенный генетический материал. Каждый из нас – одураченный Природой простак, которого она с помощью инстинктов приводит к ложной убежденности в важности существования его как личности.

14. УКПМ

Название должности доктора Александры Робб невольно ассоциируется со словом «бюрократия» – она директор отдела лекарств в сфере гематологии и онкологии Управления по контролю за качеством продуктов и медикаментов, который входит в состав Центра по исследованию и оценке препаратов. Однако на свидетельской трибуне она, так или иначе, выглядит как вполне профессиональный и компетентный специалист. Это ухоженная женщина в возрасте около пятидесяти лет с темными, вьющимися от природы волосами до плеч. Одета она в костюм из ткани в тонкую полоску. Глядя на нее со своего места в ложе защиты, Стерн думает, что среди ее предков могли быть африканцы – либо же кто-то из ее родителей появился на свет на полуострове Индостан. Однако в наши дни, к счастью, человека с такой внешностью, как у нее, однозначно считают американцем.

Вопросы доктору Робб задает сам Мозес – это подчеркивает, что обвинение придает ее показаниям большое значение. Федеральный прокурор начинает с ее профессиональной карьеры. Рассказ о ее образовании и научных достижениях, как и всегда при допросе в суде свидетелей-медиков, занимает немало времени. Доктор Робб имеет степень доктора медицины и степень магистра в системе общественного здравоохранения, а также сертификат в области онкологии. Еще несколько вопросов – и Мозес просит суд признать доктора Робб квалифицированным экспертом. Принимается положительное решение, после которого доктор Робб получает право высказывать свое мнение по поводу процесса клинических испытаний лекарств против рака.

– Доктор Робб, – говорит Мозес, – скажите, Управление по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов проводит собственные испытания фармацевтических препаратов?

– Нет. Это очень дорогие исследования. Основную ответственность за испытание лекарств несут их производители.

– А какова роль УКПМ в тестировании медицинских препаратов?

– Мы устанавливаем стандарты, которые должны обеспечивать полноту и объективность тестов. Затем мы анализируем результаты, чтобы определить, является ли то или иное лекарство безопасным и эффективным.

– Возможна ли в Соединенных Штатах продажа препарата без одобрения УКПМ?

– Ни одно лекарство и ни один биопрепарат по закону не могут перевозиться через границы штатов без одобрения УКПМ. На деле это означает, что они не могут продаваться американским гражданам без нашей санкции.

Как выяснил Стерн, биопрепаратом считается лекарство, выделенное из существующих в природе живых организмов, а не синтезированное искусственно. Получается, что «Джи-Ливиа» – это биопрепарат, поскольку он создан на основе антител из организмов мышей, измененных при помощи биоинженерии таким образом, что полученный в результате продукт становится идентичным белкам, которые человеческий организм использует для противодействия размножению раковых клеток.

– Вам знаком препарат с коммерческим названием «Джи-Ливиа»?

– Да, конечно.

– Каким образом вы впервые узнали о его существовании?

– Это произошло на встрече в августе 2014 года.

– Кто еще там присутствовал?

Доктор Робб называет трех представителей компании «ПТ», в том числе Кирила и Лепа, и группу сотрудников УКПМ, в которую вошли, в частности, координатор проектов, специалист по оценке данных клинических испытаний, эксперт по статистике, фармацевт, специалист по фармакокинетике, которая отслеживает процесс усвоения лекарства человеческим организмом, а также химик и микробиолог. Уже тогда благодаря Ольге Фернандес и ряду специалистов, так или иначе имеющих отношение к онкологии, а также некоторым бизнесменам с Уолл-стрит начали возникать позитивные ожидания по части «Джи-Ливиа».

– Скажите, а здесь, в зале суда, сейчас присутствует джентльмен, которого вы называете Кирилом Пафко?

– Да, как того требует закон, – немедленно реагирует Марта, не поднимая глаз от материалов, изучением которых она в этот момент занята. Именно ей предстоит проводить перекрестный допрос доктора Робб. Большинство судей исходят из того, что только адвокаты, которые проводят перекрестный допрос свидетелей, могут задавать им вопросы, касающиеся тем, косвенно затронутых ими в показаниях. В данном случае Марта пытается избавить своего клиента от довольно неприятной ситуации. Если доктору Робб придется отвечать на заданный Мозесом вопрос, Кирила, согласно процедуре, попросят встать, а доктора Робб – указать на него пальцем и подтвердить, что она говорит именно об этом человеке. И Стерн, и его дочь считают, что тыканье пальцем в подсудимого – это унизительный для него жест. Чтобы не допустить этого, Марта сама подтверждает, что Кирил – это тот человек, которого имеет в виду доктор Робб.

Сонни, не давая Мозесу времени как-либо отреагировать на реплику Марты, говорит:

– В стенограмме будет отмечено, что присутствие подсудимого в зале суда было подтверждено адвокатом господина Пафко.

Мозес от этого явно не в восторге, но решает продолжить разговор о том, что обсуждалось на встрече, упомянутой доктором Робб, которая состоялась в 2014 году в Федеральном округе Колумбия.

– В общем-то, координатор проектов написал по этому поводу памятную записку, которой, как мне известно, располагают обе стороны, – говорит доктор Робб. – Но суть была в том, что мы в УКПМ еще в конце 2013 года приняли так называемый экспериментальный порядок исследования нового препарата. Представители «ПТ» хотели, чтобы мы объяснили им…

– Простите, – перебивает свидетеля Марта и быстро встает. – Мы можем узнать, кто именно выступал на встрече от имени компании?

– Прошу меня извинить, – говорит доктор Робб. – Основным выступающим был директор по медицинским вопросам доктор Леп Пафко, хотя Кирил Пафко перед началом встречи тоже сказал несколько слов. Он сообщил нам, что даже на ранних стадиях клинических испытаний на животных, а также в ходе тестирования с очень низкими дозировками на небольших группах людей представители компании получили результаты, которые они оценили как замечательные.

Стерн знал, что на встрече в Федеральном округе Колумбия Кирил и Леп говорили о его случае и еще двух аналогичных. В документах он упоминался как «выдающийся юрист». Стерн снова на какие-то мгновения мысленно перенесся во времени назад, в те дни, когда страшная и мучительная смерть была совсем близко.

– Обращались ли к вам представители «Пафко Терапьютикс» с какими-нибудь просьбами?

– Да. Они собирались представить еще один запрос – о признании «Джи-Ливиа» препаратом для прорывной терапии.

– А что значит прорывная терапия и что означало бы присвоение «Джи-Ливиа» упомянутого вами статуса?

– Это означало бы, что УКПМ согласно на применение к препарату «Джи-Ливиа» особого, ускоренного режима его изучения и одобрения.

– Что же нужно для того, чтобы лекарство получило статус препарата прорывной терапии?

– Чтобы лекарство или биопрепарат предназначались для лечения пациентов, находящихся действительно в тяжелом состоянии. И, кроме того, необходимо, чтобы данные предварительных клинических испытаний свидетельствовали, что средство может обеспечивать пациентам более значительное улучшение, чем уже имеющиеся препараты и методики.

– И каким образом ускоряется процесс одобрения препаратов, относящихся к лекарствам прорывной терапии – или, как у вас принято говорить, как этот процесс проходит в ускоренном режиме?

– Сотрудники УКПМ вступают в более тесный контакт с производителем, чтобы как можно быстрее выработать схемы клинических испытаний, которые соответствовали бы нашим критериям. Кроме того, лекарство или биопрепарат изучается в ускоренном режиме, предусмотренном процедурой ускоренного одобрения.

Направляемая вопросами Мозеса, доктор Робб далее начинает объяснять, что процесс ускоренного одобрения предусматривает возможность принятия решения УКПМ о выпуске препарата в коммерческую продажу быстрее, чем через три-четыре года, как происходит обычно. Оказывается, вместо этого одобрение происходит на базе так называемой суррогатной точки клинической эффективности, то есть исходя из результатов более коротких клинических испытаний, чем те, которым подвергается большая часть фармацевтической продукции.

Пожалуй, доктор Робб – самый толковый и внешне симпатичный свидетель из тех, кого до сих пор приглашало обвинение в зал суда. Хотя она вынуждена говорить о сложных технических и бюрократических процедурах, присяжные, судя по всему, слушают ее внимательно. Это не лучшее развитие событий для Кирила, но, по мнению Стерна, все же вполне приемлемое. Популярная среди юристов поговорка гласит: глупые присяжные выгодны для стороны обвинения. Члены жюри, которые не в состоянии понять смысл свидетельских показаний, в принятии решений основываются на своих расовых и прочих предрассудках. А один из самых распространенных предрассудков состоит в том, что обвиняемый виновен по определению – хотя бы уже потому, что попал под суд. С другой стороны, Стерну доводилось видеть примеры того, как разногласия в стане присяжных приводили к обоснованным сомнениям в справедливости предъявленных обвинений и, соответственно, к оправдательному вердикту. Но в данном случае нет смысла рассуждать о существующих теориях. За последние шесть десятилетий Стерн убедился, что человек может быть только самим собой. Жюри, члены которого во главу угла ставят не суть дела, а искусство аргументации и умение формально переиграть противника, – это не тот вариант, который предпочел бы Сэнди Стерн. Он считает, что самый правильный подход к присяжным – это апеллировать к их природному уму и чувству здравого смысла. На данной стадии судебного процесса, когда с момента его начала прошло полторы недели, Стерн уже достаточно ясно представляет себе, что происходит в ложе присяжных, хотя и не рискует слишком долго и пристально рассматривать их. Ему известно, что у многих это вызывает неприятное ощущение, будто на них пялятся, словно на животных в зоопарке. Он тем не менее видит, что члены жюри полны настороженного внимания. И замечает, что, когда он встает, на лицах некоторых из них неизменно появляются улыбки. Это означает, что они либо симпатизируют ему, либо считают его смешным.

– Скажите, после присвоения «Джи-Ливиа» статуса лекарства для прорывной терапии УКПМ и компания «ПТ» согласовали план клинических испытаний, по результатам которого лекарство могло быть одобрено в ускоренном порядке?

– Да.

– Вы можете объяснить, что такое двойной слепой метод проведения клинических испытаний?

– Да. Самый объективный способ протестировать лекарство – это сравнить его действие с действием другого препарата, степень эффективности которого уже была определена ранее и задокументирована. Такое сравнительное тестирование означает, что часть пациентов получает новое лекарство, которое подвергается испытаниям, а остальные – одобренный препарат, применяемый в рамках уже существующей методики лечения. Этот способ называется двойным слепым, поскольку ни больные, ни врачи и младший медперсонал не знают, кто из пациентов какой препарат принимает. Чтобы обеспечить полную анонимность исследования, представители производителя и все, кто имеет отношение к практической процедуре тестирования препарата, незнакомы друг с другом.

Затем доктор Робб подробно рассказывает о серии встреч между ней и ее сотрудниками, с одной стороны, и Лепом и его заместителями – с другой. Кирил ни на одной из этих встреч не присутствовал. Это раз за разом подчеркивает Марта, которая всякий раз вскакивает и интересуется у доктора Робб, кто именно участвовал в тех или иных переговорах. В результате состоявшихся обсуждений представители «ПТ» и УКПМ договорились о проведении двойного слепого тестирования в течение восемнадцати месяцев. При этом двести пациентов должны были принимать «Джи-Ливиа», а еще двести проходить обычный курс химиотерапии. Протокол этого тестирования, габаритами похожий на словарь, Мозес помечает как вещественное доказательство и приобщает к другим вещдокам.

– Скажите, компания «ПТ» планировала самостоятельно проводить эти клинические испытания?

– Нет. Они наняли независимого исполнителя, «Глоубал Интернэшнл». Это компания, которая специализируется на организации и проведении клинических испытаний лекарственных препаратов.

– Это обычная практика для производителя фармацевтической продукции – нанимать стороннюю организацию по проведению клинических испытаний, или, сокращенно, ОКИ?

– Мы, УКПМ, не контактируем напрямую с ОКИ, но большая часть клинических испытаний, результаты которых мы оцениваем сегодня, проводятся именно такими организациями и компаниями. Я могу пояснить, почему это так.

– Пожалуйста, сделайте это, – говорит Мозес, как будто и не проводил с доктором Робб многократных репетиций ее выступления в суде.

– Клинические испытания должны проводиться в строгом соответствии с планом и протоколами, одобренными УКПМ. Лекарства пациентам дают опытные врачи, которых называют исследователями. Причем делается это в целях максимальной объективности в самых разных местах, зачастую в клиниках, которые находятся в разных странах по всему миру. Лишь у очень немногих производителей есть достаточные ресурсы, чтобы делать это своими силами.

– А каким образом осуществляется контроль за состоянием пациентов?

– Как правило, исследователи и подчиненные им сотрудники регулярно осматривают больных, берут у них анализы и снимают их при помощи фото– и видео-камер.

– А что потом происходит с этой информацией?

– Исследователи на регулярной основе вносят накопленную информацию по каждому пациенту в закодированном виде в базу данных ОКИ.

– Эта база данных находится в публичном доступе?

– Не во время проведения тестирования. Как я уже говорила, корректное использование двойного слепого метода клинических испытаний подразумевает, что результаты держатся в секрете до самого окончания процесса – за исключением моментов проведения мониторинга безопасности, который проводится для того, чтобы исключить доступ к базе данных со стороны спонсора и всех участников тестирования.

– А что означает термин «раскрытие данных»?

– Это означает просмотр всей или части информации, находящейся в базе, включая самые чувствительные данные, то есть коды, которые показывают, какое именно лекарство или другой метод лечения применяется в отношении участников тестирования.

– Должны ли сведения о случаях такого раскрытия данных доводиться до УКПМ?

– Как я уже говорила, существует конфиденциальная процедура мониторинга безопасности. О любых других случаях раскрытия информации, происходящих вне рамок соответствующих протоколов, нам должны докладывать.

– Вы были проинформированы о том, что в сентябре 2016 года или когда-либо после этого Кирил Пафко вскрывал базу данных клинических испытаний «Джи-Ливиа»?

– Я протестую, – заявляет Марта. – В вопросе содержится утверждение, не подкрепленное свидетельскими показаниями.

– Переформулируйте вопрос, мистер Эпплтон, – говорит Сонни.

– Получало ли УКПМ когда-либо информацию о том, что база данных тестирования «Джи-Ливиа» вскрыта, до того, как это тестирование было завершено?

– Нет. Никогда. Я проверила документацию, свою и управления. В ходе клинических испытаний мы не получали никаких докладов о каких-либо раскрытиях базы данных – даже от контролеров безопасности, у которых, по-видимому, не возникало причин нам такие доклады присылать.

– Скажите, что такое «серьезное нежелательное событие»?

– Серьезным нежелательным событием называют возникновение в ходе клинических испытаний ситуации, которая потенциально опасна для жизни любого участники тестирования.

– Смерть пациента является серьезным нежелательным событием? – интересуется федеральный прокурор. Мозес, находясь в зале суда, держится настолько невозмутимо, что даже подобный вопрос он может задавать, не боясь показаться самовлюбленным всезнайкой. Доктор Робб, однако, не может сдержать легкую улыбку.

– Определенно.

– А о серьезных нежелательных событиях в ходе клинических испытаний, согласно существующим правилам, в УКПМ должны докладывать?

– Несомненно.

Мозес делает паузу, чтобы продемонстрировать доктору Робб вещественное доказательство с биркой, на которой написано «Компьютер Пафко А». После этого он просит показать вещдок присяжным. Стерны имеют право заявить протест, поскольку вещественные доказательства могут официально считаться таковыми только после того, как криминалисты ФБР объяснят, каким образом они получили скриншот базы данных «Глоубал Интернэшнл» с монитора компьютера Кирила. Но, используя подобную тактику, они вряд ли достигнут многого, поскольку доктор Робб, будучи экспертом, в любом случае может дать показания о происхождении вещдока. Иногда лучшим вариантом защиты в зале суда является демонстрация беззаботности.

– Теперь я хочу привлечь ваше внимание, доктор Робб, к скриншоту с компьютера А доктора Пафко. Что это такое, по-вашему?

– Похоже, это таблица результатов из базы данных клинических испытаний «Джи-Ливиа». Раскрытия данных производились, чтобы выявить случаи серьезных нежелательных событий за шестимесячный период, предшествовавший раскрытию. Соответственно, здесь мы видим раскрытие данных за период с 15 марта по 15 сентября 2016 года, то есть по тот день, когда на основе уже накопленных за шесть месяцев данных базу сформировали.

– А когда вы говорите о «раскрытии», вы имеете в виду, что данные сортируются таким образом, чтобы можно было узнать, кто из пациентов принимает «Джи-Ливиа»?

– Да.

– Среди пациентов, проходивших лечение препаратом «Джи-Ливиа», зафиксированы случаи смерти?

– Да. Эти случаи можно видеть в верхнем правом углу экрана. Их четырнадцать, двенадцать из них имеют пометку, что причиной смерти «не являлось основное заболевание». Из этих двенадцати десять произошли в предыдущем квартале.

– А что еще вы можете сказать по поводу этих смертей, глядя на скриншот с компьютера А доктора Пафко?

– Данные по этим двенадцати эпизодам, которые исследователи внесли в базу, имеют явное сходство: во всех случаях были зафиксированы высокая температура, судороги, повышенное кровяное давление. Симптомы во всех эпизодах возникали внезапно, смерть наступала в течение тридцати шести часов после госпитализации, но часто значительно быстрее.

– К каким выводам вы приходите как эксперт, глядя на эти данные?

– Мне совершенно ясно, что двенадцать пациентов, которые принимали препарат «Джи-Ливиа» более года, умерли в течение полугода по причинам, на первый взгляд не имевшим отношения к раку – их основному заболеванию. Причем похоже, что с течением времени такие случаи происходили все чаще.

– Эти случаи являются серьезными нежелательными событиями, о которых необходимо докладывать в УКПМ?

– Безусловно.

– Если бы вы увидели этот скриншот с компьютера А доктора Пафко или получили доклад, содержащий аналогичную информацию, что бы вы сделали?

– Я бы немедленно остановила процедуру по одобрению «Джи-Ливиа», чтобы провести расследование.

– Теперь я хочу показать вам вещественное доказательство, обозначенное как «Глоубал-А». Что это такое, по-вашему?

– Это такая же сводная таблица, содержащая базу данных по пациентам «Джи-Ливиа» за предшествующие шесть месяцев, но она датирована 16 сентября 2016 года.

– Она такая же, как таблица из компьютера А доктора Пафко?

– Она похожа на таблицу из компьютера А доктора Пафко, но отличается от нее.

– Чем она отличается?

– В таблице «Глоубал-А» двенадцать внезапных смертей никак не отражены.

– Если бы вам представили эти данные, а не данные из компьютера А доктора Пафко, с которых на день раньше был сделан скриншот, продемонстрированный вам несколько минут назад, как бы вы отреагировали?

– Я никак бы не отреагировала. В этой таблице, похоже, все в порядке.

Мозес показывает доктору Робб официальный запрос «ПТ» на разрешение продавать «Джи-Ливиа» через торговые сети, так называемое ходатайство о выдаче лицензии на биопрепарат, которое было представлено в октябре 2016 года. Документ помечен как «вещественное доказательство гособвинения 1».

– Каким образом соотносятся данные в таблице «Глоубал А» с теми данными, которые были приложены к ходатайству «ПТ», то есть к документу с пометкой «вещественное доказательство гособвинения 1»?

– Эти данные идентичны друг другу. К вещественному доказательству гособвинения 1 приложены и другие данные, причем в большом количестве, в том числе включающие доклад о клинических испытаниях. Но все данные из таблицы «Глоубал-А» входят в набор документов, представленных как «вещдок гособвинения 1».

– Кстати, раз уж речь зашла о вещдодке гособвинения 1 и ходатайстве «ПТ» о выдаче лицензии. Вы присутствовали на встрече с представителями «Пафко Терапьютикс», которая состоялась в УКПМ 27 октября 2016 года?

– Да, присутствовала.

– А кто там был из представителей «ПТ»?

Доктор Робб отвечает, что на встрече присутствовали Кирил, Леп и Танакава, и добавляет, что в переговорах принимали участие те же сотрудники УКПМ, которые приходили и на другие подобные мероприятия.

– А обсуждались ли на встрече данные, включенные в доклад о клинических испытаниях, который является частью вещественного доказательства гособвинения 1?

– Да. Если судить по цифрам, то препарат «Джи-Ливиа» показал, что по эффективности он значительно превосходит прежние методики лечения.

– Вы разговаривали в ходе встречи с подсудимым, Кирилом Пафко?

– Да. Когда встреча подходила к концу, я пожала ему руку и сказала: «Поздравляю, похоже, вам опять это удалось».

– Что вы имели в виду?

– Я имела в виду, что препарат «Джи-Ливиа», судя по всему, являлся прорывом в лечении онкологических заболеваний – таким же, как открытие доктором Пафко RAS-белков, за которое он получил Нобелевскую премию.

– Скажите, когда речь идет об одобрении лекарства, кто именно принимает соответствующее решение в УКПМ?

– Если мы говорим о лекарствах, так или иначе имеющих отношение к лечению рака, то есть о таких случаях, которые описаны в документах, включенных в вещественное доказательство гособвинения 1, то все материалы стекаются на мой стол. При этом там должна быть рекомендация моих коллег и группы сторонних экспертов, которая называется комитетом советников. Обычно я составляю рекомендацию и представляю ее моим руководителям и главному уполномоченному инспектору – основываясь на мнениях специалистов управления и моей собственной оценке собранных данных.

– Сколько препаратов, предназначенных для лечения онкологических заболеваний, были одобрены УКПМ без вашей рекомендации за последние шесть лет?

– Ни одного.

– Доктор Робб, если бы вы знали о тех данных, которые налицо в скриншоте с компьютера А доктора Пафко, вы бы поддержали решение об ускоренном одобрении «Джи-Ливиа» в январе 2017 года?

– Ни в коем случае.

Мозес совещается с Фелдом, чтобы удостовериться, что задал все вопросы, подготовленные помощником. У Фелда, похоже, возникли какие-то новые соображения. Мозес кивает и возвращается на прежнее место.

– Вы изучили листок-вкладыш к препарату «Джи-Ливиа»? – обращается он к доктору Робб.

– Изучила.

– Там имеется предупреждение о возможных побочных эффектах МАТ – моноклональных антител. Как по-вашему, это предупреждение составлено должным образом?

– Нет, ничего подобного. Это, можно сказать, просто шаблонный текст. Когда возможные побочные эффекты включают в себя серьезный риск тяжелых осложнений с летальным исходом, мы требуем, чтобы в листке-вкладыше было особое предупреждение в черной рамке.

– И что это за предупреждение?

– Это именно то, что я сказала, в буквальном смысле. Предостережение о возможных проблемах обведено жирной черной рамкой. В этом как раз весь смысл, – поясняет доктор Робб. – Ни врач, ни пациент просто не могут пропустить такое.

В качестве вещественного доказательства, иллюстрирующего слова свидетеля, Мозес предъявляет суду страницу из листка-вкладыша к другому лекарству, выпущенному «ПТ», а затем переводит его изображение на монитор. На нем помещается почти вся страничка. Выглядит она довольно пугающе – как и слова предупреждения, взятые в рамку.

После этого Мозес поворачивается к Марте и говорит:

– Свидетель ваш.

Стараясь сохранять полную невозмутимость, федеральный прокурор, однако, не может до конца сдержать едва заметную злорадную улыбку, которая против воли возникает на его губах. По его мнению, доктор Робб отправила Кирила в нокдаун.

Марта встает. Отец считает ее прекрасным адвокатом, умеющим сохранять полное хладнокровие и не терять головы в зале суда ни при каких обстоятельствах. Она превосходит Стерна и в умении оперировать юридическими аргументами, и в способности построить разговор таким образом, чтобы дезавуировать показания эксперта, выступающего в роли свидетеля. Особенно она хороша в перекрестном допросе мужчин определенного типа – в частности, возрастных офицеров полиции, у которых умные женщины с сильным характером вызывают подсознательное раздражение. Но с годами отец и дочь пришли к пониманию того, что, как бы то ни было, Марта не обладает таким умением выступать с блеском, какое есть у Стерна-старшего. Как правило, лихорадочно готовясь к перекрестному допросу, Стерн суетливо пишет на листке какие-то заметки, перебирает вещдоки, пытается заранее спланировать, в каком порядке он будет задавать вопросы. Однако, встав и приступив к делу, он начинает импровизировать, полагаясь на свою интуицию. Марта же предпочитает придерживаться заранее составленного сценария. Поэтому отец и дочь пришли к молчаливому соглашению, что ключевые моменты процесса, приковывающие к себе всеобщее внимание, возьмет на себя Стерн. Однако оба считают, что будет лучше, если перекрестный допрос доктора Робб проведет Марта. На то есть как минимум две причины. Во-первых, Марта на данный момент гораздо лучше разбирается в сложных процедурах, в соответствии с которыми функционирует УКПМ. Во-вторых, противостояние двух женщин должно произвести большее впечатление на жюри – тем более что доктору Робб предстоит оказаться в весьма затруднительном положении. Последнее становится очевидным сразу же после того, как Марта представляется свидетельнице.

– Доктор Робб, – начинает она, – я хочу зачитать вам выдержку из «Нью-Ингланд Джорнэл оф Медисин», а точнее – из статьи, которая была опубликована шестнадцать лет назад. «Если штат Массачусетс завтра объявит, что собирается разрешить кому-либо управлять чем-то потенциально опасным, как автомобиль, исходя из результатов испытаний, которые проводили водители, это почти наверняка вызовет возмущение на общенациональном уровне. И все же, когда на карту поставлены миллиарды долларов и, что еще важнее, сотни миллионов человеческих жизней, мы позволяем американским фармацевтическим компаниям самим испытывать их продукцию, которую предполагается выпустить в свободную продажу, на предмет безопасности и эффективности. Контролирующая роль правительства в этом вопросе является весьма ограниченной. Вряд ли в этой ситуации будет удивительным, что результаты таких испытаний окажутся ненадежными и приведут к фатальным последствиям».

Мозес встает, возмущенно качая головой из стороны в сторону:

– Я протестую, ваша честь. В ходе этого процесса мы обсуждаем не процедуру клинических испытаний лекарственных препаратов.

В разговор вмешивается Марта:

– Прежде чем вы примете решение, ваша часть, могу я закончить вопрос?

Сонни неохотно поднимает руку в знак согласия.

– Вы знаете, кто это написал, доктор Робб? – интересуется Марта.

Когда она еще только начала зачитывать цитату, на губах свидетельницы возникла горькая улыбка.

– Да, знаю. Это был доктор Джейсон Карденал.

– А кто такой Джейсон Карденал?

– На данный момент он занимает должность главного инспектора Управления по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов.

– Он возглавляет управление?

– Да.

– Я заявляю протест по той же причине, – произносит Мозес. – Это не имеет отношения к делу.

Сонни смотрит на Марту, прищурив один глаз, и Марта отвечает:

– Во-первых, ваша честь, мистер Эпплтон спрашивал, почему УКПМ не проводит тестирования фармакологических препаратов самостоятельно. Доктор Робб ответила, что это слишком дорого. Можно подумать, что дело только в этом! Во-вторых, доктор Робб – основной свидетель гособвинения, который, как предполагается, должен помочь установить, что УКПМ ввели в заблуждение. Так что мои вопросы имеют отношение к делу – особенно если учесть, что глава управления в свое время публично предупреждал, что сама система проверки продукции устроена таким образом, что получаемая УКПМ информация может быть изначально искаженной.

На губах Сонни мелькает улыбка:

– Не знаю, какие у вас еще основания, миссис Стерн, но то, которое вы привели, я принимаю. Протест отклонен.

– Доктор Карденал не раз публично заявлял, что он давно уже изменил свою точку зрения, – вставляет доктор Робб.

– Прошу исключить эту реплику из протокола, – тут же реагирует Марта.

– Принимается. – Сонни смотрит на свидетельницу: – Доктор Робб, пожалуйста, не делайте заявлений по своей инициативе. Ждите вопросов адвокатов и отвечайте на них.

Доктор Робб кивает, и ясно, что ей немного стыдно за то, что она нарушила процедуру. В статье, которую цитировала Марта, доктор Карденал предлагал создать правительственную систему тестирования новых лекарств и биопрепаратов, в рамках которой испытывались бы за сравнительно небольшие деньги все новые лекарства и биопрепараты, предназначенные для продажи в Соединенных Штатах. Фармацевтические компании резко выступили против этой инициативы – как и многие представители Конгресса, которые решили, что реализация этой идеи создаст еще одну огромную бюрократическую машину на федеральном уровне. Кто-то решил, что эта бюрократическая машина будет еще более уязвимой к давлению со стороны лоббистов. В итоге предложение доктора Карденала, несмотря на активную его поддержку со стороны медицинского сообщества, так ни к чему и не привело.

Между тем Марта продолжает перекрестный допрос свидетеля, переводя его в то русло, которое она заранее наметила в разговоре с отцом.

– Доктор Робб, можно ли, обобщая ваши показания, сказать, что сегодня вы не стали бы рекомендовать одобрение «Джи-Ливиа», если бы видели базу данных клинических испытаний, зафиксированную в вещдоке гособвинения «компьютер Пафко А» – в том виде, в котором она существовала на 15 сентября 2016 года?

– Верно, можно.

Марта объяснила Стерну, что доктор Робб никак иначе ответить не сможет – ведь это необходимо УКПМ для того, чтобы как-то оправдать вынесенное им в свое время решение об одобрении препарата.

– Правильно ли я понимаю, – продолжает Марта, – что решение УКПМ по поводу продажи лекарства на территории Соединенных Штатов зависит от того, является ли препарат, согласно результатам тестирования, эффективным и безопасным?

– Правильно.

– Значит, принимая решение по поводу того, одобрять или не одобрять тот или иной препарат, управление не дает никаких моральных оценок, верно?

– Я не понимаю вопроса.

– Гипотетически, если вы решили, что, согласно стандартам УКПМ, лекарство является безопасным и эффективным, то вы порекомендуете одобрить его – даже если в ходе испытаний имели место серьезные ошибки, удаление части информации из базы данных или даже прямая ложь и подтасовки? Так?

– Я не представляю, как можно гипотетически предполагать подобное. Как я могу быть уверена, что лекарство является безопасным и эффективным, если производитель препарата солгал нам? Подождите, я должна все это обдумать. Но да, никаких моральных оценок мы не выносим.

– Но получается, что мошенничество, если исходить из мнения, которое вы высказали по поводу процедуры одобрения препаратов, – это то, что в данном вопросе к делу не относится?

– Я не считаю, что для сотрудников управления это к делу не относится. Как вам известно, УКПМ за-явило…

– Простите, – прерывает Марта свидетельницу и поднимает руку. Доктор Робб собиралась сослаться на попытки УКПМ объяснить общественности, что управление одобрило «Джи-Ливиа» по той причине, что его ввели в заблуждение, мошенническим образом подтасовав данные тестирования. Это еще одна тема, затрагиваемая в гражданских исках против изготовителя препарата, которая по специальному решению судьи не должна упоминаться в ходе процесса – присяжные не должны слышать о ней ни слова.

– Я задаю вопросы именно вам, доктор Робб, а не кому-либо другому из сотрудников вашего управления, – говорит Марта. – Вы находитесь в зале суда и являетесь свидетелем, дающим показания.

– Я понимаю.

– Значит, сегодня, находясь здесь, в зале суда, вы утверждаете, что единственная причина, по которой вы отказались бы рекомендовать одобрение препарата «Джи-Ливиа», – это то, что двенадцать смертей, зафиксированных с помощью вещдока «компьютер Пафко А», вызвали бы у вас сомнение в том, что лекарство безопасно и эффективно?

Доктор Робб недовольно кривит губы и на мгновение задумывается, после чего отвечает:

– Да, я говорю именно это.

– Для того чтобы вы приняли такое решение, не имело бы принципиального значения, фиксированы ли эти смерти как серьезные негативные события, верно?

– Ну, я не уверена, что могу сказать, что это не имело бы значения.

– Доктор Робб, вы можете привести пример, когда УКПМ отказалось одобрить новое лекарство только потому, что в ходе испытаний было допущено нарушение установленной процедуры?

Свидетельница некоторое время колеблется, а затем отвечает:

– Мне надо подумать.

Марта возвращается к столу защиты и берет с него пухлый том в мягкой обложке, по размерам и толщине похожий на телефонный справочник округа Киндл.

– Это – копия Свода федеральных предписаний, который содержит в том числе большинство правил, официально установленных вашим управлением для проведения клинических испытаний лекарственных препаратов.

На самом деле том, который держит в руках Марта, – вариант Свода предписаний, выполненный гораздо более крупным шрифтом, чем официальное издание, и потому куда более внушительный на вид. Но доктор Робб, которая в этот момент явно думает о запрете Сонни на обсуждение в ходе процесса некоторых тем, ограничивается коротким «да».

– И как часто так случается, доктор Робб, что заказчик клинических испытаний, он же производитель тестируемого препарата, во время клинических испытаний нарушает установленные процедуры?

– Я предполагаю, что это происходит каждый день. Но не все процедуры одинаково важны.

Марта требует исключить вторую фразу реплики из протокола. Сонни поддерживает адвоката защиты. Затем судья, глядя на свидетельницу, говорит:

– Доктор Робб, еще раз прошу вас воздержаться от оценочных заявлений. Ваше дело – выслушивать вопросы, которые вам задают, и отвечать на них. Не принуждайте меня ставить вас в угол.

Доктор Робб в ответ смеется – как и большинство присутствующих в зале суда. Сонни между тем продолжает:

– Мистер Эпплтон, сидящий вон там, очень хороший юрист, и, если он решит, что есть еще какие-то факты, о которых присяжным следует знать, он задаст вам соответствующие вопросы. Но после того, как миссис Стерн закончит со своими вопросами.

– Поняла, – кивает доктор Робб.

Марта стоит в нескольких футах от нее и все еще держит в руках толстый том.

– Возвращаясь к вопросу, который я вам только что задала, доктор Робб. Многие лекарства не были бы одобрены вашим управлением, если бы этому мешали нарушения существующих требований и процедур.

Свидетельница хмурится, обдумывая слова адвоката, а затем говорит:

– Укол.

– Я вовсе не фехтую с вами, доктор.

– Я понимаю. Полагаю, то, что вы говорите, более или менее верно.

– Между прочим, доктор Робб, вам известно, сколько генеральных директоров компаний, которые не сообщили должным образом об имевших место в ходе тестирования серьезных негативных фактах, были подвергнуты суду?

– Я протестую, – говорит Мозес, и Сонни его тут же поддерживает. Тот факт, что кто-то совершил такое же правонарушение, как Пафко, и остался безнаказанным, не снимает вины с подсудимого.

– Но проблема в том, доктор Робб, что, если исходить из ваших сегодняшних показаний, ваше мнение, что вы могли бы не поддержать одобрение «Джи-Ливиа» не связано с тем, получало или не получало УПКМ доклады о нарушении правил и процедур. Это так?

– Вопрос уже задавался, и ответ на него прозвучал, – вставляет Мозес.

– Вопрос был сформулирован несколько иначе, но я думаю, что мы все уловили, в чем суть, миссис Стерн, – заявляет Сонни. – Все что учитывалось при решении вопроса об одобрении «Джи-Ливиа» – это является ли препарат безопасным и эффективным. Пожалуйста, продолжайте.

Как это часто бывает в ходе судебных процессов, на которых в качестве обвиняемых выступают «белые воротнички», Стерны пытаются построить защиту в соответствии со старой шуткой о человеке, который предстал перед судом из-за того, что его пес укусил соседа. На суде хозяин собаки выдвинул три аргумента в свою защиту: 1. Я всегда вожу своего пса на поводке, поэтому он не мог укусить соседа. 2. Мой пес очень стар, и у него нет зубов. Поэтому он не мог укусить соседа. 3. У меня нет никакого пса.

Стерн надеется, что к концу процесса вещественные доказательства и показания свидетелей позволят защите утверждать, что Кирил вовсе не просил Венди Хох вносить коррективы в базу данных. Однако, если присяжные придут к иному выводу, Стерны хотят в качестве запасного варианта иметь возможность сказать, что корректировка данных не имела никакого значения, потому что она не была «существенным» фактором с точки зрения закона и существующих инструкций. И Марта методично продвигается к этой цели, стараясь заставить доктора Робб признать, что ни искажение данных само по себе, ни нарушение установленных процедур и правил не имеют решающего значения при решении вопроса о том, отвечает ли «Джи-Ливиа» стандартам УКПМ.

– Поговорим о таких понятиях, как «безопасный» и «эффективный». Скажите, какой смысл УКПМ вкладывает в словосочетание «безопасный препарат»? – интересуется Марта.

– Видите ли, мы одобряем тот или иной препарат, если понимаем, что его положительное воздействие на целевую категорию пациентов перевешивает побочные эффекты и потенциальные риски его применения.

– То есть даже если лекарство убьет какую-то часть больных, оно все равно может быть признано достаточно безопасным для того, чтобы УКПМ его одобрило?

– Теоретически да.

– И фактически тоже, не так ли? Ваше управление и сотрудничающие с вами организации частенько одобряют тот или иной продукт или лекарство и выпускают его на рынок, несмотря на большую вероятность того, что кто-то из-за этого погибнет, разве не так?

Марта отнюдь не случайно употребляет выражение «большая вероятность», присутствующее в тексте статута об убийствах.

– Такой подход позволяет спасти жизни многим людям. Да, это так.

– А теперь скажите, доктор Робб, когда вы готовились к даче свидетельских показаний, вам позволили прочитать расшифровку показаний доктора Бруно Капеча, которые он представил суду по этому делу?

Мозес заявляет протест по поводу слова «позволили». Существующее правило, запрещающее свидетелям знакомиться с показаниями других свидетелей, данными в суде, не распространяется на экспертов. Сонни просит Марту переформулировать вопрос. В итоге доктор Робб заявляет, что не знает, о чем Капеч сообщил присяжным.

– Вам известна профессиональная репутация доктора Капеча как квалифицированного онколога-эпидемиолога?

– Безусловно.

– Он авторитетный специалист в своей сфере?

– Несомненно.

– Что ж, в порядке обсуждения того, что вы только что сказали, я вам сейчас покажу часть расшифровки показаний доктора Капеча. Вам хорошо видно?

Через какое-то время на мониторе появляются две страницы текста, отпечатанного на машинке или набранного на клавиатуре компьютера.

– Доктор Капеч сообщил всем нам, что от двадцати пяти до тридцати процентов пациентов, которым диагностирован немелкоклеточный рак легких второй стадии, умирают меньше чем через четырнадцать месяцев.

– Понятно, – откликается доктор Робб.

– А теперь, – продолжает Марта, – я хочу вернуться к вещдоку гособвинения, поименованному «компьютер Пафко А». Я говорю о базе данных клинических испытаний «Джи-Ливиа» в том виде, в котором она существовала на 15 сентября 2016 года, то есть через семнадцать месяцев после начала тестирования.

Пинки в это время снова выводит на монитор тот самый скриншот.

– Мы почти не говорили о другой части клинических испытаний, то есть о пациентах, которые проходили химиотерапию, – продолжает Марта. – Это стандартная процедура лечения, с результатами которой предполагалось сравнить результаты применения «Джи-Ливиа». Вы помните, какой процент смертей был зафиксирован среди этой, второй части больных?

Мозес пытается заявить протест на том основании, что обсуждение подробностей, касающихся второй половины целевой группы пациентов, не имеет отношения к делу, но Сонни его отклоняет. Судебная процедура предусматривает, что, если присяжные узнали содержание части какого-либо документа, они также имеют право знать, о чем еще в нем говорится.

– У меня имелась информация об этом. Если память мне не изменяет, эффективность лечения с помощью «Джи-Ливиа» была значительно более высокой. Кажется, смертность у второй части пациентов превышала двадцать процентов.

– Давайте не будем гадать, – говорит Марта. На экране монитора появляется вторая часть базы данных клинических испытаний. Из нее следует, что через те же семнадцать месяцев после начала клинических испытаний из сорока девяти больных, которых лечили с помощью химиотерапии, умерли более двадцати пяти процентов. Восемь пациентов прекратили свое участие в эксперименте, что, по словам доктора Робб, считается обычным делом.

– А теперь сопоставим все эти данные, – подытоживает Марта. – Скриншот с компьютера А доктора Пафко показывает, что в процессе лечения препаратом «Джи-Ливиа» шесть процентов пациентов умерло из-за внезапно возникших осложнений, верно?

– Да.

– И лишь пять процентов больных умерло по причинам, которые так или иначе были напрямую связаны с их основным заболеванием – раком.

Видно, что эта фраза приводит доктора Робб в некоторое замешательство. Пользуясь этим, Марта вместе с ней проходится по базе данных строчка за строчкой. После примерно пяти минут подробного изучения всех деталей свидетельница соглашается, что пять процентов, то есть десять пациентов, судя по всему, умерли от рака или его последствий.

– То есть на тот момент, а именно примерно через семнадцать месяцев после начала клинических испытаний, умерли одиннадцать процентов пациентов, принимавших «Джи-Ливиа» против более чем двадцати пяти процентов смертей среди больных, которых лечили стандартными методами. Верно? – гнет свое Марта.

– Цифры показывают именно это.

– Получается, что, исходя из вашего описания понятия «безопасный и эффективный препарат», «Джи-Ливиа» можно считать именно таковым.

Доктор Робб снисходительно улыбается, словно Марта – непослушный ребенок, а не адвокат защиты.

– Могу я кое-что объяснить? – спрашивает свидетельница, глядя на Сонни.

– Пожалуйста, отвечайте на вопрос, доктор Робб.

– Да, конечно, если негативные явления зафиксировали через семнадцать месяцев после начала тестирования, можно было бы сказать, что препарат «Джи-Ливиа» более безопасен, чем традиционные методики лечения.

– Даже при наличии случаев внезапной смерти?

– Да. Но эти смерти начались после примерно тринадцати месяцев лечения пациентов при помощи «Джи-Ливиа». И никто не знает, исходя из этих цифр, чего можно ожидать, если пациенты и дальше будут принимать «Джи-Ливиа». Скажем, не настигнет ли внезапная смерть еще восемьдесят процентов больных в течение следующего года. Именно этот вопрос встает в связи с уже имеющимися случаями гибели больных. И поэтому я не могла и не могу сказать, что «Джи-Ливиа» безопасен.

– То есть «Джи-Ливиа» не мог быть признан безопасным, потому что вы не знали, что будет с пациентами в будущем – по прошествии какого-то времени?

– И еще потому, что я не знала, что явилось причиной смерти погибших пациентов. Эти случаи были таинственными. Большинство исследователей в качестве причины летального исхода назвали ИМ – инфаркт миокарда…

– То есть сердечный приступ?

– Да, причиной смерти называли сердечный приступ – потому, что каждый из этих случаев рассматривался в отдельности. Если же взглянуть на них более широко, то существует много других вариантов, и все они должны быть изучены. Больные с онкологией принимают много лекарств, так что вполне возможно, что дело во взаимодействии каких-то препаратов. Мог иметь место производственный брак при изготовлении «Джи-Ливиа». Если бы вы дали мне время, я могла бы перечислить много разных версий.

– Но раз уж мы сегодня находимся здесь, доктор, то будем исходить из сложившегося на сегодняшний день консенсуса специалистов-медиков, что причиной этих смертей была аллергическая реакция, верно?

– В общем, да. Патологоанатомы, которые изучили все симптомы, единодушны в этом заключении. Правда, когда лекарство вызывает аллергическую реакцию только через год после начала применения – это очень необычно. По идее, аллергия у некоторых из пациентов должна была бы проявиться гораздо раньше. Но даже сейчас у меня остаются кое-какие вопросы. Возможно, проблема заключалась в какой-то добавке к лекарству – скажем, в каком-то вспомогательном веществе, которое способно вызывать реакцию. Честно говоря, я не исключаю даже того, что сам препарат «Джи-Ливиа» способен со временем вызывать какие-то изменения в химических процессах, протекающих в человеческом организме, а это, в свою очередь, могло спровоцировать аллергические реакции.

– Но с точки зрения перспектив безопасности препарата ваши оценки, доктор Робб, касаются не вопроса о причинах возникновения аллергической реакции, а вопроса о том, можно ли ее купировать, так ведь?

– Ну, одно обычно связано с другим, но по большому счету все действительно обстоит именно так.

– Доктор Робб, одобряло ли УКПМ лекарства, по поводу которых установлено, что они могут вызывать у пациентов аллергические реакции?

– Конечно.

– И много было таких?

– Много.

– И некоторые из них могут вызывать очень тяжелую, даже фатальную аллергию?

– Да, соглашусь.

– А пока эти препараты совершенствуются, УКПМ требует, чтобы в листке-вкладыше было предупреждение в черной рамке, о котором вы упоминали?

– Да.

– Насколько мне известно, иногда управление также требует, чтобы в отношении некоторых препаратов действовала так называемая Стратегия оценки рисков и смягчения последствий. В отношении «Джи-Ливиа» это могло бы выразиться в том, чтобы его назначали бы лишь в определенных ситуациях? Например, вы могли бы установить такой порядок, чтобы инъекции делались только в условиях стационара и пациент оставался в больнице в течение семидесяти двух часов после укола?

– Полагаю, да.

– Делало ли УКПМ что-либо подобное в прошлом, когда речь шла о лекарствах, способных вызвать анафилактический шок?

На губах доктора Робб появляется улыбка, в которой чувствуется оттенок горечи.

– Уверена, у вас есть подходящие примеры, миссис Стерн.

Марта тоже улыбается – она чувствует, что ей удается держать свидетельницу под контролем.

– Я лишь пытаюсь подчеркнуть, доктор Робб, что существуют установленные методы борьбы даже с очень острыми аллергическими реакциями. И с их помощью удается снизить вероятность смерти пациентов. Ведь так?

– Я бы сказала, что в целом это правда. Но мы не знаем, насколько эффективными были бы эти методы в случае с аллергической реакцией, вызываемой «Джи-Ливиа».

– Однако, учитывая опыт, накопленный медиками, полагаю, вы, находясь здесь, не станете отрицать, что сокращение благодаря им количества фатальных случаев аллергии было бы вероятно?

– Вероятно? Да. Но мне бы хотелось видеть результаты соответствующих клинических испытаний, чтобы быть в этом уверенной.

– Что ж, хорошо. Еще вы выражали беспокойство по поводу того, что неизвестно, как часто возникали бы у пациентов аллергические реакции на «Джи-Ливиа» по мере увеличения периода приема ими препарата. Верно?

– Верно.

– А теперь скажите, что такое подтверждающее исследование?

– Это исследование, которое заказчик или изготовитель препарата проводит после того, как мы одобрили его в ускоренном порядке. Другими словами, поскольку в таких случаях период клинических испытаний перед одобрением бывает короче обычного, мы просим изготовителя понаблюдать за пациентами, принимающими лекарство, еще какое-то время.

– А вам известно, что «Пафко Терапьютикс» выполнила это требование УКПМ и провела подтверждающее исследование «Джи-Ливиа» с участием тысячи пациентов, включая более двухсот человек, на которых препарат изначально тестировали двойным слепым методом?

Мозес тут же вскакивает с места. Он возражает против любых ссылок на подтверждающее исследование. Сонни сначала пытается обсудить вопрос в короткой конфиденциальной беседе с представителями обвинения и защиты прямо в зале, но потом просит доктора Робб и присяжных на время удалиться. Федеральному прокурору и членам его команды явно известно о том, что вот-вот всплывут результаты последнего подтверждающего исследования, и приготовлено много аргументов в пользу того, что судья не должен допускать даже упоминания о них. Исследование распланировали на три года, но оно продолжалось всего двадцать три месяца – до того момента, когда «Джи-Ливиа» изъяли из продажи. По этой причине полученные данные не были, как выражаются ученые, «подчищены», чтобы объяснить все некой статистической аномалией. Однако еще важнее, как поясняет Мозес, что мошенничество, в котором обвиняют Пафко, состояло в том, что он внес изменения в базу данных клинических испытаний и позволил в таком виде представить ее УКПМ – а значит, последующие события уже не имели никакого значения.

В большинстве случаев аргументы Мозеса возобладали бы. Но доктор Робб была приглашена не просто как свидетель, но и как эксперт. А значит, она может давать показания не только в рамках рассматриваемого дела. То есть в ходе перекрестного допроса адвокат со стороны защиты может просить ее высказаться по более широкому кругу вопросов, чтобы выяснить ее экспертное мнение.

– Доктор Робб неоднократно заявляла, что ее мнение, согласно которому «Джи-Ливиа» не является безопасным и эффективным препаратом, сегодня продолжает оставаться преобладающим, – заявляет Марта. – Соответственно, доктор Пафко имеет право усомниться в справедливости этого мнения и компетентности доктора Робб, используя для этого любые сведения, собранные на данный момент.

После еще одного недолгого спора Сонни соглашается с Мартой. По словам судьи, Мозес может поставить вопрос о ценности и убедительности первичных данных, собранных в ходе подтверждающего исследования, после перекрестного допроса.

Доктора Робб снова приглашают в зал суда. На мониторе компьютера появляется таблица результатов подтверждающего исследования.

– Доктор Робб, позвольте мне вам напомнить, что, по словам доктора Капеча, от двадцати пяти до тридцати процентов больных с немелкоклеточным раком легких второй стадии умирают в течение четырнадцати месяцев. Теперь, глядя на цифры первичных данных подтверждающего исследования, скажите, какая доля пациентов, принимавших «Джи-Ливиа», включая тех, кто, как мы знаем, умер от аллергической реакции, – какой процент этих людей умер через двадцать три месяца?

– Похоже, цифра примерно та же – около тринадцати процентов.

Как ни странно, количество смертей от аллергии в ходе подтверждающего исследования не увеличилось. Сообщество медиков, так или иначе имеющих отношение к лечению онкологических заболеваний, довольно невелико, и среди части специалистов все же распространились слухи о случаях смертей пациентов в ходе изначального тестирования «Джи-Ливиа». Похоже, что они по собственной инициативе стали использовать в отношении пациентов методики лечения, предотвращающие возникновение или ослабляющие аллергические реакции, даже при отсутствии в листке-вкладыше предупреждения в черной рамке.

– Если допустить, что данные, полученные в ходе дополнительного исследования, подтвердили уже существовавшую статистику, это можно считать важным обстоятельством?

– Для нас, онкологов, это очень важное обстоятельство. Если подсчеты были точными, то можно сказать, что речь идет об очень серьезном увеличении процента выживаемости.

– А если так, доктор Робб, то есть если исходить из того, что стратегия снижения риска возникновения аллергических реакций была успешной, а данные дополнительных исследований подтверждались специалистами по статистике, то что же получается? Если суммировать все это, сегодня вы бы по-прежнему сделали вывод, что «Джи-Ливиа» не является безопасным и эффективным препаратом?

Это очень неприятный момент для доктора Робб – она явно чувствует себя не в своей тарелке.

– Я не могу говорить от имени всего УКПМ.

– Как мы уже говорили раньше, доктор Робб, именно вы, а не кто-либо из ваших коллег, находитесь на свидетельской трибуне в зале суда. Скажите, сегодня вы по-прежнему придерживаетесь мнения, что «Джи-Ливиа» не является безопасным и эффективным лекарством – с учетом всех допущений, которые я сделала?

– Это слишком большие допущения. С таким же успехом я могу допустить, что люди могут перестать заболевать раком.

В беседу вмешивается Сонни:

– Хватит вилять, доктор Робб. Миссис Стерн имеет право получить ответ на свой вопрос.

Хотя Стерн, лично хорошо зная Сонни, не мог предвидеть, что дойдет до этого, Кирил оказался прав, когда как-то отметил, что она иногда бывает несколько раздражительной во время судебных процессов. После двадцати лет работы в должности судьи запасы ее терпения, когда речь идет о стандартных судебных трюках как со стороны юристов, так и со стороны свидетелей, действительно истощились. Это характерно для многих судей с большим стажем. Но резкие слова, сказанные Сонни, сидящей в судейском кресле, похоже, пугают доктора Робб. Она резко выпрямляется. Лицо ее по-прежнему выражает тревогу.

– И все же это слишком широкие допущения. Однако, если бы они оказались обоснованными, полагаю, я бы засомневалась, что мне следует остаться при прежнем мнении. Но знаете что? Когда я нахожусь здесь и отвечаю на какие-то гипотетические вопросы, все это напоминает мне какой-то эксперимент, причем с использованием вымышленных данных и параметров. Мы же, и я в том числе, делаем отнюдь не воображаемую работу. Мы имеем дело с человеческими жизнями. Если бы я всерьез отвечала на вопросы, которые мне здесь задают, мне бы потребовалось для этого гораздо больше времени, и я должна была бы учесть множество самых разных факторов, причем подойти к этому куда более тщательно, чем я могу, находясь здесь.

Марта пристально смотрит на доктора Робб, и Стерну приходится сдерживать себя, чтобы не положить ладонь на плечо дочери, призывая ее успокоиться. Робб сделала максимум возможного, чтобы запутать свой ответ и обставить его со всех сторон оговорками. Но за водопадом сказанных ею слов вряд ли удастся скрыть произнесенную ею фразу – «я бы засомневалась, что мне следует остаться при прежнем мнении». Чувствуется, что, если Марта еще раз надавит на доктора Робб, та, вероятнее всего, сформулирует свою мысль более определенно – или же вообще скажет все напрямик.

Марта, которая продолжает хранить молчание, и сама приходит к такому выводу. Она почувствовала, как за какую-то секунду общее настроение в зале суда изменилось. Все присутствующие понимают, что свидетельница сделала важнейшую уступку или даже признание. Исходя из буквы закона, Мозес прав – присяжные все еще имеют полномочия признать, что Кирил в 2016 году совершил мошенничество. Но после того, что сказала доктор Робб, возникает вопрос – признают ли члены жюри виновным в мошенничестве семидесятивосьмилетнего лауреата Нобелевской премии за подтасовку нескольких цифр, учитывая, что созданное им лекарство реально спасает жизнь и к тому же, скорее всего, в любом случае будет одобрено и получит лицензию.

Марта возвращается в ложу защиты, чтобы оставить на столе листы с данными подтверждающего исследования, которые она до этого держала в руках. Она, кажется, уже собирается сесть, что было бы вполне логично, но вдруг поднимает руку, давая понять, что еще не закончила.

– Еще одно, доктор Робб. Вы говорите, что несколько раз встречались с представителями компании «ПТ» в Вашингтоне, чтобы обсудить вопросы, связанные с «Джи-Ливиа». Между первой такой встречей в 2014 году, когда «ПТ» пыталась добиться признания препарата средством прорывной терапии, и последней, которая состоялась в октябре 2016 года, в скольких таких встречах вы принимали участие? Всего?

– По-моему, в четырех.

– А присутствовал ли на какой-либо из этих четырех встреч Кирил Пафко?

– Да, на первой и на последней.

– А кто во время всех этих встреч был главным представителем компании «ПТ»?

– Доктор Леп Пафко.

– А в октябре 2016 года, когда УКПМ представили результаты клинических испытаний, кто выступал от имени компании?

– Вы хотите сказать, кто делал доклад? Кирил сказал несколько слов, но в основном говорил Леп Пафко.

Марта делает знак Пинки, и на демонстрационном мониторе появляется титульный лист заявки на получение лицензии на «Джи-Ливиа» из вещественного доказательства гособвинения 1.

– Прошу обратить внимание, – говорит Марта. – Эта часть документа – официальная форма УКПМ 356-эйч. На ней имеются поля шириной от тридцати до тридцати пяти знаков. На них какой-то ответственный руководитель своей подписью удостоверяет, что компания «ПТ» выполнила все требования закона и существующие правила. Они в самом деле соблюдались?

– Нет. На мой взгляд, нет.

– А человеком, который удостоверил этот документ своей подписью, был доктор Кирил Пафко, мой подзащитный на этом процессе, не так ли?

Доктор Робб улыбается. Подпись прекрасно видна на экране.

– Нет.

– Тогда кто это сделал?

– Доктор Леп Пафко, медицинский директор и старший вице-президент.

– Доктор Леп?

Марта делает небольшую паузу и молча бросает на доктора Робб подозрительный и недоуменный взгляд, после чего объявляет, что больше у нее вопросов нет.

Сонни объявляет перерыв на ланч. Как только присяжные выходят из зала, Стерн встает и обнимает Марту за плечи.

– Блестяще, – говорит он. – Это было твое лучшее выступление в жизни.

Марта сияет, от души радуясь похвале отца. Пинки и несколько юристов из крупных фирм, занимающихся гражданскими исками к «ПТ», которые наблюдали за происходящим с галереи, тоже собираются вокруг Марты, чтобы выразить ей свое одобрение – негромко. Стерн отходит в сторону, оставив дочь с поклонниками ее адвокатского таланта, и тут только замечает, что Донателла, сидящая за спиной Кирила, наклонилась вперед, к супругу. Ее рука лежит на спинке стула, на котором сидит ее муж. Взгляд, который она мечет в Стерна из-под своих угольно-черных бровей, настолько грозен, что у пожилого адвоката замирает сердце. Жена Кирила встает и, приблизившись к Стерну вплотную, шепчет весьма любезным тоном, который совершенно не вяжется с выражением ее лица:

– Сэнди, позволь нам с Кирилом пригласить тебя на ланч.

15. Сын своей матери

Теперь, когда СМИ стали отправлять большое количество фотографов для освещения ежедневных судебных заседаний, Кирил начал сам ездить в суд и подвозить туда Донателлу, паркуясь в паре кварталов у отеля «Грешэм». Стерн и супруги Пафко медленно спускаются по центральной лестнице здания суда, минуя фигурные гипсовые панели, которыми отделаны стены. Кирил по пути звонит отельному парковщику. К тому моменту, когда вся троица оказывается на улице, молодой человек успевает подогнать машину четы Пафко к обочине у выхода. Это не «Мазерати» Кирила, а его старый «Кадиллак». За долгие годы знакомства со Стерном Пафко приобрел несколько автомобилей у того же дилера, услугами которого пользовался и адвокат. Дилер – в прошлом клиент Стерна, которому адвокат в свое время представил своего друга. Теперь серый «Кадиллак Эс-Ти-Си» принадлежит Донателле.

– А где же шедевр итальянского автопрома? – интересуется Стерн, имея в виду «Мазерати». Ему отвечает Донателла:

– У Кирила теперь, по сути, две машины, – говорит она. – Его авто так часто простаивает в мастерской, что он пользуется моей три раза в неделю.

Это скорее шутливый укол. В своем возрасте Донателла водит машину, пожалуй, не чаще, чем Стерн. Что же касается Кирила, то он сам признает, что «Мазерати» – роскошный автомобиль, но настолько капризный, что ему иногда кажется, будто у машины аллергия на тротуары.

Через несколько минут все трое оказываются в университетском клубе. Снаружи здание похоже на средневековую постройку, мебель внутри, пожалуй, тоже подошла бы королю Артуру: она сделана из резного дуба, а ее красная кожаная обивка прекрасно гармонирует с дубовыми же панелями, которыми отделаны стены. Ресторан вознесен на высоту третьего этажа. Своеобразным украшением помещения служат массивные балки и витражные стекла.

Когда все трое усаживаются за столик, Донателла принимается мило болтать, рассказывая о том, как они с Кирилом накануне посетили виолончельный концерт музыкального училища, на котором блистала старшая дочь Лепа, четырнадцатилетняя Штеффи. Грета, жена Лепа, по происхождению немка, а по профессии – химик. Леп познакомился с ней, когда они оба учились в аспирантуре. Однако Грета, помимо всего прочего, еще и прекрасный музыкант. Слушая Донателлу, Стерн еще раз отмечает про себя, как замечательно в ней сочетаются энергия и изящество. Она всегда великолепно одета. Сегодня на Донателле юбка цвета шерсти ламы с грубоватой текстурой и черный вышитый жакет. Она буквально излучает уверенность в себе. Бриллианты в ее украшениях весьма крупные, и Донателла не надевает их по каким-то особенным случаям, а носит как некий знак отличия. Во время встреч со Стерном, на которых Донателла до этого иногда присутствовала, она, как правило, больше молчала. Но сегодня, когда разговор заходит о происходящем на процессе, она проявляет необычную для нее активность.

– Сэнди, нужно немедленно прекратить все разговоры про Лепа, – заявляет она. – Кирил не спасет свою голову, сунув в петлю голову сына.

Сам Кирил ничего не говорит, но энергично кивает. Из-за своей старомодной галантности по отношению к супруге он в ее присутствии в основном соглашается со всем, что она говорит – по крайней мере, при других людях. Стерн давно уже пришел к выводу, что нет более сложных отношений между людьми, чем отношения в браке, и более непрозрачных для окружающих. Какое место занимают дети в этой сложной диспозиции – это зачастую весьма тонкий вопрос с массой нюансов. Таков еще один из трюков матери-природы. Порой два человека проникаются такой страстью друг к другу, что другим людям приходится как бы вклиниваться в эти отношения, искать в них некую свою нишу. Но место Лепа в эмоциональной иерархии, существующей в душе его матери, очевидно.

– Донателла, дорогая моя, – говорит Стерн, – победа в процессе по уголовному делу достигается путем создания сомнений – обоснованных сомнений. Я заверяю вас, что ни у Марты, ни у меня нет намерения попытаться доказать, что в преступлениях, перечисленных в обвинении, виновен Леп. Такая позиция, честно говоря, не выдерживает серьезного анализа. Но при этом любую причину, по которой присяжные могут признать Кирила невиновным, следует считать приемлемой, разве не так? Я знаю, что Леп серьезно беспокоится за отца. Очень часто мы внедряем в сознание присутствующих, в том числе присяжных, некую мысль и даем ей развиваться. И в данном случае наше намерение состоит именно в этом. Позвольте мне напомнить вам, Донателла, что Леп защищен иммунитетом. Так что никакого вреда не будет, если мы кивнем не на Кирила, а в другом направлении, верно ведь?

Донателла, судя по всему, не принимает это объяснение. Она мотает головой, причем так энергично, что у нее трясутся щеки – от этого она выглядит по-настоящему старой.

– Но у Лепа впереди десятки лет карьеры, – говорит она. – Если его репутация будет разрушена, это не станет победой ни для кого из нас.

Донателла бросает через стол взгляд на мужа, который снова послушно кивает.

Лепу в любом случае достанутся как минимум 100 миллионов долларов. К тому же он довольно скоро получит контроль над компанией – это произойдет, когда Кирил либо отправится за решетку, либо уйдет на покой. Однако если присяжные решат, что Леп в течение многих лет работал рука об руку с мошенником, люди в самом деле могут начать подвергать сомнению безупречность его репутации.

Стерн уже запланировал на вечер встречу у себя в офисе с Кирилом с глазу на глаз. Они должны начать обдумывать важный вопрос – какой линии защиты они будут придерживаться. Стерн собирается учесть при обсуждении этой темы то, что сказала за ланчем Донателла. Кирил не раз говорил Стерну, что ни под каким видом не хочет приплетать к делу Лепа – но, правда, он никогда не выражал этого так четко и ясно, как Донателла.

– Я, разумеется, выполню ваши пожелания, – говорит Стерн. – Честно говоря, я сомневаюсь, что у нас есть еще что-то на эту тему, что мы могли бы добавить к уже сказанному.

Пожалуй, единственное, что Стерн подправил бы, если бы имел возможность, – это окончание перекрестного допроса доктора Робб, который проводила Марта. Она говорила отцу накануне вечером, что собирается «позвонить в звонок» по поводу Лепа. Но тонкие, изощренные действия никогда не были ее сильной стороной.

Вскоре ланч заканчивается. Донателла и Кирил собираются ненадолго заехать в ближайший магазин, чтобы выбрать подарок ко дню рождения для одного из своих внуков. Стерн возвращается к зданию суда один на такси, все еще обдумывая только что состоявшийся разговор.

«Это сделал Леп!» Такая линия защиты в течение долгого времени казалась весьма соблазнительным вариантом для адвокатов подсудимого. Например, именно у Лепа как у медицинского директора компании «ПТ» хранились коды, позволяющие раскрыть сведения, содержащиеся в базе данных, если когда-либо возникнет такая необходимость. К тому же именно он в основном поддерживал контакты с представителями УКПМ. Леп при желании мог назваться доктором Пафко в телефонном разговоре с Венди Хох. Стоит Стерну дать волю своим сентиментальным надеждам на невиновность Кирила, как его мысль начинает работать в этом направлении.

Проблема в том, что, когда он и Марта размышляли о возможности взвалить вину на Лепа, оказалось, что эта версия вступает в прямое противоречие с фактами. Леп никогда не стал бы действовать так грубо и пытаться обвести вокруг пальца Венди Хох. Эксперты сходятся во мнении, что человек, имеющий докторскую степень в области информатики, использовал бы куда более элегантные и изощренные способы внесения в базу измененных данных и сопутствующих параметров. А самое главное – у Лепа имеется железное алиби. Кирил все еще сидел в своем компьютере, отправляя Ольге скриншот с неизмененной базой данных, когда, согласно информации из аэропорта, Леп уже сел в самолет, вылетающий в Сиэтл. И он явно отправился в аэропорт из дома, в то время как Кирил говорил с Венди Хох по телефону из своего офиса.

С другой стороны, тот факт, что Леп не является главным виновным в деле, вовсе не означает, что он такой простак, что ни о чем не догадывался – хотя именно это он будет утверждать, оказавшись на свидетельской кафедре. На этом особенно настаивает Марта. Она уже давно утверждает – хотя и не имеет, по мнению Стерна, достаточных аргументов в пользу этой точки зрения, – что, если бы она и ее отец вдруг получили в свое распоряжение машину времени, они бы легко выяснили следующее. Кирил решил позвонить Венди Хох в приступе паники, а затем все рассказал Лепу после того, как тот вернулся из поездки. Именно в соответствии с такой моделью поведения жили эти двое мужчин в течение десятилетий – Кирил неизменно выступал в роли лидера, берущего на себя ответственность, а Леп неизменно послушно следовал указаниям отца. Так они прожили почти пятьдесят лет, и все эти годы для Лепа не было ничего более важного на свете, чем заслужить одобрение отца. Как не раз язвительно замечала Марта, такой человек, как Кирил, который на протяжении десятилетий демонстрировал своему сыну свою неверность по отношению к близким людям, в частности жене, вряд ли способен внезапно измениться и начать стыдиться собственных дурных поступков.

Интересы Лепа представляют юристы из Чикаго. Они устроили жесткий торг, чтобы добиться для своего клиента иммунитета, который тот в конце концов получил. Стерн не имел возможности поговорить с Лепом, пока тот не даст показания перед большим жюри. После того как он это сделал, его адвокаты согласились на две встречи, на которых, возможно, настоял сам Леп. Но встречи прошли со скрипом, и Леп на них рассказал историю о виновности отца, которую он уже изложил присяжным. Согласно ей, его собственная вина сводилась к минимуму.

Чтобы отбить у Стернов охоту задавать неудобные вопросы и обострять ситуацию, адвокаты Лепа настояли, чтобы отец и дочь – а также сам Леп – приехали в их офис в одном из чикагских небоскребов с видом на озеро. Сидя за длинным столом напротив Лепа и рядом с Мартой в большом конференц-зале с окнами во всю стену, Стерну не удавалось наладить необходимый контакт с сыном Кирила, хотя он и знал его еще с тех пор, как тот был ребенком. Уже в детском возрасте Леп отличался хорошими манерами – что, в общем, неудивительно при такой матери, как Донателла. Он всегда вежливо здоровался с мистером Стерном, смотрел ему в глаза, пожимая руку, и весьма учтиво, хотя порой и довольно коротко, отвечал на его вопросы. Стерн своими глазами видел, как однажды летним вечером, сидя за обеденным столом в загородном клубе, Леп, будучи еще мальчишкой, читал пособие по математике. Лепу в то время, наверное, было лет девять. Стерн тогда решил заглянуть в книгу и воскликнул: «Боже мой!», ничего не поняв в строчках уравнений. Леп ответил ему неопределенной улыбкой, похожей на улыбку Моны Лизы. Тем самым он отнюдь не демонстрировал детскую гордость. Он вроде бы признавал, что Стерн узнал его секрет – а он состоял в том, что математика позволяла ему находиться в некоем убежище, недоступном для большинства других людей. Он словно бы вел дневник, который его родители наверняка никогда не смогли бы прочесть.

Примерно лет через сорок после этого случая Леп, сидевший в конференц-зале офиса его адвокатов, по-прежнему оставался сдержанным и закрытым человеком. Хотя временами для него бывают характерны проявления едкого юмора, Леп настолько же немногословен, насколько Кирил говорлив. За исключением приверженности той же профессии, что и его отец, Леп во всем остальном не похож на своего родителя. Он одевается в вещи из потертого вельвета и джинсовой ткани, хотя его отец – один из немногих знакомых Стерну мужчин, кто комфортно чувствует себя не только в пиджаке и галстуке, но также в смокинге и во фраке. Ростом Леп пошел в материнскую породу – в нем около шести футов и пяти дюймов. Волосы у него темно-русые, начинающие седеть, с обеих сторон лба имеются типичные для большинства мужчин залысины. Его лицо с резкими чертами можно назвать красивым, причем в этой красоте есть что-то славянское. Но в то же время какая-то неуверенность во взгляде наводит на мысль о его внутренней уязвимости – он словно поэт с чувствительной, ранимой душой. Кирил часто с оттенком зависти рассказывает о том, что Леп просто не замечает женщин, которые только что не бросаются на него – особенно часто такое случалось, когда Леп был моложе.

Все, с кем Стерн говорил о Лепе, очень высокого мнения о нем как об ученом. Особенно людей восхищают его способности в бурно развивающейся с помощью компьютерных методик сфере медицинских исследований – той, где создаются цифровые модели различных заболеваний, которые затем пытаются лечить также с применением современных технологий. Стерну это кажется непостижимым, но мысль о создании некоего химического соединения, которое, среди прочего, легло в основу «Джи-Ливиа», пришла Лепу в голову, когда он программировал в Истонском университете суперкомпьютеры, пытаясь заставить их работать как квантовые ЭВМ, которые пока даже не существуют.

Однако, как это ни удивительно, хотя коллеги Лепа нередко высказывают свое изумление и восхищение по поводу его достижений, сам он весьма скромен и предпочитает держаться в тени.

– Я ничего особенного не сделал – просто залил информацию в большой механический мозг, – сказал Леп во время своей первой встречи со Стернами. – Это мой отец понял, что сигналы, подаваемые RAS-белками, зависят от расположения молекулы.

Пара ученых, работающих в «ПТ», не раз мягко, но настойчиво указывали на то, что именно Леп первым создал теорию, согласно которой моноклональные антитела способны корректировать положение молекул RAS-белков. Но, похоже, Леп по привычке не хочет допустить, чтобы вклад его отца в открытие оказался недооцененным.

Тем не менее все говорит о том, что свидетельские показания Лепа, вопреки вышесказанному, будут выдержаны в совершенно ином ключе: смысл их будет сводиться к тому, чтобы во всем обвинить Кирила. В частности, Леп собирается рассказать присяжным о таких разговорах с отцом, которых, как клянется Кирил, попросту не было.

– Вы хотите сказать, что Леп лжет? – спросил Стерн Кирила через неделю после встречи с его сыном в Чикаго.

– Я никогда не смог бы сказать о нем такое, – мягко ответил Кирил. – Видимо, по каким-то причинам ему кажется, что мы говорили об этом. Он это помнит, хотя этого не было.

– Кирил, если он не лжет, я не понимаю, как мы сможем это объяснить.

– Я тоже, Сэнди. И именно поэтому я нахожу свое положение таким тяжелым.

Стерн и Марта пришли к однозначному выводу, что Кирил не скажет ничего такого, что могло бы бросить тень на Лепа. Его можно понять – ведь речь идет о его сыне, и к тому же Кирил в любом случае знает, на ком лежит основная часть вины. Но до ланча Стерн не понимал, что заставило Кирила окончательно укрепиться в намерении принять весь удар на себя. Но теперь причина ясна.

Донателла.

16. Ольга

После возобновления заседания суда Мозес повторно вызывает на свидетельскую кафедру доктора Робб. Вопросы прокурора нетрудно было предугадать по его протестам в ходе перекрестного допроса. Доктор Робб соглашается с тем, что подтверждающее исследование, проведенное после того, как препарат «Джи-Ливиа» одобрили, не прошло статистической верификации, и отмечает, что это обязательно должно быть сделано в ближайшее время. Она также заявляет, что успех стратегии оценки рисков и негативных последствий в применении к «Джи-Ливиа» по-прежнему остается недоказанным. Тем не менее, поскольку Мозесу запретили разговаривать со свидетельницей за пределами зала суда до того момента, когда она представит свои показания полностью, он не решается снова спросить ее, продолжает ли она на данный момент считать, что безопасность и эффективность «Джи-Ливиа» не подтверждены. Пожалуй, подобный подход – лучший для обвинения в сложившейся ситуации. Сейчас федеральный прокурор и его команда главным образом сосредоточены на фактах, которые происходили в 2016 году. При всем при том последний тезис, с которым Мозес обращается к доктору Робб, сформулирован следующим образом: можно ли сказать, что вопросы, заданные свидетельнице Мартой, или что-то, что продемонстрировала ей представительница защиты, изменили ее мнение, согласно которому она не стала бы рекомендовать одобрить «Джи-Ливиа», если бы на момент принятия решения ей были известны верные, неискаженные данные.

– Однозначно нет, – отвечает доктор Робб.

Следующий свидетель – Мэл Дженкинс, эксперт ФБР по компьютерам из федерального округа Колумбия. Он объясняет, что офисный компьютер Кирила был изъят в соответствии с ордером на обыск осенью 2018 года и отправлен в IT-лабораторию. После подробного рассказа о том, как эксперты изучают жесткие диски компьютеров, Дженкинс переходит к главному вопросу: скриншоту, по поводу которого давала свидетельские показания доктор Робб, и расшифрованной сводной таблице данных, содержавших информацию о внезапных смертях двенадцати пациентов, принимавших «Джи-Ливиа» (эти случаи обозначили как «гибель по неизвестным причинам», что означало отсутствие очевидной связи с онкологическим заболеванием). Скриншот с данными, являющийся вещдоком гособвинения «компьютер Пафко А», обнаружили на жестком диске компьютера, установленного в офисе Кирила в компании «ПТ». По словам Дженкинса, этот скриншот был сделан около восьми часов вечера 15 сентября 2016 года. Это, пожалуй, самая убойная документальная информация, работающая против Кирила, поскольку она подтверждает, что он все знал о смерти двенадцати пациентов.

Стерн приступает к перекрестному допросу свиде-теля.

– Итак, специальный агент Дженкинс, я совершенно уверен, что вы обладаете большим опытом и что вам и раньше приходилось иметь дело с попытками убрать из компьютеров подтверждающие вину доказательства.

– Совершенно верно.

– Наверное, правильно будет сказать, что существует бесчисленное количество способов, которые используются при таких попытках.

– Да, их не счесть, – кивает Дженкинс.

– Но можно ведь и просто удалить какие-то данные, верно?

– Да, это возможно, но это будет неэффективно.

– Существует процесс, который называют «стиранием данных», так?

– Да, существует.

– Вы ведь можете удалить с компьютера все, вплоть до заводских настроек? В том числе все операции, которые на нем совершались?

– Можно попытаться это сделать.

– Ведь существуют даже специальные программы, которые можно купить и которые предназначены именно для полного стирания данных – таким образом, что от них не остается и следа?

– Они работают лучше, чем все остальные способы, о которых вы упомянули, но и они тоже не безупречны.

– А если взять конкретно скриншот, о котором идет речь, тот самый, с компьютера Пафко А? Вы обнаружили какие-то следы предпринятых в 2016 году попыток удалить его, убрать или спрятать каким-либо образом?

– Нет.

– Но, конечно же, после появления в «Уолл-стрит Джорнэл» той самой статьи в августе 2018 года, в которой сообщалось о неких проблемах с «Джи-Ливиа» – уж после этого-то были найдены какие-то свидетельства того, что доктор Пафко пытался скрыть следы своих попыток вторжения в базу данных? Или нет?

– Нет.

– Ничего, что говорило бы о попытках уничтожить компрометирующие его следы, стереть их? Никаких признаков применения уничтожающих данные программ?

– Нет, сэр.

– А после того, как осенью 2018 года УКПМ объявило, что обнаружило проблемы в базе данных, касающихся клинических испытаний «Джи-Ливиа»? Наверняка обнаружили какие-то свидетельства попыток стереть тот злополучный скриншот?

– Если таковые и были, я ничего не нашел.

– Получается, этот скриншот, снятый с компьютера Пафко А, находился там почти три года в неизменном виде, пока вы его не нашли?

Фелд заявляет протест на том основании, что вопрос Стерна содержит некие аргументы в пользу позиции защиты. Стерн отзывает вопрос, не дожидаясь, пока Сонни как-то отреагирует.

– Что ж, специальный агент Дженкинс, давайте оставим в стороне свидетельства того, что этот скриншот был создан 15 сентября 2016 года. Скажите, с ним совершали какие-то операции?

– Один раз он был отправлен по электронной почте.

– Когда?

– Тогда же, 15 сентября 2016 года, вечером. В восемь часов с минутами.

– И кому отправили это электронное сообщение?

– Некой мисс Фернандес.

– Видимо, вы имеете в виду мисс Ольгу Фернандес, директора по маркетингу и общественным коммуникациям компании «Пафко Терапьютикс»?

– Да, сэр.

– Вы присутствовали на допросе мисс Фернандес по поводу этого электронного письма, который проводили агенты ФБР два года спустя, осенью 2018 года?

– Да, сэр. Я был одним из двух сотрудников, которые с ней встречались.

– И что она вам сообщила?

– Я протестую, – вскакивает Фелд. – Речь идет о слухах и домыслах.

Стерн нарочно задал вопрос, стоя лицом к присяжным, и теперь делает все возможное, чтобы дать им понять, что он шокирован. Затем он оборачивается, чтобы взглянуть через плечо на Фелда. Тем временем Марта со стуком роняет на пол ручку – это сигнал отцу, что он забрел в опасные дебри. Стерн переводит взгляд на судью. Сонни смотрит прямо на него, и на лице ее написано раздражение. Старому адвокату кажется, что подобная реакция – это нечестно. В конце концов, нет ничего неэтичного в том, чтобы задать вопрос, ответ на который может содержать слухи и оценочные суждения. Ведь речь идет о получении важных показаний – даже если вследствие протеста со стороны обвинения их удалят из протокола. Если уж на то пошло, показания доктора Робб представляли собой настоящий фонтан слухов и домыслов – особенно когда речь шла о заявлениях Лепа и других в ходе совещаний с руководством и сотрудниками УКПМ, которые были сделаны очень далеко от зала суда и в отсутствие Кирила. Однако Стерн считает себя представителем старой юридической школы, а значит, должен жить и работать, руководствуясь теми правилами, многие из которых молодые представители его профессии просто игнорируют. Он картинно пожимает плечами – это жест явно рассчитан не только на Сонни и Марту, но и на присяжных – и возвращается на свое место, стараясь во что бы то ни стало выглядеть невозмутимым.

Ольга сообщила и Дженкинсу, и Стерну, который тоже с ней беседовал, в принципе, одно и то же: что она обнаружила электронное письмо со скриншотом изначальной, неизмененной базы данных в своем почтовом ящике утром следующего дня, то есть 16 сентября. Так получилось, что буквально через несколько минут после этого она встретилась с Кирилом. «Я спросила у него, зачем он мне это прислал, – сказала Ольга Стерну. – Он не понял, о чем я говорю. Ничего не понял. Я задала ему один и тот же вопрос трижды. Он сказал, что не помнит, чтобы отправлял мне электронное письмо с прикрепленным к нему документом. В общем, я просто все удалила».

Эти свидетельские показания настолько благоприятны для Кирила, что умный представитель обвинения должен был бы сразу понять, что обращаться с ними нужно с большой осторожностью. Что же касается агентов ФБР, то они, похоже, просто не поверили своим ушам. По требованию Дженкинса Ольга предоставила в его распоряжение свой офисный компьютер. Дженкинс отвез его в федеральный округ Колумбия и там убедился, что Ольга сказала правду. Электронное письмо, полученное от Кирила, так и не было открыто, и рано утром 16 сентября его просто удалили.

Однако даже с учетом показаний эксперта из ФБР общая картина, как сказала бы Марта, сильно попахивает дерьмом. Марте кажется невероятным, что Ольга стала колебаться и в конце концов решила не открывать электронное письмо, присланное ей генеральным директором ее компании – не считая того, что он одновременно был еще и ее любовником. Говоря об этом, Марта сказала отцу следующее: «Пап, ты ведь прекрасно понимаешь, что произошло. Ольга уже завела шашни с Кирилом и потому знала, что данные клинических испытаний подтасовали. А увидев в почте то письмо, она бросилась к Кириллу с вопросом: «Зачем ты впутываешь меня в эту мерзость? Я просто здесь работаю».

Существует еще и теория Иннис, которую Стерну удалось сформулировать не без труда. Она, по его мнению, состоит в том, что именно Ольга является во всей истории с «Джи-Ливиа» главным злодеем. Согласно этой версии, электронное письмо – неотъемлемая часть интриг Ольги, которая убедила Кирила позвонить Венди Хох в «Глоубал» и обманом заставить ее подменить информацию в базе данных.

Так или иначе, Стерн понимает: принимать решение о вызове Ольги в суд в качестве свидетеля нужно с большой осторожностью, и только после того, как он с глазу на глаз задаст Кирилу кое-какие вопросы, которых до сих пор старался избегать.

Кирил отправляет Донателлу домой на такси, а сам звонит работнику стоянки близлежащего отеля и просит пригнать его серый «Кадиллак». Пафко и Стерн дожидаются у обочины, когда подъедет машина. На этот раз перед тем, как начать усаживаться на сиденье, Стерн в течение нескольких секунд внимательно разглядывает автомобиль.

– В чем дело? – спрашивает Кирил, уже расположившийся за рулем.

– Я все думаю про мой разбитый «Кадиллак», – отвечает Стерн, но этим и ограничивается. По дороге в офис адвоката Кирил почти все время говорит по телефону. Судя по всему, его не слишком волнует тот факт, что гособвинение задействовало против него самое серьезное документальное доказательство его вины, которым располагает. Его, похоже, спасает изначальный настрой все отрицать. Стерн же всегда без труда представлял, как это ужасно, когда гособвинение запутывает человека, изучает под лупой каждое сказанное им слово, пытается узнать все его секреты, он понимает, что все это может вызывать у людей такое чувство, будто их плоть буквально рвут на куски, пытаясь добраться до глубин их души. Обычно «белые воротнички» говорят, что с ними лучше обращались бы в тоталитарном государстве, чем в реалиях демократии, если речь идет о судебной системе. Разумеется, все это резко контрастирует с теми делами Стерна, в которых его клиентами были бедняки – для них бесцеремонное вмешательство в их жизнь правоохранителей и представителей судебных органов не вызывало удивления.

Тем не менее, независимо от финансового благосостояния и социального статуса его клиентов, Стерну всегда было трудно понять объяснения, которые они приводили, пытаясь оправдать свои преступления. Да, конечно, голодный человек крадет хлеб. Но зачем понадобилось Кирилу Пафко так опрометчиво прибегать к обману, чтобы добиться получения лицензии на «Джи-Ливиа», если ему было известно, что у препарата есть смертельно опасные побочные эффекты? Неужели он в самом деле надеялся, что эти эффекты станут менее фатальными, если УКПМ выдаст разрешение на лекарство и поставит на нем свою печать? И все же многолетний опыт подсказывает Стерну, что подобные оторванные от реальности представления весьма типичны для части подзащитных. По крайней мере для многих из тех, кому доводилось сидеть в плетеном кресле в кабинете адвоката, в котором сейчас расположился Кирил.

В момент совершения преступления все эти люди вопреки всякой логике были уверены, что их не изобличат.

– Кирил, – говорит Стерн, – позвольте мне попытаться быстро пройтись по тому списку вопросов, которые у меня возникли.

Первый вопрос, само собой, касается недавнего поведения Донателлы за ланчем. Стараясь быть максимально дипломатичным, Стерн заявляет:

– Всегда лучше иметь возможность представить присяжным альтернативную гипотезу произошедшего.

– Я поклялся Донателле, что ничего подобного больше не будет. Пожалуйста, сделайте так, чтобы Марта это поняла.

Это указание клиента сильно усложнит перекрестный допрос Лепа, который может состояться уже на следующей неделе. Но Стерн не хочет ссориться с подзащитным и полагает, что Кирил еще может передумать. Жизненная мудрость подсказывает ему: если человек обладает талантом принимать правильные решения, он вряд ли окажется в зале федерального суда в качестве обвиняемого в серьезных преступлениях.

– Еще нам следует начать думать о том, какие свидетельские показания мы представим от имени защиты.

– Конечно, – кивает Кирил. – Я тоже выступлю как свидетель.

Подзащитный Стерна все время повторяет эти слова, стоит только затронуть эту тему. Марта нисколько не удивляется тому, что человек, которому на протяжении всей жизни удавалось очаровывать других людей при помощи личного обаяния, первым делом старается воспользоваться этим испытанным инструментом. Но у Кирила нет убедительных объяснений и аргументов по поводу тех обвинений и доказательств, которые могут быть ему предъявлены, – если не считать недоуменного пожатия плечами. Раскрытие информации из базы данных, которое, как объяснил недавно агент Дженкинс, совершили с компьютера Кирила? Но он этого не делал. А злополучный скриншот? Он о нем понятия не имел. Свидетельские показания Лепа? Он, Кирил, не может припомнить ничего такого, о чем говорит его сын. То есть план предусматривает, что, о чем бы ни зашла речь, Кирил будет только непонимающе улыбаться и недоуменно качать головой.

Потенциально получить подтверждение этих «критических точек» данной линии защиты можно было только с помощью Ольги. Но, конечно же, проблемой мог стать первый же вопрос в ходе ее перекрестного допроса представителем обвинения: «Мисс Фернандес, между вами и доктором Пафко в течение какого-то времени существовали близкие отношения, не так ли?» (Такая формулировка подразумевала, что перекрестный допрос будет вести Мозес. Фелду слишком тяжело дались бы поиски подходящего для такого случая аналога словосочетания «спать вместе».)

Когда Стерн весьма деликатно попытался выяснить какие-то подробности взаимоотношений между Кирилом и Ольгой, его подзащитный разом отмел все его вопросы, заявив:

– Это все в прошлом.

– В прошлом, Кирил? И когда же все это закончилось? В прошлом году? Вчера вечером?

Кирил в ответ на это рассмеялся и небрежно взмахнул рукой с наманикюренными ногтями:

– Об этом можно не беспокоиться.

Если это в самом деле так, думает Стерн, есть шанс, что Сонни запретит федеральному прокурору и его людям задавать вопросы на эту непростую тему, касающуюся личных отношений. В конце концов, Кирила судят не за то, что он ловелас, а что касается романа, который остался в прошлом, то он, вполне возможно, никак не будет влиять на показания Ольги. Сонни ведь уже заняла эту позицию по отношению к Иннис. Правда, в случае с Ольгой ситуация иная – ведь если защита вызовет ее в суд в качестве свидетельницы, могут возникнуть вопросы по поводу того, заслуживают ли ее показания доверия.

– Я старался не давить на вас, Кирил, – говорит Стерн. – Но это принципиально важный вопрос. Скажите, ваши отношения с Ольгой – интимные отношения – действительно закончились?

Доктор Пафко улыбается.

– Ну разумеется, Донателле я сказал именно это, – заявляет он, но, увидев, как окаменело лицо старого адвоката, тут же добавляет: – Извините, Сэнди, я пошутил. М-да. Думаю, она замечательная молодая женщина, но между нами давно уже ничего такого нет, вот уже пару лет. Как вы, должно быть, знаете, это она положила конец нашим отношениям.

– Эти детали мне не нужны, – говорит Стерн, который в самом деле хочет знать как можно меньше подробностей, из-за которых он будет чувствовать себя неловко при Донателле. – Но учитывая, что ваша жена присутствует в зале суда, присяжные плохо воспримут свидетельские показания, говорящие о вашей супружеской неверности.

Стерн объясняет подзащитному, что, если он, адвокат, скажет судье, что Ольга и Кирил больше не любовники, это должно соответствовать действительности.

– У меня и так уже напряженные отношения с судьей. Если я сделаю подобное заявление, а потом окажется, что это неправда, она может даже лишить меня полномочий как вашего адвоката.

– Не беспокойтесь, Сэнди, – снова повторяет Кирил, но его интонация по-прежнему не дает Стерну возможности ощутить полную уверенность в том, что его подзащитный абсолютно откровенен с ним.

Впрочем, даже если отбросить в сторону неприятную уклончивость Кирила, существует еще одна проблема, на которую часто указывает Марта: Ольга – не из тех свидетелей, которые вызывают симпатию у присяжных, в особенности у женщин. Она буквально излучает амбициозность, как солнце – жар. Вероятно, она вполне может даже напугать любого, кто окажется на ее пути к успеху и благополучию. Она говорит по-английски с такой же скоростью, как на родном для нее пуэрториканском испанском, и в каждом ее движении, в каждом жесте ощущается энергия и сила – это каким-то образом ощущается даже в тех редких случаях, когда она сидит неподвижно.

С другой стороны, есть немало такого, что говорит в пользу Ольги. К примеру, если бы уровень интеллектуального развития измеряли не с помощью коэффициента ай-кью, а в гипотетических единицах уличной смекалки, она была бы фигурой масштабов Эйнштейна. Впрочем, способность быстро соображать очень помогает ей и в ее нынешней работе – она как специалист очень хороша. Родилась Ольга в бедном квартале захолустного пуэрториканского городка и долгое время ежедневно, словно дикая рысь, сражалась за то, чтобы встать на ноги. Она развелась с тремя мужьями, у нее три дочери, воспитывать которых помогала ей мать.

Стерн, собственно говоря, чувствует, что у них с Ольгой немало общего. В молодости ему тоже пришлось бороться за место под солнцем в непростых условиях – в огромной, чужой для него и непростой для жизни Америке, не без труда овладевая английским языком. В его памяти первые годы в США сохранились как время тревог и лишений. Он знает, через что довелось пройти Ольге, приехавшей в Америку с ярко выраженным пуэрториканским акцентом и непомерными амбициями, которые порой не давали ей спать по ночам. Понимает он и то, что желание обеспечить себе надежное и независимое положение порой вызывает у людей страсть к стяжательству.

Но Ольга была лишена того закаляющего и воспитывающего терпение воздействия, которое испытал на себе Стерн благодаря учебе в колледже Истонского университета, где учились молодые представители сливок общества. Свой диплом она получила в Нью-Йорке, окончив вечерний факультет. На самом деле Стерн, выслушав мнение Иннис по поводу резюме Ольги, подозревает, что звание бакалавра, которое там упоминается, Фернандес и в самом деле могла присвоить себе сама. Тем не менее она так или иначе сумела устроиться на должность продавца-фармацевта в округе Киндл, куда и переехала жить. Тогда в этой сфере царили свои порядки. Продавцы лекарств нередко использовали нечистоплотные методы, чтобы втереться в доверие к врачам. И тут Ольга сумела преуспеть, используя свои сильные стороны. Можно ли сказать, что она красива? В общем-то, нет. Скорее ее следовало бы назвать импозантной. Именно так можно перевести с идиш, на котором говорили в семье Стерна, слово zaftig – оно всякий раз в первую очередь приходило на ум старому адвокату, когда он думал об этой женщине. Роста Ольга невысокого – она ниже Стерна даже на каблуках. Лицо у нее круглое, нос довольно широкий, глаза не слишком большие, но при этом их взгляд обычно очень пристальный. Ее волосы когда-то были вьющимися, но их искусственно выпрямили, с помощью начеса придали им пышности и перекрасили в светлый цвет.

И все же Стерну ни разу не приходилось слышать, чтобы кто-нибудь назвал Ольгу непривлекательной женщиной. Она из тех представительниц прекрасного пола, кто обладает ярко выраженной сексуальностью, которая словно наэлектризовывает воздух вокруг – словно они пришли в людное место обнаженными. Одежда всегда плотно обтягивает ее тело. Вероятно, чтобы добиться нужного эффекта, ей приходится укреплять пуговицы и молнии. Даже в офис она, как правило, надевает блузы с весьма рискованными декольте. Стерн не осуждает ее. Стал бы он ходить повсюду с расстегнутой ширинкой, если бы это не вызывало смех окружающих, а помогало ему находить новые дела и клиентов? Возможно. И все же ему трудно представить, что такие присяжные, как, скажем, миссис Мэртаф, отнесутся к ее появлению в суде положительно. При всех заверениях Кирила, что его интимные отношения с Ольгой давно закончились, Марте и Стерну будет нелегко решить вопрос о том, стоит ли приглашать Ольгу в суд в качестве свидетеля. Трудно определить, стоит ли такое приглашение тех рисков, с которыми оно связано, – даже при том, что судью, возможно, удастся убедить в том, чтобы во время перекрестного допроса детали личных отношений Фернандес с подсудимым не обсуждались.

– И последнее, – говорит Стерн. – Кирил, вы ведь помните, что я попал в аварию еще в марте, когда возвращался из офиса компании «ПТ». Помните?

– Конечно. Сэнди, я боялся, что вы никогда не оправитесь после того случая.

– А помните, я говорил вам, что отчетливо запомнил: у машины, которая в меня врезалась, на заднем стекле была наклейка компании «ПТ»?

Кирил смеется.

– Говорили мне? Не только мне, а всем, кто приходил вас навещать, Сэнди. В течение нескольких дней у вас, казалось, никаких других мыслей в голове не было, кроме этой. Но вы ведь сказали, что в конце концов невролог и полицейский детектив убедили вас, что это иллюзия, ложное воспоминание.

Стерн рассказывает о частном расследовании, проведенном Пинки, не обращая внимания на ухмылку, которая появляется на губах Кирила при первом же упоминании внучки адвоката. Однако по мере того, как Стерн продолжает свое повествование, привычное благостное выражение исчезает с лица его собеседника.

– В общем, она хочет получить доступ к записям в гараже компании, – подытоживает Стерн.

К этому моменту брови доктора Пафко уже сведены к переносице, что является очевидным признаком тревоги.

– Я прошу прощения, Сэнди, но какое все это имеет отношение к моей защите? – интересуется он.

– Я просто хочу сделать приятное Пинки, Кирил. Ну вы понимаете.

– Не совсем, – отрицательно качает головой Кирил.

Пафко – один из тех клиентов, которые дают своим адвокатам полный карт-бланш в том, что касается выбора линии защиты. Впрочем, ему легко демонстрировать сговорчивость и широту души, учитывая, что все расходы на услуги юристов оплачивает компания.

– Видишь ли, Кирил, руководствуясь логикой, можно предположить следующее: если кто-то из сотрудников компании «ПТ» пытался разделаться с вашим адвокатом, эта история вполне может иметь отношение и к самому делу, и к вашей защите.

Пафко от изумления слегка отшатывается.

– Вы в самом деле считаете, что именно так обстояло дело, Сэнди?

– Нет, Кирил, честно говоря, мне кажется, что все это притянуто за уши.

– Тогда я не вижу смысла всерьез этим заниматься.

Двое мужчин пристально смотрят друг на друга. Стерн не знает, что сказать, такое с ним случается редко. Клиент может иметь свои секреты, как бы умно или глупо ни было скрывать что-либо от своего адвоката. И Кирил по-своему прав – по идее, его защита не должна отвлекаться на посторонние вещи в разгар судебного процесса, на котором поставлены на карту его, доктора Пафко, свобода и репутация.

Кирил встает. На лице его снова появляется жизнерадостное выражение. Подойдя к закрытой двери кабинета Стерна, он кладет руку на дверную ручку, но в последний момент оборачивается:

– А знаете, Сэнди, мне в голову вдруг пришла забавная мысль.

– Какая?

– Что кто-то очень не хочет, чтобы вы верили в мою невиновность.

17. Ночь

Среда – это день, в течение которого заслушиваются показания не самых важных свидетелей, имеющие скорее технический характер. Такие всегда возникают в ходе любого судебного процесса – это неизбежно. Приглашена, в частности, доктор Гера Пераклитес – она во время тестирования «Джи-Ливиа» была председателем мониторингового комитета, в состав которого входили сторонние эксперты. Она сообщает, что, если бы ей довелось увидеть изначальную базу данных на компьютере А доктора Пафко, без внесенных туда изменений, она бы настояла на том, чтобы компания «ПТ» проинформировала обо всем УКПМ. Стоящая на свидетельской кафедре доктор Пераклитес внешне напоминает сову – это тучная женщина средних лет в очках, пожалуй, с несколько завышенной самооценкой. Во время перекрестного допроса, проводимого Мартой, она в основном отказывается от своих заявлений, сделанных во время ее допроса представителями гособвинения, то есть признается, что не чувствовала бы себя обязанной проинформировать УКПМ, если не сомневалась, что никаких внезапных смертей не было, а произошел всего лишь компьютерный сбой.

Остаток среды уходит на долгий спор по поводу вещественного доказательства, которое уже было предъявлено доктору Робб, а именно то, которое обозначено как «Глоубал-А». Это результат работы экспертов-криминалистов в сфере IT – они смоделировали, как бы выглядели данные на мониторе компьютера Кирила 16 сентября 2016 года после того, как Венди Хох, предположительно по просьбе доктора Пафко, скорректировала информацию в базе данных клинических испытаний «Джи-Ливиа». Марта начала шлифовать свое выступление по поводу этого вещдока еще до начала процесса. Выяснилось, что у «Глоубал Интернэшнл» не осталось никакой информации по поводу того, как их база данных выглядела 16 сентября, зато на 30 сентября 2016 года, то есть на тот момент, когда тестирование закончилось, такие данные имеются. Никто – ни Венди Хох, ни Кирил, ни сотрудники «ПТ» или «Глоубал» – никогда не видел, что представляла собой сводная таблица на 16 сентября. Марта рассматривает данный вещдок как фиктивное подтверждение участия во всей истории Венди Хох.

С точки зрения ее отца, Марта права. Но проблема в том, что в данном вопросе она проявляет порой свойственное ей стремление упрямо следовать даже чисто формальным требованиям закона. В отчете о клинических испытаниях, который был отправлен в УКПМ в октябре, ни словом не упоминается о внезапных смертях пациентов. И в этом состоит главная реальная проблема Кирила и самая суть преступления, в котором его обвиняют. Стерн полагает, что вещдок «Глоубал-А» работает в пользу защиты, поскольку дает адвокатам возможность атаковать аргументацию обвинения и подвергать ее сомнению. Он был рад, когда судья отклонила протест Марты, хотя ему показалось, что Сонни хотя и поняла замысел его дочери, но слишком поздно. Как это нередко случается с судьями, Сонни оказалась загнанной в угол – ей пришлось считаться с тем, что ранее она уже позволила присяжным ознакомиться с данным вещдоком, когда свидетельские показания давала доктор Робб. Было очевидно, что, если теперь Сонни будет действовать вопреки своему прежнему решению, она тем самым признает свою ошибку, что позволит защите в дальнейшем обжаловать ее действия.

Примерно в половине четвертого команда обвинения объявляет, что их следующий свидетель, доктор Венди Хох, опоздала на стыковочный рейс в аэропорту Чикаго. Одно лишь упоминание ее имени вызывает в зале суда самую сильную вспышку эмоций за весь день слушаний. Стерн чувствует, как все присутствующие разом навостряют уши. Однако появления доктора Венди Хох и ее показаний придется ждать до завтрашнего утра. Сонни объявляет об окончании слушаний раньше обычного.

Вернувшись в офис деда, Пинки, которая вчера видела в его кабинете Кирила, заходит к Стерну, чтобы выяснить, получат ли они завтра данные о поездках на принадлежащих компании «ПТ» автомобилях марки «Шевроле Малибу».

– Этого не будет, Пинки, – говорит Стерн. – Кирил не одобряет нашу инициативу.

– Что-о-о? – драматически восклицает девушка.

– Я тоже был слегка удивлен этим, Пинки. Но, поразмыслив как следует, я все понял. Он не хочет, чтобы его адвокаты отвлекались на посторонние вещи во время процесса, который определит, как он проживет весь остаток своей жизни.

– Чепуха, – заявляет Пинки. – Он что-то скрывает. Что?

– Пинки, я серьезно. Неужели ты думаешь, что Кирил имеет какое-то отношение к той аварии, когда в меня кто-то врезался и столкнул мою машину с дороги? Какой в этом смысл? Если уж на то пошло, есть более простые способы избавиться от своего адвоката – например, можно просто застрелить его.

Этому доводу даже Пинки ничего не может противопоставить. Поэтому она решает зайти с другой стороны.

– Но разве он может запретить нам затребовать эти данные? Он ведь больше даже не генеральный директор.

– Он наш клиент, Пинки. Его пожелания для нас закон – в буквальном смысле слова.

Пинки с несчастным видом опускает голову и глубоко задумывается.

– Кстати, Пинки, – вспоминает Стерн, – вчера я узнал нечто, что меня удивило. Оказывается, Кирил все же иногда ездит на своем старом «Кадиллаке».

– Он у него такой же, как у тебя?

– Не совсем, но похож, вполне можно перепутать.

«Кадиллак» Кирила на год старше, чем автомобиль Стерна, и имеет цвет немного другого оттенка. Когда Стерн покупал свою машину, его позабавил тот факт, что, оказывается, концерн «Дженерал Моторс» производит «Кадиллак Си-Ти-Эс» трех оттенков серого цвета – не считая серебристого. Цвет, в который выкрашен автомобиль Стерна, называется «лунный камень». Машина Кирила и Донателлы чуть светлее.

В этот момент в кабинет входит Марта – она хочет обсудить с отцом моменты, связанные с перекрестным допросом Венди Хох. Зная, что его дочь часто сердится на Пинки, Стерн не стал ничего рассказывать Марте по поводу планов насчет «Шевроле Малибу», принадлежащих «ПТ». Теперь, когда ей вынужденно сообщают о них, она реагирует с обычным для нее раздражением:

– Господи боже. Вы собираетесь тратить время на такую ерунду в самый разгар судебного процесса?

Кажется, что между Пинки и ее теткой вот-вот возникнет конфликт из тех, что случаются между ними довольно часто. Но, увидев по глазам деда, что это причинит ему боль, девушка неохотно ретируется. За долгие годы работы у Стерна в сфере юриспруденции появилось много друзей и знакомых. Есть среди них и такие, которые ему обязаны. Однако он не уверен, что услуги и одолжения, которые он им оказал, стоят того, чтобы кто-то из этих людей взял Пинки на работу – по крайней мере, на постоянную. Стерн говорил на эту тему с Риком, сыном Хелен, которому они с дочерью уже начали передавать кое-какие дела. Его чувство благодарности к Стерну и наличие прямой родственной связи с ним и с Пинки, вероятно, считались основаниями для того, чтобы Рик нашел для девушки местечко. Однако было сомнительно, что она сможет надолго закрепиться на этой работе. Сидя за столом, Стерн испытывает досаду и беспокойство, которые часто возникают в его душе при мыслях о Пинки, – слишком уж часто она ранит его сердце.

В конце концов он решает воспользоваться тем, что на этот раз слушания закончились раньше обычного, и отправляется домой. Он снова ощущает сильную усталость. На него наваливается приступ слабости – тревога и стресс на какое-то время берут в нем верх над всем остальным.

Съев порцию супа, он уже к шести тридцати переодевается в пижаму. Попытка что-нибудь почитать ради удовольствия оказывается безуспешной – воспоминания о перипетиях процесса не дают ему отвлечься и успокоиться. Тогда Стерн включает телевизор. Мир спорта переживает мертвый сезон – время интересных баскетбольных и хоккейных матчей еще не наступило, интересных футбольных противостояний в среду вечером не бывает. К тому же жесткие, а порой и откровенно грубые нравы, царящие на футбольных полях, привели к тому, что Стерн постепенно утрачивает интерес к этой игре. Тогда он переключается на новостные каналы. Там говорят почти исключительно о Трампе, и то, насколько каналы увлечены обсуждением его действий, расстраивает Стерна.

Он пытается заснуть – скорее потому, что понимает, что это необходимо по причине переутомления, чем потому, что ему хочется спать. Чем дольше Стерн живет на свете, тем более таинственным временем суток ему кажется ночь – и тем большее нетерпение он подчас испытывает, ожидая ее прихода. Как только он снимает слуховые аппараты, на него словно опускается мягкая подушка тишины, и окружающий мир съеживается до размеров, в которых существует только он сам. В его памяти еще остались воспоминания о прикосновениях к Хелен. Медленно, почти незаметно сознание его затягивает дымка, но она не мешает отчетливому ощущению того, что он, Стерн, жив и его чувства пока еще воспринимают окружающее. Он часто думает: воспринимал ли действительность более остро в детстве или юности? Или тогда он отличался от себя нынешнего только тем, что его руки и ноги были сильнее и действовали лучше?

Во сне он все еще способен бегать со скоростью вспугнутого оленя.

18. Венди Хох

В четверг слушания начинаются с опозданием. У Сонни возникает необходимость в срочном порядке обсудить какие-то вопросы, связанные с составом жюри присяжных на других процессах. Поэтому она совещается с несколькими юристами, включая Мозеса, в своем офисе примерно в течение часа. Но к 10 часам утра гособвинение наконец вызывает в зал своего свидетеля, который способен раскрыть махинации с данными клинических испытаний, – доктора Венди Хох. Правда, она не имеет степени доктора медицины. Венди Хох – статистик. Она работает в «Глоубал Интернэшнл Тестинг Корпорейшн» на должности главного специалиста. Живет она на Тайване, где расположен операционный хаб «Глоубал». Венди согласилась приехать в США, чтобы принять участие в судебном процессе по делу Пафко, но у нее, собственно, не оставалось выбора, если исходить из того, что она хотела сохранить работу. Для «Глоубал» – и, соответственно, для доктора Хох – принципиально важно взвалить всю вину за изменения в базе данных, если они имели место, на Кирила. Это, возможно, поможет компании минимизировать ущерб, который может быть нанесен ее деловой и научной репутации.

Нетрудно заметить, что, вероятно, по этой причине доктор Хох напряжена гораздо больше, чем все свидетели, выступавшие на процессе до нее. Более того, это сразу же бросается в глаза. Она крепко стискивает деревянные перила свидетельской кафедры обеими руками, словно в шторм стоит у борта корабля и опасается, что ее вот-вот смоет волной в море. По-английски она говорит с некоторым трудом, и к тому же с сильным акцентом. На лице у нее очки с большими круглыми линзами. Всякий раз, когда ей задают вопрос, она склоняет голову к плечу. Видно, что ей приходится прикладывать определенные усилия, чтобы понять, что именно у нее хотят узнать. Но, когда ей кажется, что она уловила смысл вопроса, отвечать она начинает сразу же, без всякой задержки. Ее беседа с Фелдом немного напоминает викторину, в которой главная задача приглашенного участника – угадать, что сказал его собеседник. Правда, временами она начинает говорить даже раньше, чем требуется. Однако Фелд терпелив – в таких случаях он всякий раз просит свидетельницу дослушать его до конца.

Хотя Стерн, как правило, предпочитает не признаваться в этом, он уже давно пришел к выводу, что нисколько не жалеет о том, что большую часть жизни общался с преступниками, и, более того, рад этому. Он научился получать какое-то странное эстетическое удовольствие, имея дело с плутами и хитрецами, нередко поражавшими его своим острым умом, изобретательностью и умением эксплуатировать человеческие слабости. Фигуранты уголовных дел, которые ему доводилось вести в суде, очень часто демонстрировали такое сочетание креативности и наглости, что Стерн только рот раскрывал от изумления. Нередко он тайно восхищался ими, понимая, что ему самому никогда не хватило бы смелости попытаться провернуть что-то, хотя бы отдаленно напоминавшее их «подвиги». В деле «США против Пафко» подобные эмоции у него вызывает звонок Кирила Венди Хох.

Между тем доктор Хох излагает суду свою версию. По ее словам, ее задача состояла в том, чтобы время от времени проверять базу данных, дабы убедиться, что данные клинических испытаний заносятся в нее корректно. Осуществляя очередную проверку летом 2016 года, она обратила внимание на то, что в последние месяцы был зафиксирован всплеск внезапных смертей пациентов. Поскольку тестирование проводилось двойным слепым методом, доктор Хох не знала, идет ли речь о смертях больных, принимающих «Джи-Ливиа», или же тех, кого лечили другими препаратами. Тем не менее она в конечном итоге решила, что должна в любом случае проинформировать представителя компании «ПТ», с которым регулярно контактировала, доктора Танакаву – он был правой рукой Лепа. Венди позвонила ему 14 сентября 2016 года, то есть телефонный разговор между ними состоялся более трех лет назад. На той же неделе, примерно в половину десятого утра 16 сентября по времени Тайваня – в США, а именно в округе Киндл, часы в этот момент показывали половину восьмого вечера предыдущего дня, – Венди находилась в своем кабинете. Вдруг у нее на столе зазвонил телефон. Человек на другом конце провода представился как доктор Кирил Пафко. Он сказал, что ее звонок доктору Танакаве почему-то вызвал странную реакцию компьютерных систем безопасности – они расшифровали коды данных и сами данные, связанные с инцидентами, которые привлекли ее внимание. В результате эти системы сразу же определили, что данные, которые были квалифицированы как случаи внезапной смерти пациентов, на самом деле представляли собой результат какого-то программного сбоя. После беседы с компьютерными экспертами и медиками, сообщил далее Пафко, стало ясно, что пациенты, которых записали во внезапно умершие, просто ранее отозвали свое согласие на участие в эксперименте. По словам многих специалистов, случаи, когда пациенты прекращают свое участие в тестировании лекарств, – совершенно обычное дело. Некоторые люди, к примеру, не выдерживают таких побочных эффектов, как, скажем, тошнота. Другие нарушают условия проведения эксперимента – это означает, что они не являются на прием к медикам или не реагируют на попытки связаться с ними по телефону либо через интернет.

– Что Пафко попросил вас предпринять в этой ситуации? – спрашивает Фелд.

– Скорректировать базу данных, – говорит доктор Хох.

– И вы сделали это?

– А почему бы нет? – отвечает вопросом на вопрос Венди Хох. – Он сказал: они все проверили. Так и было, наверное. Доктор Пафко как-никак получал Нобелевскую премию.

Стерн, делающий пометки в своем желтом блокноте, с горечью улыбается. Поначалу Мозес и Фелд возражали против упоминаний в ходе процесса того факта, что Кирил является нобелевским лауреатом, но теперь они, похоже, только рады. Доктор Робб, вероятно, не случайно намекнула во вторник, что именно по той причине, что Кирилу в свое время присудили Нобелевскую премию в области медицины, доверие УКПМ к компании «ПТ» было фактически безграничным.

Доктор Хох, однако, ни слова не говорит о том, что серьезные клинические исследования для «Глоубал Интернэшнл» являются важным источником доходов. А это значит, что компания весьма заинтересована в том, чтобы заказчик тестирования, а именно изготовитель того или иного фармацевтического препарата, удовольствовался результатами опытов. Каковы бы ни были причины внесения изменений в базу данных, Венди Хох их произвела, не прерывая телефонного разговора с Кирилом, после чего отправила в группу контроля качества уведомление, что коррективы связаны с компьютерным сбоем. Как поясняет доктор Хох, ей как специалисту по статистике программный сбой показался куда более разумным объяснением случившегося. Ей просто трудно было поверить в то, что 6 процентов пациентов, принимавших «Джи-Ливиа», внезапно умерли в течение нескольких месяцев, хотя до этого в течение года чувствовали себя хорошо.

Вне всяких сомнений, показания Венди Хох на данный момент являются для Кирила наихудшими из всех, которые уже прозвучали в зале суда. Соответственно, они усложнят дело для Стерна, чей клиент, Кирил Пафко, заявляет о своей невиновности. Марта, которая приложила немало усилий, чтобы реконструировать вероятный ход произошедшего, уверена: звонок Кирила к Венди Хох был последней отчаянной попыткой не допустить аннулирования уже полученных результатов клинических испытаний «Джи-Ливиа» и избежать необходимости все начинать сначала. Раз попытка оказалась удачной, теперь бессмысленно рассуждать о том, какой была вероятность, что трюк удастся – Кирил своего до-бился.

Стерн начинает перекрестный допрос, сидя в своем кресле в ложе защиты – в надежде, что так он не покажется доктору Хох чересчур враждебно настроенным.

– Итак, доктор Хох, вы утверждаете, что разговаривали по телефону с доктором Пафко?

– Да, мы говорили.

– А сколько раз вообще вам доводилось разговаривать с доктором Кирилом Пафко?

– О, ни разу. Никогда, никогда. Я очень волновалась. Доктор Пафко – большой человек.

– Значит, вы не могли узнать его голос, поскольку до этого никогда с ним не общались?

– Нет, нет. Но это был очень волнующий момент. Представляете: мне звонит лауреат Нобелевской премии.

– А не могли бы вы вспомнить как можно точнее, доктор Хох, что именно он сказал, когда звонил вам?

– Ну он сказал: «Это доктор Пафко. Привет. Нам надо поговорить». Что-то в этом роде.

– А человек из компании «ПТ», с которым вы обычно контактируете, – это доктор Танакава?

– Да, да.

– А с другими сотрудниками «ПТ» вам приходилось общаться?

– В основном по электронной почте, да. Телефон неудобно. На Тайване три часа дня, в «ПТ» час ночи. Звонки – не лучший вариант. И для меня так легче. Я по-английски пишу намного лучше, чем говорю.

Рассказ доктора Хох о том, как ее телефонный собеседник начал разговор, работает на версию, что ей звонил Леп. Но тут есть две проблемы. Во-первых, Стерн прекрасно помнит о договоренности между Донателлой и Кирилом по поводу Лепа. Более того, старый адвокат знает, что следующим вещественным доказательством, представленным обвинением, будут данные биллинга, где зафиксирован звонок из офиса Кирила на Тайвань и последовавший двадцатиминутный раз-говор.

– Но вы ведь никак не можете знать точно, доктор Хох, не так ли, правду ли говорил вам человек, с которым вы беседовали по телефону? Я имею в виду, что случаи смерти пациентов действительно появились в базе данных в результате компьютерного сбоя.

– Протестую.

Сонни отрицательно качает головой, отклоняя протест обвинения. Хох, которая ранее признала, что не очень точно чувствует все нюансы разговорного английского языка, продолжает твердить, что она поверила всему, что ей сказали. Только после того, как Стерн задает ей все тот же вопрос в третий раз, она начинает понимать, в чем дело, и принимает чуть более расслабленную позу, немного откинувшись назад.

– Откуда я могу это знать? – переспрашивает она несколько удивленным тоном.

То, что доктор Хох нервничает, вполне понятно и не требует объяснений. Она совершила грубейшее нарушение и внесла коррективы в базу данных на основе одного лишь телефонного разговора, не проведя никакой проверки. Как бы ни приветствовалось ее стремление потрафить заказчику в отделе продаж «ПТ», сейчас ситуация такова, что ее действия могут вызвать серьезное недовольство представителей компании.

– Доктор Хох, когда вы в первый раз обсуждали с кем-либо телефонный разговор с человеком, представившимся как доктор Пафко? То есть когда именно вы впервые обсуждали этот случай после того, как этот человек вам позвонил?

Вместо ответа свидетельница отрицательно качает головой.

– Вы не помните?

– Нет, нет.

– А в вашей компании кто-нибудь говорил с вами о статье в «Уолл-стрит Джорнэл», посвященной «Джи-Ливиа»?

– О. – Доктор Хох улыбается и чересчур энергично кивает, словно марионетка: – Да, да, да. Человек из УКПМ, который проводил расследование.

– Это был мистер Хан, который сидит вон там, в ложе обвинения?

Свидетельница кивает и улыбается Хану, холеному мужчине с редеющей шевелюрой цвета воронова крыла.

– А вы помните, как через некоторое время после случившегося УКПМ стало подвергать сомнению часть результатов клинических испытаний «Джи-Ливиа»? Вам вообще известно об этом?

Свидетельница снова быстро кивает шесть или семь раз подряд. Сонни, обращаясь к доктору Хох, объясняет ей, что она должна отвечать словами, громко и разборчиво, чтобы ее ответы могла зафиксировать судебная стенографистка Минни, которая сидит на невысоком подиуме неподалеку от свидетельской кафедры. Затем Сонни улыбается и говорит, что в стенограмме кивки свидетельницы будут обозначены как «да».

– Доктор Хох, я вижу, что в рапорте агента Хана о беседе с вами отмечено, что вы, по вашим словам, «теперь вспомнили» о разговоре с каким-то доктором Пафко. Вы сказали агенту Хану именно это – что вы теперь вспомнили о беседе с каким-то доктором Пафко?

– Ну да, я так и сказала.

– Тогда мой следующий вопрос будет такой. Когда была опубликована новость о том, что базу данных клинических испытаний, возможно, изменили, в компании «Глоубал Интернэшнл» кто-нибудь интересовался, известно ли вам что-нибудь о внесенных в результаты эксперимента коррективах?

– О, о, о! – восклицает Венди Хох, как бы давая понять, что теперь она понимает, куда именно клонит Стерн.

– Означает ли ваш ответ, что в «Глоубал Интернэшнл» кто-то задавал вам такой вопрос?

– Наверное, нет.

– Наверное? То есть вы то ли говорили с людьми в «Глоубал» на эту тему, то ли не говорили? А нельзя ли поточнее?

– Ну я имею в виду, что сказала, что точно не помню. И что я не знаю, как изменили данные.

– Но это была неправда?

Стоящая за свидетельской кафедрой доктор Хох обмякает и ссутуливается. Кажется, что она вот-вот расплачется. Стерн подозревает, что она «раскололась» из-за отчета, который отправила в отдел контроля качества. Начальники доктора Хох обнаружили его уже после того, как она успела заявить, что не помнит, каким образом данные были изменены.

– Очень пугалась, – лепечет Венди Хох, которая, похоже, на какой-то момент почти совсем утратила навыки английской речи. – Такой важный человек, доктор Пафко. Я сделала, что он сказал. И вдруг это «Уолл-стрит».

Для защиты всегда хорошо, когда главный свидетель со стороны гособвинения признается во лжи. Но дальше развивать кажущуюся такой плодотворной для адвоката тему Стерн не может. Они с Мартой понятия не имели, да и сейчас не имеют, чего можно ждать от доктора Хох, которая не согласилась поговорить с ними до процесса. На то, что в рапорте Хана упомянута фраза Хох «теперь вспомнила», обратила внимание Пинки. Опираясь на эту деталь, защита надеялась ясно дать понять присяжным, что Хох – отъявленная лгунья. Однако на данный момент понятно, что жюри вряд ли видит в ней интриганку. В глазах присяжных она, скорее всего, выглядит как чудачка, привыкшая копаться в цифрах и обладающая лишь весьма ограниченными навыками социальной коммуникации. И к тому же женщина весьма прямолинейная – тем более что она явно сильно напугана. Присяжные вряд ли хорошо воспримут любые попытки унизить или наказать ее.

Еще один вопрос, который Стерну следует обойти в ходе перекрестного допроса свидетельницы, – это доклад, который доктор Хох написала и отправила в сентябре 2016 года в отдел контроля качества сразу же после телефонного разговора с Кирилом. До начала процесса Стерны одержали серьезную победу, когда судья удовлетворила их ходатайство исключить доклад из числа вещественных доказательств на том основании, что по своему содержанию он представляет не что иное, как домыслы. Он не является типовым документом, поскольку в «Глоубал» отсутствует регулярная практика внесения коррективов в данные экспериментов. Но если теперь Стерн попытается доказать, что Венди Хох в своих показаниях искажает истину, чтобы сохранить работу, доклад будет признан вещественным доказательством – опять-таки на том основании, что слова Стерна окажутся пересказом слухов и домыслов. Доклад превратится в свидетельство того, что Венди Хох в суде говорила то же самое, что и раньше, до того как ее заподозрили во лжи.

В результате Стерн, руководствуясь своей интуицией, на которую, по словам Марты, человеку его возраста полагаться уже не стоит, внезапно решает двинуться в другом направлении.

– По вашим словам, вы были очень взволнованы тем, что говорили с нобелевским лауреатом.

– Да, очень взволнована! – подтверждает свидетельница.

– А взволновало ли вас то обстоятельство, что вы участвовали в тестировании такого потенциально важного для человечества лекарства, как «Джи-Ливиа»?

– Замечательное лекарство, – говорит Венди Хох. – Очень важное.

Далее адвокат интересуется у свидетельницы, можно ли считать, что, если бы клинические испытания препарата продолжились, «Глоубал» бы на этом хорошо заработала. Отвечая на вопросы Стерна, доктор Хох всякий раз горячо кивает, словно хочет доставить ему удовольствие и тем самым компенсировать ту неуклюжую ложь, которую она допустила у себя на работе.

– А вам было известно, что, когда вы говорили по телефону с человеком, который представился как доктор Пафко, для компании на кону стояли несколько миллионов долларов? «Глоубал» должна была бы получить их, если бы испытания продолжились.

– Конечно, конечно, – говорит Венди Хох. – «Джи-Ливиа», большой бизнес. Большой.

Когда Фелд проводит повторный опрос свидетельницы от имени обвинения, начинает казаться, будто он подозревает, что это компания «Глоубал» решила подтасовать результаты тестирования, чтобы получить побольше денег. Вопросы, которые помощник федерального прокурора задает доктору Хох, чтобы развеять это впечатление, вызывают у нее недоумение. Но она в конце концов отрицает, что ее боссы дали ей указание внести изменения в базу данных.

Вместо того чтобы приступить к повторному перекрестному допросу, Стерн встает, тепло улыбается и произносит всего одну фразу:

– Спасибо вам, доктор Хох, за то, что приехали в такую даль.

Когда ее отец садится на место, Марта явно встревожена.

– Я не понимаю, что у тебя на уме, – едва слышно бормочет она сквозь стиснутые зубы.

– Какой с меня спрос – я ведь всего-навсего выживший из ума старик, – шепотом отвечает Стерн дочери.

19. Как можно получить Нобелевскую премию

Стерн и Марта считают, что идея предоставления Кирилу возможности давать свидетельские показания в свою защиту станет прелюдией к катастрофе. Все попытки подсудимого отрицать свою вину будут выглядеть по-идиотски. Например, Кирил не хочет изложить несколько иную, нежели та, которую присяжные уже слышали, версию разговора с Венди Хох. Вместо этого он, несмотря на имеющиеся данные биллинга звонков с его офисного телефона, продолжает утверждать, что вообще никогда не разговаривал с доктором Хох.

Тем не менее свидетельствовать в свою пользу – неотъемлемое право обвиняемого в уголовном процессе. Собственно, общепринятая практика рассмотрения дел в федеральных судах состоит в том, что, если обвиняемый, как говорят юристы, решит «не вставать», он должен под протокол заявить судье, что добровольно отказывается от предоставляемой ему конституцией возможности изложить суду свою версию случившегося. Ясно, что в нынешнем морально-психологическом состоянии Кирил в ходе обязательной беседы с судьей наверняка не выдержит и скажет, что его адвокаты выкрутили ему руки.

Учитывая все это, Стерн и Марта договорились, что лучшим способом удержать Кирила от выступления со свидетельской кафедры будет надавить на его самолюбие. В деле о мошенничестве подсудимый всегда может предъявить аргументы, свидетельствующие о его безукоризненной репутации, кристальной честности и приверженности высоким моральным принципам. Скажем, если бы в суде появились несколько выдающихся ученых и заявили, что доктор Пафко, которого они хорошо знают, никогда и ни за что не совершил бы того, что ему инкриминируют, было бы значительно легче убедить Кирила, что его аргументы в собственную защиту излишни.

Для реализации этого плана нет лучших кандидатов, чем двое медиков-исследователей, которые почти тридцать лет назад удостоились Нобелевской премии вместе с Кирилом. Они приходились друг другу коллегами и одновременно конкурентами, учеными с таким статусом, который сам по себе говорил об их независимости – в отличие от сотрудников, работавших в лаборатории Кирила, которых можно было заподозрить в стремлении оправдать своего руководителя. Однако одна из этих ученых, Елена Марчетти, умерла десять лет назад. Зато Басем Катеб недавно вернулся в Гарвардский университет в качестве почетного профессора, проработав до этого десять лет на должности ректора Университета Рокфеллера, всемирно известного исследовательского центра, расположенного в Нью-Йорке. Стерн написал Катебу, затем несколько раз позвонил в его офис. Наконец помощница Катеба сообщила, что ее босс выделил для Стерна двадцать минут в пятницу после полудня, то есть в тот самый день, когда Сонни, после того как в четверг заслушали показания Венди Хох, согласно своему обычному распорядку работы, решила заседание не проводить.

В пятницу Стерн утренним рейсом вылетает на встречу и оказывается в Бостоне как раз вовремя, чтобы успеть на переговоры, которые должны пройти в Институте онкологических исследований Дана-Фарбер на Бруклин-авеню. Институт расположен на обширной территории медицинского факультета и больничного комплекса Гарвардского университета в Кенморе, недалеко от Фенуэй-Парк. Биографию Катеба Стерн изучил в самолете. Он алжирец, выходец из богатой мусульманской семьи с высоким социальным статусом, члены которой переехали во Францию в разгар Алжирской войны. Хотя для Катеба родными языками были арабский и французский, он нашел свое место и прижился во вселенной медицинских исследований, чьи обитатели общались на универсальном языке науки.

Стерн полагает, что, как и у него самого, у Катеба должно быть кое-что общее с Кирилом благодаря их эмигрантскому прошлому. Одногодки Кирил и Катеб учились в Гарварде в одно и то же время. Кирил попросил Стерна передать от него Бедуину привет и наилучшие пожелания, что было весьма уместно. В Гарварде, по словам Кирила, они с Катебом дружили, но никогда не были по-настоящему близки. При этом оба показывали одинаково блестящие результаты в учебе.

Кабинет, в который провожают Стерна, по всей вероятности, является для Катеба неким «временным пунктом дислокации», расположенным рядом с его лабораторией – видимо, она представляет собой и часть его владений, относящихся к медицинскому факультету. Это комната размером примерно восемь на десять ярдов. Сразу видно, что ее обитатель занят решением серьезных проблем, и его мало занимают бытовые детали и атрибуты, не очень-то соответствующие его звездному статусу. Катеб вернулся в Гарвард всего несколько месяцев назад, после переезда в окрестности Бостона, где живут его дети и внуки. В углу кабинета громоздится целая гора картонных коробок, высотой превосходящая рост Стерна. На письменном столе установлены два огромных монитора. Книжные полки, устроенные вдоль стен и почти доходящие до потолка, плотно забиты кипами не слишком аккуратно сложенных бумаг.

Катеб, одетый в длинный белый халат, стремительно входит в кабинет примерно через минуту после того, как Стерн успевает расположиться на жестком пластиковом офисном стуле с ножками из нержавеющей стали. Небрежно пожав адвокату руку, хозяин кабинета тут же усаживается за стол, чтобы взглянуть на один из компьютерных мониторов. Почти сразу становится ясно, что он пытается вспомнить, с кем именно у него была назначена встреча.

– Стерн или Стейн? – переспрашивает он, когда его гость представляется.

– Стерн.

– Просто я помню, что кто-то назвал вас Стейном. Дело касается Пафко, верно?

Катеб всего на несколько лет моложе Стерна, но при этом все еще строен и энергичен. На нем очки в тяжелой черной оправе, над которой виднеются густые, словно беличий хвост, тронутые сединой брови. Профессор смугл, у него длинный, выдающийся вперед нос и черные глаза, в которых легко угадывается мощь его интеллекта.

Стерн объясняет причину своего визита. Он коротко излагает сложившуюся ситуацию, опуская неприятные подробности, а затем просит доктора Катеба приехать в округ Киндл и выступить на суде в качестве свиде-теля.

– Так вы адвокат и представляете сторону защиты? – уточняет Катеб.

– Именно так, – подтверждает Стерн.

– Моя помощница сказала мне, что вы прокурор.

– Прошу извинить. Надеюсь, я не сказал ничего такого, что могло бы ввести ее в заблуждение.

– Не важно, – говорит Катеб. – Вы здесь, и это главное. Я бы поговорил с вами более обстоятельно, если бы у меня было для этого время. Скажите, что именно вы хотите знать, Стерн?

Стерну кажется, что они с Катебом в чисто личном плане понравились бы друг другу, если бы у них была возможность познакомиться поближе. Адвокат видит в этой ситуации одну из трагических особенностей старости – с годами человек начинает все отчетливее понимать, как много хороших и интересных людей прошли по жизни мимо, и ему уже никогда больше не представится возможность с ними пообщаться.

Учитывая, насколько Катеб занят и сколько всего ему приходится держать в голове, Стерн невольно восхищается тем, как быстро он вникает в суть вопроса. Это видно по его лицу. Он слушает адвоката очень внимательно. Стерн объясняет, что выдвинутые против Кирила обвинения могут нанести серьезный ущерб его безупречной репутации.

– Хорошо, – останавливает его Катеб и на секунду кривит губы, словно пробует на вкус слова, которые собирается произнести. – Стейн, вы сказали?

– Стерн.

– Да, Стерн. Извините. Так вот, Стерн. Я не думаю, что смогу вам помочь.

– Понимаю. Просто я надеялся, что, учитывая, сколько времени вы работали в одной и той же области с Кирилом, как связаны между собой были ваши карьеры, вы могли бы сказать что-то в его пользу. Он непростой человек. Знаете, мне кажется, он считает, что вы ему очень симпатизируете.

– Симпатизирую? Я всегда наслаждался общением с ним. Он такой пройдоха. Очень забавный человек. Мы с ним как-то раз застряли в аэропорту О’Хэйр. Рейс отложили на девять часов. Мы оба летели в Дели. Он купил бутылку «Джонни Уокера» с синей этикеткой в одном из баров и все время меня смешил. Замечательный рассказчик, просто замечательный. А может, мне так показалось, потому что я здорово напился. Да, так вот – мне всегда было очень приятно общаться с ним. Всегда. Но ученый он дерьмовый.

Стерн, который никогда не любил крепкие выражения, не может скрыть своего изумления:

– Человек, удостоенный Нобелевской премии?

– Да, даже с Нобелевской премией. В нашей жизни всегда есть люди, которым призы и победы достаются не по заслугам. Везде, в любой области человеческой деятельности такое случается. Верно? Он не единственный. Вы, к примеру, наверняка знакомы с многими успешными адвокатами, которые по большому счету являются круглыми идиотами. Разве не так?

– Вы считаете, что Кирил был недостоин Нобелевской премии?

– Так оно и есть. Во всяком случае, на мой взгляд.

Стерн чувствует, как в душе у него закипает возмущение, но он старается этого не показать.

– Насколько мне известно, ваше открытие – то, которое независимо друг от друга сделали вы, доктор Марчетти и Кирил, – было опубликовано практически одновременно в 1982 году.

– Да, это правда. Но каким образом Пафко этого добился? Он определенно напал на след онкогена, то есть генетических причин возникновения рака. Многие из нас находились на этой стадии исследований. Но посмотрите внимательно специальную литературу. Посмотрите, что там публиковал Кирил незадолго до того, как было экспериментально установлено наличие мутировавших RAS-белков в злокачественных опухолях легких? Вы не увидите там ничего, что можно было бы считать предвестником открытия. Мы, специалисты, работающие в одной и той же весьма специфической сфере, какое-то время пребывали в убеждении, что рак, развивающийся в человеческом организме, является продуктом ретровирусов. Но потом выяснилось, что это не так. Поэтому мы стали копать в других направлениях. К концу 70-х мы научились целенаправленно добиваться возникновения онкогенных факторов в RAS-белках в организмах мышей. Когда мы обнаружили, что аналогичные изменения характерны для клеток в человеческих раковых опухолях, это был настоящий прорыв. Мы выяснили, что является главным виновником возникновения онкологических заболеваний – RAS-белки. Если точно, то кодон-12, часть цепочки ДНК в молекуле. Это было установлено нашими исследованиями – моим и Елены. Ну и Пафко, конечно, если вы очень хотите назвать это его работой.

– Я не понимаю. Разве Кирил не проводил соответствующих экспериментов?

– Нет, эксперименты и исследования в Истоне определенно проводились. Но протокол исследований, в ходе которых было сделано открытие, он своровал.

– Каким образом? У кого, откуда?

– У меня. Отсюда. В прежние времена Пафко частенько навещал своих старых гарвардских коллег и знакомых. Документы лежали на моем столе, а потом исчезли. Не могу сказать, что я в то время много раздумывал по этому поводу. Я вечно все клал не на место. Одна из причин того, что я в свое время, через несколько лет после той пропажи, напился с Пафко в аэропорту О’Хэйр, состояла в том, что я надеялся – будучи под градусом, он признается в краже. Но он хитрая бестия. Когда я спросил, каким образом ему пришла в голову мысль провести серию экспериментов, результатом которых стало открытие, особенно с учетом того, что его предыдущая работа не создавала предпосылок для этого, он рассмеялся и сказал что-то вроде «у нас, у гениев, не всегда можно все объяснить». Разумеется, это была чушь, вы уж извините.

– И вы молчали все эти годы?

– Некоторые из коллег знают о моих подозрениях. Но уж кого-кого, а вас как юриста, мистер Стерн, ни в коем случае не должно удивлять мое молчание. Если бы я оспорил право Кирила на авторство открытия, это привело бы к многолетним дрязгам – как в судах, так и в научных журналах. Вся моя жизнь превратилась бы в борьбу с Пафко – у меня просто не осталось бы времени на научные исследования. И потом, какие реальные доказательства своей правоты я мог представить? Тем не менее я убежден в своей правоте. Кирил мне завидовал, это чувство просто сжигало его. В конце концов я остался здесь и продолжаю заниматься наукой, а он в итоге оказался где-то у черта на куличках.

Катеб, по-видимому, имеет в виду округ Киндл. Стерн морщится, но ничего не говорит. Ему хорошо известно о граничащем с шовинизмом высокомерии жителей Восточного побережья, которые говорят о таких местах, где живет Стерн, так, будто эти места находятся в третьем или четвертом круге ада.

– И я думаю, что рассудил правильно, – добавляет Катеб. – Вы полагаете, есть какая-то разница, скольким людям одновременно присуждается Нобелевская премия за одно и то же открытие, двум или трем, если не считать необходимость делить деньги? Я полагаю, мне очень повезло. А что касается Пафко, то я считаю, что ему вынесла приговор сама жизнь.

– Вы имеете в виду его нынешние неприятности?

– И их тоже, само собой. Из того, что я читал, я понял, что он почти наверняка умрет в тюрьме. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Впрочем, вы можете с этим не соглашаться.

– Вообще-то я надеюсь на лучшее в том, что касается итогов процесса.

Разумеется, это слишком сильно сказано, но как адвокат Кирила Стерн просто обязан демонстрировать уверенность в благоприятном исходе.

– Строго говоря, это не имеет значения. Я говорю по большому счету о его карьере.

– Можете объяснить, что вы имеете в виду?

– Все очень просто. Вы ведь знаете, в науке существуют свои законы, мистер Стерн. Большинство известных ученых в молодости делает некое прорывное открытие, зачастую опередив время, а затем в течение долгих лет строят свою карьеру за счет частностей, которые являются последствием изначальной научной находки. По каким-то причинам мы, ученые, как правило, с возрастом теряем умение видеть далеко вперед. С Кирилом это произошло раньше, чем с другими. У него был большой потенциал, когда он приехал сюда, но потом он быстро выгорел. И превратился в мистификатора. Не помню точно, сколько именно, но огромное количество его научных статей опровергли – его эксперименты никто не мог повторить, а заявленные им результаты зачастую намного превосходили реальные данные. Не хочу казаться нескромным, но сравните его биографическую справку и мою. Сколько научных институтов приглашали его на руководящий пост? Посчитайте количество присвоенных ему почетных степеней и званий, проверьте, сколько научных обществ удостоили его своих наград. Все это прискорбно, конечно. В 2010 году Кирил и Леп опубликовали статью по поводу своих новых открытий, касающихся RAS-белков. Они обнаружили дефекты в рецепторах онкогенных RAS-белков. А теперь посмотрите, что получается. Практически никто из серьезных ученых не пошел дальше по этому пути. В десяти или двенадцати серьезных научных организациях пришли к негласному выводу, что эта тема – еще одна чушь, придуманная Пафко. Пожалуй, ни один человек на свете не был больше шокирован, чем я, когда стало ясно, что применение «Джи-Ливиа» для лечения рака оказалось успешным. Я и сейчас все еще не могу понять, каким образом он умудрился провести изначальное исследование. Оглядываясь назад, я предположил, что и его он тоже у кого-то украл, у какого-нибудь настоящего ученого, но никто ни о чем подобном не заявлял. Я перед вашим приездом даже проштудировал специальную литературу. Но нет – ничего такого не нашел. Как говорится, даже остановившиеся часы два раза в сутки показывают время правильно. Но, зная Кирила, можно не сомневаться – где-то он напортачил. Из-за его неэтичных действий «Джи-Ливиа» убрали с рынка. Теперь УКПМ не скоро выдаст на препарат новую лицензию, а тем временем тысячи пациентов умрут.

Стерн настолько потрясен тем, что услышал от Катеба чуть раньше, что до него не сразу доходит смысл того, что тот сказал только что. Но постепенно адвокат начинает осознавать, что, если бы Басем Катеб был федеральным прокурором, он тоже выдвинул бы против Кирила обвинение в убийстве – но не за то, что тот пытался лечить онкологических больных с помощью «Джи-Ливиа», а за то, что доктор Пафко создал ситуацию, из-за которой многие пациенты лишились доступа к препарату.

– А у вас нет договоренности о встрече и разговоре с представителями гособвинения? – спрашивает Стерн.

– Пока нет. Но если они позвонят, я встречусь с ними. Как я понимаю, вы не станете давать им мой номер телефона?

– Как говорится, это не входит в мои обязанности, доктор.

– Понимаю. Ну а я сам звонить им не стану. Как я вам уже сказал, несколько десятилетий назад я решил не тратить свое время на попытки перевоспитать Кирила. Так что и сейчас не стану этим заниматься. И могу вас заверить, мистер Стерн, затащить меня на свидетельскую кафедру удастся разве только домкратом.

Доктор Катеб явно не представляет уровень полномочий федерального судьи, даже если суд, которым он руководит, находится в округе Киндл. Ученого, если он проигнорирует повестку, могут доставить в зал суда в наручниках. Все же намерение Катеба держать свое мнение при себе – единственная хорошая новость, которую Стерн привезет домой из Бостона после встречи, результаты которой можно назвать катастрофическими.

Уже в такси, направляясь обратно в аэропорт Логан, Стерн осознает, что полностью сбит с толку рассказом Катеба. Смысл сказанного ученым противоречит всему тому, что Стерн думал о Кириле на протяжении нескольких десятилетий. Но база, на которой строится его представление о докторе Пафко, очень узкая и явно недостаточная. Впрочем, коллеги Кирила в округе Киндл, как университетские, так и из компании «ПТ», наверняка с готовностью признают его гением науки, потому что тесное общение с лауреатом Нобелевской премии работает на их собственную репутацию – как и репутацию тех организаций, в которых они работают. Если кто-то поднимет крик и станет утверждать, что король на самом деле голый, это плохо отразится на всех.

Но правда ли то, что сказал Катеб? Ведь он изложил лишь свое личное мнение. Однако он был весьма убедителен. И к тому же сказанное им объясняет решение Кирила сместить основной акцент своей деятельности с науки на фармацевтическое производство, которое всегда казалось Стерну сферой, где нарушения общепринятых правил, мягко говоря, не являлись чем-то немыслимым. Добрая дюжина больших ученых, работающих в той же научной сфере, что и Кирил, судя по всему, действительно не хотели иметь с ним ничего общего, и, возможно, по этой причине ему пришлось двинуться в новом для него направлении.

Стерн встречается с Мартой в офисе в субботу утром. На процессе для них наступает горячая пора. В пятницу Мозес телефонным звонком уведомил их, что гособвинение в качестве следующего свидетеля собирается пригласить в суд Лепа Пафко. Его перекрестный допрос будет вести Марта. Дальше положение обоих Стернов еще больше усложнится, поскольку гособвинение перейдет к самой ударной части обвинения против Кирила – инсайдерской торговле.

Естественно, Марта гораздо меньше, чем отец, удивлена тем, что рассказал Катеб.

– С идеей вызова свидетелей, которые подтвердили бы репутацию подсудимого, можно распрощаться, – говорит она. Даже если им с отцом удастся найти кого-то, кто скажет про Кирила нужные слова, слишком велик риск, что гособвинение пригласит в суд кого-нибудь, настроенного так же, как Катеб. Такой поворот может разом обрушить всю защиту. И это еще один из множества аргументов против того, чтобы Кирил свидетельствовал в свою пользу. Если он это сделает, у гособвинения будут развязаны руки, и оно сможет подвергнуть сомнению правдивость, научный авторитет и безупречность репутации Пафко, используя свидетельские показания ученых, которые, как намекал Катеб, считают Кирила мистификатором, а его научные достижения – не чем иным, как фикцией. Мозес и Фелд, наверное, уже устроили засаду и ждут, надеясь, что Стерны сделают неверный шаг.

Марта, которая давно допускала по поводу Кирила худшее, настроена по-боевому, но Стерн все еще не оправился от потрясения. Дело даже не только в том, что Кирил обманул его. Все же Стерн слышал предупреждения Марты на этот счет, и они так или иначе засели у него в мозгу. Да и сама жизнь научила его осторожности. Когда умерла Клара, женщина, с которой он прожил более тридцати лет, он вдруг обнаружил, что некоторые черты ее характера являются неизведанной землей. Он жил с ней под одной крышей, но, как выяснилось, знал ее отнюдь не так хорошо. Когда речь идет об общении с друзьями, знакомыми или клиентами, человек знает о них примерно столько же, сколько узнает турист о том месте, где побывал пару раз во время отпуска. Но сейчас выходит, что представления Стерна о человеке, с которым, по его мнению, он был близко знаком на протяжении сорока лет и которому доверял, перевернулись с ног на голову.

И вот старый адвокат сидит в своем офисе и изо всех сил пытается понять, что же за человек Кирил Пафко на самом деле. Стерну трудно представить, что могло происходить в душе Кирила, стоявшего перед королем Швеции во время церемонии вручения ему золотой медали нобелевского лауреата – в то самое время, когда всего в каком-нибудь футе от него находился тот, у кого он в буквальном смысле украл право на награду. Неужели Кирил в тот момент не думал об этом? Или он попросту убедил самого себя в том, что никакой кражи не произошло? Разумеется, это было всего лишь предположением Стерна. Единственное, что нам остается, когда речь идет о происходящем в душах других людей, – это предполагать. Джон Донн считал, что ни один человек не является островом. Стерн считает, что все как раз наоборот.

Все люди – острова.

20. Сын своего отца

В понедельник утром, когда Стерн перед началом судебного заседания отлучается в мужскую комнату, из кабинки поблизости выходит Леп Пафко и принимается мыть руки над соседней раковиной. Кроме них двоих в туалете никого. Выглядит Леп не лучшим образом, что неудивительно. Лицо у него напряженное, кожа приобрела сероватый оттенок. Стерну даже кажется, что у него чуть подрагивают губы. Даже несмотря на необходимость сохранять чисто профессиональное отношение к свидетелям, Стерн не может не сочувствовать этому человеку – ведь он знал Лепа еще ребенком.

Чуть повысив голос, чтобы быть услышанным сквозь шум воды, Стерн говорит:

– Я уверен, все это очень тяжело для тебя, Леп.

Леп смотрит в зеркало на отражение Стерна и выдавливает из себя кривоватую улыбку.

– Вы просто не представляете насколько.

– Ваш отец понимает, что у вас дома дети и что вы находитесь в трудном положении.

Вместо того чтобы принять эту фразу за попытку успокоить его, Леп резко поворачивает голову в сторону Стерна. Вымученная улыбка остается на его губах, но теперь она оттягивает в сторону только один уголок рта.

– Вы хороший адвокат, Сэнди. Но признайтесь, мой отец действительно сказал вам это? Что он понимает ситуацию, в которой я нахожусь?

Разумеется, Кирил ничего подобного не говорил. Кирил делает все возможное для того, чтобы избежать упоминаний о Лепе. Когда же разговор все-таки заходит о его сыне – в частности, о том, что тому предстоит дать показания в суде, Кирил говорит невпопад, а подчас вообще несет какую-то околесицу. Когда Стерн не отвечает на заданный Лепом вопрос, Пафко-младший с горечью хмыкает:

– Вам не обязательно инструктировать меня перед тем, как я отправлюсь на свидетельскую кафедру, Сэнди. Мне так плохо, как никогда прежде. И я никогда не чувствовал себя более виноватым. То есть я хочу сказать – он ведь мой отец. Как еще я могу себя чувствовать? Но, пожалуйста, не говорите мне, что он меня понимает. Знаете, все, что произошло и происходит, открыло мне глаза. – Леп стоит перед зеркалом, словно лектор перед студентами, подняв в воздух большие, белые, все еще мокрые кисти рук. – Я проработал всю жизнь в компании «ПТ», игнорируя те глупые и некрасивые поступки, которые совершал мой отец. Но на этот раз он натворил такое, что я просто не могу игнорировать это и как-то принять. И потом, я очень сильно сомневаюсь в том, что он хоть на секунду задумался, в какое положение ставит меня. Это ему не свойственно.

Изумленный глубиной гнева Лепа, Стерн тоже стоит неподвижно, опустив мокрые руки к раковине.

– Знаете, – продолжает Леп, – я люблю компанию «ПТ». Мне нравится там работать, и я чертовски горжусь созданным лекарством. Вы ведь миллион раз бывали в нашем офисе. Там прямо над входной дверью прикреплена большая вывеска, на которой написано: «Пафко Терапьютикс». Каждое утро, проходя под ней, я радуюсь тому, что на ней можно прочитать и мою фамилию тоже. Но скажите мне правду: вы думаете, Кирил это когда-нибудь осознавал? То, что на вывеске не только его фамилия?

Леп, не дожидаясь ответа, отрицательно качает головой, а затем направляется к держателю бумажных полотенец. В следующую секунду он исчезает за дверью. Это, пожалуй, был самый откровенный разговор, который когда-либо происходил между Стерном и Лепом, и старый адвокат поражен тем, что услышал. Мальчик с учебником математики, рядом с которым Стерн когда-то много лет назад сидел за обеденным столом, в тот момент наслаждался возможностью спрятаться от родительского контроля в каком-то своем мире. Тогда он мог казаться послушным и в то же время оставаться самим собой. Но, став взрослым, Леп понял: то, что ребенком он принимал за свободу, означало лишь, что отец его игнорировал.

Хотя момент для подобных мыслей явно неподходящий – судебное заседание вот-вот начнется, – разговор с Лепом неизбежно вызывает у Стерна мысли о собственном сыне, который, кстати, по профессии тоже медик. При этом душу старого адвоката наполняет грусть и уныние – это всегда происходит с ним, когда он думает о Питере. Эти чувства мешают ему двигаться, словно он угодил в бассейн, наполненный клеем. За шестьдесят лет испытания, которым стали для Стерна отношения между ним и его сыном, он так и не смог понять и хоть как-то объяснить себе, почему они находятся в состоянии такой глубокой, какой-то подсознательной вражды. После смерти Клары Питер вел себя очень плохо, и они с отцом еще больше отдалились друг от друга. Стерн решил, что больше не будет ни за что извиняться. Петер предпочел чисто физически увеличить дистанцию между собой и отцом и через год нашел работу в медицинском центре «Кайзер» в Сан-Франциско.

Вслух подозрения Стерна по поводу Питера, которые он долгое время держал при себе, озвучила Хелен, отношения с которой у пожилого адвоката незадолго до этого стали по-настоящему серьезными. «Питер – гей», – заявила она. Услышав эти слова, Стерн вздохнул с облегчением – ведь такое объяснение предполагало возможность того, что Питер заранее ждет от отца осуждения. А значит, его можно было убедить в том, что эти опасения напрасны.

Решительное объяснение с Питером случилось лишь через десять лет после этого. Стерн очень его ждал, поскольку надеялся, что с него может начаться восстановление их с сыном нормальных отношений.

– Я знаю, что ты слишком старомоден, чтобы это принять, – заявил Питер.

Стерн ответил на это:

– Питер, я слишком старомоден, чтобы отталкивать от себя собственных детей. Особенно когда речь идет о чем-то таком, что меня не касается, не причиняет вреда другим людям и, возможно, дает тебе возможность стать наконец более счастливым человеком.

После этих слов Стерн раскрыл объятия, и его сын, ростом на голову выше, медленно обхватил старика руками. Но чуда не произошло. Три года спустя Питер заключил брак с Траном, молодым доктором, жителем Сан-Франциско, который обучался у Питера на курсах. Они удочерили маленькую прелестную девочку, мексиканку по имени Роза. Но Стерн, единственный живой дед малышки, видел и держал ее на руках лишь однажды, когда Питер в прошлом году приезжал, фактически не предупредив о своем визите, на выпускной вечер дочери Марты, окончившей медицинский институт. Так или иначе, в Сан-Франциско Стерна ни разу не приглашали, хотя он неоднократно и весьма прозрачно намекал, что был бы этому рад.

Стерн невольно поражается жестокой иронии жизни. Одному богу известно, в каких грехах Питер обвиняет своего отца. Может, в том, что Стерн сделал несчастной его мать? В том, что слишком погряз в работе и трудился чересчур много вместо того, чтобы быть добрым и заботливым отцом, в котором Питер так нуждался? Ни одно из этих обвинений Стерн никогда не признал бы абсолютно справедливым, но ладно, пусть: можно согласиться с тем, что они частично являются оправданными. Однако что будет, если сравнить его поведение с поведением Кирила, который всю жизнь эгоистично подавлял Лепа, вынуждая того постоянно находиться в тени отца, на глазах сына заводил шашни на стороне и даже фактически втянул его в преступление? И при всем этом Леп продолжает чувствовать себя виноватым и крайне неохотно участвует в судебном процессе. Питер в аналогичной ситуации бегом бросился бы на свидетельскую кафедру, чтобы, пользуясь моментом, которого он дожидался всю жизнь, объявить во всеуслышание, что его отец – дрянь.

Итак, Сэнди Стерн снова оказался лицом к лицу с той истиной, к которой он пришел, прожив долгую жизнь: закон для человечества – это нечто святое, заповедник, в котором можно укрыться от зла и безумия окружающего мира. Людям нужен закон, потому что им необходимо верить в существование справедливости, которую бог или судьба, называйте как хотите, никогда не смогут им обеспечить.

* * *

Несколько минут спустя, придя в себя после невеселых размышлений, Стерн усаживается рядом с Мартой. Судебные слушания вот-вот начнутся.

– Я встретил в мужской уборной Лепа, – шепчет он на ухо дочери. – Все может обернуться для Кирила очень плохо.

Мозес уже взошел на подиум. Как только Сонни кивком дает понять, что можно начинать, он произносит:

– Леопольдо Пафко.

В зал входит Леп. С прямой спиной, расправив плечи, он медленным шагом направляется к свидетельской кафедре. В те годы, когда Верховный суд штата еще не объявил о неконституционности смертной казни, смертные приговоры привели в исполнение в отношении двух клиентов Стерна. Считая своим долгом быть рядом со своими подзащитными до конца, Стерн присутствовал на обеих казнях, сидя на жестком стуле рядом с родственниками жертв преступников и глядя в стекло, отделявшее собравшихся от камеры, где происходила процедура. В обоих случаях ему была хорошо видна каталка, к которой привязывали осужденных. В обоих случаях после зрелища, очевидцем которого он стал, его в течение недели мучили головные боли, чего ни до, ни после этого с ним не случалось ни разу в жизни. Он не понимал, почему оба его клиента предпочли сами войти в помещение, где проходила казнь, будучи в наручниках и ножных кандалах. Стерн часто думал о том, что, если бы на их месте оказался он, охранникам пришлось бы тащить его силой. Все эти воспоминания о Рэе Саркисе и Тайроне Уоллесе молнией проносятся в мозгу Стерна, пока он наблюдает за тем, как Леп поднимается на свидетельскую кафедру, установленную напротив Сонни, и поднимает руку, чтобы его привели к присяге.

Если Стерну показалось, что в мужской комнате Леп выглядел плохо, то сейчас он выглядит еще хуже. Брови его сведены к переносице, лицо словно окаменело и напоминает маску. Леп часто облизывает губы. Взгляд его прищуренных глаз неотрывно устремлен на Мозеса.

В отличие от Иннис, Леп получил официальный статус неприкосновенности. Отвечая на отрывистые вопросы Мозеса, он заявил, что понимает особенности своего положения и осознает необходимость говорить правду. Затем Мозес спрашивает его о том, что представляется очевидным:

– Вы предпочли бы не находиться здесь, доктор Пафко?

– Да, вся моя душа противится пребыванию здесь, – следует ответ.

Стерн замечает, что после этих слов Лепа несколько присяжных натянуто улыбаются, в том числе женщина – дипломированный бухгалтер, которая выжила после онкологического заболевания. Стерн считает, что она настроена по отношению к представителям защиты без особой теплоты.

Вместе с Лепом в зал суда вошла его жена, Грета, высокая женщина, переехавшая в США из Германии. Леп познакомился с ней, когда получал профессиональные и научные степени в области медицины в Гарварде и Массачусетском технологическом институте. Грета в то время сама заканчивала работу над докторской диссертацией в области химии. Когда они с Лепом вернулись в округ Киндл, она устроилась в компанию «ПТ» и работала там до рождения второй из трех их дочерей. Она, помимо прочего, прекрасный музыкант концертного уровня, ее специализация – альт. Грета научила всех девочек игре на разных музыкальных инструментах, так что четверо обитательниц дома Лепа нередко развлекают гостей, выступая квартетом и исполняя струнную музыку.

В теории мужчины тянутся к женщинам, напоминающим им собственную мать. Стерн считает, что Грета внешне похожа на Донателлу – она тоже высокая, симпатичная, сдержанная и уравновешенная. Но в остальном между ними мало общего. Если Грета когда-то и носила модные платья и пользовалась косметикой, то она явно перестала это делать, став матерью. Кроме того, она почти напрочь лишена таких свойственных ее свекрови качеств, как умение безукоризненно вести себя в обществе, следуя правилам этикета, и теплоты в общении с людьми. С другой стороны, если верить Кирилу, в доме Лепа все держится на ней. Когда Леп начинает давать свидетельские показания, он довольно часто поглядывает на Грету, словно ждет ее одобрения, а она в ответ легонько кивает. Донателла сидит на скамье вплотную к своей невестке. Они находятся в той части зала, где расположились представители обвинения, но несколько ближе к присяжным – впрочем, скорее всего, это связано только с тем, что так им лучше видна свидетельская кафедра.

Тем временем Леп весьма точно излагает то, что пообещал озвучить представителям обвинения. Он подробно рассказывает о своем впечатляющем образовании, об участии в двух научных обществах, о разнообразных наградах и поощрениях и, наконец, о своем назначении на руководящие должности медицинского факультета и факультета информатики Истонского университета, благодаря чему он в итоге был взят на работу в лабораторию своего отца и в компанию «ПТ». Затем он переходит к сути дела и описывает свои обязанности как руководителя медицинских исследований в «Пафко Терапьютикс» и свое участие в создании препарата «Джи-Ливиа».

Чуть больше чем за две недели до завершения клинических испытаний препарата, 15 сентября 2016 года, доктор Танакава сообщил Лепу о том, что накануне ему позвонила взволнованная доктор Венди Хох и сказала, что в течение последних месяцев в ходе тестирования предположительно был зафиксирован всплеск случаев внезапных смертей пациентов.

– И что вы сделали после разговора с доктором Танакавой?

– Я немедленно отправился в кабинет отца, который расположен рядом с моим, дверь в дверь.

– У вас состоялась беседа?

– Да, конечно.

– Что именно вы сказали друг другу?

– Я не смогу передать вам точные слова. Но мы оба были обеспокоены. До этого все говорило о том, что применение «Джи-Ливиа» дает превосходные результаты. Мой отец сказал мне: «Что ж, давай посмотрим».

– Как вы поняли эти его слова?

– Я решил, что мы должны сами вскрыть базу данных и проверить, действительно ли пациенты, которые внезапно умерли, принимали «Джи-Ливиа».

– А что вы сделали после разговора с отцом?

– Я пошел в свой кабинет, чтобы найти коды для вскрытия базы данных, которые мы получили от «Глоубал» перед началом клинических испытаний. Согласно утвержденному протоколу, их требовалось использовать в случае экстренной ситуации, связанной с безопасностью пациентов. Я взял коды и вернулся с ними в кабинет отца, но к этому времени я начал испытывать сомнения. Суть их сводилась к тому, что я стал осознавать: вскрытие базы данных должно было осуществляться сторонними экспертами по вопросам безопасности – возможно, после консультаций с управлением.

– Какое управление вы имеете в виду?

– УКПМ.

– И что сказал на это ваш отец?

– Сначала он со мной не согласился. Нас обоих расстроило то, что с лекарством могли возникнуть проблемы в тот момент, когда клинические испытания уже почти закончились. Но я попал в цейтнот. Я должен был вылететь поздним рейсом в Сиэтл, где мне предстояло провести презентацию на конференции, открытие которой назначили на следующее утро. Грета, моя жена… – Тут Леп делает небольшую паузу, натужно улыбается и кивком указывает на супругу. – Так вот, моя жена вылетала туда же на следующий день, и мы с ней собирались устроить двухдневный пеший поход по полуострову Олимпик. Мне еще надо было поработать над слайдами для моей презентации, и требовалось время, чтобы собраться. Так что я предложил моему отцу, Кирилу, отложить решение этого вопроса до понедельника. Я ему сказал, что нам лучше взять небольшую паузу, чтобы все обдумать.

– И что он ответил?

– Что он чувствует себя очень несчастным в сложившейся ситуации, но согласен подождать.

– Где вы оставили коды для вскрытия базы данных?

– Точно не помню, но, кажется, я оставил их там, в его кабинете.

«Точно не помню» – это нечто новое. У Стерна учащается пульс от мысли о том, что, несмотря на душевное смятение, которое Леп продемонстрировал в мужской уборной, он намерен постараться минимизировать ущерб, который его показания могут нанести отцу.

Мозес делает паузу, меняя ритм допроса, – похоже, он подумал о том же, и подобная перспектива его напугала.

– По вашим словам, вы и ваш отец расстроились. Состоялся ли между вами разговор о причинах того беспокойства, которое возникло у вашего отца?

– У него не было необходимости что-либо объяснять. Он раньше довольно часто говорил о том, что с «Джи-Ливиа» нас поджимает время.

– Обоснование! – требует Марта. Она имеет в виду, что хочет точно знать, когда и где Кирил это говорил и в каких именно словах.

– Мы беседовали об этом бесчисленное множество раз, – отвечает Леп. – У него в кабинете, у меня в кабинете. Он говорил об этом по меньшей мере раз в месяц.

– Что именно он говорил? – интересуется Мозес.

Марта пытается возразить – она против того, чтобы Леп приводил содержание нескольких разговоров с отцом в обобщенном виде. Однако Сонни взмахом руки дает понять, что ее протест отклонен.

– Возможно, ваши слова в дальнейшем могут вызвать протест со стороны защиты, – говорит судья, обращаясь к Мозесу, – но пока вы можете продолжать.

Обычно, когда суд заслушивает показания свидетелей, Сонни делает пометки в своем блокноте и, если все идет без отклонений от ожидаемого сценария, просматривает другие бумаги – ходатайства, заключения и тому подобное. Но сейчас все ее внимание приковано к Лепу – откинувшись на высокую спинку кожаного кресла, она внимательно разглядывает его. Как и большинство людей, присутствующих в зале, ее захватила разыгрывающаяся на глазах у всех семейная драма, старая как мир: Эдип занес клинок над головой отца.

– Пожалуйста, расскажите, что именно говорил вам Кирил по поводу дефицита времени, – требует Мозес.

– Ну, он беспокоился по поводу того, что, если выдача лицензии на препарат затянется, как это часто бывает, он не узнает, чем все закончилось, – просто не доживет до конца этой истории. Я пытался убедить его, что он находится в хорошей форме и переживет даже УКПМ.

Несколько присяжных и судебных репортеров, которые из выступлений сотрудников управления уже поняли, насколько длинны и сложны процедуры тестирования, проводимые УКПМ, тихонько смеются.

– Выполнили ли вы вашу с отцом договоренность и встретились ли с ним рано утром в понедельник?

– Я встретился с ним. Собственно, это он зашел ко мне в кабинет, как только я оказался на работе.

– Вы с ним побеседовали?

– Да.

– И что было сказано в ходе вашей беседы?

– Это я помню слово в слово. Отец сказал: «У меня замечательные новости».

– Вы спросили, в чем именно состоят эти замечательные новости?

– Да, разумеется. Он сказал, что после того, как в четверг, 15 сентября, я улетел, он почувствовал, что просто не может больше сидеть и ждать. Поэтому он позвонил Венди Хох в «Глоубал». У него, как он сказал, было множество вопросов, в частности он хотел удостовериться, что то, о чем мы слышали, – это реальные результаты. И к концу дня пятницы Венди Хох ему перезвонила.

– Вам известно, что именно, по словам вашего отца, сказала Венди Хох?

– Протестую против фразы «по словам вашего отца», – говорит Марта.

– Поддерживаю, – говорит Сонни, не сводя глаз с Лепа. – Просто скажите, доктор Пафко, что сказал Пафко-старший.

Леп кивает, давая понять, что услышал и понял слова судьи, а затем, чтобы выиграть секунду-другую, немного меняет позу за кафедрой.

– Он сказал, Венди сообщила ему, что поговорила со многими специалистами, которые фиксировали случаи смерти, и поняла, что это было сделано по ошибке. Причиной стал сбой в компьютерной программе. Пациенты, которые якобы умерли в течение предыдущих двух кварталов, на самом деле прекратили свое участие в эксперименте, но их почему-то отнесли к категории умерших по причинам, не связанным с онкологическим заболеванием.

– Ваша беседа на этом закончилась?

– Нет. Отец еще сказал мне, что Венди, то есть доктор Хох, внесла исправления в базу данных, так что беспокоиться больше не о чем.

– Вы согласились с отцом?

– Я пошел к Танакаве и переговорил с ним. Нам обоим было как-то тревожно…

– Протестую против слов «нам обоим».

– Говорите за себя, доктор Пафко, – поправляет свидетеля Сонни.

– Да, верно, – соглашается Леп. – Мне было не по себе. Честно говоря, мне не хотелось ввязываться в историю с раскрытием данных, разговаривать со специалистами – ведь даже то немногое, что, по словам моего отца, уже сделала Венди, подвергало риску чистоту эксперимента, то есть клинических испытаний, а ведь нам требовалось их продолжать.

– Значит, никаких дополнительных шагов вы не предпринимали?

– Нет. Мы с Танакавой в режиме онлайн вошли в базу данных и учинили проверку на предмет наличия серьезных неблагоприятных событий за предыдущие 180 дней. Их оказалось довольно много, но внезапных смертей не обнаружилось. Так что стало ясно, что мой отец сказал правду и что Венди все проверила и исправила базу данных. Мы оба были удовлетворены.

– А теперь скажите, говорил ли вам отец когда-нибудь, что это он вскрыл базу данных в четверг вечером?

– Нет, этого он мне никогда не говорил.

– А вы в тот момент знали о том, что так называемый компьютерный сбой коснулся только тех пациентов, которые в ходе эксперимента принимали «Джи-Ливиа»?

– Нет. Я думал, что это была общая проблема.

– А теперь позвольте мне показать вам документ из вещественного доказательства «компьютер Пафко А». – Перед Лепом, а также на демонстрационном мониторе появляется скриншот с офисного компьютера Кирила. – Вы когда-нибудь видели этот фрагмент из базы данные прежде?

– Да, у вас в офисе.

– А до того, как мы вам его продемонстрировали, никогда не видели?

– Нет.

– А доктор Кирил Пафко когда-нибудь рассказывал о том, что в этой части базы данных содержалась информация о двенадцати внезапных смертях среди пациентов, которые принимали «Джи-Ливиа»?

– Никогда.

– А если бы вы, будучи опытным медиком-исследователем, увидели в базе подобные данные, что бы вы сделали?

– У меня бы не было выбора. Я бы немедленно проинформировал контролеров по безопасности и УКПМ.

– А с учетом того, что рассказал вам отец, вы не сочли, что необходимо доложить о возможных серьезных неблагоприятных событиях, подпадающих под регулирующие правила УКПМ?

– Нет. Исходя из того, что сказал мне отец, и того, что его слова подтверждала информация из базы данных «Глоубал», никакого существенного увеличения числа серьезных неблагоприятных событий не было.

Предполагаемая чрезмерная доверчивость Лепа работает в его пользу, поскольку объективно снижает уровень его персональной ответственности – правда, так бывает при рассмотрении гражданских исков.

Далее Мозес расспрашивает свидетеля о встречах с представителями УКПМ, в которых участвовал Кирил, между 2014 и 2016 годами, а также в более поздний период, но за счет этого преуспеть в выявлении какой-то существенной новой информации ему не удается. Выступление Лепа заканчивается обрисовкой процедуры подписания заявки на получение торговой лицензии. Этот документ команда федерального прокурора обозначила как «вещественное доказательство гособвинения 1». Он содержит сотни страниц, и подпись на его первой странице удостоверяет справедливость и точность всех изложенных на них данных. Леп сообщает, что он проинформировал обо все этом Кирила и спросил его, может ли он продолжать, то есть поставить на титульном листе свою подпись. Кирил сказал «да».

Эпплтон поворачивается к Марте и говорит:

– Свидетель ваш.

Марта быстро встает и просит Лепа снова взглянуть на первые несколько страниц «вещественного доказательства гособвинения 1», о котором Мозес расспрашивал свидетеля буквально только что, и снова просит его удостоверить подпись. Затем она говорит:

– Этот документ, обозначенный как «вещественное доказательство гособвинения 1» – на это вам несколько минут тому назад указал мистер Эпплтон – подтверждает, помимо прочего, что в ходе тестирования препарата были соблюдены все правила, инструкции и нормативные требования УКПМ. Верно?

– Да.

– В то время, когда этот документ подготовили и подписали, вы верили в то, что это так и было?

Марта стоит, но при этом она осталась у стола в ложе защиты. Так что она находится совсем рядом с Кирилом – она рассчитывает, что это заставит Лепа взглянуть на отца, хотя, когда его допрашивал Мозес, он не сделал этого ни разу. Но Леп, похоже, изо всех сил старается не отводить глаз от Марты.

– Да.

– Сейчас, исходя из того, что вам известно, и того, что вы видели своими глазами, если отбросить все слухи и все спекуляции в прессе на эту тему, вы можете сказать, что придерживаетесь того же мнения?

Это опасный вопрос, но Марта обсудила его с адвокатами Лепа. Несмотря на это, после случайной встречи Стерна с Лепом в мужской комнате и с учетом того, как Леп выглядел в тот момент, старый адвокат предпочел бы этот вопрос не задавать. Но Леп отвечает:

– Исходя из того, что известно мне лично, я продолжаю придерживаться прежнего мнения.

Этот ответ сводит на нет все усилия обвинения, предпринятые Мозесом во время допроса Лепа. Собственно, никто не указал и тем более не доказал ему, что его отец преднамеренно солгал о чем бы то ни было. Можно назвать это слепым доверием или чем-то вроде веры в существование единорогов, но, несмотря на весь гнев, который Леп чувствует по отношению к отцу, он готов сделать все возможное, чтобы помочь Кирилу – не нарушая условий своей сделки с правительством. В этот момент в сознании Стерна всплывают мысли о Питере, и старый адвокат испытывает желание встать и поаплодировать Лепу.

Марта подходит к свидетельской кафедре и забирает у Лепа титульный лист заявки на выдачу лицензии. Затем пересекает подиум и небрежно, словно какой-то мусор, швыряет бумагу на стол, за которым собрались представители обвинения. Стерн на прошлой неделе не зря сказал Марте, что она заканчивает свой путь в юриспруденции на высокой ноте. Она всегда весьма удачно выступала в суде, но в последние дни демонстрирует такую непоколебимую уверенность в себе, которой прежде отец за ней не замечал. Внешне немного неуклюжая, всегда немного смущающаяся на людях, в зале суда Марта научилась превращаться в совершенно другого человека, именно такого, который и нужен для того, чтобы защитить права клиента, – виртуозно владеющего своей профессией, вызывающего симпатии у других людей. И очень умного – не в показном плане, а умеющего объяснить действия своего подзащитного и представить его как человека, заслуживающего того, чтобы его поняли. Марта, как Стерн, благодаря большому опыту, научилась, при своей внешней невзрачности, искусству в нужный момент двигаться с изяществом балерины и думать быстро и точно. Для Питера работа вместе с отцом стала бы пыткой вроде той, которой был подвергнут Прометей: согласно древнегреческой мифологии, его приковали к скале, и каждое утро к нему прилетал орел и клевал ему печень. Но для Марты работа с отцом стала мощным трамплином, позволившим ей найти себя. Стерн не ставит это себе в заслугу. Марта приняла нужное решение и добилась всего сама. Так или иначе, начиная с дела «Соединенные Штаты против Каварелли», ее первого уголовного процесса, ее несчастная молодость осталась позади. Вскоре Марта вышла замуж за Соломона, а затем стала матерью, одновременно делающей великолепную карьеру, женщиной, живущей невероятно насыщенной жизнью, на которую с самого утра, стоило ей только встать с постели, наваливался груз ответственности – в самых разных ее видах. Но она любила этот груз. Стерн понимает, что в конце концов она просто устала, почувствовала, что с нее хватит, такое часто случается с юристами, возраст которых приближается к шестидесяти годам. Но он гордится тем, что его дочь нашла достойное место в жизни – и тем, как замечательно она выглядит, завершая свою карьеру и их с ним последнее дело.

– Итак, вы сказали, что, когда вы уехали из офиса компании «ПТ» домой 15 сентября 2016 года, чтобы собрать вещи, вы могли оставить коды, позволяющие раскрыть базу данных, в кабинете отца.

– Я мог их там забыть, – отвечает Леп. – Но, возможно, этого и не произошло.

– Вы работали плечом к плечу с отцом на протяжении почти двадцати лет?

– Да.

– И вы имеете степень доктора в сфере компьютерных технологий?

– Да.

– Как бы вы охарактеризовали навыки вашего отца в работе с компьютером?

Мозес заявляет протест на том основании, что свидетель должен не высказывать свое мнение, а четко отвечать на поставленные вопросы, но Сонни протест отклоняет.

– Я бы описал его навыки как базовые. Если ему нужно было с помощью компьютера решить какую-то нетривиальную задачу, он часто просил сделать это меня или кого-нибудь еще.

– Как вы считаете, со своими навыками работы с компьютером Кирил Пафко смог бы раскрыть базу данных?

Мозес снова протестует, после чего он и Марта подходят к судье, чтобы переговорить конфиденциально. Когда они возвращаются на свои места, Стерн чувствует на себе чей-то тяжелый взгляд. Оглянувшись, он встречается глазами с Донателлой. Сведя черные брови на переносице, она смотрит на него с явной укоризной. В следующую секунду Стерн понимает, что ее расстроил вопрос Марты. Донателла, видимо, рассуждает так: если Кирил не раскрывал базу данных, значит, это мог сделать Леп. Но Марта вовсе не имела этого в виду. Она лишь пытается подвергнуть сомнению весь ход рассуждений гособвинения и их версию происшедшего. Стерн, глядя на Донателлу, тоже хмурится. Похоже, эта женщина скорее сбросила бы с обрыва Кирила, чем допустила бы, чтобы ее сын приблизился к краю меньше чем на милю.

Когда Марта оказывается на своем месте после совещания с судьей и Мозесом, Сонни поддерживает протест федерального прокурора. Однако она разрешает Марте задать следующий вопрос – верно ли, что раскрытие базы данных требует более глубоких навыков владения компьютером, чем те, которые Леп охарактеризовал как базовые.

– Я бы сказал, что да, – отвечает Леп.

Затем Марта задает вопрос, написанный на бумажке, которую ей передал Стерн. Пока Марта конфиденциально общалась с судьей и Мозесом, у старого адвоката возникла одна интересная мысль.

– Между прочим, раз уж мы говорим об уровне компьютерных навыков вашего отца… Вам известен его пароль? – интересуется Марта.

Леп впервые за все время пребывания на свидетельской кафедре улыбается.

– Он чуть с ума не свел всех айтишников, потому что постоянно требовал придумать такой пароль, который он не забудет ни при каких обстоятельствах. Его пароль состоял из восьми цифр «1». Из-за бесконечных препирательств отца с компьютерщиками это сочетание знали все, кто работал в корпусе С.

Учитывая ограничения, которые наложили на защиту Кирил и Донателла, Марта чувствует, что сфера ее действий сузилась почти до нуля.

– Итак, вы работали рядом с отцом с тех пор, как закончили аспирантуру и получили докторскую степень, верно?

– Да.

– Кстати, кажется, мы не выполнили формальное процедурное правило – вы не подтверждали для протокола, что один из присутствующих здесь людей является вашим отцом. Это джентльмен, который находится рядом со мной, мой подзащитный доктор Кирил Пафко?

Произнеся эти слова, Марта, словно дирижер за пультом, взмахом руки приглашает Кирила встать. Сделав это, он, не отводя глаз, смотрит на сына. Леп мешкает несколько секунд, прежде чем дать утвердительный ответ. Марта держит Кирила за локоть, чтобы тот не опустился снова на скамью, а продолжил смотреть на Лепа.

– Будучи и сами выдающимся ученым, имеете ли вы мнение по поводу честности и в целом репутации вашего отца как ученого?

Вопрос задан с большой тщательностью и осторожностью. Марта не сказала «как человека» или «как личности». Адвокаты Лепа пообещали, что при такой формулировке вопроса он скажет то, что нужно. Тем не менее это весьма напряженный момент для защиты, даже при том, что Леп по-прежнему держится вполне дружелюбно – как-никак вопрос может дать команде федерального прокурора возможность начать вызывать таких свидетелей, как Катеб. Взвесив все обстоятельства, Стерн и Марта пришли к выводу, что Сонни воспримет этот вопрос как вполне правомерное для перекрестного допроса действие, а не как попытку защиты открыть дискуссию на новую тему, на которую обвинению придется реагировать.

– Да, – говорит Леп.

– И каково это мнение?

– Самое высокое.

– В том числе и сегодня?

– В том числе и сегодня.

– Спасибо, это все.

– Браво, – шепчет Стерн на ухо Марте, когда она садится на место.

Повторный допрос Лепа представителями обвинения оказывается недолгим. Мозес уязвлен заявлением Лепа о том, что он и сегодня подписал бы заявку на предоставление лицензии. Федеральный прокурор задает свидетелю несколько вопросов. Он пытается заставить Лепа согласиться с тем, что если бы данные на компьютере Пафко-старшего до корректировки были верными, то по инструкции о случаях внезапной смерти следовало доложить. А это сделало бы заявку на объявление лицензии фальшивой. Но Леп говорит, и вполне обоснованно, что инструкции и правила, касающиеся информирования вышестоящих инстанций о серьезных неблагоприятных событиях, весьма сложны и очень многое оставляют на суд заказчика клинических испытаний. Выслушав ответ, Мозес бросает на Лепа недовольный взгляд. Однако федеральный прокурор тоже имеет огромный опыт, который делает его мудрым судебным бойцом. Он, конечно, может продолжать пикироваться и ссориться с Лепом в присутствии присяжных, даже выступать с нападками против него, но это лишь усилило бы впечатление, что, пригласив на процесс этого свидетеля, гособвинение потеряло очки. Мозесу остается лишь утешаться тем, что он мог бы сгладить негативные ощущения присяжных, заявив примерно следующее: «Конечно, сыну хочется верить, что его отец не является лжецом, но как это вяжется с фактами?» Но он, конечно же, этого не делает.

Наконец, задав еще несколько вопросов, Мозес закругляется. Марта отказывается продолжить перекрестный допрос Лепа. Сонни позволяет Лепу сойти с подиума и объявляет перерыв на ланч.

Присяжные медленно, один за другим, тянутся к выходу. Леп, выйдя из-за свидетельской кафедры, прямиком направляется к отцу, который, широко раскинув руки, заключает сына в объятия. Леп издает возглас, в котором явственно слышится душевная боль, и тело его начинает сотрясаться от рыданий.

Некоторые из присяжных, еще не успевшие выйти за дверь, останавливаются и наблюдают за этой сценой. Стерн чувствует, что должен вмешаться – ему кажется, что все это не на пользу Кирилу. С другой стороны, такое выражение эмоций вполне естественно для двух мужчин, которые воспринимают все происходящее как пытку. Немного придя в себя, Леп вытирает лицо бумажной салфеткой. Затем, найдя в зале жену, он вместе с ней устремляется к выходу. Донателла идет следом, отставая всего на шаг.

21. Иннис возвращается

В выходные федеральный прокурор и его люди снова внесли изменения в свой список свидетелей. Они решили вызвать в суд юриста УКПМ, чтобы он дал показания по поводу многочисленных нормативных требований и инструкций, которые должны противодействовать попыткам фальсификации результатов клинических испытаний. Женщина-юрист, представляющая управление, должна будет выступить в суде в понедельник днем, после завершения опроса Лепа, назначенного на утро. Ясно, что ее показания, по замыслу гособвинения, должны стать противовесом показаниям доктора Робб, которая признала, что, если исходить из свежей информации, препарат «Джи-Ливиа» является безопасным и может быть выпущен на рынок.

Юрист Управления по контролю качества пищевых продуктов и медикаментов Эмилия Дэш будет задействована в процессе в спешном порядке, без той предварительной работы со свидетелем, которая обычно проводится. Поэтому Марте предоставляется прекрасная возможность показать себя и как следует потрепать свидетельницу обвинения в ходе перекрестного допроса. Оказывается, мисс Дэш не известно о том, что в 2012 году УКПМ выпустило Белую книгу, в которой делался вывод, что число неблагоприятных событий, которые случаются в ходе клинических испытаний, очень часто занижается. Затем выяснилось, что одно из «нормативных требований», которое, по мнению мисс Дэш, нарушили компания «ПТ» и Кирил, – на самом деле всего лишь директива УКПМ и, соответственно, на юридическом языке может квалифицироваться лишь как пожелание. Поскольку компании фармацевтической отрасли встречают в штыки любые попытки УКПМ вводить новые правила и инструкции, управлению зачастую приходится публиковать свои инициативы в виде неких руководящих указаний. Производители лекарств, которые заинтересованы в том, чтобы получать лицензии на свои препараты, стараются выполнять эти указания – когда это им удобно или хотя бы не создает дополнительных проблем. Но в зале суда становится ясно, что разница между тем, что происходит на практике, и тем, чего требуют закон или же некие расплывчатые рекомендации, очень большая. Похоже, к концу разговора мисс Дэш также начинает это понимать и чувствует себя смущенной и озадаченной.

Когда в понедельник днем Сонни откладывает возобновление заседания после утренних слушаний, Стерн приходит к выводу, что день складывается более благоприятно для защиты, чем он ожидал с утра. Он возвращается в свой офис в сопровождении Сесила Джонаса, старшего партнера фирмы, базирующейся в федеральном округе Колумбия. Он защищает интересы компании «ПТ» в ходе новых тяжб с УКПМ, которые связаны с попытками управления отозвать свою лицензию на «Джи-Ливиа». Сесил приехал в округ Киндл понаблюдать за ходом процесса. Своими успехами в ходе перекрестных допросов свидетелей от УКПМ Марта в значительной степени обязана тому многочасовому инструктажу, который провел с ней Сесил.

Но каким бы профессионалом ни был Сесил в знании тонкостей законодательства, касающегося фармацевтических производств, это вовсе не делает его экспертом в том, что происходит непосредственно в зале суда, хотя он и не хочет этого признавать. Пожалуй, самое неприятное последствие той помощи, которую предоставили Стернам многие крупные юридические фирмы, защищающие интересы «ПТ» и Кирила в делах по многочисленным гражданским искам, – это необходимость долгими часами выслушивать всевозможные советы старших партнеров по поводу того, как нужно выстраивать защиту в ходе уголовного разбирательства. Почти никто из этих советчиков ни разу не работал по уголовному делу. Все они – успешные «переговорщики», то есть адвокаты, поднаторевшие в процедуре досудебного урегулирования претензий. Но в том, что касается работы в зале суда перед жюри присяжных, опыта у них почти никакого. Поэтому Стерну они кажутся похожими на мальчишек-старшеклассников, которые, когда Стерн еще учился в школе, очень любили рассуждать в раздевалке о премудростях секса, делая вид, что знают о нем всё. Последив какое-то время за ходом процесса, Джонас, похоже, решил, что Кирила вот-вот оправдают. Стерн мягко разубеждает его в этом.

– Сесил, – говорит старый адвокат, – вы даже представить себе не можете, сколько раз нам с Мартой казалось, что мы буквально уничтожили всех до единого свидетелей обвинения, а жюри признавало подсудимого виновным еще до того, как мы с дочерью успевали выйти из здания суда, чтобы перекусить.

К сожалению, Стерн вовсе не преувеличивает в «воспитательных» целях, а говорит чистую правду. В отличие от гражданских слушаний, когда присяжные до суда ничего толком не знают ни об истце, ни об ответчике, ни о сути дела, члены жюри уголовных процессов изначально верят в справедливость обвинителей, которых считают государственными служащими, защищающими интересы граждан. Стерн знакомит Сесила с лозунгом, под которым живут они с Мартой: «Зомби становится все больше». Эту фразу они позаимствовали у Генри, младшего сына Марты, в свои двенадцать лет сформулировавшего одной этой фразой суть любимой компьютерной игры. То есть не важно было, скольких зомби убьют хорошие парни – все время возникали все новые и новые, и в конце концов кто-то из них неизбежно расправлялся с игроком. Рано или поздно наступает момент, когда жюри присяжных сдается и начинает считать, что люди, один за другим появляющиеся на свидетельской кафедре, лгут, пытаясь выгородить подсудимого, а представители гособвинения этого не пони-мают.

Наконец, проводив Сесила, Стерн открывает свою голосовую почту и с удивлением обнаруживает там послание от Иннис Макви. Он как-то написал ей после их встречи в Нэйплсе, что хотел бы коротко переговорить по одному вопросу. В своем сообщении Иннис говорит, что в выходные вернулась в округ Киндл, и просит Стерна позвонить ей. Он тут же набирает ее номер. Иннис, похоже, очень рада слышать его голос.

– Сэнди!

Она объясняет, что приехала, чтобы встретиться с представителями обвинения до того, как даст показания – скорее всего, в зале суда она выступит на неделе. Ее племянница специально отложила крестины ребенка, чтобы Иннис могла в них поучаствовать – церемония состоялась накануне.

– Вы сказали, что хотите поговорить, – напоминает Иннис. – Речь пойдет о делах?

– Более или менее.

– Жаль, – произносит Иннис с очаровательным легким смешком. Когда тридцать лет назад умерла Клара и Стерн стал вдовцом, он был поражен, что те же самые девушки и женщины, которые в школе или в колледже просто не заметили бы его, а его попытки ухаживаний восприняли бы как оскорбление, похоже, вдруг стали считать его привлекательным. Сказать по правде, подобные мысли приходили ему в голову и в отношении Хелен. Что ж, теперь, если рассуждать логически, Стерн находится даже в еще более выгодном положении, потому что старуха с косой каждый день сокращает количество его конкурентов. Тем не менее Стерн все еще склонен считать флирт Иннис подозрительным. Он прекрасно знает, что мало что может ей предложить. Иннис выглядит на пятнадцать лет моложе своего реального возраста. Между тем, любой внимательный человек, взглянув на Стерна, скорее всего, испытает подспудное желание позвонить в похоронное бюро и вызвать гробовщика. Теории Фрейда по поводу женщин сегодня все чаще подвергают сомнению, и не без оснований. Однако, по мнению Стерна, венский доктор все же уловил нечто вечное, что всегда будет характерно для отношений между полами, когда в отчаянии воскликнул: «Чего же хотят женщины?»

Стерн и Иннис договариваются встретиться утром следующего дня и позавтракать в университетском клубе – Стерн часто бывает в нем, пользуясь тем, что у Марты имеется членский билет. Клуб расположен неподалеку от здания суда и от принадлежащего «ПТ» кооперативного дома, в котором раньше жила Иннис – по ее словам, согласно процедуре расторжения договора найма, она при желании может провести там еще пару месяцев.

Когда Стерн собирает вещи, намереваясь покинуть офис, в дверях его кабинета внезапно возникает Пинки. О теме разговора, который вот-вот состоится между ними, Стерн догадывается без труда – прежде чем открыть рот, внучка оглядывается, чтобы убедиться, что поблизости нет ее тетки.

– В общем, мне наконец позвонила детектив Свенсон, – заявляет Пинки.

– Да?

Стерн сразу дает понять, что ему некогда.

– Свенсон сказала, что, по данным управления автомобильного транспорта, в округе Гринвуд зарегистрированы 165 белых «Шевроле Малибу».

– И шесть из них принадлежат компании «ПТ»? – Стерн понимал, что машин интересующей их марки и модели в округе довольно много, но приведенная Пинки цифра не кажется ему ни чудовищно большой, ни маленькой. Собственно, хотя авария произошла всего в паре миль от здания «ПТ», это вполне могло быть просто совпадением. – А что детектив Свенсон сказала по поводу твоего расследования?

– Это очень скучно. Она сказала то же самое, что и ты: что на стоянке компании «ПТ» не оказалось машин с повреждениями передней части кузова. На мое замечание, что виновник аварии мог сразу же прямиком отправиться в автосервис, инспектор сказала вот что: «Ну тогда пусть ваш клиент соберет данные про эти машины и выяснит, была ли какая-либо из них в ремонте».

– Ну да. Но понимаешь, Пинки, наш клиент не хочет, чтобы мы всем этим занимались. И мы не станем заваривать кашу и заставлять полицию шнырять повсюду и задавать вопросы.

По разочарованному выражению лица внучки Стерн понимает, что именно об этом она и думала.

– Пинки, я просто не могу представить себе более острого конфликта интересов, чем тот, который мы можем спровоцировать, инициировав полицейское расследование, так или иначе затрагивающее нашего клиента или людей, которые с ним работают. Более того, он ведь приказал нам оставить это дело в покое и не заниматься им.

Стараясь не показывать, как сильно она расстроена, Пинки отправляется в конференц-зал, туда, где она и предоставленные другими адвокатскими конторами помощники юристов в ходе подготовки к следующей стадии судебного процесса внимательно изучают данные о биржевых операциях Кирила.

* * *

Входя во вторник утром в шикарные апартаменты университетского клуба, Стерн пребывает в отчаянии. Он озабочен тем, что только сейчас начинает по-настоящему осознавать, в каких комфортных условиях рос и жил, а всю свою карьеру строил в атмосфере благополучия и богатства. Сам он, как ни крути, богат. А его дети даже богаче, отчасти благодаря тому, что у Соломона и членов его семейства был отличный консультант по инвестициям и мужу Марты удалось удачно вложить все то, что оставила ему в наследство мать. Коллеги Стерна, более или менее равные ему по возрасту, практически все до единого стали влиятельными членами высшего общества. И все же воспоминание о детстве, прожитом в бедности, пристали к нему, как запах дыма после пожара. Среди многих причин, по которым он всегда упорно продолжал бесплатно представлять в суде интересы бедняков, одна из главных заключается в том, что ему постоянно требовалось своими глазами видеть, что в Америке к тем, кому не повезло в жизни, все же относятся не так, как в других странах. Если бы он не делал этого на постоянной основе, он прожил бы большую часть жизни, так и не узнав, что она, эта жизнь, бывает тяжелой и даже жестокой.

Марта вступила в университетский клуб, поскольку там прекрасные условия для занятий спортом. Однако Стерн, особенно в его нынешнем эмоциональном состоянии, воспринимает все, что видит вокруг, как неумную и смешную претензию на аристократизм. Витражные стекла, балки, словно висящие в воздухе, желтого цвета мебель из полированного дуба – все это, как кажется старому адвокату, призвано имитировать расположившийся на Восточном побережье мир «богатых белых людей», из которого большинство первых поселенцев, осевших в округе Киндл, вполне осознанно и целенаправленно исключили. Наиболее заметной фигурой среди них оказался первый европеец, приехавший в эти края, – охотник и торговец по имени Жан-Батист Пуан Дю-Сабль, в честь которого назвали центральный муниципальный округ Три-Сити. Любопытно, что даже сегодня многие местные жители не подозревают, что он был чернокожим.

Стерн находит Иннис в вестибюле. Стоя спиной к нему, она изучает развешанные на стене фотографии бывших президентов клуба. Стерн окликает ее, и она оборачивается. Ее красота вызывает у Стерна неоднозначную реакцию. Как профессионал он не должен обращать внимания на ее привлекательность. Однако крайне сложно не замечать, насколько она хороша. Иннис действительно прекрасно сохранилась для своего возраста. Она живо напоминает старому адвокату нееврейских красавиц, таких, как Дорис Дэй и другие женщины ее типажа, которыми Стерн и его приятели в молодости восхищались, как богинями. Доктор Макви одета по-деловому. На ней сшитый на заказ черный костюм и туфли на высоких каблуках, из-за которых она стала на несколько дюймов выше Стерна. Она тщательно накрашена, в отличие от того дня, когда они с адвокатом встречались в Нэйплсе, – тогда незадолго до разговора со Стерном Иннис купалась в море. Стерн запоздало понимает, что Иннис рассматривала снимки на стене. Оказывается, среди них есть и фото Донателлы. Когда женщинам лет двадцать назад в конце концов позволили входить в состав руководства клуба, Донателла в течение какого-то времени состояла в местном совете директоров, а затем работала на посту президента – правда, недолго.

– Она всегда за всем наблюдает, – шутит Иннис, кивнув в сторону фото Донателлы.

Она и Стерн идут к лифту. Рядом с доктором Макви ему легче держать равновесие, и он, подхватив трость, зажимает ее под мышкой. В ресторане, как только официант подает кофе, Стерн, все еще вспоминая про фото в вестибюле, говорит:

– Если я поинтересуюсь, в каких отношениях находились вы с Донателлой, это будет слишком личный вопрос?

– Наши отношения были лучше, чем можно предположить. Донателла замечательный человек. Она очень, очень умная женщина. Она была корректна со мной. Когда мы встречались в обществе, у меня всегда возникало ощущение, будто мы с ней соревновались – кто будет хладнокровнее реагировать на соперницу, она или я. Я уверена, что она и сейчас была бы вежлива со мной, даже относилась бы ко мне с теплотой. В конце концов, она ведь победила. Я уехала. Она осталась. С какой стороны ни посмотри, дело обстоит именно так.

Стерн издает горлом неясный звук, который, по всей видимости, выражает согласие.

– Должен признаться, отношения, существующие в семье Пафко, озадачивают меня, – говорит он. – Я знаю Кирила и Донателлу несколько десятилетий. Мы с Кларой и мы с Хелен думали, что у них удачный, прочный брак. А теперь я вдруг осознаю, что все далеко не так. Наверное, примерно то же самое можно сказать о семейной жизни любой пары, но мне все же трудно сложить одно с другим. Мало того что у Кирила, оказывается, была другая, совершенно неизвестная мне жизнь, которая, теперь я уверен, имела для него большое значение, – Стерн кивает на Иннис, – так еще я вынужден прийти к выводу, что Донателла об этом знала и с этим мирилась.

– Да, похоже, все обстояло именно так, хотите верьте, хотите нет. Никто никогда ничего не говорил об этом вслух. Я, пожалуй, последний человек, кто может как-то объяснить тот факт, что Донателла молча все это принимала. – Иннис выдавливает из себя смешок. – Я бы ни за что не сказала, что узы, связывавшие их, были непрочными. Но я никогда не знала, что лежит в основе их союза. Кирил всегда говорил, что у них очень сложные отношения, и даже упоминал о том, что в них много горьких, болезненных вещей. Я понимала, что мое появление во многом усугубило их проблемы. Но, насколько я понимала, Донателла была для Кирила тьмой, а я светом. Тем не менее я с самого начала принимала как данность то, что он никогда не сможет сделать выбор в пользу одной из нас.

Стерн интересуется, устраивало ли Иннис такое положение вещей. Видно, что ответить на этот вопрос ей нелегко. В конце концов она слегка пожимает плечами и говорит:

– Похоже, наш разговор становится слишком личным, вы не находите?

– Само собой разумеется, что вы можете в ответ просто попросить меня не совать нос в ваши дела.

Стерн на секунду задумывается о том, что произошло бы, будь это не просто деловая встреча, а нечто большее – то самое, на что, как ему казалось, Иннис в какие-то моменты тонко намекала. Если бы это было, Господи спаси, свидание, думает адвокат, как бы тогда Иннис объяснила ему многолетний роман с Кирилом? Он был вдовец. А она? Любовница, которую отвергли после трех десятилетий близких отношений? Стерн предполагает, что Иннис просто не стала бы обсуждать эту тему и дала понять, что не собирается копаться в прошлом.

– Что ж, – говорит Иннис, – это действительно очень личное, но в этом нет ничего такого, что я боялась бы сказать. Просто есть вещи, которые довольно трудно объяснить другому человеку. В Кириле есть что-то от поэта. Он умеет красиво ухаживать, добиваться женщины. У него, если можно так выразиться, имелся свой маленький садик, окруженный высокой стеной, – именно там мы и стали близкими людьми. Когда мы были вместе, Донателла не существовала. Я ни с кем не делила Кирила. Он принадлежал мне – весь, целиком. Мы оба в такие моменты беззаветно верили в это.

Иннис подтверждает свои слова кивком – похоже, она сама удивлена, как точно ей удалось все объяснить. Стерн тем временем раздумывает над тем, что она сказала. «Кирил умеет красиво ухаживать». Видимо, это в самом деле важный момент, как и то, что рассказал адвокату на прошлой неделе Басем Катеб, хотя Стерн, разумеется, твердо намерен держать это при себе.

– Я вовсе не хочу, чтобы мои слова воспринимались как лепет застенчивого подростка, – добавляет Иннис. – Я знала, что мне достается меньше того, к чему стремится большинство людей. Но я должна признать, что меня все полностью устраивало.

Иннис делает паузу, и ее губы растягиваются в деланой улыбке.

– А вы здорово умеете разговорить другого человека, не так ли, Сэнди?

– Мне просто очень интересно.

– Что ж, пожалуй, я вам поверю. Но буду осторожной и не стану спрашивать, чем вызван ваш интерес. – Иннис снова смеется, а затем, прикрыв ярко-синие глаза, умолкает – она явно размышляет над тем, стоит ли продолжать. Наконец она вскидывает руки вверх, словно хочет сказать: «Какого черта?!» – Знаете, Сэнди, я сумела договориться с собой о том, кто я есть и чего хочу. Примерно через пять лет после того, как начался наш роман с Кирилом, я встретила одного мужчину – кстати, юриста.

– Здешнего, из округа Киндл?

– В общем, из этих мест. Возможно, вы даже его знали. Однако я буду придерживаться правил конфиденциальности – теперь этот человек давно уже женат на другой женщине. Но он в свое время сделал предложение мне. И что мне оставалось делать? Выйти за него замуж? Я имела возможность сделать выбор в пользу так называемой нормальной жизни. Да, я уже была в приличном возрасте, но все же не сомневалась, что при желании могу забеременеть. Тот мужчина настроился на брак, хотя я сомневалась, что он хороший отец для тех детей, которые у него уже есть. Но я спросила себя: то ли это, чего я хочу? И в конце концов, Сэнди, ответила себе самой – нет. Я представила, что каждый день буду приходить домой, то есть в место, которое мне придется делить с кем-то еще. А для того, чтобы принять какое-то решение, любое, мне придется с кем-то договариваться… И поняла, что это не для меня. В такой ситуации я чувствовала бы себя словно в тюрьме. Правда в том, Сэнди, что я не из тех женщин, которые вьют гнезда. Я не хочу этого. Да, я люблю романтику – это я признаю. Люблю самое начало отношений, это сладкое безумие, когда люди трахаются до полного изнеможения. Я обожаю все это. Во время моих первых встреч с Кирилом, мы, бывало, лежали в постели и вырезали друг для друга сердечки из бумаги. Сейчас мне семьдесят, а я все еще не думаю, что с такими вещами покончено.

Иннис смотрит через стол на Стерна, и на ее губах возникает пикантная полуулыбка.

В свои восемьдесят пять Стерн тоже не готов признать, что он уже не может получать удовольствие от таких вот моментов. Но даже если бы он не был адвокатом Кирила, последние слова Иннис ясно дали ему понять – они с ней как пара не подходят друг другу. То, что она только что призналась в своем ограниченном интересе к общему пространству, ему не нравится. Да и вообще ему кажется, что трудно стать близким человеком для того, кто не очень-то хочет пускать других людей в свою жизнь. Стерн понимает, что с Иннис, если исходить из ее собственных слов, он очень быстро уперся бы лбом в стену. Именно это стало причиной того, что его первый брак оказался неудачным. Он больше ни за что и никогда не пошел бы на такое добровольно, не говоря уже о том, что сейчас остаток жизни для него, возможно, измерялся днями.

– Я очень тронут вашей откровенностью, Иннис, – говорит он. – Правда. Но вы остановились буквально в шаге от объяснения чего-то такого, что привело меня в недоумение еще после первой нашей беседы. Там, во Флориде, и сейчас тоже вы дали понять, что время от времени вы с Кирилом действовали, исходя из разных интересов.

– Так происходило в течение многих лет.

– Тогда я должен спросить вот о чем. Что такого было в Ольге, что заставило вас порвать с Кирилом и уйти из компании «ПТ»? Ведь, откровенно говоря, с ее появлением ситуация для вас практически не изменилась, да и она сама во многом походила на вас.

Иннис насмешливо фыркает и откидывается назад, словно ей вдруг захотелось взглянуть на Стерна с чуть большего расстояния.

– Знаете, Сэнди, час назад, когда мы с вами уже начали разговаривать, я спрашивала себя: «Почему бы мне не посоветовать ему задать все эти чертовы вопросы своему клиенту?»

Недовольство Иннис вполне искреннее, но Стерн также улавливает, что отчасти ей приятно вспоминать те времена, когда они с Кирилом были вместе. Поэтому он решает не отступать.

– Вы имели полное право сказать мне это. Но, как вы, наверное, знаете, Кирил обладает уникальным умением уходить от вопросов, на которые не хочет отвечать, особенно учитывая мои хорошие отношения с Донателлой.

Иннис негромко присвистывает и говорит:

– Уж это точно.

– Когда я взялся защищать Кирила, я понятия не имел, что его личная жизнь будет иметь значение для понимания обстоятельств, сложившихся в тот момент, когда все случилось.

Стерн едва не сказал «всех обстоятельств преступления». Но этого, к счастью, не произошло – это было бы совсем уж некстати.

– Поверьте, Сэнди, от меня вы не узнаете всего того, что вам нужно, – говорит Иннис.

Адвокат чуть откидывается назад, несколько озадаченный этим замечанием. Разве была еще какая-то женщина, с которой Кирил проводил время в тот период, когда клинические испытания «Джи-Ливиа» подходили к концу? Впрочем, Стерн в конце концов решает, что ему лучше этого не знать.

– Вы спрашиваете, почему с появлением Ольги все изменилось? – продолжает Иннис. – Ответ прост. Потому что Кирил сказал всем – Ольге, мне, Лепу, даже Донателле, – что ради нее уйдет от жены. То есть в возрасте семидесяти пяти лет он решил развестись, чтобы жениться на Ольге. Это стало последней каплей, Сэнди. Я целых тридцать два года была «другой женщиной». И я смирилась с этим положением, считая его неизбежным. Я поняла, что он не в силах никем заменить ту женщину, на которой он женился, мать своих детей. И я твердо знала, что, как я вам только что сказала, у меня не возникало желания выйти за кого-нибудь замуж. Но ведь Кирил, черт меня побери, даже ни разу не предложил мне этого. Чтобы я снова выступала в роли «другой женщины», но теперь уже при Ольге? Нет, это было бы уж слишком оскорбительно.

– Но ведь он так и не ушел от Донателлы.

– Конечно, нет. Он ее боится до ужаса.

– Разве у нее буйный характер?

– Не особенно. Но она очень властная. Думаю, вы и сами это знаете. Я подозреваю, что в какой-то момент она убедила его в том, что всеми своими достижениями он обязан ей. Что без нее он был бы жалкой пародией на того, кем стал, вроде тех фигур спортсменов и политиков, которые люди вырезают из бумаги и в шутку выставляют у себя в окнах.

– А вам известно, какая кошка пробежала между Кирилом и Донателлой?

– Я знаю то, что рассказал мне Леп. Примерно через полгода после моего ухода из «ПТ» у нас с ним состоялся длинный разговор. Не могу утверждать точно, правда ли то, что сказал Леп. У вас есть источник информации получше, чем я.

– Само собой. Но не могли бы вы все же повторить, что именно сказал Леп?

Губы Иннис снова приходят в движение – на этот раз они показывают, насколько просьба Стерна ей неприятна.

– Ну, суть была в следующем. Кирил в течение многих месяцев откладывал уход от Донателлы, объясняя это тем, что у него в жизни очень много всяких волнений и тревог, связанных с получением лицензии на «Джи-Ливиа». Он пообещал, что скажет обо всем жене, как только препарат получит доступ на рынок.

– Как раз тогда вы и ушли, верно?

– Это произошло 18 января 2017 года. У нас устроили шикарную вечеринку – фонтаны из шампанского, охлажденные лобстеры. Специально пригласили какого-то знаменитого шеф-повара. Мне все это казалось чуждым, словно другой мир. Я много лет работала по двенадцать часов в день, чтобы поставить компанию на ноги и добиться вывода на рынок замечательного лекарства. А теперь со мной было покончено. Кирил, разумеется, увеличил мой опцион на акции и предоставил мне щедрое выходное пособие – сколько-то окладов, деньги на переезд, мобильный телефон от компании, дал возможность пользоваться жильем в кооперативном доме, когда я захочу, сроком на два года, то есть на гораздо более долгий срок, чем это требовалось мне для того, чтобы, даже с учетом всех ограничений, распродать пакет акций. Я была полностью устроена в жизни, богата, словно наследница процветающего семейства, на которую пролился золотой дождь. Но, выйдя за двери компании, я оставила у себя за спиной большую часть жизни. И чувствовала, что меня заставили это сделать.

Тут Иннис вдруг покраснела.

– М-м-м, – простонала она, удивленная силой захлестнувших ее эмоций. Она помотала головой так, что пришли в движение ее плотные светлые кудряшки, и изящным жестом чуть притронулась к глазам уголком льняной салфетки, стараясь не испортить макияж.

– Может, нам лучше не продолжать? – спрашивает Стерн.

– Осталось уже не так много. На чем мы остановились?

– На том, что Кирил собирался после вечеринки рассказать все Донателле.

– И он, похоже, это сделал. Поверить не могу, что он решился. Но Леп сказал, что он пошел на этот шаг.

– Леп что-нибудь говорил о том, как Донателла на это отреагировала? – интересуется Стерн. В его понимании реакция должна была быть резко отрицательной. Миссис Пафко приближалась к восьмидесятипятилетнему возрасту и явно уже прожила большую и лучшую часть жизни.

– Если верить Лепу, когда Кирил объявил о своем уходе, Донателла с минуту молча смотрела на него, а потом сказала: «Нет, никуда ты не уходишь». И вышла из комнаты. И после, похоже, эта тема больше не обсуждалась.

– А как отнеслась к этому Ольга?

– Очень предсказуемо. Она немедленно порвала с Кирилом.

Стерн впервые за весь разговор слышит нечто для себя приятное. Выходит, Кирил сказал ему правду, когда заявил, что Ольга – это всего лишь часть его прошлого. Иннис тоже улыбается, думая о прекращении отношений между Кирилом и Ольгой.

– Я уверена, что Ольга очень обозлена и разочарована, – говорит она. – Даже после того как все суды – и этот, и разбирательства по гражданским искам – будут позади, Кирил останется очень богатым человеком. А это означает, что Ольга лишилась возможности рано или поздно стать очень богатой вдовой. Она, наверное, чуть не умерла от расстройства, когда стало ясно, что ее поезд ушел. Я просто не могу поверить, что после всего этого она осталась в компании. Наверное, она все еще надеется, что Кирил передумает, если она будет продолжать трясти у него перед носом своими сиськами.

Иннис явно довольна своей шуткой. Стерн тоже улыбается. Впрочем, он ощущает некоторое искушение произнести пару слов в защиту Ольги. Ему хочется сказать, что, когда человек на начальном этапе жизни очень беден, он обычно невольно начинает думать, что деньги – это главное. Люди, которые говорят, что в жизни есть много других элементов, делающих человека счастливым, с таким же успехом могут уверять тех, кто вырос в бедности, в том, что в жизни есть вещи поважнее, чем дышать воздухом. Стерн хорошо знает это. Как и то, что и сам он не просто так всеми силами пробивался и пробился в окружающий его теперь мир благополучия и достатка. Однако Стерн понимает и то, что, если он вдруг выступит в защиту Ольги, Иннис просто встанет и уйдет.

Так или иначе, для Иннис вся эта история закончена. Учитывая эмоциональную реакцию, которую Стерн наблюдал у доктора Макви минуту назад, адвокат рад тому, что можно наконец оставить опасную тему. Следующие полчаса они с Иннис болтают о ее жизни в Нэйплсе. Иннис рассказывает, что после почти пятилетнего перерыва она снова стала каждое воскресенье посещать службы в пресвитерианской церкви и была поражена тем, сколь большое удовольствие она от этого получает – вероятно, потому, что визиты в церковь порождают у нее ощущение связи с родителями, которого она давно уже не испытывала. Люди, с которыми она познакомилась в церкви, на сегодняшний день представляют собой лучшую часть ее круга общения. Ей никогда не удавалось построить по-настоящему дружеские отношения с женщинами, которые являлись ее партнершами – или, если угодно, соперницами – в игре в теннис.

Наконец Стерн и Иннис встают с мест – заседание суда скоро возобновится. В вестибюле университетского клуба Иннис пожимает адвокату руку, затем быстрым движением приближается к нему вплотную и, видимо, не решившись ни на что большее, быстро целует его в щеку.

– Так, значит, в следующий раз мы с вами увидимся в суде? – спрашивает она. Теперь она уже снова стала собой, заядлой теннисисткой, женщиной с сильным характером, настоящим доктором Иннис Макви. При мысли об этом она невольно улыбается. Настроение у нее в этот момент такое, что ей впору прицепить на грудь табличку со словами: ВАМ МЕНЯ НЕ ЗАПУГАТЬ.

IV. Инсайдерская торговля

22. Репортер

По ходу процесса, углубляясь в детали дела, Стерн и Марта все отчетливее понимают: обвинение Кирила в убийстве представляется абсурдным, а обвинение в мошенничестве довольно уязвимым – главным образом по той причине, что препарат «Джи-Ливиа» оказался ценным и весьма эффективным лекарством. Обвинение в инсайдерской торговле – дело другое. Меньше чем через час после того, как Кирил услышал от Джилы Хартунг из «Уолл-стрит Джорнэл», что она собирается написать о смертях предположительно от аллергической реакции пациентов, которых лечат препаратом «Джи-Ливиа», брокер Кирила получил указание: продать пакет акций «ПТ» стоимостью свыше 20 миллионов долларов, который он до этого подарил трастовым фондам, созданным им же для обеспечения благосостояния своих внуков. После публикации статьи Хартунг котировки акций «ПТ» обрушились. Успев продать бумаги до этого, Кирил спас для своих внуков более 19 миллионов долларов, если вести расчет, исходя из биржевой цены акций на максимуме и на минимуме.

Утро вторника уходит на заслушивание свидетельских показаний юристов. Сначала выступает адвокат, представляющий Комиссию по ценным бумагам и биржам; его привлекли в качестве эксперта в сфере законодательства, касающегося инсайдерской торговли. Затем на свидетельскую кафедру поднимается Морт Мински из крупной юридической фирмы, работающей в округе Киндл, – он внешний юридический консультант компании «ПТ». Он подробно разъясняет тщательно продуманные ограничения на продажу акций топ-менеджерами компании, а также суть плана 10б5-1, который предусматривает снятие этих ограничений в исключительных случаях. Мински также информирует присутствующих о том, как много пришлось потрудиться его фирме, чтобы обеспечить гарантированное соблюдение всех ограничений членами руководства и сотрудниками «ПТ». Стерн знает Мински уже много лет и всегда недолюбливал его, поэтому ему доставляет удовольствие проводить его перекрестный допрос. Морт все больше нервничает, поскольку ему никак не удается объяснить весьма тонкие различия между собственно инсайдерами и лицами, которым передается инсайдерская информация, то есть теми, кто имеет некие моральные обязательства перед акционерами, и теми, у кого таких обязательств нет. Под конец Стерн задает свидетелю целую серию гипотетических вопросов, на которые Морту приходится раз за разом отвечать: «Я не знаю, закон в этой своей части сформулирован недостаточно четко». Его ответы правильны, корректны, но на фоне той высокомерной уверенности в каждом своем слове, которую он продемонстрировал во время допроса представителями гособвинения, теперь Морт выглядит как какой-то глуповатый и некомпетентный тип.

После ланча прокурор и его люди собираются допросить своего, пожалуй, наиболее опасного для подсудимого свидетеля. Это Джила Хартунг, сотрудница «Уолл-стрит Джорнэл». В зал суда мисс Хартунг приглашает Мозес. Она семенящей походкой быстро минует тяжелые двери и шагает через зал суда к подиуму. Следом за ней, как послушные спаниели, гуськом тянутся трое юристов с Уолл-стрит, представляющие интересы «Джорнэл». Каждый из них – пожилой мужчина, мужчина средних лет и молодая женщина – сжимает в правой руке портфель. Они рассаживаются в первом ряду в ложе гособвинения на стульях, которые специально для них оставили свободными. Ложа прессы с самого начала процесса заполнена до отказа, но сегодня там такое столпотворение, что многие репортеры сидят лишь символически – на самых краешках скамеек и стульев, да и то боком. Работники СМИ всегда проявляют повышенный интерес к случаям, когда в качестве свидетеля в суде выступает кто-то из их коллег, а Джила Хартунг как-никак входит в элиту представителей журналистской профессии.

Как и многие свидетели со стороны обвинения, мисс Хартунг поднимается на кафедру, имея за плечами некий жизненный багаж, который подчас бывает, что называется, незавидным. Но Стерн в данном случае собирается использовать в своих интересах только определенную часть этого багажа. Адвокат читал хронику, касающуюся Джилы Хартунг, на протяжении как минимум последних двадцати пяти лет – с тех самых пор, как ее личная жизнь стала источником новостей. Когда-то Хартунг носила имя Гилберт и была прочно утвердившимся в своей профессии репортером, занимавшимся журналистскими расследованиями. Работал Гилберт тогда в «Бостон Глоб» и подрабатывал преподаванием в Бостонском университете. В те времена он был вынужден на публике играть роль, которую при рождении ему навязала природа в виде совершенно определенного анатомического, а именно мужского, строения тела. Как-то раз одна из студенток Гилберта Хартунга без предупреждения зашла к нему домой, в район под названием Свомпскотт. Девушка поразилась, что Хартунг открыл ей дверь в каком-то бесформенном домашнем одеянии, в коричневом парике и с жемчужным ожерельем на шее.

Неловкий момент, возникший между преподавателем и студенткой – ее, кстати, звали Джоанна Райлс, – сегодня изучают во всех школах и на всех курсах журналистики Америки, поскольку Гилберт Хартунг даже не попытался замять дело и помешать распространению девушкой новости о ее неожиданном открытии. Рассказ Райлс о тех эмоциях, которые она испытала, невольно раскрыв личный секрет своего преподавателя, а также ее письмо с сомнениями по поводу того, может ли Хартунг и дальше заниматься преподавательской деятельностью, были напечатаны в «Глоб», то есть именно в той газете, где Хартунг работал. Публикация существенно поспособствовала карьере Райлс – она в итоге стала известным спортивным комментатором и теперь часто появляется на телеэкранах в различных ток-шоу. С другой стороны, изгнание Хартунга из газеты и из университета стало для него стимулом для того, чтобы всерьез заняться самоанализом. В итоге Гилберт решил поменять пол и впоследствии написал резонансную книгу о своей трансформации. Превратившись из Гилберта в Джилу, Хартунг продолжила свою журналистскую карьеру, в ходе которой дважды удостаивалась Пулитцеровской премии за свои расследования.

Забравшаяся на свидетельскую кафедру Джила Хартунг выглядит весьма необычно. Она около шести футов и трех дюймов роста (без каблуков). К тому же она явно продолжает отдавать предпочтение мужским костюмам из своего прежнего гардероба – правда, перешитым в соответствии с ее несколько изменившимися формами. У нее длинные седые волосы, которых, судя по всему, давно не касались ножницы парикмахера. Косметикой она, похоже, почти не пользуется. Ей немного за шестьдесят, она довольно полная, у нее отчетливо выраженный двойной подбородок. Тем не менее она, похоже, привыкла к тому, что люди поначалу неоднозначно реагируют на ее внешность, и выглядит совершенно невозмутимой. Конечно, это недостойно – пользоваться тем, что присяжные иногда негативно реагируют на внешность того или иного свидетеля, но судебные адвокаты, что греха таить, иногда используют этот прием. Однако Стерны внимательно изучили много разных видеозаписей с Джилой Хартунг и знают, что в данном случае подобная тактика не принесет успеха. Дело в том, что как только она начинает говорить, все особенности ее внешности сразу же отходят на задний план. Она в таких случаях буквально излучает мудрость и гуманизм. Так что большинство присяжных хотя и отметят про себя, что выглядит Джила Хартунг немного странно – таких людей немало, достаточно, к примеру, вспомнить ту же Пинки, – но при этом, скорее всего, сочтут ее слова весьма убедительными.

Другой момент, который может поставить под сомнение показания Хартунг, может оказаться для нее и для обвинения более проблематичным, хотя он практически всегда возникает в ситуациях, когда сотрудники СМИ выступают на судебных процессах в качестве свидетелей. Члены профессионального журналистского сообщества, бескомпромиссные борцы за свободу информации, зачастую осаждающие апелляционные суды, чтобы отменить какое-нибудь распоряжение судьи, закрывающее доступ к протоколам или другим судебным документам, мгновенно забывают свои горячие заявления о праве общественности все знать, когда в роли свидетелей приходится выступать им самим. В таких случаях они пытаются спрятать абсолютно все, что может раскрыть их источники, благодаря которым они пишут свои материалы.

Несколько стычек с юристами «Джорнэл», которые показали одинаковую враждебность и к представителям обвинения, и к представителям защиты, уже произошло. Адвокаты газеты хотят от обеих сторон, чтобы они отвязались от мисс Хартунг и оставили ее в покое. Они долго препирались с Мозесом, пытаясь убедить его в том, что в свидетельских показаниях Хартунг нет никакой необходимости в свете того, что уже сообщил суду Кирил в записанном на пленку телефонном разговоре с Иннис Макви. Но федеральный прокурор так и не согласился с этим аргументом, потому что Кирил сказал Хартунг по меньшей мере одну вещь, которую потом не повторил в разговоре с Иннис.

После долгих споров с Мозесом Миллер Салливан, старший юридический консультант, и его коллеги в конце концов вынуждены были уступить, но с тем условием, что мисс Хартунг будет давать свидетельские показания только по поводу того, что опубликовали в газете. В том, что касается всего остального, адвокаты издания показали себя несгибаемыми и вызывающими страх и ужас – такого стиля общения вообще очень часто предпочитают придерживаться многие юристы из Нью-Йорка. Они даже отказывались предоставить в распоряжение суда заметки, которые сделала мисс Хартунг в своем блокноте во время разговора с Кирилом. Так что потребовалось вмешательство окружного апелляционного суда, который за несколько дней до начала процесса утвердил соответствующий ордер Сонни. После всего этого, а также бесчисленных совещаний, инструктажей и просто споров в обоих судах Стерн и Марта с сожалением узнали, что заметки в блокноте полностью подтверждают то, что рассказала Хартунг.

Перед тем как мисс Хартунг начинает давать свидетельские показания, Мозес представляется ей и спрашивает, приходилось ли им беседовать когда-либо прежде. Оказывается, что нет. Суть всех подготовительных мероприятий, предпринятых перед допросом свидетеля, а также вопросы, которые собирается задать мисс Хартунг Мозес, доведены до сведения всех юристов, так или иначе задействованных в ходе процесса. Вопросы гособвинения предельно конкретны, поэтому первоначальный допрос длится всего несколько минут.

Уточнив имя и профессию свидетельницы, Мозес спрашивает:

– Вы звонили в кабинет доктора Кирила Пафко в компании «Пафко Терапьютикс» 7 августа 2018 года?

Хартунг отвечает с максимально возможной точностью:

– Я звонила по номеру 322-466-1010.

– Вы исходили из того, что это телефонный номер кабинета доктора Кирила Пафко?

– Да.

– Вам удалось дозвониться?

– Не сразу. Я оставила сообщение и номер моего мобильного телефона женщине, которая представилась как помощник доктора Пафко. Мне перезвонили примерно через полтора часа.

Звонки от представителей деловой прессы в то время были для Кирила рутиной – почти все они так или иначе касались нетривиальных успехов компании «ПТ».

– Как представился звонивший вам человек?

– Как Кирил Пафко.

– Голос Кирила Пафко был вам знаком?

– В ходе работы над моей статьей я посмотрела несколько роликов на «Ютубе» с его участием.

– Голос человека, с которым вы тогда говорили по телефону, был похож на голос доктора Пафко, который вы слышали во время просмотра роликов в интернете?

– Да, мне показалось, что он был очень похож.

– И что вы сказали доктору Пафко?

– Я представилась и объяснила, что работаю репортером в «Джорнэл» и занимаюсь расследованиями. Потом я рассказала, что разговаривала с несколькими врачами. Все они сообщили мне, что у них есть пациенты, принимавшие «Джи-Ливиа» чуть больше года, и что эти пациенты внезапно умерли. По мнению этих врачей, причиной смерти могла стать аллергическая реакция. Я попросила доктора Пафко прокомментировать это, в частности, сказать, было ли ему известно о существовании каких-либо докладов о внезапных смертях, которые, возможно, наступили из-за аллергической реакции, связанной с препаратом «Джи-Ливиа».

– И что он вам ответил?

– Поначалу ничего. В течение нескольких секунд он молчал. А потом сказал следующее: «Мне ничего об этом не известно. Я никогда ничего не слышал о внезапных смертях или аллергических реакциях на «Джи-Ливиа».

Именно ради того, чтобы Джила Хартунг привела в суде эти слова Кирила, Мозес и пригласил ее как свидетеля – ведь скриншот с компьютера Кирила доказывает, что он солгал.

– Он сказал что-нибудь еще?

– Спросил, могу ли я дать ему пару часов для того, чтобы он сам все проверил. Он пообещал перезвонить мне до наступления моего дедлайна, то есть до четырех часов вечера по восточному времени.

– Он перезвонил?

– Нет.

– Кто-нибудь еще связывался с вами от имени компании «ПТ»?

– Мне звонил из Нью-Йорка юрист по фамилии Ринджел. Он сказал, что представляет интересы «Пафко Терапьютикс» и занимается проверкой всего того, о чем я сообщила доктору Пафко. Мистер Ринджел попросил меня придержать публикацию материала до того момента, пока он и его коллеги не разберутся во всем как следует.

– И что вы ему на это сказали?

– Я сказала, что поговорю со своим руководством, но оно вряд ли согласится. Тогда он предупредил меня о юридических последствиях публикации ложной информации, способной нанести ущерб компании «ПТ». На этом наш разговор закончился.

«Джорнэл» опубликовал материал. Заголовок «СУПЕРЛЕКАРСТВО ПРОТИВ РАКА ВЫЗЫВАЕТ ВОПРОСЫ» появился на первой полосе делового раздела, причем первый абзац статьи, набранный крупным жирным шрифтом, был размещен в левом верхнем углу, там, где по устоявшейся традиции, ставят главные новости дня. Он гласил: «Врачи стали сообщать о неожиданных фатальных побочных эффектах суперпрепарата «Джи-Ливиа», предназначенного для борьбы с раком. Благодаря этому лекарству акции разработавшей его компании «Пафко Терапьютикс» стали самым лакомым фармацевтическим активом для инвесторов за последние восемнадцать месяцев. По информации врачей, с которыми побеседовал корреспондент «Джорнэл», пациенты, больше года проходящие лечение препаратом, созданным на основе моноклональных антител, стали внезапно умирать. Согласно мнению медицинских экспертов, причиной этих смертей могла стать внезапная аллергическая реакция на «Джи-Ливиа». Доктор Кирил Пафко, который в прошлом был удостоен Нобелевской премии в области медицины, а на данный момент является генеральным директором компании «ПТ», заявил: «Я никогда ничего не слышал о внезапных смертях или аллергических реакциях на «Джи-Ливиа».

На следующий день цена акций «ПТ» упала на пятьдесят процентов. Еще через несколько недель котировки обрушились вообще до каких-то жалких грошей – это произошло после того, как стало известно, что УКПМ сомневается в корректности результатов клинических испытаний «Джи-Ливиа».

Довольный собственной работой, Мозес поворачивается к Стерну и со сдержанной улыбкой говорит:

– Свидетель ваш.

Среди юристов бытует такая пословица: «Если против вас факты, оспаривайте факты. Но если против вас только закон, оспаривайте закон». Поскольку Шестая поправка к Конституции гарантирует подсудимому право противодействовать обвинителям, свидетель должен подвергаться полномасштабному перекрестному допросу. Отказ свидетеля, а именно мисс Хартунг, отвечать на вопросы защиты, которые судья Клонски сочтет уместными, приведет к двум последствиям. Во-первых, мисс Хартунг обвинят в неуважении к суду и отправят в федеральную тюрьму, расположенную на другой стороне улицы. Вторым последствием – и это было бы очень хорошей новостью для Кирила – может стать то, что Сонни, возможно, придется исключить показания мисс Хартунг из протокола и издать распоряжение для присяжных не принимать их во внимание. Фактически Стерны могут даже выступить с ходатайством об аннулировании судебного процесса в связи с нарушением процессуальных норм – в этом случае гособвинению придется начинать все с самого начала.

Чтобы попытаться использовать такую возможность и дезавуировать Джилу Хартунг как свидетеля, Сэнди и Марта затребовали данные о ее телефонных разговорах – с сотового, офисного и домашнего номеров, а также данные с ее компьютера, в том числе ее электронную переписку за тот период, когда она работала над статьей о компании «ПТ». Нью-йоркские юристы специально задействовали частный самолет, чтобы добиться признания требований Стернов незаконными. Однако Сонни не только поддержала эти требования своими предписаниями, но и издала распоряжение о том, чтобы юристы из Нью-Йорка сами привезли документы в суд, объявив, что будет принимать решение о необходимости их предъявления на процессе поэтапно, по мере того, как Хартунг будет давать свидетельские показания.

Как ни странно, дача мисс Хартунг свидетельских показаний уже изменила расстановку сил в зале суда, которая вроде бы казалась довольно устойчивой и ожидаемой. Ее юристы обрадовались бы, если бы она вообще не была подвергнута перекрестному допросу, но Мозес просто не мог поддержать никакие ограничения, которые заставили бы судью аннулировать показания Хартунг. Это создало бы угрозу апелляции со стороны защиты о признании факта нарушения процессуальных норм – и, соответственно, подорвало бы все усилия гособвинения. Многое зависит от позиции, которую займет Сонни. Хотя в прессе об этом упоминают очень редко и неохотно, Верховный суд США уже давно постановил, что репортер не может отказаться давать свидетельские показания по уголовному делу в федеральном суде. Несмотря на это, Стерн не ждет от Сонни, что ее в целом либеральное отношение к представителям защиты в данном случае сыграет решающую роль. Личные симпатии и пристрастия в таких случаях тоже нельзя сбрасывать со счетов. А Сонни Клонски уже более двадцати лет состоит в счастливом браке с колумнистом Сетом Вайсманом, работающим сразу на несколько национальных изданий. На протяжении всей своей профессиональной карьеры он почти постоянно участвовал в юридических стычках и разбирательствах. Дважды его вызывали в суд в качестве свидетеля по уголовному делу. Стернам все это известно, поскольку Марта в обоих случаях была юристом, представлявшим интересы Сета.

– Мисс Хартунг, меня зовут Алехандро Стерн. Мы с вами не встречались раньше?

– Нет, не встречались. Я лишь читала о вас.

Старый адвокат с легкой улыбкой кивает, давая понять, что оценил комплимент.

– А все эти симпатичные люди, сидящие вон там, в первом ряду, они ваши юристы?

– Они юристы газеты, в которой я работаю.

– Вам известно, не хотели ли они обсудить, стоит ли мне в принципе допрашивать вас? Замечу, что против вашего допроса мистером Эпплтоном они не возражали.

Мозес заявляет протест на том основании, что вопрос не имеет отношения к сути дела. Сонни, подняв подбородок, ненадолго задумывается, после чего объявляет:

– Поддерживаю.

– Что ж, очень хорошо, – продолжает Стерн. При этом тон у него такой, что Пинки, услышав его последнюю фразу, сказала бы: «Ну, понеслось».

– Вы сказали, что сообщили доктору Пафко о том, что поговорили с несколькими врачами.

– Да.

– Могу я узнать имена этих врачей?

Все трое юристов, представляющих интересы газеты и сидящих в первом ряду в ложе гособвинения, вскакивают на ноги. Встает и Мозес, находящийся позади них.

– Вопрос выходит за положенные рамки, – говорит Мозес, давая понять, что Стерн спрашивает о том, чем не принято интересоваться на данной стадии перекрестного допроса свидетеля. Сонни, однако, разрешает Стерну продолжать.

Хартунг ненадолго задумывается, после чего говорит:

– Я не могу точно припомнить.

– У вас имеются записи, которые могли бы помочь вам освежить вашу память? – спрашивает Стерн совершенно непринужденно – как человек, не подозревающий, что своими действиями вот-вот спровоцирует Третью мировую войну.

– Да, наверное.

– А где находятся эти записи?

– Кажется, они у юристов.

Проблема в том, что, если мисс Хартунг заглянет в записи, о которых идет речь, то Стерн, а также Мозес, тоже получат право их просмотреть. Юрист по закону уполномочен знакомиться со всеми материалами, которые свидетель использует при подготовке к даче показаний, чтобы иметь возможность определить, что больше повлияло на слова свидетеля – его воспоминания или же сделанные заранее записи. Одна только мысль о том, что юристы, не важно, со стороны обвинения или защиты, будут изучать записи в его блокноте – настоящий кошмар для любого журналиста, поскольку каждый из них печется о том, чтобы его источники не были рас-крыты.

Миллер Салливан – высокий стройный лысеющий мужчина – делает шаг вперед и интересуется:

– Ваша честь, не могли бы вы меня выслушать?

Сонни делает недовольную гримасу, но затем вздыхает и просит присяжных ненадолго покинуть зал суда.

– Мистер Салливан, – говорит она, когда члены жюри выходят за дверь, – я выслушаю вас, но только один раз. Так что излагайте как можно прямее, что именно вы хотите мне сообщить.

У Салливана есть одно преимущество – оно состоит в том, что Сонни в целом симпатизирует журналистам. Но в то же время это для Салливана и минус. Сонни объективно, в том числе лично, заинтересована в том, чтобы закон в той части, которая касается представителей журналистской профессии, в подведомственном ей регионе соблюдался неукоснительно. Это означает, что Салливану не следует слишком распинаться по поводу того, что заявили на данную тему другие суды, даже Верховный. Все эти непростые обстоятельства приводят к тому, что Салливан, как и большинство юристов, выступающих в судах, говорит дольше, чем следовало бы. Он долго заливается соловьем по поводу Первой поправки, но Сонни прекрасно знает, что Верховный суд трактует эту тему по-своему, более узко и конкретно. Если от репортера требуют, чтобы он предъявил свои рабочие заметки, это не мешает ему опубликовать задуманную им или запланированную его газетой статью. То есть ознакомление с рабочими заметками журналиста не является нарушением Первой поправки. Некоторые придерживаются мнения, что если одного репортера заставить предъявить свои предварительные записи, то другой репортер поостережется и дважды подумает, что именно он напишет в своем материале, а это как раз и есть ограничение свободы слова, которого Первая поправка призвана не допускать. Но что касается Стерна и Марты, то лично они считают такую точку зрения совершенно бредовой. Так или иначе, в данном случае следование закону в том виде, как понимают его они, их клиенту на руку. Поскольку именно Марта подписывала ходатайства, касающиеся данного вопроса, Сонни приглашает поучаствовать в дискуссии ее, и она одерживает верх. Усилия Салливана, направленные на то, чтобы мисс Хартунг не заставили заглянуть в ее рабочие заметки, оказываются напрасными – судья принимает противоположное решение.

– Вопрос, который задал мистер Стерн, полностью вписывается в рамки правил и процедур, предусмотренных для первичного перекрестного допроса, – говорит Сонни. – Мисс Хартунг утверждает, что она поговорила с несколькими врачами. Мистер Стерн имеет полное право проверить, насколько точно она воспроизвела по памяти ход событий и сказала ли она доктору Пафко правду.

Когда присяжные возвращаются в зал и рассаживаются по своим местам, Салливан достает из своего портфеля два перекидных блокнота для записей, скрепленных стальными спиралями. С разрешения Сонни он становится рядом с мисс Хартунг. Стерну и Мозесу разрешают смотреть Салливану через плечо. Затем Салливан одну за другой демонстрирует свидетельнице четыре странички, стараясь прикрыть ладонью все, кроме фамилий врачей, с которыми беседовала журналистка. Она зачитывает их вслух одну за другой – всего их оказывается пятеро.

После этого Салливан снова усаживается на свое место в первом ряду ложи для представителей обвинения. Однако, едва он успевает опуститься на стул, Стерн спрашивает:

– А скажите нам, пожалуйста, что заставило вас позвонить именно этим врачам? Кто-то сообщил вам, что у них, возможно, имеется информация, которая может вас заинтересовать?

Салливан снова вскакивает.

– Ваша честь … – обращается он к судье.

Мозес тоже уже на ногах.

– Это не относится к делу, – заявляет он.

– Это очень даже относится к делу, и мы будем настаивать на том, чтобы суд дал нам возможность объяснить почему, – с нажимом произносит Стерн.

Сонни, явно раздраженная, закрывает глаза, громко вздыхает и снова удаляет присяжных из зала. Когда они уходят, судья первым делом устремляет гневный взгляд на Салливана:

– Мистер Салливан, я позволила вам вмешаться в этот судебный процесс и прервать его, чтобы дать вам возможность выступить в защиту прав тех, чьи интересы вы представляете. Мне понятна ваша позиция. Насколько я могу судить, вы возражаете против любых попыток выяснить что-то такое, чего нет в статье, опубликованной вашим клиентом. Но вопрос, заданный мистером Стерном, по сути, констатирует очевидную вещь. Мы все знаем, что мисс Хартунг вступила в контакт с медиками, которые перечислены в ее блокноте, не потому, что обладает телепатическим даром.

– Но, ваша честь, – возражает Салливан, – если рассуждать таким образом, то следующим сам собой напрашивается вопрос, кто подсказал мисс Хартунг, к кому именно следует обратиться.

Понимая, на чьей стороне находятся симпатии Сонни, Марта торопливо пускается в объяснения по поводу того, что личность того или тех, кто указал Хартунг, с кем из медиков следует связаться, имеет принципиально важное значение и непосредственно относится к рассматриваемому в суде делу. В течение следующих нескольких минут она представляет в защиту своей позиции три аргумента. Во-первых, ясно, что тот, кто дал мисс Хартунг соответствующую информацию, явно не принадлежит к людям, которые хорошо относятся к компании «ПТ» и Кирилу Пафко. Это имеет непосредственное отношение к делу, если неизвестный пока источник уже дал или будет давать свидетельские показания от имени гособвинения. Во-вторых, если утечка произошла из государственных организаций или правительственных агентств, так или иначе связанных с делом Пафко, то речь идет о грубейшем нарушении всех правил конфиденциальности, из-за которого может возникнуть вопрос о законности судебного преследования Кирила. Стерны, как и адвокаты, занимающиеся защитой «ПТ» от гражданских исков, уже давно подозревают, что утечка произошла из УКПМ, где кто-то заметил некие реакции пациентов на лечение «Джи-Ливиа» и решил, что статья в прессе будет наиболее эффективным способом не пустить препарат на рынок. Во всяком случае, более эффективным, чем попытки добиться решения вопроса силами самого УКПМ, которым компания «ПТ» наверняка бы ожесточенно сопротивлялась, оспаривая каждый шаг управления.

Сонни, похоже, ни одной из сторон не удалось убедить в своей правоте, но Марта приберегла свой последний, самый сильный аргумент напоследок.

– И наконец, ваша честь, – говорит она, – для того, чтобы у прокуроров появились основания обвинить доктора Пафко в инсайдерской торговле, он должен был продать свой пакет акций, базируясь на некой серьезной и в то же время непубличной информации. Если же статья мисс Хартунг основана на общедоступной информации, ее телефонный звонок доктору Пафко не может служить основанием для соответствующего обвинения.

Фелд возражает против последнего пункта аргументации Марты, говоря, что под «непубличной» подразумевают информацию, недоступную для лиц, покупающих или продающих акции. Салливан хочет что-то добавить, но Сонни уже начинает терять терпение, слушая всю эту дискуссию, – может быть, потому, что ее сердце и голова находятся в разладе друг с другом. Она вытягивает руку и, указывая пальцем на гостя из Нью-Йорка, громко говорит:

– Мистер Салливан, сядьте, пожалуйста. Вы не являетесь непосредственным участником этого судебного процесса, так что вас заслушивать здесь больше не будут.

Затем она поворачивается к Сэнди:

– Хотите что-нибудь добавить, мистер Стерн?

– Ваша честь, вы знаете, что любой вопрос, заданный во время перекрестного допроса, зачастую тянет за собой другой вопрос. У защиты руки связаны за спиной, поскольку мисс Хартунг и ее юристы не смогли предоставить документы, затребованные нами в законном порядке с помощью соответствующих запросов.

– Справедливое замечание, мистер Стерн. Вам будет позволено продолжить допрос мисс Хартунг, но только в пределах тех границ, которые вы сами обозначили, говоря о том, что имеет, а что не имеет отношения к делу. Я имею в виду такие темы, как предвзятость свидетелей, нарушение норм и правил конфиденциальности в правительственных организациях, а также вопрос о том, была ли построена статья мисс Хартунг на общедоступной информации. А теперь пусть присяжных пригласят обратно.

Стерн наблюдает за тем, как четырнадцать членов жюри возвращаются в зал. К этому моменту они уже успели поделить места в своей ложе и теперь садятся именно на те стулья, где сидели прежде. Тот факт, что они сами установили для себя некий порядок без каких-либо инструкций со стороны судьи, обычно свидетельствует о том, что данный состав присяжных будет действовать согласованно, легко придет к общему решению и быстро вынесет вердикт, даже если мнения разойдутся. На данный момент все говорит о том, что присяжные настроены вполне серьезно. Долгие дискуссии, на время которых их удаляют из зала, особенно когда это происходит чуть ли не после каждого острого вопроса, вызывающего споры между юристами, ожидаемо вызывают у присяжных раздражение – в конце концов, если им дают полномочия решать судьбу подсудимого, почему они не могут знать все?

Пинки удалось заполучить копию списка свидетелей, который гособвинение составило за неделю до начала процесса. Обычно, чтобы замаскировать свои истинные намерения, а также по возможности избежать внезапных отводов защитой особенно важных для обвинения свидетелей, прокуроры и их сотрудники делают эти списки как можно длиннее, включая в них чуть ли не всех подряд. Фелд внес в него 125 фамилий. Стерн протягивает трехстраничный документ мисс Хартунг:

– Скажите, до написания обеих статей, посвященных доктору Пафко или «Джи-Ливиа», которые вы опубликовали, вы контактировали каким-либо образом с кем-то из этих людей?

Хартунг довольно долго изучает список, а затем откладывает его в сторону и говорит:

– Нет.

Стерн не удивляется этому ответу, но, похоже, все же несколько разочарован.

– А в связи с подготовкой статьи, которую вы опубликовали 8 августа 2018 года, вы общались с кем-то из представителей Управления по контролю за качеством пищевых продуктов и лекарственных препаратов?

– Да, – отвечает Хартунг. Лицо ее бледнеет. У Стерна екает сердце. Есть попадание!

– Вы общались устно или в письменном виде?

– И так, и так.

– А с кем именно вы общались?

– Я звонила и писала письма по электронной почте в офис главного инспектора…

– То есть руководителя?

– Да. Я пыталась получить комментарий управления перед тем, как публиковать мою статью. Мне ответил глава отдела по связям с общественностью, имя я не помню. Он написал, что у УКПМ нет комментариев на интересующую меня тему. Мои просьбы об интервью были отклонены.

Хартунг скашивает рот набок, подавляя улыбку. Она знает, что только что уколола Стерна.

– И вы не общались ни с какими другими официальными представителями УКПМ?

– Нет.

– А с представителями Комиссии по ценным бумагам и биржам?

– Нет.

– А с представителями Федерального бюро расследований?

– Я говорила с одним человеком оттуда.

Марта передает отцу записку. Прочтя ее, он не понимает, почему дочь хочет, чтобы он задал свидетельнице написанный на бумажке вопрос, но, конечно, доверяет ей.

– Вы вступали в контакт с женщиной, которой нет в списке свидетелей гособвинения и которую зовут Анаит Турчинова?

Турчинова – молодая женщина, биржевой брокер Кирила. Она не должна выступать на процессе, поскольку, как, вероятнее всего, станет известно присяжным через день или два, ее саму могут в ближайшее время привлечь к суду.

Мозес заявляет протест.

– Мне кажется или я действительно видела это имя в каком-то из ходатайств со стороны защиты? – спрашивает Сонни.

Стерны действительно выступали с ходатайством о том, чтобы гособвинение предоставило иммунитет мисс Турчиновой – на том основании, что ее свидетельские показания имеют ключевое значение для защиты при рассмотрении обвинения в инсайдерской торговле. Если бы мисс Турчинова в самом деле выступила на суде в качестве свидетеля, это стало бы катастрофой для Кирила, но ходатайство гарантированно должно было быть отклонено. Дело в том, что предоставление свидетелю иммунитета – это вопрос, который решает прокурор, а не судья, а Мозес не заинтересован в том, чтобы давать мисс Турчиновой поблажки.

После того как Стерн отвечает на вопрос Сонни утвердительно, судья просит Хартунг продолжить отвечать на вопросы адвоката. Стоя за кафедрой, свидетельница переводит взгляд своих серых глаз на ложу обвинения, пытаясь установить зрительный контакт с юристами, представляющими интересы газеты. Стерн тут же перемещается и заслоняет их.

– Мисс Хартунг, я вижу, вы смотрите на своих юристов? – интересуется он.

Свидетельница с оскорбленным видом выпрямляется во весь рост, а Стерн тем временем объясняет свои действия:

– Я собираюсь попросить судью, мисс Хартунг, чтобы она растолковала вам, что вы не должны пытаться коммуницировать каким-либо образом со своими юристами, когда даете показания. Присяжным нужны не их показания, а ваши.

Сонни рассказывает Джиле Хартунг подробности того, о чем только что говорил Стерн, и та смущенно произносит:

– Прошу меня простить, ваша честь.

Стерн продолжает напирать – теперь он интересуется, разговаривала ли свидетельница с Анаит Турчиновой.

– Это необычное имя. Думаю, я бы его запомнила. Но нет, я не могу говорить с полной уверенностью.

– Спасибо, – подытоживает Стерн и переводит взгляд на Марту, которая явственно ему подмигивает. – Поскольку вы сообщили нам, что не получали информации от кого-либо из людей, включенных в список свидетелей гособвинения, или от кого-либо из представителей правительственных организаций, позвольте поинтересоваться: стоя здесь, перед нами, можете ли вы припомнить, где именно получили информацию, благодаря которой вы впоследствии созванивались именно с теми врачами, с которыми у вас состоялись разговоры на интересующую нас всех тему?

Мозес быстро вскакивает, и в ту же секунду на пол со стуком падает ручка Марты. Судья мрачно смотрит на Стерна. Лицо ее становится очень неприветливым.

– Мистер Стерн, – холодно говорит она, – пожалуйста, не забывайте о моих решениях, касающихся процедуры.

– Конечно, ваша честь, я все помню, – отвечает Стерн. – Я просто пытаюсь добиться подтверждения того, что отрицательные ответы мисс Хартунг не означают, что она не помнит источник полученных ею сведений.

Старый адвокат рассуждает безукоризненно с точки зрения логики – во всяком случае, если судить с его позиции. Но мрачное выражение лица и взгляд Сонни не меняются.

– Продолжайте, мистер Стерн.

– Хорошо.

Старый адвокат снова переводит взгляд на свидетельницу и, чтобы успокоиться, привычным жестом дотрагивается до средней пуговицы пиджака своего костюма.

– Мисс Хартунг, вы засвидетельствовали, что разговаривали с личными врачами пятерых пациентов, которых лечили препаратом «Джи-Ливиа» и которые внезапно умерли – по всей вероятности, из-за аллергической реакции, вызванной лекарством. Вам известно, что федеральное законодательство запрещает раскрытие подобной информации о пациентах посторонним людям, в частности журналистам?

– Да.

– Получается, что «Уолл-стрит Джорнэл» опубликовала подобную конфиденциальную информацию без согласия пациентов или их родственников?

– Обычно наша редакционная политика состоит в том, чтобы не публиковать конфиденциальные сведения медицинского характера – за исключением тех случаев, когда наши издатели считают, что этого требуют высшие интересы общества.

– А медики, с которыми вы беседовали, располагали согласием на эти разговоры со стороны пациентов или их родственников?

Мозес протестует – на том основании, что ответ на вопрос будет всего лишь изложением домыслов. Сонни его поддерживает.

– Вы предварительно говорили с кем-то из родственников пятерых умерших пациентов? – переформулирует свой вопрос Стерн.

– Нет.

Стерн какое-то время молчит, погрузившись в размышления, а затем задает очередной вопрос:

– То есть, разговаривая с врачами, вы были уверены, что правами пациентов на неприкосновенность личной информации в данном случае можно пренебречь?

Мозес снова протестует, но Сонни его протест отклоняет.

– Да, – отвечает Хартунг.

Стерн снова смотрит на Марту. Та понимает, что ее отец вот-вот нарушит железное правило – никогда нельзя задавать вопрос, ответа на который ты заранее не знаешь. Подумав немного, Марта пожимает плечами. Этим жестом она, видимо, хочет сказать – терять все равно нечего.

– А что лежало в основе этой уверенности?

Салливан и его коллеги обеспокоенно суетятся в первом ряду ложи обвинения, Мозес вяло пытается протестовать, но Сонни моментально отводит его возражения. Если правила конфиденциальности нарушались и сугубо личная, закрытая информация о пациентах была разглашена и стала общедоступной, это может иметь ключевое значение при толковании законов о противодействии инсайдерской торговле.

– У меня были подписанные документы о согласии на разглашение.

В зале возникает напряженная тишина, словно только что через него пронесся разряд молнии. Стерн видит, как Мозес сверлит глазами Хартунг. Совершенно ясно, что ее заявление стало для него полной неожиданностью.

– Эти документы у вас с собой?

Салливан встает и обращается к судье:

– Ваша честь, не могли бы вы выслушать нас?

Сонни чуть сдвигает свое кресло по направлению к Салливану и с грохотом обрушивает деревянный молоток на край стола.

– Мистер Салливан, я обвиняю вас в неуважении к суду. Я уже говорила, что вы не являетесь непосредственным участником этого разбирательства, и просила вас не перебивать выступающих. Более того, мистер Стерн и миссис Стерн ясно изложили свою позицию по поводу того, что имеет отношение к делу, а что не имеет, и я с ними согласилась. Сколько у вас сейчас при себе наличных денег, сэр?

На несколько секунд все словно цепенеют.

– Ваша честь… – пытается объясниться Салливан.

– Сколько?

Салливан сует руку в карман своего шерстяного костюма в мелкую клетку и вынимает оттуда несколько банкнот, аккуратно скрепленных специальной золотой клипсой.

– Четыреста шестьдесят долларов.

– Можете оставить себе тридцать долларов – этого вам хватит, чтобы добраться до аэропорта и купить себе там хот-дог. Остальное отдайте начальнику судебной канцелярии.

Луис, заведующий канцелярией, встает и протягивает руку. Салливан потрясенно смотрит на судью, затем делает шаг вперед и вручает банкноты Луису.

– Вот что, мистер Салливан. Если в дальнейшем возникнут какие-то вопросы, которые суду нужно будет прояснить с представителями мисс Хартунг, я с вами свяжусь. Во всех остальных случаях воздержитесь, пожалуйста, от какого-либо вмешательства в процесс. Мисс Хартунг, вам был задан вопрос – при вас ли документы, позволяющие разглашение конфиденциальной информации, о которых вы сообщили в своих свидетельских показаниях? Правильно ли я понимаю, что они находятся у мистера Салливана?

– Да.

– Мистер Салливан, подойдите сюда и покажите эти документы мистеру Стерну, мистеру Эпплтону и мне.

Салливан, по которому сразу видно, что он сражен наповал и уничтожен, ни разу не шевельнулся после того, как опустился на стул после устроенной ему экзекуции. Неуважение к суду, в котором его без малейших колебаний обвинила Сонни, – это преступление, и за ним автоматически последуют меры дисциплинарного воздействия. Он шепотом говорит что-то на ухо молодой женщине-юристу, сидящей рядом с ним в первом ряду ложи обвинения, и та начинает рыться в портфеле, а затем вручает Салливану папку из манильской бумаги. Он подходит сбоку к тому месту, где сидит судья, и протягивает папку Сонни. Та бегло ее просматривает. По ее губам очень быстро, словно юркая ящерка, проскальзывает улыбка – и тут же исчезает. Сонни передает папку Стерну. Когда тот открывает папку, Марта заглядывает ему через левое плечо, Мозес и Фелд – через правое. Марта пожимает отцу руку. Вот это находка! Все пять документов, дающих разрешение на разглашение конфиденциальной информации о клиентах, напечатаны на бланках юридической фирмы Неукриссов. Все тексты совершенно идентичные – отличаются только стоящие внизу подписи и расшифровывающие их имена членов семей умерших пациентов. При этом все те, кто поставил эти подписи, являются наследниками состояний умерших.

– Могу я кое-что прояснить по поводу этих бумаг? – спрашивает Стерн, обращаясь к судье.

– Да, конечно, мистер Стерн, но дайте мистеру Эпплтону время, чтобы он мог успеть заявить протест по поводу ваших вопросов, если сочтет нужным.

Прокурор и адвокат уже собираются вернуться на свои места, но тут снова раздается голос Миллера Салливана:

– Ваша честь …

– Нет! – обрывает его Сонни так громко, что ее, наверное, могут услышать присяжные, и направляет на Салливана палец, словно пистолетный ствол. Нью-йоркские юристы путешествуют по всей стране и по всему миру, они, как правило, высокомерны и агрессивны. В данном случае это, несомненно, работает против Салливана. Сонни разозлилась на него еще сильнее, чем до этого на Стерна. Салливан вышел на несколько футов вперед и теперь, прежде чем снова опуститься на стул рядом со своими коллегами, вынужден пятиться. Тем временем Мозес и Фелд не торопятся возвращаться в ложу обвинения и о чем-то перешептываются. Нет ничего хуже для прокурорского работника, чем что-то, чего он не ожидает.

Приступив к продолжению допроса Хартунг, Стерн первым делом просит ее подтвердить, что документы, которые он демонстрирует ей, являются теми самыми разрешениями на распространение информации, которые она получила в офисе юридической фирмы Неукриссов.

– До того как вы получили эти документы, вы разговаривали с одним из Неукриссов? – интересуется он.

Стерн поднимает руку и смотрит на Мозеса, давая понять, что у того есть время заявить протест. Однако Мозес отрицательно качает головой. Он уже и так сделал все возможное, чтобы защитить «Уолл-стрит Джорнэл».

– С Энтони Неукриссом, – отвечает на вопрос свидетельница.

Это один из сыновей главы клана. Сразу становится понятно, кто именно был для Хартунг источником при написании злополучной статьи. Сам собой возникает вопрос, с кем и какую сделку заключили Неукриссы, чтобы получить исходную информацию. Но Стерн прекрасно знает, что ответа на этот вопрос он никогда не получит. Это все равно что спрашивать, где собака взяла свой лай. Можно, конечно, предположить, что след ведет в УКПМ, но Неукриссы также вполне могли просто заплатить кому-то из сотрудников управления. Адвокатам по гражданским делам придется воевать по этому поводу с Неукриссами в течение следующих нескольких лет при помощи целой серии апелляций.

– Эти документы, как вы понимаете, мисс Хартунг, можно трактовать лишь совершенно однозначно – разве не так?

– Да.

– Они означают, что законные представители пациентов отказались от права держать медицинскую информацию, связанную со смертями этих пациентов, в тайне.

– Я так и поняла их смысл.

– Значит, если кто-то случайно услышал об этих смертях и решил продать пакет акций «Пафко Терапьютикс», то такое решение эти люди принимали, отнюдь не опираясь на конфиденциальную информацию?

На этот раз Мозес заявляет протест:

– Юридический вывод предлагается сделать человеку, который не является юристом. Это спекуляция.

– Поддерживаю протест как обоснованный, – заявляет Сонни.

– Но, когда вы публиковали информацию о смертях этих пациентов, вы не считали, что она является конфиденциальной.

– Она не была таковой, – говорит мисс Хартунг. Это удача для представителей защиты, которой они не ожидали. Фелд уже обозначил, как гособвинение отреагирует на эту ситуацию: его представители заявят, что в руках Кирила информация являлась конфиденциальной, поскольку на нем лежала обязанность действовать в интересах акционеров, а не продавать свой пакет до того, как остальные держатели акций окажутся в равном с ним положении и получат возможность поступить так же. Но это – тонкие и сложные юридические нюансы, которые придется оценивать Сонни, причем до того, как в конце процесса исход дела будут окончательно решать присяжные. Однако по крайней мере у Стернов теперь есть серьезный аргумент, который они могут предъявить в ответ на обвинение в инсайдерской торговле. Всю ту аргументацию, которую они собирались использовать в защиту Кирила прежде, можно в лучшем случае считать дымовой завесой.

– А теперь скажите, мисс Хартунг, когда вы беседовали с Энтони Неукриссом, вы ведь понимали, что он по своей юридической специальности является адвокатом, представляющим интересы истцов по гражданским делам?

– Да.

– И вы понимали, поскольку глубоко изучили тему вашего материала, что Неукриссы собирались подать гражданские иски против «Пафко Терапьютикс» от имени семей всех умерших пациентов, потребовав в каждом случае многомиллионную компенсацию за причиненный ущерб?

Хартунг отвечает утвердительно.

– Значит, вы осознавали, что, когда вы опубликуете вашу статью, она нанесет ущерб «ПТ» и доктору Пафко?

Мозес встает, но на этот раз неохотно, словно выполняет неприятную обязанность. Они с Фелдом какое-то время тихонько разговаривают прямо в прокурорской ложе. Затем Мозес переводит взгляд на судью и отрицательно качает головой.

По идее, в этой ситуации гособвинение могло бы заявить протест, обосновав его попыткой давления защиты на свидетеля. Хартунг ждет от Мозеса какого-то действия, но тот молчит.

– У меня не было такого намерения, мистер Стерн, но да, я понимала, что это случится, – говорит Хар-тунг.

– А вы задавались вопросом, мисс Хартунг, почему юристы, занимающиеся делами о возмещении ущерба, хотели, чтобы эта информация была опубликована до того, как они подадут иски?

– Я думала об этом.

– И к какому же выводу вы пришли?

– Что я ничего не знаю наверняка.

– А вам не приходило в голову, что в случае обнародования сведений, о которых идет речь, это может стать источником важной информации при подаче исков?

– Да, приходило.

– Получается, что в результате Неукриссы могли скрыть тот факт, что именно они стали для вас источником информации?

Мозес, явно понимая, что дело зашло слишком далеко, встает, чтобы заявить протест, но Сонни раздраженно встряхивает своими седыми кудрями, не давая ему заговорить.

– Достоверность, – коротко бросает она, имея в виду, что Стерн имеет право проверить правдивость сказанного Хартунг со свидетельской кафедры или написанного ею в своих материалах. Для этого нужно как минимум выяснить, понимает ли она, что и в том и в другом могли присутствовать элементы, вводящие в заблуждение.

– Да, можно так сказать, – отвечает Хартунг. – Я тогда тоже подумала, честно говоря, что если они первыми подадут иски, то семьи нескольких других умерших пациентов после моей публикации могут войти в контакт с Неукриссами и нанять их в качестве юристов.

Стерн одобрительно кивает.

– Выходит, ваша статья стала для Неукриссов частью стратегии по развитию бизнеса?

Мозес вовсе не заинтересован в том, чтобы защищать Неукриссов, а потому спокойно сидит на своем месте, хотя Джила Хартунг снова смотрит на него в ожидании какой-то реакции.

– Да, можно сказать и так, – говорит она, поняв, что Эпплтон ничего предпринимать не намерен.

– А Неукриссы никогда не упоминали о том, каким образом или от кого они получили информацию о проблемах с «Джи-Ливиа»?

Стерн замирает в напряженном ожидании. Следующий ответ свидетельницы может пробить в обвинении против Кирила Пафко огромную зияющую дыру. В первом ряду ложи обвинения поднимается на ноги юрист-мужчина, прибывший вместе с Салливаном. Ростом он намного ниже старшего партнера. Сонни громко стучит молотком прежде, чем он успевает произнести хоть слово.

– Мы здесь не в бирюльки играем, хватит изворачиваться. Сядьте, сэр. Если мне еще раз придется штрафовать кого-то из вас троих за неуважение к суду, вам придется идти в аэропорт пешком.

Зная повадки юристов из крупных фирм, Стерн не сомневается, что внизу всю троицу ждет лимузин, но Сонни свою позицию обозначила предельно ясно. Судья просит стенографистку зачитать вслух последний вопрос. В ответ Хартунг отрицательно качает головой.

– Они со мной это не обсуждали, – говорит она.

Стерн кивает. Он смотрит на Марту, пытаясь понять, не пора ли ему заканчивать. Дочь жестом дает понять, что будет лучше, если он вернется к столу защиты. Она держит в руке распечатку статьи Хартунг. Пара строк в ней отмечена желтым маркером. Стерн, видя это, снова смотрит на дочь в надежде, что сможет уловить ее мысли – семейная телепатия не раз помогала им в зале суда. Еще мгновение, и он понимает, в чем замысел Марты.

Старый адвокат, расправив плечи, внимательно смотрит на свидетельницу. Вероятно, в его позе угадывается некая решимость – краем глаза Стерн видит, как некоторые присяжные распрямляются на своих стульях.

– Итак, несмотря на то что пациенты отказались от своего права на конфиденциальность, вы не стали публиковать их имена, а также имена их врачей?

– Да, не стала.

– В вашей статье говорится, в частности, следующее: «Имена не разглашаются, чтобы защитить право пациентов и членов их семей на конфиденциальность».

– Да, там написано именно так.

– А члены семей пациентов просили вас о неразглашении?

– Никаких требований на этот счет от членов семей я не получала.

– Но зато неразглашения имен от вас потребовал юрист, представляющий их интересы, мистер Неукрисс, так?

– Да.

– А было ли это требование предъявлено вам мистером Неукриссом в ходе вашей первой с ним беседы?

Хартунг отвечает утвердительно.

– И это он вышел на контакт с вами, а не вы с ним, верно?

– Да, это правда.

– И он сказал вам примерно следующее: у меня для вас есть интересная информация, но вы должны согласиться не публиковать имена моих клиентов. Так?

Стерн краем глаза снова улавливает какое-то движение среди троих юристов из Нью-Йорка. Он поворачивает голову, чтобы понять, действительно ли кто-то из них снова осмелится встать. Для «Джорнэл» факт открытого обсуждения вопроса об источниках информации в зале суда, должно быть, вещь настолько возмутительная, что это может стать поводом для увольнения юриста, допустившего подобное безобразие. Сгорбившись, Салливан пытается приблизиться к Мозесу, но тот отгоняет его от себя взмахом руки. Гособвинение уже получило удар, когда всплыла история с отказом семей умерших пациентов от права на конфиденциальность, и прокурор и его люди не хотят усугублять ситуацию, пытаясь утаить от присяжных что-либо еще.

– Да, примерно так и было, – отвечает Хартунг на вопрос Стерна.

– А вы представляете себе, в чем состоит бизнес для адвоката, выступающего от имени истца по гражданскому делу?

– В некоторой степени.

– Вы понимаете, что юристы, защищающие интересы истцов в гражданских делах, обычно получают гонорар по итогам рассмотрения дела, и этот гонорар составляет определенную часть от суммы компенсации, которую получает истец, – где-то между тридцатью и сорока процентами?

– Да, я так это себе и представляла.

– А это значит, что для Неукриссов в этой истории на кону предположительно стояли миллионы долларов.

– Предположительно.

– А понимаете ли вы то, что в случае, если какой-либо другой адвокат убедит клиента подписать договор об оказании юридических услуг с ним, то прежний юрист не получит ничего, особенно если иск к этому моменту еще не подан?

– Да, я, можно сказать, в курсе.

– Соответственно, получается, что, не публикуя имен умерших пациентов, вы тем самым не позволяли другим юристам войти в контакт с их родственниками, чтобы представлять их интересы?

– Мистер Неукрисс не объяснил мне, почему он не хотел, чтобы имена пациентов фигурировали в статье.

– А теперь, мисс Хартунг, я задам вам еще один вопрос. У вас за плечами годы репортерской работы, и вы занимаетесь журналистскими расследованиями. Вам не приходило в голову, что, потребовав от вас неразглашения имен, мистер Неукрисс действовал, руководствуясь своими деловыми интересами?

Свидетельница делает глубокий вдох, а затем медленно выдыхает:

– Да, приходило.

– И все-таки вы в своей статье написали, что имена не разглашаются, чтобы не допустить нарушения правил конфиденциальности?

Стерн по опыту знает, что работники СМИ зачастую очень специфически понимают свой профессиональный долг, но при этом очень не любят, когда их уличают в жульничестве, и с возмущением пытаются отвергать подобные обвинения. Но Джиле Хартунг приходилось сталкиваться и с куда более тяжелой и неприглядной правдой о себе.

– Мне не следовало этого писать, – выдавливает из себя свидетельница.

– Спасибо, – говорит Стерн и возвращается на свое место.

23. Неизвестная женщина

После того как присяжные уходят из зала, Марта коротко, но энергично обнимает отца за плечи.

– Вот это триумф, черт побери, – шепчет она.

Кирил, как обычно, сыплет изысканными комплиментами, но недолго – он почти сразу направляется в небольшую раздевалку, где оставил пальто, причем делает это так быстро, что Стерну приходится чуть ли не бежать за ним. Наконец ему удается ухватить доктора Пафко за рукав и слегка замедлить его шаг.

– На пару слов, Кирил, хорошо?

Пафко тут же бросает взгляд на свои наручные часы. Стерн заверяет его, что ему нужно совсем немного времени, и просит Кирила зайти вместе с ним в комнату для адвокатов и клиентов. Он буквально затаскивает туда своего подзащитного. Сегодня Кирил выглядит на удивление хорошо. За время процесса он сильно устал, но накануне, похоже, ему удалось выспаться – возможно, этому способствовало то, что противостояние с сыном в зале суда закончилось. Настроение у него значительно лучше, чем раньше, об этом можно судить по новому ярко-желтому носовому платку, уголок которого торчит из нагрудного кармана его двубортного пиджака.

– С Донателлой все в порядке? – интересуется Стерн. Сегодня жена Кирила в суде не появилась. Вчера днем она тоже не вернулась в зал после того, как Леп закончил давать показания. Это были первые случаи ее отсутствия за все время после начала процесса.

– О да, – отвечает Кирил. – С ней все прекрасно. Просто она занята какими-то своими делами. Ты же знаешь Донателлу.

Кирил растягивает губы в вежливой, чуть насмешливой улыбке, которой он часто пользуется, чтобы избежать дальнейших расспросов.

– Надеюсь, завтра она снова будет с нами, – говорит Стерн.

– Я тоже надеюсь, – говорит Кирил.

Стерн, не удержавшись, обеспокоенно качает головой:

– Кирил, я не сомневаюсь, что ей приходится пренебрегать многими своими обязанностями, чтобы быть здесь. Но присяжные уже привыкли к ее присутствию и к мысли о том, что она безоговорочно вас поддерживает. Мне бы не хотелось, чтобы у них возникло ложное представление, будто в показаниях Лепа содержалось что-то такое, что поколебало ее уверенность.

– Да, конечно, я вас понимаю, – говорит Кирил и кивает, но в то же время снова украдкой бросает взгляд на циферблат часов.

– И еще одно. Пока вы здесь, я хочу напомнить вам, что завтра мы, скорее всего, увидим на свидетельской кафедре Иннис.

– А, – произносит Кирил, но этим его реакция исчерпывается. Он нетерпеливо помахивает в воздухе рукой с наманикюренными ногтями, в очередной раз демонстрируя, что Иннис и все, что с ней связано, его больше не интересует.

Стерн рассказывает, что отправил Пинки в офис компании «ПТ» за еще кое-какими документами, касающимися компенсации доктору Макви при увольнении.

– Поскольку присяжным скажут, что Иннис ушла из компании в результате разногласий с вами, будет уместно продемонстрировать, что вы тем не менее были щедры по отношению к ней. Разумеется, если вы считаете, что не существует никаких причин, по которым делать этого не стоит.

– Нет, ничего такого, – говорит Кирил. Стерну, однако, ясно, что ему не удалось в полной мере завладеть вниманием Пафко. Тем не менее еще через несколько секунд он его отпускает.

Несмотря на то что Кирил ясно показал, что его нисколько не волнует предстоящее появление в суде Иннис, Стерн на какое-то время погружается в размышления, пытаясь проанализировать собственный опыт. За полвека адвокатской работы ему несколько раз приходилось подвергать перекрестному допросу людей, которые дружили с подсудимыми, по крайней мере до их появления в зале. Но, поскольку он сравнительно недавно стал одиноким, ему трудно припомнить хотя бы один случай, когда среди этих людей оказалась бы женщина, которая вызывала бы хоть какой-то мужской интерес с его стороны. Возможно, думает он, завтра между ним и Иннис возникнет что-то вроде пикировки, похожей на игру «а ну-ка, попробуй» – при том что каждый будет пытаться избежать открытой конфронтации. Стоя в тишине пустой комнаты, старый адвокат чувствует, как его губы расплываются в улыбке.

Он все чаще ловит себя на том, что при общении с Иннис придерживается линии «ведомого», что иногда уже случалось с ним, когда он был моложе. С одной стороны, рассудок предлагает ему длинный список причин, по которым его общение с доктором Макви как с женщиной – не самая лучшая идея. Но, с другой стороны, мужские инстинкты нашептывают ему совсем другое. Нравится ему это или нет, но есть в Иннис что-то, что влечет его к ней. Об этом красноречиво говорит тот факт, что сегодня утром, приехав в суд, Стерн обнаружил, что оставил свой мобильный телефон на столике в ресторане университетского клуба, где они с Иннис завтракали. Пинки и Вондра немедленно созвонились с менеджером ресторана, и сейчас аппарат ждет его в службе находок. Именно туда Стерн и просит Ардента отвезти его, как только, выйдя из зала суда, садится в «Кадиллак».

На верхних этажах университетского клуба находится отель, где при желании могут разместиться участники, живущие за городом. Комнаты в отеле простые, но чистенькие. Ворсистые покрывала на кроватях, старенькие телевизоры, ванные комнаты с оборудованием, установленным десятки лет назад, – но все это тем не менее прекрасно подходит для людей, путешествующих по делам и старающихся экономить. Сэнди и Марта часто снимали здесь номера для юристов, которые приезжали в округ Киндл, чтобы проконсультироваться с представителями фирмы «Стерн-энд-Стерн». Служба находок расположена рядом с вестибюлем отеля у стойки портье. Подойдя туда, Стерн вдруг видит прямо перед собой, у стойки, Кирила. Ничего не понимая, адвокат поначалу думает, что его клиент по какой-то непостижимой причине оказался здесь, чтобы забрать принадлежащий Стерну телефон. Но эта мысль сразу же улетучивается, так как это явная чепуха. Подойдя ближе, Стерн, стоя позади Кирила, видит, что тот держит в руке карточку-ключ.

– Привет, Кирил, вы что здесь делаете? – интересуется Стерн и похлопывает друга по руке.

У Кирила от изумления широко открывается рот. Узнав Стерна, он с облегчением, хотя и не без труда, изображает губами дежурную, не слишком приветливую улыбку.

– Сэнди, – говорит он. После этого Кирил еще пару секунд смотрит на своего адвоката, ответно похлопывает его по руке и, не сказав ни слова больше, уходит.

Стерн, подойдя вплотную к стойке, начинает рассказывать молодому портье о забытом телефоне – и вдруг умолкает на полуслове. Слишком уж странной была только что случившаяся сцена с участием Кирила. Старый адвокат напоминает себе, что у клиента есть право иметь свои секреты. Но этим ему не удается заглушить внезапно возникшее у него безотчетное чувство тревоги. Коротко извинившись перед портье, Стерн устремляется за угол, туда, куда свернул Кирил.

Он успевает увидеть, как Кирил входит в лифт, держа под руку женщину в стильном пальто. Для Стерна это очень тяжелый момент. Он потрясен, но тем не менее через какие-то доли секунды осознает, кто та женщина, которую он только что видел рядом со своим подзащитным, хотя ему нелегко сразу поверить в свою догадку.

Ольга. Конечно, никаких сомнений. Это была Ольга.

* * *

На следующее утро к свидетельской кафедре выстраивается целая очередь людей с бумагами под мышкой – все они хотят предъявить суду самые разные документы, представляющие большую важность для гособвинения. Помимо всего прочего, это биллинг телефонных разговоров по офисному номеру Кирила и данные о сделках, заключенных брокером Пафко-старшего. В какой-то другой ситуации Стерны, вероятнее всего, просто согласились бы на приобщение к делу всех этих бумаг в рабочем порядке, то есть без предусмотренной законом утомительной процедуры объяснений, как тот или иной документ возник, каким образом был получен и как именно хранился. Однако в силу того, что гособвинением принято решение придерживаться определенной тактической линии, его представителям необходим свидетель, который мог бы предоставить суду необходимые сведения по поводу, к примеру, данных о заключенных биржевых сделках. Фелд в конечном итоге настоял и на аналогичной процедуре с данными биллинга. То есть он теперь имеет право привлечь свидетеля, который в своих показаниях лишний раз подтвердит, что по рабочей телефонной линии Кирила действительно происходили те или иные разговоры. В частности, с Венди Хох, находившейся на Тайване, вечером 15 сентября 2016 года. А также серия разговоров, которые произошли двадцать три месяца спустя, 7 августа 2018 года, когда Кирил перезвонил Джиле Хартунг, а затем, положив трубку, еще через несколько мгновений связался с Иннис. Переговорив с ней, Пафко-старший тут же позвонил своему брокеру, молодой женщине по имени Анаит Турчинова.

Однако, как это часто происходит, выяснилось, что подтвердить все эти факты сложнее, чем представлялось Фелду. Потому что звонок Венди Хох был международным и для доказательства факта телефонного разговора нужны два свидетеля. Поэтому с утра Фелд попытался переиграть все обратно и попросил Стернов согласиться на приобщение документов в рабочем порядке, но Марта ответила отказом, понимая, что в предстоящей неизбежной суматохе и волоките присяжные обвинят помощника федерального прокурора.

Когда гособвинение переходит к представлению данных, подтверждающих продажу акций, принадлежавших фонду, который Кирил создал для своих внуков, на свидетельскую кафедру поднимается Моррис Данджи, сотрудник брокерской конторы, услугами которой пользовался Пафко-старший. Это очень худой мужчина – настолько, что воротничок рубашки, стянутый узлом галстука, заметно отходит от тощей шеи. Он совершенно лыс, и у Стерна мелькает мысль о том, что, возможно, свидетель, как и сам адвокат в свое время, недавно прошел курс химиотерапии. Данджи допрашивает Фелд, и ему удается все сделать более или менее гладко – в отличие от допроса свидетелей, представлявших данные по биллингу.

Когда Стерн впервые услышал о мисс Турчиновой, у него возникло подозрение, что она окажется еще одной привлекательной молодой женщиной, которая сумела проникнуть в жизнь Кирила благодаря своим чарам. Однако оказалось, что Анаит – дочь маникюрши Донателлы, иммигрантки с Украины. Донателла сама попросила Кирила, чтобы он использовал услуги девушки в качестве их личного брокера – чтобы та могла положить начало своей карьере. Большая часть средств супругов Пафко, если не считать акций «ПТ», была инвестирована в сравнительно безопасные акции индексных фондов и облигации. Для того чтобы управлять ими, большой опыт не требовался. При этом, согласно решению компании «ПТ», брокерское подразделение инвестиционного банка, которое выставило на рынок пакет акций компании, принадлежащий трастовому фонду внуков Пафко, занимается всеми транзакциями с бумагами «Пафко Терапьютикс» в интересах всех руководителей и сотрудников, поскольку у них имеется соответствующая договоренность с Мортом Мински и его фирмой. Доктор Пафко по своей инициативе перевел свой пакет акций в трастовый фонд, созданный для внуков, воспользовавшись для этого услугами мисс Турчиновой. Он знал, что сам не сможет на них заработать из-за существующих правил «ПТ» по поводу продажи бумаг ее сотрудниками. Тем более что в ближайшие несколько лет ни у кого даже мысли не могло возникнуть о том, чтобы их сбросить. Фелд вывел данные брокерской конторы на шестидесятидюймовый монитор, который он на время допроса Данджи установил таким образом, чтобы его хорошо могли видеть и присяжные, и свидетель.

– Посмотрите сюда, в правый верхний угол, – говорил Фелд, помогая себе лазерной указкой. – Видите, здесь написано «распоряжение по собственной инициативе»? Что это означает, если исходить из правил и практики вашей компании?

– Это означает, что распоряжение сделал не брокер. То есть брокер не требовал продажи.

– Значит, продажу инициировал его клиент?

– Да, – безропотно кивает Данджи. Кажется, что, если бы Фелд захотел, он мог бы легко заставить бедолагу присесть и залаять по-собачьи.

Марта приподнимается со стула, словно собираясь заявить протест, но затем плюхается обратно, махнув рукой с таким видом, что возникшие было у нее возражения слишком незначительны, чтобы тратить время даже на их озвучивание.

Присяжные наверняка предпочли бы услышать рассказ о разговорах Кирила с его брокером от самой мисс Турчиновой, но она представляет для обвинения серьезную проблему. Ясно, что она восприняла звонок Пафко как сигнал о том, что акции «ПТ» вот-вот рухнут, и использовала эту информацию для заключения инсайдерских сделок, в том числе в собственных интересах. После телефонного разговора с Кирилом мисс Турчинова продала не только акции его внуков, но также все бумаги «ПТ», которыми владела сама, а также и несколько ее привилегированных клиентов.

Мозес решил не вытаскивать мисс Турчинову на свидетельскую кафедру, предоставив ей иммунитет – присяжные не любят, когда свидетели уходят от ответственности за то же самое преступление, за которое предполагается осудить главного фигуранта дела. Мозес пытался договориться с Турчиновой и ее адвокатом о сделке с признанием вины. Однако мисс Турчинова, поняв, что, если ее осудят, с ее карьерой в сфере финансов будет покончено, решила отказаться от этого предложения. Ее молодой адвокат, похоже, надеется, что, если Мозесу удастся добиться осуждения Кирила, к Анаит он просто утратит всякий интерес. При этом Стерн, которому неоднократно приходилось иметь дело с правоохранителями из Комиссии по ценным бумагам и биржам, полагает, что рассчитывать на это не стоит – особенно по той причине, что Турчинова замешана в разновидности инсайдерской торговли, получившей название «опережающие сделки». В частности, понимая, что продажа пакета акций «ПТ» стоимостью в 20 миллионов долларов вызовет снижение котировок бумаг компании, Турчинова отправила в торговый отдел биржи собственное распоряжение за несколько минут до того, как послала туда же распоряжение Кирила. Тем самым она увеличила свою прибыль по меньшей мере на 20 тысяч долларов.

Люди, занимающиеся инсайдерской торговлей, почти всегда располагают средствами для того, чтобы нанять умных адвокатов – таких, как Стерн. Кроме того, подобные дела чаще всего возникают и рассматриваются в Нью-Йорке. В этом городе влияние финансовой индустрии на экономику проявляется наиболее отчетливо. К тому же нью-йоркские судьи, занимающиеся рассмотрением таких дел, лично знакомы с очень многими представителями мира финансов. Все это привело к тому, что закон о противодействии инсайдерской торговле оброс множеством мудреных дополнений и поправок, которые создают серьезные помехи исполнению основных положений (в отличие, скажем, от дел, возбуждаемых по поводу краж физической собственности, в которых чаще всего в качестве подсудимых выступают представители беднейших слоев общества). С учетом всего этого у мисс Турчиновой могли быть неплохие шансы избежать наказания, если бы она ограничилась продажей собственных акций – и даже акций нескольких клиентов. Но, заключив сделку по продаже пакета Кирила (точнее, той его части, которую он передал в трастовый фонд, созданный в интересах внуков), факт которой доказать совсем не трудно, Анаит, по всей вероятности, обрекла себя на тюремный срок. Особенно с учетом того, что она отказалась заключить соглашение с гособвинением, которое очень нуждалось в ее показаниях.

Впрочем, когда Марта встает для проведения перекрестного допроса, дальнейшая судьба мисс Турчиновой волнует ее меньше всего.

– Мистер Данджи, вы ответили на несколько вопросов мистера Фелда по поводу обычной практики, которая существует в вашем бизнесе.

– Да.

– Но ведь вы, мистер Данджи, понятия не имеете, что именно было сказано в телефонных разговорах между мисс Турчиновой и доктором Пафко, верно?

– Мне известны только данные о сделке.

– Вы ведь не слушали их разговор по параллельной линии?

– Нет, нет, мисс. Я бы ни за что не пошел на такое.

– То есть фактически вы даже не можете сказать наверняка, звонил ли мисс Турчиновой сам доктор Пафко или это сделал его помощник, правильно?

– Я не думаю, что мисс Турчинова приняла бы и выполнила бы распоряжение, данное его девушкой-секретаршей, – говорит мистер Данджи, который, скорее всего, не хочет никого обидеть, выбрав для ответа именно эти слова. – Но нет, я в самом деле не знаю точно, кто был на линии.

– Так или иначе, из других данных, которые мистер Фелд представил в качестве доказательства, обмен звонками между мисс Турчиновой и доктором Пафко был зафиксирован утром 7 августа 2018 года. А за этим сразу же последовала продажа акций азиатского паевого индексного фонда, принадлежавших доктору Пафко, что отразилось на его персональном счету, верно?

В данном случае речь идет о совпадении, которое не имеет никакого отношения к делу Пафко, рассматриваемому в суде. Но это вовсе не означает, что Стерны не могут воспользоваться этим в интересах подзащитного.

– Что же касается обмена звонками, который был зафиксирован между офисом доктора Пафко и мисс Турчиновой позднее, – продолжает Марта, – то вы ведь не можете с уверенностью сказать, что именно обсуждалось в ходе бесед – продажа бумаг индексного фонда или акций «ПТ», я правильно понимаю?

– Правильно. Э-э, нет, на этот счет я ничего сказать не могу. Просто картина звонков сложилась, как сложилась.

– А вы не спрашивали мисс Турчинову о содержании этих телефонных разговоров?

– Нет, нет.

– Кстати, – интересуется Марта, – мисс Турчинова сегодня с утра была на работе, когда вы отправились в суд?

Фелд, вскочив с места, возмущенно заявляет протест. Решения гособвинения по поводу того, кого пригласить в суд в качестве свидетелей, а также касающиеся вопроса о том, кого преследовать по суду, а кому предоставить иммунитет, полностью и исключительно в компетенции прокурорских работников, и присяжные не должны их каким-либо образом оценивать. Сонни протест поддерживает. Тем не менее она не может сдержать улыбку, отдавая должное тому искусству, с которым Марта сформулировала вопрос. Фелд, со своей стороны, отмечает, что в некоторых случаях Марта может проявлять даже большую гибкость и изобретательность, чем ее пожилой и исключительно опытный отец.

Нисколько не смутившись по поводу поддержки судьей протеста обвинения, Марта подходит к монитору, на который Фелд вывел данные брокерской фирмы о сделках, и просит снова подсветить их. В каждом ее движении чувствуется уверенность в себе. В выходные она подстриглась и теперь похожа на молодую Хиллари Клинтон. Марте никогда не удавалось найти какой-то свой стиль – это можно сказать и о прическе, и о цвете волос. Начав седеть, она воспользовалась неотъемлемым правом каждой женщины по достижении определенного возраста краситься по своему вкусу. В последние десять лет ее волосы отливали рыжим – с разными оттенками этого цвета, при том что основной фон мог быть каким угодно, от светло-пшеничного до цвета фуксии. Стерн считает, что она, осознанно или нет, сделала такой выбор, отдавая дать уважения своей рыжеволосой матери.

– Мистер Фелд привлек ваше внимание вот к этой текстовой вставке. Здесь написано: «Сделка заключена по собственному желанию клиента».

– Да.

– Вы пояснили, что это означает продажу, которую не инициировал брокер.

– Да, мэм.

– А такая сделка, заключенная по собственному желанию клиента, подразумевает более низкие комиссионные? То есть берет ли брокер с клиента меньше, учитывая, что клиент в данном случае не следует его рекомендациям?

– Да, именно так.

– А бывает ли так, что брокеры делают пометку, что сделка заключена по инициативе клиента, чтобы увеличить доходы своего подопечного?

– Полагаю, такое случается.

– Что же, давайте посмотрим на другие распоряжения о сделках. Вы и ваш брокерский дом представили указания о проведении еще нескольких транзакций с бумагами «ПТ», которые мисс Турчинова исполнила в тот же день, не так ли?

Фелд протестует – на том основании, что сделки, которых касается вопрос Марты, никак не связаны с рассматриваемым делом. Но, поскольку все они обозначены как «сделки по собственному желанию клиента», Сонни протест отклоняет. Поэтому Марта в присутствии присяжных описывает все сделки, совершенные мисс Турчиновой в то же утро с акциями компании «ПТ». Стерн с дочерью заранее договорились, что это будет сделано без особой помпы, и Марта предоставит отцу возможность в своей заключительной речи по максимуму использовать информацию, предоставленную ею суду, для усиления позиций защиты. У старого адвоката есть некая причина, по которой он предпочитает не задействовать кое-какие аргументы раньше времени.

* * *

Иннис будет давать свидетельские показания после перерыва на ланч. Стерн уединяется в комнате для адвокатов и свидетелей, где, жуя сэндвич, одновременно изучает свои записи. Вдруг раздается стук в дверь, и на пороге возникает Пинки.

– Можешь уделить мне минутку, дед? – спрашивает она.

Стерн бросает на нее усталый взгляд и нехотя приглашает ее войти.

– В общем, я типа попросила Вондру посмотреть твое расписание на 24 марта этого года.

– На 24 марта?

– Черт, дед. Этот же тот самый день, когда в тебя въехали на автостраде.

Именно таким образом Пинки и попадала во все неприятности, которые случались с ней в жизни, – не выполняя данные ей инструкции. Или, по крайней мере, пытаясь их обойти. Стерн напоминает внучке, что он по меньшей мере дважды объяснил ей, почему дальнейшие расспросы по поводу белого «Шевроле Малибу» недопустимы.

– Ладно, хорошо, – возражает она, – но разве я не могу заглянуть, к примеру, в твои записи? Не касающиеся «ПТ». Просто в твои записи.

– Ответ совершенно очевиден – нет, – говорит Стерн. Они с внучкой какое-то время пожирают друг друга глазами. – Ну хорошо, расскажи мне быстро, что ты обнаружила.

– Как раз 24 марта ты встречался с Ольгой Фернандес. Ну, с той красоткой, которая трахалась с Кирилом, так?

– Боже мой, Пинки. Откуда тебе это известно?

Стерн потрясен. Речь идет о серьезнейшей компрометирующей информации, касающейся их с Мартой клиента, которую они с дочерью со всей тщательностью стараются держать в тайне.

– Господи, дед, – восклицает девушка, – ты же заставил меня просмотреть вместе с тобой два сезона «Аббатства Даунтон».

Стерн об этом практически не помнит и вообще не может воспроизвести в памяти даже последние эпизоды упомянутого Пинки телесериала. Похоже, девушка чувствует себя слегка уязвленной тем, что в свое время британская костюмированная драма вызвала у нее довольно сильные эмоции.

– Дорогая Пинки, какая связь между «Аббатством Даунтон» и Ольгой Фернандес?

– Боже, дед, ты что, на экран не смотрел? Слуги всегда знают, у кого с кем шашни.

– Ты что же, хочешь сказать, что рядовые сотрудники «ПТ» болтали с тобой о личной жизни Кирила?

– Ну вроде того, – кивает Пинки. – Да еще как.

– Еще как, – машинально повторяет Стерн. – Так или иначе, Пинки, ты думаешь, что Ольга имеет какое-то отношение к той аварии, когда мой автомобиль столкнули с дороги?

– Когда Оскар… помнишь того мужика со стоянки? Так вот, когда он на прошлой неделе рассказывал мне, как используются корпоративные машины «ПТ», он сказал, что Ольга брала «Малибу» чаще других. И она вроде никогда их не возвращала как положено. Так что вполне может быть, что в тот день, когда ты задавал ей вопросы, ей очень не хотелось на них отвечать.

Стерн решает, что как-нибудь в другой раз объяснит Пинки, что такое практика преднамеренно ложных умозаключений, которая нередко используется полицией при расследовании преступлений. Следователи заранее создают некую теорию преступления, а потом пытаются подогнать под нее улики и доказательства – и делают это до тех пор, пока не оказывается, что какие-то из них вписываются в нарисованную ими самими воображаемую картину. По мнению Стерна, у Ольги Фернандес нет никаких мыслимых причин, чтобы пытаться навредить ему, во всяком случае ему таковые неизвестны. С другой стороны, не подлежит сомнению тот факт, что всякий раз, когда Стерн пытался поговорить с Ольгой, она всячески увиливала от ответов на вопросы. Она даже не признавала того, что между ней и Кирилом существовали некие личные отношения.

– Спросите об этом его самого, – сказала она как-то раз Стерну.

Так или иначе, при том что накануне Стерн испытал весьма неприятное удивление, увидев Ольгу вместе с Кирилом в университетском клубе, он не может просто отмахнуться от того, что только что сказала Пинки. Но, учитывая, что Пинки часто ошибается, причем зачастую ее ошибки носят почти катастрофический характер, старый адвокат, естественно, отвергает ее чудовищные предположения. Тем не менее Стерн отчетливо понимает, что есть много такого, чего он не знает об Ольге.

Он говорит Пинки, чтобы та попросила Вондру найти его записи разговора с Ольгой. Адвокат собирается просмотреть их, когда вернется в свой офис.

– И больше нигде ни слова на эту тему без моего особого разрешения, – требует он. – Ты поняла?

– Отлично, – говорит девушка, избегая прямого ответа, выходит за дверь и закрывает ее.

24. Доктор Макви выходит на свидетельскую кафедру

– Доктор Иннис Макви, – объявляет Мозес сразу же после открытия дневного заседания суда в среду. Один из агентов ФБР торопливо вышагивает к открывающимся в обе стороны дверям, обитым войлоком, в дальнем конце зала. Эти двери всегда вызывают у Стерна ассоциации с входом в камеру пыток. Иннис появляется с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой. Прежде чем занять место за свидетельской кафедрой, она останавливается, поворачивается лицом к судье и, следуя инструкциям Сонни, поднимает вверх ладонь правой руки. Сонни также встает и поднимает правую руку.

В первые годы адвокатской работы Стерн редко бывал в федеральном суде. Как-то раз ему довелось присутствовать на процессе, где судили известного комика за непристойное поведение. Стоя в той же позе, что и Иннис, с поднятой вверх правой рукой, подсудимый, прежде чем судья успел произнести хоть слово, выпалил: «Хау», подражая Тонто, верному спутнику Одинокого Ковбоя. Тогда времена политики национальной идентичности еще не наступили, так что подобную шутку можно было квалифицировать не как расистскую, а скорее как неприемлемо дерзкую. Однако подсудимого-комика, который славился тем, что то и дело переходил все мыслимые границы и нарушал все запреты, это не остановило. Судью, естественно, эта шутка нисколько не позабавила. Но обвиняемый отлично выбрал момент для своей выходки. По всему залу суда, включая ложу присяжных, прокатилась волна хохота. Это сделало оправдание подсудимого практически неизбежным. Как оказалось, смех – это душа либерализма.

Сонни и Иннис проводят процедуру приведения свидетеля к присяге как положено.

– Вы утверждаете и клянетесь, что будете говорить правду, одну только правду и ничего, кроме правды? – спрашивает Сонни.

– Да, – отвечает Иннис. На ней черный пиджак и черная плиссированная юбка. Накрашена она неброско, ее волосы аккуратно подстрижены и уложены. Перед тем как сесть, она разглаживает юбку и в этот момент украдкой бросает взгляд в сторону ложи защиты и немного натянуто улыбается Стерну и Кирилу. Все происходит именно так, как Стерн представлял себе вчера. Иннис всю свою жизнь находилась в центре всеобщего внимания и привыкла к конкуренции и борьбе. То, что она находится в зале суда, не вызывает у нее страха.

Стерн слышит, как Марта издает тихий стон. Секунду спустя она сует в руку отцу записку. Развернув ее, старый адвокат читает: «Твоя подружка собирается повесить все на Кирила».

Все в этой фразе вызывает у адвоката тревогу и протест. Первым делом у него возникает желание оправдаться при виде слова «подружка». Потом до него доходит общий смысл пророчества Марты. Стерн мотает головой, давая понять, что не согласен с этой оценкой. В то же время его немного веселит то, что Марта, несмотря на свой солидный возраст, все еще не вполне избавилась от ложного представления, будто он принадлежит ей. Первичный допрос Иннис тоже начинается именно так, как и ожидал Стерн. Мозес проясняет детали письменного соглашения, которое свидетельница заключила с офисом федерального прокурора. Оно подразумевает, что Иннис не подвергнут суду, если она будет полностью правдива в своих показаниях и во всех разговорах с представителями гособвинения. После этого Мозес оглашает впечатляющие сведения об образовании Иннис, а затем, наконец, доходит до вопросов о том, какими были ее профессиональные отношения с Кирилом на протяжении более чем тридцати лет.

– Можно ли сказать, что вы с ним стали также друзьями? – интересуется Мозес.

– Да, стали.

– Насколько близкими?

– Очень близкими, – как ни в чем не бывало отвечает Иннис с таким видом, словно ей больше нечего сказать на эту тему.

Мозес всегда готовит своих свидетелей к процессу, поэтому проводимый им первоначальный допрос проходит быстро. Вопрос – ответ, вопрос – ответ. И то и другое – одна-две короткие фразы, не более. Так и должно быть, если свидетель настроен на сотрудничество. Именно в таком ключе Иннис объясняет, в чем состояли ее обязанности как главного операционного директора «ПТ». Наконец, покончив с предварительной частью, федеральный прокурор переходит к той стадии допроса, которая несет в себе опасность для Кирила.

– Хотелось бы, чтобы вы вспомнили события сентября 2016 года. У вас произошел разговор с доктором Пафко о клинических испытаниях препарата «Джи-Ливиа»?

– Да, короткий.

– Когда?

– Через неделю или две после Дня труда. Мы все знали, что испытания должны были скоро закончиться.

– Если помните, скажите, где вы находились в момент разговора и кто еще при нем присутствовал?

– Все происходило в кабинете Кирила, кроме нас там никого не было. Разговор вышел очень коротким – он занял буквально какие-то секунды.

– Что именно сказал он и что сказали вы?

– Он был чем-то обеспокоен, и я поинтересовалась, что случилось. Он сказал: «Есть проблема с данными».

– Вы спросили, в чем состояла проблема?

– По-моему, нет. Разговор в самом деле был очень коротким.

– А вы еще когда-нибудь говорили о клинических испытаниях?

– Да, у нас состоялся еще один короткий разговор на эту тему через несколько дней.

– И где он происходил?

– Точно не помню. Кажется, в его кабинете.

– Кто еще там присутствовал?

– Только мы двое, больше никого.

– И что именно было сказано?

– Я спросила Кирила, скорее из вежливости, чем закончилась проблема с данными, и он ответил: «Все хорошо. Я кое-что предпринял, чтобы позаботиться об этом».

Стерн, не вполне отдавая себе в этом отчет, изо всех сил вцепляется в подлокотники кресла. «Я кое-что предпринял, чтобы позаботиться об этом» – это куда более подозрительная и опасная формулировка, чем та, которую Иннис использовала, описывая ту же ситуацию, в разговоре со Стерном и с представителями ФБР. Тогда в обоих случаях Иннис сообщила, что Кирил сказал следующее: «Проблема была решена». Вполне можно было сделать вывод, что за этими словами скрывались заверения Венди Хох о том, что данные о смертях пациентов являлись просто результатом программного сбоя.

Выслушав ответ свидетельницы, Мозес настораживается и на какое-то время умолкает. Стерн настолько напряжен, что не сразу замечает, что Марта незаметно давит локтем ему на ребра.

– Вы спросили у доктора Пафко, что он имеет в виду под этими словами? – интересуется Мозес.

– Нет. В то время мы с ним уже почти не разговаривали.

Этот ответ становится прелюдией к рассказу Иннис о ее уходе из компании сразу после того, как «Джи-Ливиа» был допущен на рынок в январе 2017 года. Выслушав свидетельницу, Мозес начинает расспрашивать ее о телефонном звонке 7 августа 2018 года – это ключевой момент ее показаний. Гособвинение снабдило присяжных шумопоглощающими наушниками, чтобы они слышали все как можно лучше. Запись прокручивается целиком. Затем Мозес поочередно запускает отдельные ее фрагменты, после чего приступает к расспросам Иннис по поводу завершающей части беседы. При этом он начинает с того, что просит ее прокомментировать свою адресованную Пафко просьбу прекратить ей звонить.

– Да, – поясняет она. – Он надоел мне своими просьбами вернуться в компанию. Причем звонил он поздно вечером, и мне казалось, что он всякий раз был не совсем трезв. Я сказала ему, что это уже становится похожим на преследование и домогательства и что мой юрист посоветовал мне записать разговоры с ним, чтобы заручиться охранным предписанием.

«Это неправда», – пишет Кирил на желтой страничке блокнота, лежащего между ним и Стерном. Согласно версии самого доктора Пафко-старшего, он звонил Иннис лишь иногда и исключительно по делу, потому что на некоторые вопросы ответить могла только она, и пару раз бывало, что ему все же приходилось обращаться к другим сотрудникам. Однако, по словам Кирила, о советах юриста записать их разговоры по телефону или об обращении в суд для получения охранного ордера речи никогда не шло – до того случая, когда он позвонил Иннис после получения новостей от Хартунг.

– Вы можете объяснить, что вы имели в виду, когда сказали: «Продай свой пакет»?

Стерн, не вставая, заявляет протест.

– Запись говорит сама за себя, – поясняет он.

Прежде чем Сонни успевает принять или отклонить протест, Мозес меняет вопрос:

– Что за звук слышен на записи сразу же после слов «продай свой пакет»?

– Я засмеялась.

– Почему вы засмеялись?

– Потому что я говорила не всерьез. И Кирил, и я – мы оба знали, что это было последнее, что он мог сделать.

– Протестую по поводу заявления о том, что именно знал Кирил, – говорит Стерн.

– Поддерживаю, – реагирует Сонни.

– Вы можете объяснить, в чем состояли инструкции по комплаенсу, которые вы получали от юристов компании «ПТ»? – спрашивает Мозес.

Иннис отвечает на вопрос в сжатом виде, суммируя то, что уже многократно изложил всем, в том числе присяжным, Морт Мински: все сотрудники и руководители компании были предупреждены о том, что они не должны продавать акции «Пафко Терапьютикс» без предварительного одобрения этого шага юристами – за исключением случаев, предусмотренных в плане 10б5-1.

– Между прочим, – продолжает допрос Мозес, – мы несколько раз слышали о том, что доктор Пафко не продавал акции, принадлежащие лично ему. Вы когда-нибудь интересовались, почему он не продал свой пакет или его часть после того, как на препарат «Джи-Ливиа» была выдана лицензия?

– После получения лицензии – нет, не интересовалась. К тому времени я уже ушла из компании.

– Прошу меня извинить. А до этого вы говорили с доктором Пафко о том, есть ли у него планы относительно продажи своего собственного пакета акций?

– Да, это было за несколько недель до одобрения «Джи-Ливиа». Где-то в декабре 2016 года.

– Расскажите нам, пожалуйста, кто еще присутствовал при этом вашем разговоре?

– Мы тогда очень много работали, практически без выходных, чтобы подготовиться к моменту, когда препарату откроют доступ на рынок. Иногда кто-нибудь заказывал в офис китайскую еду, чтобы перекусить прямо на работе. В то время в прессе начали появляться статьи с рассуждениями о том, что «Толливер» и еще один крупный фармацевтический концерн будут бороться за то, чтобы перекупить «ПТ», так что котировки акций компании буквально летели вверх. Объявление тендера на приобретение «ПТ» отменило бы план 10б5-1 и все прочие ограничения. Большинство из нас не могли дождаться момента, когда можно будет продать свои акции, потому что рынок тогда буквально сходил с ума. Для всех нас это был бы хороший куш, но после одного из таких разговоров Кирил посмотрел на меня и сказал: «Я не стану продавать свой пакет, когда объявят тендер».

– Он как-то объяснил эти свои слова?

– Он хотел оставаться акционером «ПТ». Это означало, что даже после объявления тендера он собирался договариваться с покупателем компании о заключении соглашения о найме. Он хотел сохранить рычаги влияния и по этой причине намеревался остаться на должности генерального директора «ПТ».

Стерн чувствует, как от изумления его сердце екает, пропустив удар. Тогда, во Флориде, он сказал Иннис, что Кирил спокойно относился к перспективе продажи своего пакета акций, но доктор Макви ни словом не обмолвилась по поводу тех планов доктора Пафко, о которых рассказала сейчас. Тем самым она сделала еще более уязвимой линию защиты в самом слабом ее месте. Более того, она заронила в душу Стерна опасение, что в беседе с Яном Вейлом, инвестиционным банкиром, – той самой, в ходе которой Кирил заявил, что жениться надо на богатых, – доктор Пафко валял дурака.

Кирил склоняется к Стерну и шепчет ему на ухо:

– Она все врет.

Сидящая с другой стороны от Стерна Марта бросает на отца взгляд, прочесть смысл которого не составляет труда: я же тебе говорила…

– Свидетель ваш, – говорит Мозес, обращаясь к представителям защиты.

Стерн медленно встает с кресла. Он настолько поражен, что его в буквальном смысле слова пошатывает. Старый адвокат впивается взглядом в свои заметки в надежде, что это поможет ему взять себя в руки.

– Итак, вы сказали нам, что были близкими друзьями с доктором Пафко на протяжении десятилетий.

– Да.

– Фактически на протяжении всего этого времени в компании не было никого, с кем он сошелся бы ближе, чем с вами, – за исключением разве что Лепа. Вы с этим согласны?

– Нет, если речь идет об осени 2016 года, – отвечает Иннис и неприветливо смотрит на Стерна. В груди у него холодеет от страха – он понимает, что только что дал возможность доктору Макви упомянуть об Ольге, но гордость не дает ей этого сделать. – До этого, пожалуй, все было именно так, как вы сказали, – заканчивает свой ответ свидетельница.

– И все же доктор Пафко никогда не говорил вам, что он предпринял какие-либо действия для того, чтобы фальсифицировать данные клинических испытаний, верно?

Это достаточно безопасный вопрос, потому что Иннис неоднократно заявляла представителям гособвинения, что никогда ничего не слышала о смертях пациентов или о подтасовке данных тестирования. Доказательств, позволяющих усомниться в этом, нет. В то же время совершенно ясно, что заявления Иннис, что она ни о чем подобном не знает, как и аналогичные утверждения Лепа, защитили ее от обвинений в рамках гражданских исков.

– Нет, не говорил. Но, как я только что сказала, мы с какого-то момента перестали с ним общаться. Так что было бы странно ожидать от него чего-то подобного.

– А если вспомнить тот ваш второй разговор по поводу испытаний…

– Это когда он сказал «я кое-что предпринял, чтобы решить эту проблему»? – уточняет Иннис, и по ее губам, когда она произносит эти слова, пробегает тень торжествующей улыбки.

– Вы сказали, что тот разговор проходил в кабинете Пафко.

– Насколько я помню, да.

– Вы часто бывали у него в кабинете?

– В тот период не слишком, но вообще за все эти годы – да, часто. Я появлялась там множество, наверное, тысячи раз. У него был самый большой кабинет. Вы ведь знаете, что такое иерархия внутри компании. Да, я заходила к нему. Все сотрудники заходили.

– Ваш кабинет располагался совсем рядом с его кабинетом, не так ли?

– Именно. Мой – с одной стороны, кабинет Лепа – с другой.

– И за годы работы в компании вы беседовали с доктором Пафко тысячи раз?

– Да, я уже сказала об этом.

– И все же ту вашу беседу вы помните совершенно ясно?

– Если вы про разговор, когда он сказал: «Я кое-что сделал, чтобы решить эту проблему», то да.

– А в целом, доктор Макви, ваши воспоминания о событиях прошлого со временем становятся более отчетливыми или, наоборот, постепенно стираются из памяти?

– Думаю, что моя память устроена так же, как у других людей. Обычно я яснее помню то, что происходило относительно недавно.

– То есть фактически, когда вы спросили Кирила о проблеме с базой данных, он сказал, что она решена. Верно?

– Да. Он ответил: «Я кое-что сделал, чтобы решить эту проблему».

– Вы давали свидетельские показания перед большим жюри 5 декабря 2018 года?

– Да.

– Вы тогда подняли правую руку и поклялись говорить только правду, как и сейчас?

– Конечно.

– Но вы ведь не сообщили тогда присяжным, что Кирил сказал: «Я кое-что сделал, чтобы решить эту проблему». Ведь так? Вместо этого вы засвидетельствовали, что он сказал только следующее: «Проблема решена».

Иннис пожимает плечами:

– Я передала суть его слов – что проблема решена. Но если вы хотите знать, что именно он сказал слово в слово, то это была фраза: «Я сделал кое-что, чтобы решить эту проблему».

– Здесь передо мной фрагмент стенограммы того допроса, доктор Макви. – Стерн представляет страницу, являющуюся копией протокола, как вещественное доказательство и помахивает ею в воздухе. Затем он просит у судьи разрешения подойти к свидетельнице. – Здесь приводится ваш ответ. Вы видите, что здесь написано черным по белому. Цитирую: «Проблема решена».

– Вижу. Но я не говорила, что привожу сказанное Кирилом Пафко слово в слово или что-то в этом роде. Тот, кто это записывал, допустил неточность. Это ошибка стенографиста.

– А когда вы, доктор Макви, впервые сообщили представителям обвинения, что доктор Пафко сказал: «Я сделал кое-что для того, чтобы решить эту проблему»?

Это вполне законное и безопасное направление для атаки, потому что Мозес как юрист слишком принципиален, чтобы позволить Иннис солгать – он наверняка поправит ее, хотя другие прокуроры на его месте, возможно, поступили бы иначе.

– Я не знаю. – Иннис смотрит на Мозеса, но тот поглощен изучением каких-то своих записей. – Я не знаю, говорила ли я вообще это когда-то раньше. А что, это имеет какое-то значение?

Иннис всем своим видом дает понять, что Стерн просто зануда и придирается к мелочам – и, возможно, ей удается тем самым получить несколько очков в глазах присяжных. Конечно, Стерн понимает, что, слишком акцентируя внимание на том, какими именно словами выразил свою мысль Кирил, он, возможно, совершает ту же самую ошибку, которую временами допускает и Фелд, и тем самым ухудшает положение защиты. Вполне возможно и то, что своими действиями он как бы демонстрирует всем: ДЛЯ ЗАЩИТЫ ЭТА ТЕМА НЕПРИЯТНА И БОЛЕЗНЕННА. Но он уже зашел слишком далеко и в глубине души слишком потрясен поведением Иннис, так что ему не остается ничего другого, как продолжать действовать в том же направлении. Поэтому он вспоминает со свидетельницей все три случая, когда она беседовала со следователями и другими представителями правоохранительных органов о деле, которое сейчас рассматривается в суде. Факты говорят о том, что во всех трех случаях она заявила, что Кирил сказал ей: «Проблема решена». Иннис продолжает вести себя так, словно не понимает разницы между двумя формулировками. Лжет она умело и этим напоминает Стерну некоторых офицеров полиции, которые так непринужденно и естественно говорили в суде неправду, что никому и в голову не могло прийти, что они врут. Даже люди, разбирающиеся в так называемом языке тела, ни за что не усомнились бы в правдивости их показаний.

Более того, Стерн начинает понимать, как умно Иннис его переиграла. Это она во время их встреч получала от него критически важную информацию, а не наоборот. Она знает, что может изменить свои показания по сравнению с тем, что говорила раньше, чтобы сделать их более обличительными по отношению к Кирилу. Сэнди ведь сообщил ей – линия защиты Стернов базируется, в частности, на сокрытии того факта, что у Иннис и Кирила был многолетний роман. Соответственно, они лишены возможности представить Иннис как обиженную женщину, которой пренебрегли и которая по этой причине решила изменить показания с тем, чтобы нанести Кирилу максимальный ущерб.

Стерн за долгие годы адвокатской практики повидал все. Случаи, когда свидетели преподносили ему сюрпризы прямо во время процесса, у него тоже происходили. Но история с Иннис по-своему уникальна, поскольку здесь присутствует личный момент. В целом же из-за того, что до начала процесса он сказал Иннис больше, чем следовало, Стерн ощущает себя действительно старым человеком, утратившим способность быть по-настоящему разумным и мудрым и хорошо разбираться в людях. Несколько секунд он молча стоит за столом защиты спиной к присяжным и изучает свой план перекрестного допроса, который он набросал в блокноте с желтыми страничками. Следующий важный пункт, отмеченный галочкой, состоит в том, чтобы заставить Иннис согласиться, что Кирил, судя по голосу, был удивлен тем, что Хартунг сказала ему по телефону. Но старый адвокат почти уверен: Иннис скажет, что в голосе доктора Пафко никакого удивления не звучало. Стерн в этот момент вообще уже начинает думать, что ему самое время прекратить свое провальное выступление и сесть на место вместо того, чтобы продолжать усугублять ситуацию, начиная разговор на не продуманную им как следует тему, который еще неизвестно куда приведет.

Видя, что отец зашел в тупик, Марта протягивает ему записку. Развернув ее, Стерн читает: «Заявления Кирила об отсутствии намерения продавать свой пакет акций компании». Затем он медленно кивает.

– Значит, вы утверждаете, что говорили с доктором Пафко о его планах не продавать принадлежащие ему акции компании «ПТ»?

– Верно.

– Вы согласитесь со мной, если я скажу, что об этом его намерении вы никогда не упоминали в ходе трех ваших бесед с сотрудниками ФБР и в выступлении перед большим жюри?

– Я никогда об этом даже не вспоминала до того, как вы сами заговорили на эту тему несколько недель тому назад.

Стерн надолго умолкает. Он испытывает такие же ощущения, как если бы Иннис прилюдно влепила ему пощечину. Предполагалось, что их встречи носят сугубо конфиденциальный характер. Старому адвокату требуется какое-то время, чтобы прийти в себя. Наконец он берет себя в руки. До него доходит, что, имея дело с Иннис, нужно учитывать, что для нее не существует никаких правил, а ее единственная цель – как можно сильнее напакостить Кирилу, но, конечно, таким образом, чтобы не причинить ущерба себе самой.

– Как я понимаю, ваш разговор с доктором Пафко по поводу того, что он не собирается продавать свои акции, состоялся в конце 2016 года, когда «Джи-Ливиа» вот-вот должны были допустить на рынок.

– Правильно.

– Кажется, вы сказали, что в момент того разговора находились на офисной кухне? А были там другие сотрудники, которые в тот день тоже работали допоздна?

– Мне кажется, там никого больше не было. Люди поели и ушли. Мы ненадолго остались одни.

– А вы к тому времени уже приняли решение уйти из компании по причине разногласий между вами и доктором Пафко?

– Да, приняла.

– И, в отличие от других руководителей и сотрудников, на которых распространялось действие плана 10б5-1, вы собирались продать ваши акции после одобрения препарата УКПМ, как только у вас появится такая возможность?

– Да. У меня определенно было такое намерение. Я хотела полностью закончить все дела с «ПТ».

– Кстати, сколько вы заработали на этом?

– Протестую, – заявляет Мозес.

– Поддерживаю, – реагирует Сонни.

– Когда вы говорили с доктором Пафко о его планах не продавать принадлежащий ему пакет акций, сколько, по вашим расчетам, вы должны были получить от продажи своего?

– Протестую по тем же причинам, – снова подает голос Эпплтон, но на этот раз Сонни отрицательно покачивает головой.

– Протест отклонен, – говорит она. – Свидетелю предложено припомнить содержание разговора.

– Никто не знал, какой будет цена на акции, когда препарат «Джи-Ливиа» получит лицензию и будет допущен в свободную продажу. Но она уже резко пошла вверх, потому что эксперты УКПМ рекомендовали одобрить препарат, а в прессе вовсю писали о перспективах выкупа «ПТ» более крупной компанией. Я знала, что получу много миллионов долларов, мистер Стерн.

– Давайте теперь вернемся к вашим утверждениям, что Кирил сказал что-то вроде «я об этом позаботился», говоря о проблемах с базой данных. Вы сказали, что не расспрашивали его о подробностях, потому что вы и доктор Пафко в то время общались и разговаривали очень мало.

– Это верно.

– Правильно ли будет сказать, что в то время вы разговаривали с доктором Пафко только по необходимости?

– Да, это правда.

– И все же вы утверждаете, что именно в тот период, когда вы и доктор Пафко разговаривали редко и очень мало, он тем не менее доверился вам и рассказал о своих планах остаться на должности генерального директора компании, оставив при себе принадлежащий лично ему пакет акций?

Иннис получает, выражаясь теннисным языком, подачу навылет. Это первое очко, выигранное Стерном в ходе ее перекрестного допроса. Доктор Макви чуть отклоняется назад. На ее губах появляется едва заметная улыбка.

– Об этом все знали, – говорит она. – Это вовсе не доверительная информация.

– В самом деле? Вы можете припомнить кого-то еще, при ком Кирил говорил о своих планах не продавать акции компании?

Иннис знает, что Стерны смогут найти еще одного человека, к которому доктор Пафко испытывал доверие, и вытащить его на свидетельскую кафедру. Вполне возможно, что им удастся добиться от этого человека показаний о том, что ничего подобного Кирил не говорил. Для Иннис такой поворот событий таит в себе большие риски. Нарушение свидетелем клятвы говорить только правду – это едва ли не самый страшный грех в глазах Мозеса, даже если в данном случае ложные показания будут работать на обвинение. Соответственно, если будет доказано, что Иннис нарушила присягу, это может стать основанием для отзыва полученного ею иммунитета, подразумевающего отсутствие судебного преследования. А это вполне может привести к тому, что ее обвинят в лжесвидетельстве. Иннис ясно осознает, что стоит на краю пропасти, и делает шаг назад.

– Вообще-то нет, я не помню.

– Но вы хорошо помните ваш разговор с доктором Пафко, во всех подробностях?

– Да. Его я помню. Собственно… собственно, вы правы.

– Я прав? – недоуменно повторяет Стерн, чувствуя, что в этот момент выглядит смешным.

– Я вспомнила, как так получилось, что мы с Кирилом заговорили об этом. Я хотела убедиться, что в случае объявления тендера на приобретение компании не появятся какие-то новые ограничения, которые помешали бы мне продать мой пакет акций. Я спросила его как генерального директора, известно ли ему что-нибудь об этом. И он сказал: «Я не стану продавать свой пакет, пока не буду иметь на руках договор о найме, согласно которому я сохраню пост генерального директора. Мне нужно…»

Иннис, которая, похоже, рада тому, что нашла выход из положения, вдруг умолкает, не закончив фразу, и смотрит куда-то за спину Стерну. Старый адвокат оборачивается и сразу понимает, что заставило ее замолчать. По проходу между рядами стульев, на которых сидят посетители, цокая каблуками туфель, шагает Ольга Фернандес. Она уже преодолела половину расстояния, отделяющего ее от подиума, на котором расположились непосредственные участники процесса.

25. Великолепная Пинки

Перед тем как войти в зал суда, Ольга явно успевает провести минутку перед зеркалом и прихорошиться. На ней тот самый плащ с поясом, в котором Стерн видел ее накануне вечером. Лацканы плаща отвернуты назад, под ними видны клетчатая блузка и гармонирующий с ней по цвету шелковый шарф, аккуратно повязанный вокруг шеи. Пышные светлые волосы, тщательно уложенные, колеблются при каждом шаге. В руке Ольга держит небольшой чемоданчик из глянцевой красной кожи точно такого же цвета, как и ее туфли. Держится она уверенно и непринужденно, как человек, явно незаурядный и знающий себе цену, и приковывает к себе внимание всех, кто находится в зале.

Толкнув створку калитки из орехового дерева, отделяющей зал от подиума, она прямиком направляется к ложе защиты. У Стерна возникает инстинктивное желание окликнуть ее, чтобы остановить. Он опасается, что Ольга вот-вот обнимет Кирила на глазах у присяжных. Но он ошибается. Вместо этого Ольга подходит к Пинки, открывает свой чемоданчик и вручает внучке Стерна какую-то папку.

Мозес, сидевший за столом обвинения, к этому времени успевает встать.

– Ваша честь, – поясняет он, – это мисс Фернандес, которая включена в списки свидетелей обеими сторонами.

Таким свидетелям, за исключением агентов ФБР и подсудимого, не положено слышать показания других. При этом Мозес прекрасно понимает, что появление в зале суда Ольги наверняка расстроит и выбьет из колеи Иннис, которая до этого момента держалась с хладнокровием прожженного гангстера, которому приходилось бывать в зале суда множество раз. Тем временем Ольга при упоминании ее фамилии поворачивает голову и смотрит на Мозеса.

– Могу я взять небольшой перерыв, чтобы решить кое-какие вопросы? – спрашивает Мозес у судьи.

– Хорошо, – соглашается Сонни. – Давайте сделаем небольшую паузу. Мистер Стерн, вы введете мисс Фернандес в курс дела?

– Само собой, ваша честь.

Кирил, Стерн, Марта и Пинки, пересекая коридор, отводят Ольгу в комнату для адвокатов и свидетелей. Стерн внимательно наблюдает за своим клиентом, Кирилом. Тот настороженно кивает Ольге. Марта закрывает дверь.

– Пинки просила меня раздобыть для нее кое-какие сведения, – говорит Ольга. – Я знала, что Иннис дает свидетельские показания. Поэтому, увидев эти данные, я подумала: «Чика, будет лучше, если ты свалишь отсюда». Я отправляла вам эту информацию в виде текстовых сообщений, но вы, ребята, похоже, не заглядываете в свои телефоны во время процесса.

Марта много раз сурово отчитывала Пинки, пока та наконец усвоила, что ее телефон во время заседания суда должен оставаться у нее в сумочке.

Стерн снова чувствует себя стариком, не понимающим, что происходит вокруг.

– Вы говорите, Пинки просила вас найти для нее какие-то данные? – переспрашивает он, обращаясь к Ольге.

– Ты же хотел знать все о выходном пособии и других условиях расторжения договора найма с Иннис, – напоминает Пинки. – Вот я и попросила выяснить все подробности. Я подумала – какого черта, что-то там должно быть.

На самом деле это не просто «что-то», а распечатка из нескольких страниц. Ольга тычет ногтем, покрытым ярко-красным лаком, в одну из них.

– Я снабдила это указателем, составленным в обратном порядке, – поясняет она.

Стерн чувствует, как у него учащается пульс. Не исключено, что начинается очередной приступ тахикардии. Вынырнув из какой-то лакуны памяти, в мозгу у старого адвоката всплывает телефонный номер. В прошлом были моменты, когда он по тем или иным причинам набирал его.

Чтобы овладеть ситуацией, он делает то, чему его давно уже научил жизненный опыт. Он поднимает обе руки кверху и требует, чтобы все немедленно замолчали. Затем просит Ольгу и Кирила, чтобы они вкратце разъяснили ему суть документов. После этого Стерн вежливо, но твердо просит Ольгу удалиться. Она, нисколько не возражая, покидает комнату. Затем, убедившись, что больше не нужен, за ней устремляется Кирил. Дождавшись момента, когда он выходит за дверь, Стерн при помощи Марты быстро, но внимательно изучает материалы, пока не убеждается в том, что они с дочерью обнаружили нечто существенное, что может иметь важные последствия. Тогда старый адвокат отправляет Пинки в зал суда, чтобы сделать копии документов на маленьком портативном принтере – его Стерны захватили с собой в качестве одного из технических устройств, которые могут пригодиться в ходе процесса. Прежде чем Пинки уходит, Марта, выпрямившись, крепко обнимает племянницу.

– Это великолепно, – говорит Марта. – Просто великолепно. Правда, пап?

– А главное, вовремя, – говорит Стерн.

Пинки просто сияет. На ее лице появляется широкая улыбка, от которой ее щеки становятся похожими на румяные яблочки – Стерн никогда не видел на лице внучки подобного счастливого выражения. Она, похоже, вот-вот лопнет от гордости.

Когда за ней затворяется дверь, лицо Марты разом меняется – теперь на нем отчетливо читаются досада и раздражение.

– Ей-богу, папа. Мужчины просто идиоты. Как только эта женщина вошла в зал суда, я сразу же поняла, что она так или иначе собирается подставить Кирила.

Даже в этот момент Марта наслаждается пониманием того, что умеет предвидеть события лучше, чем ее отец. Он же раздумывает над тем, чего больше в ее словах – желания указать на то, что ему не хватает элементарной прозорливости, или же стремления продемонстрировать ему его уязвимость. Возможно, Марта пытается сделать и то и другое. Затем у него на секунду мелькает мысль, что, если бы он допустил подобное высказывание о женщинах, его собственная дочь могла бы пригрозить ему судебным иском. С другой стороны, ему хорошо известно, что, как учит закон, в делах о порочащих заявлениях с сексистским подтекстом лучшая защита – это говорить правду. В конце концов он кивает.

– Что ж, может, ты и права, – говорит он, внутренне собираясь перед тем, как произнести слово, которое очень редко срывается с его губ. – В таком случае мы можем в ответ поиметь ее.

* * *

Стерн возобновляет диалог со свидетельницей еще до того, как зал суда после перерыва окончательно заполняется посетителями. Уже много лет он не испытывал такого нетерпения перед перекрестным допросом. По иронии судьбы получается так, что Иннис в каком-то смысле в самом деле снова заставила его почувствовать себя молодым.

– Продолжим, доктор Макви, – говорит он. – Вернемся к телефонному разговору между доктором Пафко и вами, который происходил 7 августа 2018 года и который вы записали. Скажите, номер, на который звонил доктор Пафко (тут Стерн зачитывает серию цифр), – это номер сотового телефона, принадлежащего компании?

– Нет, это был мой личный мобильник.

– Но у компании «ПТ» имелись сотовые телефоны, предназначенные для деловых разговоров?

– Когда?

– Когда вы ушли из компании.

– Да.

– А каждый ли сотрудник «Пафко Терапьютикс» имел телефон, предоставленный ему компанией?

– Каждый ключевой сотрудник, у которого была необходимость совершать деловые звонки, находясь за пределами офиса, имел телефон, принадлежащий компании.

– А входило ли обеспечение сотрудников корпоративными мобильными телефонами в ваши обязанности как главного операционного директора?

– Да. – Доктор Макви с трудом удерживается от смеха. – Вообще-то я всегда думала, что имелась масса более важных вопросов, которые я была уполномочена решать. Но в конечном итоге дело свелось к тому, что я в самом деле стала уделять очень много времени политике компании в сфере распределения сотовых телефонных аппаратов.

– Если вы не возражаете, хотелось бы, чтобы вы объяснили поподробнее, что именно имеете в виду.

По Иннис видно, что она внезапно расслабляется и приобретает совершенно беззаботный вид. Глядя на нее, Стерн приходит к печальному выводу, что она наслаждалась каждой минутой работы в «ПТ» и получала удовольствие от выполнения любого поручения.

– Мы испробовали разные стратегии, – говорит доктор Макви. – Когда-то мы просто оплачивали всем сотрудникам расходы на мобильную связь, а телефоны у них были свои. Но тут вмешалось Налоговое управление и заявило, что нам следует учитывать суммы компенсационных выплат в форме W-2, то есть в отчетах о заработной плате и налогах каждого сотрудника. Из-за этого мне пришлось посадить восемьдесят человек заниматься подсчетами и отрядить еще двоих, которые стали все это суммировать и представлять в бухгалтерию. Вытерпев год этого кошмара, я поняла, что мы сэкономим кучу денег, если я просто выдам каждому корпоративный сотовый для деловых звонков и издам письменное распоряжение, что аппарат можно использовать только для разговоров «по работе», то есть в интересах компании. Чтобы удовлетворить Налоговое управление, мы заставили всех зарегистрировать на себя номера этих аппаратов. В итоге, даже оплачивая связь по восьмидесяти сотовым телефонам, мы серьезно сократили затраты.

– Вы получали данные биллинга разговоров по каждому из принадлежащих компании сотовых телефонов?

– Нет. Это все же персональные телефоны. Чтобы сократить расходы, мы ежемесячно запрашивали просто общий счет. Если нам нужны были данные по каким-то конкретным номерам, мы могли посмотреть их за интересующий нас период в онлайн-режиме.

– А кто-нибудь в компании «ПТ» когда-нибудь заглядывал в эти данные?

– Как я уже сказала, мы стремились к сокращению расходов, в том числе на бухучет. Когда нам приходил общий счет, кто-то из бухгалтеров, по идее, должен был просматривать детализацию данных в онлайн-режиме – просто чтобы убедиться, что никто из сотрудников не звонил своему лучшему другу куда-нибудь в Занзибар четыре раза в неделю. Но я, помнится, сама сказала, что, если счетоводы-крючкотворы из младших бухгалтеров будут тратить на эти проверки больше получаса, я их поубиваю. Я просто заболевала от мысли о том, что на телефонные вычисления мы тратили и время, и деньги.

– А сколько времени у провайдера хранится детализация данных по каждому из телефонных номеров? Ведь, по сути, именно на их базе составляется общий счет за мобильную связь, который регулярно выставляют компании.

– Я понятия не имею. Я же говорю, в бухгалтерии они если и заглядывали в эти сведения, то только за текущий месяц, и то так, для проформы. Я совершенно уверена, что и у провайдера эти материалы в онлайн-режиме хранятся недолго.

Тут встает Мозес:

– Ваша честь, я понимаю, почему мистер Стерн пытается отвлечь нас от главных моментов в свидетельских показаниях доктора Макви. Но могу ли я поинтересоваться, есть ли какие-то еще причины для того, чтобы мы продолжали перекрестный допрос в том же направлении?

– Мистер Стерн? – обращается судья к старому адвокату.

– Я прошу суд пойти мне навстречу и дать мне еще несколько минут. Обещаю, что скоро все прояснится.

Стерн, апеллируя к Сонни, изо всех сил старается стать похожим на прежнего себя. Поскольку никто, включая судью, не понимает цель задаваемых им вопросов, он опасается, что Сонни заподозрит его в том, что он просто окончательно запутался. Но если она потребует от него объяснить свои действия, это разрушит весь его замысел, который он не хочет раскрывать раньше времени. Сонни делает недовольную гримасу, но все же говорит:

– Хорошо, еще несколько вопросов.

На всякий случай Стерн решает побыстрее перейти к теме, которая, вне всякого сомнения, имеет прямое отношение к делу.

– Ваше соглашение с гособвинением о непривлечении вас к суду включает в себя пункт, согласно которому вы предоставите прокурору и его представителям ваши персональные данные. То есть вы обязались ознакомить их с данными, хранящимися в памяти вашего компьютера, планшета, в вашем телефоне, показать им ваши счета на оплату услуг и прочее. Верно?

– И я это сделала, – говорит Иннис.

– А еще до этого, в январе 2017 года, покидая компанию, вы заключили с «ПТ» соглашение о расторжении договора о найме. Так ведь?

– Да, заключила.

– Одним из его пунктов предусматривалось, что вы сможете сохранять у себя телефон, принадлежащий компании, в течение двух лет и «ПТ» будет продолжать оплачивать связь по нему.

– Верно. Но, как я объяснила, этот телефон предназначался для деловых звонков и разговоров. А их у меня больше не было.

– Но я хочу обратить внимание на то, что вы не предоставили гособвинению данные по этому телефону.

– Я просто не могла этого сделать. Это у компании был доступ к данным, а не у меня. – С этими словами Иннис посылает Стерну высокомерную, но несколько натянутую улыбку. Стерн видит, что доктор Макви пытается заранее просчитать возможные ходы, чтобы понять, куда клонит старый адвокат. Она уверена, что в схватке за очередное очко она не уступит Стерну и снова его переиграет. – И потом – мы ведь уже говорили об этом – я совершенно уверена, что этих данных уже нет в онлайн-доступе. К тому же я, честно говоря, просто не представляю, где сейчас может находиться этот телефон.

– Вы его уничтожили? – спрашивает Стерн.

– Зачем мне его уничтожать? – реагирует Иннис после секундного замешательства.

Стерн сурово смотрит на нее.

– Возможно, вы удивитесь, доктор Макви, когда узнаете, что в связи с регулятивными актами Налогового управления, о которых вы упомянули, несмотря на выставление общего счета, сотовый оператор хранит детализацию звонков по каждому из телефонов, предназначенных для деловых звонков, на протяжении четырех лет.

Иннис молчит. По ней сразу видно, какой тяжелый удар ей только что нанес Стерн. Она думала, что опережает его на несколько шагов – и вдруг внезапно поняла, что просчиталась. Лицо ее каменеет. Она, судя по всему, в ужасе. Счет внезапно и радикально изменился. Ее противник, который казался сломленным, внезапно оживился и посылает на ее половину корта мощные подачи, разгоняя мяч до скорости 200 миль в час. Дело вот-вот дойдет до матчбола – розыгрыша очка, которое решит исход противостояния. Но за плечами у доктора Макви годы тренировок и сотни проведенных игр. Она стойко, не моргнув глазом, переносит тяжелый для нее момент.

– Ваша честь, – подает голос Стерн, – пусть в стенограмме отметят, что доктор Макви, судя по всему, удивлена.

Сонни, глядя на адвоката, угрюмо улыбается – похоже, ей не очень-то нравится это неожиданное проявление страсти к театральным эффектам.

– Вы можете что-нибудь ответить, доктор Макви? – спрашивает она.

– Да, я удивлена.

Не спуская глаз с Иннис, Стерн протягивает руку в сторону Пинки, и та передает ему папку, которую принесла с собой Ольга.

– Что ж, кажется, вы только что сказали, что никогда не использовали телефон, предоставленный вам компанией, после того, как ушли из «ПТ», так?

Иннис поднимает руки к подбородку и складывает ладони вместе, так что всем становятся видны ее покрытые розовым лаком ногти.

– Насколько я помню, да.

– А помните ли вы, доктор Макви, что вы пользовались телефоном, который вам предоставила компания, 7 августа 2018 года, в тот день, когда вы говорили с доктором Пафко о том, что ему звонила Джила Хартунг?

– Разве?

Мозес предпринимает попытку спасти Иннис:

– Ваша честь, правильно ли я понимаю, что мистер Стерн держит в руке документы, которых гособвинение не видело?

Стерн, прихрамывая, подходит к столу обвинения и протягивает Мозесу копию детализации звонков.

– Мы только что это получили, ваша честь – от мисс Фернандес, когда она появилась в зале суда, – поясняет адвокат.

Мозес и Фелд быстро пролистывают страницы. Иннис наблюдает за ними в надежде, что они дадут ей какой-нибудь знак, которым она сможет воспользоваться, но федеральный прокурор и его помощник пока еще не понимают, в чем подвох. Между тем Стерн регистрирует еще одну копию в качестве вещественного доказательства и вручает ее Иннис.

– Теперь я хочу привлечь ваше внимание к данным за 7 августа 2018 года, фигурирующим в этой распечатке, которую, как вам было известно, никто не видел. Что это за номер – 322-446-8080?

– Я не помню.

– Просмотрите страницы этой распечатки, которая является «вещественным доказательством защиты Макви телефон 1» и представляет собой данные биллинга одного из телефонов компании «ПТ» – а их, как вам было известно, никто не собирался проверять. Если вы это сделаете, доктор Макви, то вы увидите, что за период с апреля по август 2018 года вы звонили на этот номер шестнадцать раз. Вы это видите?

– Не могу сказать.

– Доктор Макви, вы отрицаете, что именно это указано в представленных вам документах?

Иннис бросает еще один взгляд на распечатку и тихо говорит «нет».

– Вы знакомы с юристами, которых зовут Пит, Энтони и Кристофер Неукрисс?

Иннис снова выпрямляется и расправляет плечи. Сразу видно, что она не сломлена.

– Да, я их знаю.

– Вы понимаете, доктор Макви, что вскоре после того, как в «Уолл-стрит Джорнэл» была опубликована статья Джилы Хартунг, юридическая фирма Неукриссов подала неправомерные гражданские иски от имени правопреемников пяти умерших пациентов, которых лечили препаратом «Джи-Ливиа» и чьи врачи разговаривали с мисс Хартунг? Вы знаете об этом?

– Теперь я об этом знаю.

– И вы знали, что они собирались сделать это 7 августа 2018 года, ведь так?

Стерн сурово смотрит на Иннис. Гнев – это та эмоция, от которой, прожив на свете восемьдесят пять лет, он не получает никакого удовольствия. Более того, в зале суда, где над всем должны доминировать разум и целесообразность, она опасна. Но, несмотря на это, Стерн от души наслаждается моментом. Теперь все встало на свои места. Теперь для адвоката совершенно очевидно, кто тот юрист из округа Киндл, который сделал Иннис предложение более четверти века тому назад и с которым сам Стерн, по словам доктора Макви, мог быть знаком.

– Я правильно понимаю, что вы хорошо знакомы с Питом Неукриссом на протяжении многих лет?

Глаза Иннис сверкают гневом. Наверное, она думает в этот момент о том, что Стерн поступает нечестно – ведь Иннис разговаривала с ним приватно. Но сейчас отрицать очевидное для нее слишком опасно.

– Да, правильно.

– А обоих его сыновей, Энтони и Кристофера, которые вместе с ним занимаются юриспруденцией, вы знаете с тех пор, когда они были еще совсем детьми?

– Да.

– Когда вы говорили с одним из Неукриссов утром 7 августа 2018 года, кто именно это был?

– Я точно не помню.

– Это Пит, так?

– Возможно.

– И этот человек, один из Неукриссов, сказал вам, что Джила Хартунг вот-вот позвонит Кирилу Пафко?

Доктор Макви, обдумывая ответ, едва заметно покачивает головой. Если Иннис хоть что-нибудь знает о Пите Неукриссе – а ей о нем известно очень много, – она без труда сообразит, что жертвовать собой ради кого-то другого он не будет. Если его припрут к стенке данными о телефонных звонках, Пит не станет лгать, чтобы спасти Иннис. Помимо всего прочего, Шайла, третья супруга Пита, на которой он женился после того, как Иннис ему отказала, вероятно, будет возмущена тем, что, оказывается, ее муж регулярно общался по телефону с Иннис, с внешностью которой время обошлось гораздо более милосердно, чем с ее собственной.

– Я не помню, – следует ответ.

– Да, между прочим, по поводу записи телефонного разговора с доктором Пафко, который состоялся после вашего звонка в фирму Неукриссов. Сколько раз вы записывали разговоры с доктором Пафко до этого?

– Ни разу.

– Но у вас на телефоне было установлено специальное записывающее оборудование, готовое к работе?

– Я уже объясняла. Я предупредила Кирила, что, если он снова мне позвонит, я запишу разговор.

– Даже если исходить из вашей версии, доктор Макви, это предупреждение было сделано за много месяцев до этого, верно?

– Протестую против выражения «ваша версия», – заявляет Мозес.

– Поддерживаю. Перефразируйте вопрос, мистер Стерн.

Адвокат убирает из текста вопроса слова, на которые отреагировал федеральный прокурор, и Иннис отвечает положительно.

– Но тем не менее записывающая аппаратура была соответствующим образом подготовлена и настроена и находилась в полностью рабочем состоянии, когда позвонил доктор Пафко?

– Я не помню, было ли она настроена. Я просто запустила программу, когда увидела на дисплее номер Кирила.

– Позвольте мне задать вам один вопрос, который, я надеюсь, немного освежит вашу память. Скажите, Пит или Энтони Неукрисс сказали вам, что в тот день Кирилу Пафко, скорее всего, позвонит Джила Хартунг? Ну, теперь припоминаете?

Мозес протестует на том основании, что свидетельница уже отвечала на вопрос, заданный адвокатом. Однако Сонни протест отклоняет, поскольку вопрос Стерна, помимо всего прочего, состоит в том, удалось ли Иннис вспомнить детали, которые якобы стерлись из ее памяти.

– Это возможно – вот все, что я могу сказать, – говорит доктор Макви.

– Зная о предстоящем звонке мисс Хартунг Кирилу, вы ведь понимали, что сразу же после него доктор Пафко, скорее всего, позвонит вам?

– Протестую против слов «зная о», – вставляет Мозес.

– Вопрос будет изъят из стенограммы, – говорит Сонни и, глядя на Иннис, прямо спрашивает:

– Вы знали о том, что доктор Пафко может позвонить вам, доктор Макви?

Поскольку вопрос исходит от Сонни, на которую в данный момент смотрит Иннис, свидетельница несколько смягчает резкий тон, которого она демонстративно пыталась придерживаться, беседуя со Стерном.

– Я точно не помню. Возможно, что у меня и была такая мысль.

– А еще четырнадцать телефонных звонков Неукриссам, доктор Макви? – снова подает голос Стерн. – Вы хотите сказать, что с апреля по 7 августа 2018 года не рассказывали Неукриссам о потенциальных проблемах с препаратом «Джи-Ливиа», которые могут дать им возможность подать гражданские иски в связи с причинением вреда здоровью, а возможно, и в связи с летальным исходом?

– Не уверена. Я просто не помню.

Стерн снова упирается мрачным взглядом в Иннис и смотрит прямо на нее до тех пор, пока она, дав слабину, не отводит глаза. Помолчав еще секунду, он подходит к Пинки и шепчет ей на ухо:

– Дай мне папку, дорогая Пинки, ту, что у тебя под мышкой.

Девушка изумленно смотрит на деда обведенными темным глазами.

– Но это моя папка, дед, – еле слышно произносит она.

– Я обещаю вернуть тебе ее, Пинки. Сначала посмотри на нее, а потом дай ее мне.

Пинки выполняет просьбу Стерна, выбрав для этого момент, когда именно к ней приковано все внимание присутствующих в зале. Когда она передает папку деду, на ее губах появляется довольная и несколько самоуверенная улыбка.

– А теперь, доктор Макви, я держу в руках данные уже не о телефонных звонках, а об СМС-сообщениях. И вижу, что с апреля по июль 2018 года с вашего корпоративного телефонного номера было отправлено пять текстовых сообщений. Вот, видите?

– Да, вижу.

– И все они отправлены на один и тот же номер?

Доктор Макви нехотя соглашается. Встав перед присяжными, Стерн достает из специального карманчика своего пиджака свой сотовый телефон и начинает осторожно нажимать на кнопки. Наконец он открывает записную книжку контактов.

– Номер 322–204–8080. Это ведь номер сотового Пита Неукрисса?

– Думаю, да.

– Еще хочу спросить – в надежде, что мне все же удалось освежить вашу память, – вот о чем. Вы говорили мистеру Неукриссу, что в течение второго года лечения препаратом «Джи-Ливиа» он может вызывать фатальные аллергические реакции и другие последствия, способные привести к внезапной смерти?

– По-вашему, я такое говорила? – отвечает вопросом на вопрос Иннис, явно опасаясь, что адвокат все знает благодаря содержимому папки, которую держит в руках. Уловив это по голосу доктора Макви, Стерн открывает папку и смотрит на лежащий внутри лист бумаги. Это приглашение на концерт музыкальной группы под названием «Огнедышащий скот», который должен состояться в следующем месяце.

Мозес встает с места:

– Мы можем ознакомится с документом, который держит в руках мистер Стерн?

Старый адвокат кивает.

– Прежде чем я предъявлю этот документ доктору Макви, ваша честь, – говорит он, обращаясь к судье, – я, конечно же, покажу его мистеру Эпплтону. Но сначала мне хотелось бы получить четкие и ясные показания от свидетельницы, зафиксированные в протоколе. Доктор Макви, вы отрицаете, что в апреле и мае 2018 года рассказали Питеру Неукриссу о том, что применение «Джи-Ливиа» привело к внезапной смерти нескольких пациентов?

– В апреле?

– Ответьте, доктор Макви, да или нет? Вы отрицаете, что весной 2018 года говорили с Неукриссами о том, что «Джи-Ливиа» может вызывать у пациентов внезапную смерть?

Иннис бросает взгляд на представителей обвинения, затем опускает взгляд и говорит:

– Нет, я этого не отрицаю.

После этих слов свидетельницы Стерн украдкой, искоса смотрит на присяжных. Седовласая миссис Мэртаф понимающе кивает, а парень с конским хвостом на голове поворачивается к соседу и улыбается. Среди журналистов возникает суета, и Стерн слышит, как кто-то из них бросается к выходу. Он не поворачивает головы, но почти уверен, что это Карла Мора из выходящего в округе Киндл издания «Юридический бюллетень», которое за последние несколько десятилетий благодаря Неукриссам сумело неплохо нарастить тираж.

– Итак, – продолжает Стерн, – я хочу, доктор Макви, привлечь ваше внимание к 5 декабря 2018 года, когда вы давали показания перед большим жюри здесь, в округе Киндл. Помните ли вы, как сказали, обращаясь к членам этого большого жюри: «Мне ничего не было известно о том, что «Джи-Ливиа» вызывал внезапную смерть у некоторых пациентов, пока я не поговорила 7 августа 2018 года с доктором Пафко». Вы ведь так сказали?

Вот теперь сразу видно, что Иннис пала духом. Об этом ясно говорят бегающие глаза и рот, который беззвучно открывается и закрывается, словно у вытащенной из воды рыбы. Иннис устремляет взгляд вниз и вдруг обращается к Сонни:

– Я должна отвечать еще на какие-то вопросы?

Сонни вздрагивает – свидетельница явно застала ее врасплох. Она несколько секунд смотрит на Иннис, а затем отворачивается и одновременно проводит пальцами руки, словно гребнем, по своим густым волосам. Этот жест удивляет Стерна – он сто раз видел, как Сонни делала так в домашней обстановке, но в зале суда такого не случалось никогда. Еще через несколько мгновений судья обращается к Мозесу:

– Мистер Эпплтон, могу я спросить? Скажите, доктор Макви была вызвана сюда повесткой?

– Да, ваша честь, – отвечает Мозес, вставая.

– Хорошо, – говорит Сонни. – Тогда я прошу присяжных на минутку покинуть зал.

Когда члены жюри выходят за дверь, Марта, подойдя к отцу, осторожно забирает у него папку и открывает ее.

– Остроумно, – бормочет она себе под нос с совершенно неподвижным лицом.

Как только дверь за присяжными закрывается, Сонни обращается к Иннис. Та присела на скамейку, установленную позади свидетельской кафедры. Взгляд у нее отсутствующий. Стерн надеется, что в этот момент, если выражаться вульгарным языком, которого сам он старается избегать, она думает: «Меня поимели».

– У вас есть адвокат, доктор Макви? – спрашивает судья. – Юрист, который мог бы проконсультировать вас по поводу ваших свидетельских показаний?

– В данный момент нет, – отвечает Иннис.

Судья просит Мозеса показать ей письменное соглашение, заключенное Иннис с гособвинением. Хотя зал суда по-прежнему забит до отказа, стоит такая тишина, что хорошо слышно, как поскрипывают ботинки Мозеса, когда он идет к судейской скамье. Сонни ненадолго заглядывает в документ, а затем обращается к Иннис. Помня, о чем судья минуту назад поинтересовалась у Мозеса, Стерн сразу понимает, что у Сонни на уме. Поскольку Иннис была вызвана в суд повесткой, ей, скорее всего, придется отвечать на задаваемые ей вопросы.

– Доктор Макви, – говорит судья. – Не уверена, что дело обстоит именно так, но предполагаю, что речь идет именно об этом. Спрашивая меня, должны ли вы отвечать на последующие вопросы, вы тем самым интересуетесь, можете ли вы воспользоваться Пятой поправкой и не свидетельствовать против себя?

Иннис какое-то время молча смотрит на судью, а потом говорит:

– Да, наверное. – Тут она кивает, причем не только головой, но и чуть ли не всем туловищем, и добавляет: – Да.

– Хорошо, – говорит Сонни. – Хорошо. Я намерена обсудить этот вопрос с юристами в моем офисе. Что же касается вас, доктор Макви, то не будете ли вы так любезны проследовать в комнату для адвокатов и свидетелей? Заместитель начальника службы судебных приставов покажет вам, где это. Но, пожалуйста, ни с кем не говорите о ваших свидетельских показаниях. Вы меня пони-маете?

Сонни входит в свой офис вместе с представителями обвинения и защиты. Помощник Сонни помогает ей снять мантию. Судья приглашает остальных сесть на стулья, расставленные вокруг длинного стола для совещаний.

– Ну, вы все люди немолодые и опытные, – говорит Сонни. – Давайте по-быстрому все обсудим. Никого этот разговор ни к чему не обязывает. Я просто хочу понять ваши позиции. Мозес, если я не ошибаюсь, доктор Макви прежде никогда не имела утвержденного судом иммунного статуса?

– Вы правы, ваша честь.

Согласно закону, обещание федерального прокурора о предоставлении иммунитета может защитить свидетеля от судебного преследования. Однако официальный иммунный статус, утвержденный судом, позволяет преодолеть право свидетеля использовать Пятую поправку и не давать показаний против самого себя.

– И вы хотите предоставить ей официальный иммунный статус, чтобы получить возможность получить от нее все показания, какие только возможно?

Мозес с непроницаемым лицом какое-то время напряженно размышляет, а затем говорит:

– Ну, сначала мне хотелось бы ознакомиться с теми текстовыми сообщениями, которые имеются в распоряжении Сэнди.

Стерн откликается в ту же секунду:

– У меня нет никаких текстовых сообщений. И я, строго говоря, никогда не утверждал, что они у меня есть.

Из горла Мозеса вырывается неопределенный звук, выражающий, по-видимому, крайнюю степень раздражения. Сонни внимательно смотрит на Стерна, вспоминает все, что происходило и было сказано в зале суда, а затем спрашивает:

– Ложная атака? На пушку всех взяли?

Стерн кивает.

– Браво, – говорит Сонни и поворачивается к Эпплтону: – Что ж, Мозес, полагаю, для того чтобы узнать содержание этих текстовых сообщений, вам потребуется специальный ордер.

– Если только у компании они в самом деле есть, – говорит Фелд, который явно возмущен.

Сонни пожимает плечами:

– Так или иначе, скажите – обвинение собирается предоставить доктору Макви официальный иммунный статус?

– Сомневаюсь, – говорит Мозес, покачивая головой. Предоставление Иннис официального иммунитета очень серьезно осложнит перспективы привлечения ее к суду за дачу ложных показаний под присягой и сделает почти невозможным предъявление ей обвинения за нарушение каких-либо других статей законодательства. Ни один прокурор не захочет этого делать в отношении свидетеля, который нарушил сделку с правосудием, обязавшись говорить только правду.

Фелд заставляет всех потерять еще несколько минут. Он высказывает мнение, что показания, которые уже дала Иннис, лишают ее права прибегнуть к Пятой поправке. Минни, судебная стенографистка, зачитывает вслух фрагменты сказанного Иннис со свидетельской кафедры, а Элия, один из помощников Сонни, находит несколько судебных прецедентов. В конце концов все соглашаются с тем, что Иннис сохраняет возможность воспользоваться Пятой поправкой в рамках происходящего судебного разбирательства – по крайней мере в плане того, что ей было известно об аллергической реакции пациентов на «Джи-Ливиа», приведшей к смерти нескольких больных.

– Ладно, – говорит судья, подводя черту юридической дискуссии. – Так что мы будем делать?

– Я считаю, что ее показания должны быть полностью аннулированы и удалены из протокола, – говорит Стерн.

– Нет! – возражает Марта, вскинув руки. Затем она нашептывает что-то на ухо отцу. Она успела продумать сложившуюся ситуацию глубже, чем Стерн. Запись телефонного разговора с Кирилом, которую сделала Иннис, в любом случае будет приобщена к вещественным доказательствам. Эксперты уже определили дату и время, когда она была сделана, и кто-нибудь – к примеру, Леп – сможет опознать голоса на ней. Если показания Иннис будут аннулированы, защите запретят ссылаться на ложные показания, которые она дала в завершающей части перекрестного допроса. С другой стороны, если то, что сказала Иннис со свидетельской кафедры, сохранится в протоколе, Мозес, который наверняка останется верен себе, никогда и ни за что не признает ее показания правдивыми. Стернам же это позволит высмеивать ее.

– Я отзываю свое предложение, – говорит Стерн.

– То есть вы не собираетесь ничего менять и намерены продолжать придерживаться своей линии защиты? – уточняет Сонни.

– Мы хотим, чтобы она выступила перед присяжными, – говорит Марта. Она имеет в виду, что Иннис должна обосновать перед членами жюри свое намерение прибегнуть к Пятой поправке.

Фелд возражает против этого. По его мнению, в ходе этой процедуры присяжные сделают выводы, которые противоречат закону. Хотя Верховный суд неоднократно заявлял, что Пятой поправкой может воспользоваться любой, кто обоснованно опасается судебного преследования, независимо от того, виновен он или невиновен, присяжные и в самом деле почти наверняка истолкуют стремление Иннис сделать это совершенно однозначно: как свидетельство того, что она нарушила закон. Марта, в свою очередь, настаивает, что судья своими действиями сможет удержать процедуру в нужных рамках. Она также упирает на то, что право Кирила оспаривать показания тех, кто свидетельствует против него, диктует необходимость того, чтобы присяжные выслушали Иннис до конца, что бы она ни сказала. Как и в большинстве случаев жесткого противостояния между гособвинением и защитой, ситуация складывается сложная. Так что Сонни приходится фактически заставить обоих своих помощников сесть к компьютерам и заняться изысканиями. Проходит почти час, прежде чем судья возвращается на свое место. Иннис снова зовут в зал суда. Она останавливается прямо перед судьей.

– Доктор Макви, вы по-прежнему хотите воспользоваться Пятой поправкой, чтобы не отвечать на дальнейшие вопросы? – спрашивает Сонни.

Иннис говорит, что хочет побеседовать с юристом, но Сонни отказывается откладывать судебное разбирательство ради этого.

– Прошу прощения, доктор Макви, но до сегодняшнего дня у вас было достаточно времени на то, чтобы посоветоваться с юристом.

– В таком случае я хочу воспользоваться Пятой поправкой.

Произнося эти слова, Иннис выглядит совершенно хладнокровной – чувствуется, что она уже успела овладеть собой.

– Хорошо, в таком случае вы как свидетель будете избавлены от необходимости отвечать на вопросы.

Когда в зал возвращаются присяжные, Сонни объявляет:

– Доктор Макви решила воспользоваться своим конституционным правом не отвечать на дальнейшие вопросы со стороны обвинения и защиты. Дача ею свидетельских показаний закончена, на этом сегодняшнее заседание закрыто.

Говоря с присяжными, Сонни старается сделать вид, будто подобные вещи не являются необычными и происходят постоянно. Но, когда четырнадцать членов жюри выходят из зала, она, глядя на юристов обвинения и защиты, негромко произносит:

– Если живешь на свете долго, чего только не увидишь.

26. Заметки Стерна

После окончания судебного заседания Кирил кипит от ярости.

– Я не могу в это поверить, – то и дело повторяет он. – Просто не могу поверить.

Все, что обрушилось на него за последние пятнадцать месяцев, началось с Иннис и ее сговора с Неукриссами: статья в «Джорнэл», гражданские иски, отзыв УКПМ лицензии на «Джи-Ливиа» и, самое главное, уголовное судебное преследование. Когда Стерн допрашивал Иннис по поводу ее телефонных разговоров, он продумывал свои действия всего лишь на один-два вопроса вперед и потому не мог оценить полную картину, открывшуюся Кирилу во всех подробностях. Вопрос, над которым Стерну еще предстоит поразмыслить: задумала ли Иннис все, что произошло, с самого начала? Или же события сами собой начали развиваться лавинообразно после того, как она из мести решила слить информацию о проблемах с «Джи-Ливиа» своему старому приятелю Питу?

Стерн говорит Кирилу, что все это они могут обсудить в его адвокатском офисе, но Кирил не хочет туда возвращаться. Стерн сразу же понимает, в чем дело – после поездки в суд для передачи защите данных о телефонных звонках Ольга теперь уже наверняка согревает постель в номере отеля при университетском клубе.

– Прошу прощения, Кирил, – говорит Стерн, – но мне необходимо встретиться с вами у меня в офисе. Мы с вами должны поговорить на очень важную тему – наедине, полностью конфиденциально.

Кирил явно поражен жестким тоном адвоката. Мужчины неизменно вежливы и любезны друг с другом. Тем не менее Кирил соглашается и говорит, что приедет в офис Стерна на своей машине. Стерн забирается в «Кадиллак», за рулем которого сидит Ардент. Затем в машину садятся Марта и Пинки.

Захлопнув дверь, Марта крепко обнимает обеими руками племянницу.

– Это в самом деле было просто поразительно. Правда, пап? Так здорово.

– Просто гениально, – говорит Стерн. – Нет, серьезно, Пинки, ты действительно разом изменила ход процесса.

Марта интересуется у Пинки, каким образом ей пришла в голову мысль начать раскапывать информацию о корпоративном сотовом телефоне Иннис.

– Ну тут такое дело. Я знала, что сегодня утром прокуроры будут ковыряться в данных о телефонных звонках Кирила из его офиса. Ну я и сказала Джанелль, придя к ней вчера вечером: «Слушай, ты только прикинь, насколько все было бы лучше, если бы он звонил брокеру со своей корпоративной трубки». Я, как и все, считала, что данные с таких телефонов обнуляются через несколько месяцев. Но Джанелль знала, что детализация, оказывается, хранится в течение четырех лет. И тут меня осенило. Я подумала – ну хорошо, раз уж мы собираем все данные на Иннис, не помешает и эту детализацию тоже достать. Это была просто догадка, – поясняет Пинки, но при этом все так же широко улыбается и просто сияет от гордости.

– Я думаю, – говорит Стерн, – что, как бы то ни было, Кирил должен будет оплатить твои билеты на концерт «Огнедышащего скота».

Все начинают так хохотать, что кажется, будто даже корпус машины начинает слегка раскачиваться. Смеется даже Ардент, который понятия не имеет, в чем состоял смысл шутки.

Подъехав к офису фирмы «Стерн-энд-Стерн», каждый из трех пассажиров отправляется по своим делам. Дожидаясь Кирила, Стерн обнаруживает у себя на столе оставленную Вондрой папку. В ней он находит заметки, сделанные во время беседы с Ольгой в марте. Разговор происходил в тот самый день, когда автомобиль Стерна столкнули с дороги. Старый адвокат долго смотрит на единственную желтую страничку, вырванную из блокнота, и в конце концов вспоминает довольно много интересных деталей – во всяком случае, гораздо больше, чем должен был, если верить прогнозам врача-невролога.

Он думает о том, какие выводы могла сделать Ольга из его вопросов, а затем подходит к окну и, глядя вдаль, на какое-то время забывает обо всем. С тридцать восьмого этажа Морган Тауэрс река кажется синевато-серой. Заходящее солнце чем-то слегка напоминает большое пирожное с малиновой глазурью. Со временем Стерн привык к оттенкам неба и солнца, характерным для округа Киндл, и даже научился по интенсивности того или иного цвета угадывать, упадет ли барометр или же облака, скорее всего, рассеются. В этом, наверное, и состоит ценность опыта, подумал он, что прожитые годы дают человеку способность предвидеть дальнейшие события благодаря каким-то незаметным сигналам, угадывать масштабные последствия малозначительных на первый взглядвещей.

Хотя до этого момента он не думал об этом, теперь Стерн понимает, что его перекрестный допрос Иннис, скорее всего, будет последним подобным допросом в его карьере. Чтобы дать ему возможность сконцентрироваться на заключительном слове и, да поможет бог представителям защиты, на взятии показаний у Кирила, одним или двумя свидетелями, которые еще остались в списке гособвинения, придется заняться Марте. Перекрестный допрос свидетеля обвинения адвокатом – это тонкое искусство, благодаря которому, согласно Конституции, у обвиняемых в уголовном преступлении появляется возможность оспаривать показания, направленные против них. Пока все говорит за то, что последний процесс Стерна войдет в историю юриспруденции как яркая победа, аналогичная победе на одном из турниров Большого шлема у теннисистов. Можно ли придумать более явный знак успеха, чем тот факт, что свидетель обвинения в самый разгар разбирательства вынужден воспользоваться Пятой поправкой, дающей право на молчание? Но Стерн знает и другое, и это останется с ним до конца жизни, – ощущение полной дезориентации и собственной ущербности, которое мучило его поначалу. Это был даже не неудачный удар битой или ракеткой. Он, можно сказать, стоял с битой на плече и пытался понять, в какую игру собирается в данный момент играть. Да, он выбрал подходящий момент для завершения своей адвокатской карьеры. И еще он благодарит Бога и Пинки. Это, можно сказать, случай неожиданного и чудесного спасения – ничего подобного со Стерном никогда еще не происходило.

Ему звонит Вондра и сообщает, что Кирил уже в пути. Стерн усаживается за письменный стол с видом школьного директора, собирающегося отчитать нерадивого ученика. Разговор предстоит неприятный. Когда Кирила провожают в кабинет и он входит, адвокат не встает. Сейчас доктор Пафко снова выглядит веселым и гораздо более энергичным, чем в последние дни. Даже на расстоянии Стерн чувствует, что он совсем недавно, видимо, прямо в дороге, воспользовался лосьоном после бритья – адвокат как-то раз видел флакон в перчаточном ящике машины Кирила. Прежде Стерн не придавал никакого значения тому факту, что доктор Пафко имел привычку то и дело пользоваться одеколоном или чем-то подобным, но теперь невольно обращает на это внимание.

– Я знаю, что вы торопитесь, Кирил, поэтому сразу перейду к делу. Мы с вами должны поговорить об Ольге.

– Об Ольге?

Кирил снимает плащ, похожий на тот, что Стерн видел на Ольге Фернандес, и вешает его на подлокотник кресла, а затем садится и закидывает ногу на ногу. Он изо всех сил старается сделать вид, что слова адвоката его озадачили.

– Как так получилось, Кирил, что Ольга знала о том, что мы пытаемся выяснить условия расторжения договора о найме с Иннис? Документация и все, что с ней связано, – это не то, чем она занимается в компании, верно?

– Дорогой мой Сэнди. Вы что же, недовольны тем, что она проявила инициативу? Я думал, то, что она сделала, приведет вас в восторг.

– Кирил, вы не ответили на мой вопрос. Как она узнала?

– Сэнди, там, в офисе компании, люди постоянно обсуждают все, что происходит на процессе. «Трибьюн» организовала ежечасные информационные включения на эту тему. Многие люди постоянно их смотрят на своих компьютерах.

– Но «Трибьюн» ничего не сообщала о том, что мы ищем некие конкретные документы. Я несколько раз просил Джанелль не обсуждать эту тему ни с кем, кроме внешнего юридического консультанта компании. Мы не хотим давать гособвинению основания для того, чтобы обвинить нас в давлении на свидетелей. Так каким же образом Ольге стало известно, что именно мы ищем?

Доктор Пафко кривит губы, но ничего не отвечает.

– Кирил, вы солгали мне по поводу ваших отношений с Ольгой.

Собеседник адвоката уже оставил все попытки выглядеть веселым и беззаботным.

– Ох, – произносит он.

– Вот вам и «ох», – передразнивает его Стерн. – Всего несколько дней назад вы сидели там же, где сейчас, и лгали мне в лицо.

– Послушайте, Сэнди…

– Пожалуйста, больше никакого вранья, Кирил, – перебивает собеседника Стерн. – Мы знаем друг друга уже очень давно.

– Вы что, видели нас вчера вечером вместе в университетском клубе? – спрашивает Пафко.

– Именно так.

– Могу я объяснить?

– Я бы на вашем месте как следует подумал, прежде чем говорить мне еще что-то, что окажется неправдой. Вы знаете, что завершающая часть процедуры взятия свидетельских показаний у Иннис привела к настоящему триумфу вашей защиты. Но Мозес скоро оправится от удара и задастся логичным вопросом. Несомненно, Иннис знала о случаях внезапной смерти среди пациентов, причем, скорее всего, задолго до ухода из компании. Но откуда? Она не занималась вопросами, так или иначе связанными с медицинскими исследованиями. Кто ей сказал? Кто еще мог это сделать, Кирил, кроме вас?

– Послушайте, Сэнди…

– Нет, – обрывает собеседника Сэнди, предостерегающе подняв ладонь. – Это вы послушайте. Вы, конечно, можете лгать мне по поводу Иннис. И по поводу Ольги тоже. Но только не в тех случаях, когда вы тем самым подставляете меня. Я вынужден вернуться к теме, которую я как-то уже затрагивал. Как мы все видели, у Пинки как у расследователя чутье гораздо острее, чем кое-кто мог бы подумать. И вот теперь у нее есть теория, что вы не раскроете данные об использовании корпоративных машин компании «ПТ» – потому что вы знаете, что из них будет видно, что это Ольга столкнула меня с дороги в марте.

– Ольга? – Вороватое выражение на лице Кирила сменяется целым калейдоскопом масок, но ни одна из них, по мнению Стерна, не говорит о его искренности в эту минуту. – А вы что же, разделяете это предположение?

– Я считаю, что оно может быть и плодом воображения, – говорит Стерн. – Но, с другой стороны, оно, можно сказать, прямо-таки напрашивается. Факты говорят сами за себя. В день аварии я встречался с Ольгой, причем это произошло как раз перед тем, как я уехал из здания компании. Удалось найти мои записи по поводу нашей с ней беседы, Кирил. Они здесь, – Стерн помахивает в воздухе папкой из манильской бумаги. – Какие такие секреты знает Ольга, в которые она не хочет меня посвящать?

– Я понятия не имею, Сэнди.

Стерн скорбно покачивает головой. Он нутром чувствует, что собеседник говорит неправду, хотя формально в записях по поводу разговора с Ольгой нет ничего такого, во что он мог бы ткнуть пальцем в качестве доказательства. Тогда адвокат только-только узнал про электронное письмо Кирила Ольге со скриншотом, на котором была еще не скорректированная информация из базы данных. Стерн тогда всерьез насел на нее, особенно когда она заявила, что даже не в состоянии прочесть и осмыслить содержимое письма. Стерн привык делать записи бесед не как стенографист – он старается зафиксировать общий смысл и тональность разговора. И на этот раз, как всегда, в его заметках вопросы и ответы фигурируют в виде смысловых блоков, в которых мелкие, незначительные детали опущены. Как всегда, Стерн пытался отразить общее направление беседы и основные темы, которые были затронуты.

«Почему Кирил отправил вам фрагмент из базы данных, если вы не в состоянии понять его смысл???» – читает он на листке из блокнота. Далее написано:

«Отв.: Не могу объяснить поступки других людей».

«Вы работаете в фармацевтической промышленности 20 лет – и не можете читать данные?»

«Отв.: Это не моя работа».

«Кто в «ПТ» может подтвердить, что вы не прочли данные из базы?»

«Отв.: Не могу сказать, не уверена».

«Кто помогает вам читать подобные данные, если они адресованы вам?»

«Отв.: Кто-нибудь из отдела исследований».

«Кто? Леп? Его кабинет недалеко от вашего».

«Отв.: Не стала бы беспокоить Лепа. Почти с ним не общаюсь».

«Кирил?»

«Отв.: К генеральному директору с такими вопросами не обращаются».

«Кто?»

«Отв.: Не знаю, что сказать. Я даже не заглядывала в содержимое письма. Ничего не могу ответить».

Разговор был нелегким и шел на повышенных тонах. Прежде чем покинуть кабинет Ольги, Стерн попытался как-то сгладить ситуацию, объяснить, что он отчасти играл роль, чтобы проверить, как она может вести себя во время перекрестного допроса, если ее вызовут в суд в качестве свидетеля. Но неприятный осадок от этой встречи у обоих остался. Ольгу, вероятно, возмутило то, что Стерн принялся ставить на ней эксперименты вместо того, чтобы быть благодарным ей за то, что она подтверждала версию Кирила. Но, просматривая перед приездом Кирила свои заметки, сделанные во время разговора с Ольгой, и пытаясь понять, почему их встреча могла ее насторожить, адвокат подумал: возможно, Ольгу напугало то, что Стерн, с ее точки зрения, пытался понять, на какое смягчение приговора мог рассчитывать Кирил, если защита уговорит его признать себя виновным, и кого еще он мог скомпрометировать в этом случае своими показаниями. Учитывая основные принципы, которых государство придерживается при назначении наказания, защитнику всегда выгодно дать гособвинению возможность открыть новое дело – пусть даже против кого-то, чья вина не так велика, как вина главного фигуранта. Поскольку Кирил прислал Ольге критически важный фрагмент базы данных, она была одним из наиболее вероятных козлов отпущения, которых доктор Пафко мог сдать. Трудно в это поверить, но ее, вполне возможно, настолько напугала такая перспектива, что она запаниковала и в самом деле решила устроить охоту на Стерна.

– Сэнди, – говорит Кирил, – я все же не понимаю, почему вы решили, что та авария не просто несчастный случай.

– Честно говоря, Кирил, я в этом вовсе не убежден. Тот факт, что на балансе компании «ПТ» есть шесть белых «Шевроле Малибу», вполне может быть просто совпадением. Теоретически возможно и то, что я стал случайной жертвой какого-то опасного маньяка. Но то, что вы лгали мне по поводу Ольги, заставляет задуматься о том, что еще вы можете скрывать, чтобы защитить ее или самого себя. Я настоятельно прошу вас показать нам все данные компании «ПТ», имеющие отношение к использованию белых «Шевроле Малибу», в том числе сведения о том, кто ездил на них в последнюю неделю марта этого года. Для того чтобы мы могли сохранить доверие друг к другу, очень важно, чтобы вы дали мне и моим людям возможность снять возникшие у нас вопросы.

Глаза Кирила темнеют, и это первый серьезный признак того, что он обеспокоен.

– Хорошо, если вы настаиваете на этом, Сэнди.

– Да, я настаиваю.

Кирил несколько раз кивает, а затем встает и берет в руки плащ.

– Но все это очень неприятно, – говорит он.

– В этом я с вами согласен, – отвечает Стерн.

Его клиент выглядит озадаченным и словно разом постаревшим. Но, подойдя к двери, он тут же преображается и снова становится энергичным и уверенным в себе. Стерн в ту же секунду понимает: Кирил предвкушает свое возвращение в университетский клуб.

V. Завершение процесса

27. Обвинение закончило

В четверг Кирил впервые с момента начала процесса прибывает в суд с опозданием. У Стерна тут же возникают опасения, что непунктуальность его клиента – следствие их слишком жесткого разговора накануне. С самого утра, едва проснувшись, адвокат глубоко сожалеет об этом. Да, как это весьма часто бывает с клиентами, которых обвиняют в уголовном преступлении, Стерн видит в Кириле много такого, что, мягко говоря, не вызывает у него восхищения. Но его работа состоит в том, чтобы защищать интересы Пафко, а не осуждать и не критиковать его. И, кроме того, несколько лет назад, во время осмотра в одном из кабинетов медицинского факультета Истонского университета, Кирил оказал Стерну крайне необходимую моральную поддержку, которая помогла адвокату не пасть духом.

Пафко появляется в зале как раз в тот момент, когда свое место занимает судья. Помимо прочих мыслей о причинах опоздания Кирила, у Стерна возникает надежда, что Кирил припозднился, поскольку привез с собой Донателлу, которая так больше и не появлялась в суде. Но его подзащитный один. Поразмыслив еще немного, Стерн решает, что удивляться этому не стоит.

Прежде чем Сонни успевает пригласить в зал присяжных, к ней обращается Фелд с просьбой его выслушать. Предыдущий день, особенно вечер, выдался для федерального прокурора и его команды долгим и трудным. Их обвинение не то чтобы полностью развалилось: по сути, Иннис была для Мозеса и его помощников лишь вспомогательным свидетелем, подкрепляющим их линию, в том числе показания Лепа и Джилы Хартунг. Слова, сказанные Кирилом по телефону, так и остались на сделанной Иннис записи. Но ее ложь, изначально не раскрытая, нанесла огромный ущерб позиции гособвинения, и прокуроры, вероятно, провели много часов в попытках нащупать возможность исправить положение. Первая просьба Фелда состоит в том, чтобы обвинению позволили еще раз дать всем присутствующим, в том числе присяжным, прослушать фрагменты записи телефонного разговора между Иннис и Кирилом, который состоялся 7 августа 2018 года. Марта выражает свою реакцию на эту просьбу фразой: «Это смешно». Но Фелд отстаивает свою идею с куда большим искусством, чем ожидал от него Стерн. Логика его аргументов сводится к тому, что, поскольку гособвинение больше не может допрашивать Иннис, необходимо как-то освежить ее показания в памяти участников процесса.

– Но не путем повторения показаний, которые жюри уже слышало, – говорит Сонни. – Я нисколько не сомневаюсь, что мистер Стерн не будет против, если ему дадут возможность ответить на это, еще раз прочитав вслух последнюю часть перекрестного допроса доктора Макви. Но это я тоже не позволю сделать. Что у вас еще?

Выясняется, что гособвинение также хочет еще раз вызвать в зал суда своего эксперта по финансовому законодательству, чтобы попросить его разъяснить кое-какие юридические тонкости – в частности, по поводу того, когда прекращается действие так называемого плана 10б5-1 в связи с появлением тендерного предложения. Федеральный прокурор и его люди явно хотят подчеркнуть, что их обвинение в инсайдерской торговле даже после вчерашних событий остается актуальным, и тем самым восстановить прежний накал, который несколько ослаб. Однако судья отказывает им и в этом:

– У вас были все возможности для того, чтобы ваш эксперт объяснил, как работает финансовый рынок и как действует законодательство о противодействии инсайдерской торговле. Однако ничего из того, что я услышала на эту тему вчера, не стоит сомнительного удовольствия выслушивать это вторично. Ходатайство отклонено.

Единственная поблажка, которую Сонни дает обвинению, состоит в том, что она разрешает, вопреки возражениям Стернов, дать показания специальному агенту ФБР Хану – как свидетелю, который в хронологическом порядке суммирует основные события, происходившие с 2014 по 2018 год. Хан хорошо смотрится за свидетельской кафедрой. Он стройный, в хорошей физической форме. На нем синий костюм и красный галстук, а пробор в блестящих черных волосах настолько совершенен, словно его сделали с помощью миниатюрных геодезических инструментов. Фелд иллюстрирует его выступление, используя несколько схем, но даже при этом дача свидетельских показаний Ханом продолжается не больше двадцати минут. Посовещавшись с отцом, Марта отрицательно качает головой и говорит:

– У нас нет вопросов к свидетелю.

Тем самым она дает понять, что перекрестного допроса не будет. Несколько присяжных реагируют на это улыбками.

Когда Хан уходит, Фелд снова повторно предлагает суду официально принять более ста вещдоков – видимо, чтобы быть уверенным, что их зарегистрировали в качестве таковых. Затем Мозес встает с кресла и, расположившись рядом с Фелдом, смотрит сначала на судью, потом на присяжных, после чего очень многозначительно произносит:

– Обвинение закончило.

– Что ж, леди и джентльмены, – обращается Сонни к присяжным. – Как вы помните, я говорила вам, когда процесс только начинался, что суд имеет несколько стадий. Первая началась, когда вы услышали вступительное слово каждой из сторон. Сейчас, можно сказать, завершилась стадия «два А». Обвинение закончило аргументировать свою позицию при помощи свидетельских показаний и вещественных доказательств. Теперь наступила очередь защиты сделать то же самое. Но, как я уже упоминала в самом начале, идти ли по этому пути – решать исключительно доктору Пафко и его адвокатам. Конституция Соединенных Штатов только от обвинения требует обязательного предъявления свидетельских показаний и вещественных доказательств в ходе уголовного судебного процесса. Так что, если защита предпочтет этим не заниматься, вы не должны делать из этого никаких выводов. Впрочем, как бы то ни было, сначала я должна кое-что обсудить с юристами. Так что я отпускаю вас домой на выходные. Встретимся в понедельник.

Выстроившись гуськом, присяжные один за другим покидают зал. Миссис Мэртаф, чьи седые волосы тщательно уложены в прическу, во время заседания часто посматривала на Кирила. Она шагает последней и, прежде чем выйти за дверь, оборачивается и еще раз бросает взгляд в сторону ложи защиты. Пытаться понять смысл этих действий – все равно что надеяться с ходу разгадать сложную шараду. Может быть, она ошеломлена тем, что находится в одном помещении с таким злым гением, как Кирил Пафко? А может, она в шоке от того, что такого великого ученого хотят осудить и отправить в тюрьму из-за каких-то пустяков? Стерны не узнают об этом даже после того, как будет оглашен вердикт. Но миссис Мэртаф наверняка займет определенную позицию по этому поводу – она кажется слишком деятельной, чтобы воздержаться.

– Хорошо, – говорит Сонни. – Я готова выслушать любые ходатайства.

Защита снова заявляет все свои уже выдвигавшиеся ранее возражения по поводу представленных улик и свидетельских показаний. Затем Марта начинает требовать, чтобы присяжные перед вынесением вердикта получили напутствие от судьи, а также просит Сонни заявить, что обвинение представило явно недостаточно доказательств для обоснования обвинения. Вообще говоря, Стерн терпеть не может этот этап суда, и потому он очень рад, что Марта взяла его на себя – хотя бы в ходе их последнего процесса. Эта стадия – что-то вроде капкана для юристов защиты, которые должны еще раз тщательно продумать свои аргументы. Это необходимо сделать хотя бы из опасений, что иначе апелляционный суд может признать тот или иной пункт их позиции неубедительным по причине того, что он не был достаточно ясно и подробно представлен судье во время основного процесса.

Более того, нормы законодательства и судебная практика фактически не позволяют защите одержать полную и решительную победу на этапе исходного судебного процесса, даже если она этого заслуживает. Согласно закону, судья не может подменять своим восприятием приводимых доказательств восприятие их членами жюри. Вместо этого Сонни обязана оценивать тот или иной аргумент «с позиции, благоприятствующей обвинению». Это означает, что даже дискредитированные показания, как в случае с Иннис, могут рассматриваться присяжными как полностью правдивые. Даже если бы на суде выступила мисс Турчинова, брокер, в глазах присяжных это вовсе не обязательно сделало бы картину, связанную с продажей пакета акций Кирила, более ясной и убедительной. Сейчас сведений, представленных брокерским домом, вполне достаточно, чтобы доказать факт совершения транзакций. Официальные формулировки, описывающие действующие в этом случае нормы и правила, вроде бы выглядят вполне безобидно, но на самом деле, если говорить прямо, содержат однозначное требование, а именно: на этой стадии судья должен полностью предоставить решение вопроса о вердикте присяжным – за исключением лишь тех случаев, когда только сумасшедший может признать подсудимого виновным.

Как и все судебные адвокаты, Стерн неоднозначно относится к институту присяжных заседателей. С одной стороны, он преклоняется перед ними и той фундаментальной ролью, которую они играют в свободном обществе. Однако, находясь в комнате для присяжных, они порой говорят вещи, которые совершенно не соответствуют тому, что они слышали в зале суда. Адвокат ведет дело в соответствии с веками создававшимися законами и правилами. А они, выйдя из зала суда, рассуждают между собой так, словно играют в «Симс-Сити» или еще в какую-то компьютерную игру, которую любят их внуки, и создается впечатление, будто они живут в какой-то параллельной вселенной, вроде бы похожей на реальный мир, но на самом деле не имеющей с ним ничего общего.

По этой причине, считает Стерн, крайне важно, чтобы судья тщательно подумал над тем, должны ли, как того формально требует закон, именно присяжные решать практические вопросы, возникшие в ходе процесса. По мнению Стерна, выдвинутое против Кирила обвинение в убийстве просто смехотворно. Поучаствовав в нескольких дюжинах уголовных дел, открытых по обвинению в убийстве, он глубоко убежден, что законодательное собрание штата принимало соответствующие нормы законодательства не для того, чтобы их применяли против генерального директора выпускающей лекарства компании, который вывел на рынок, по сути, хороший и полезный препарат. Но в такой ситуации, которая сложилась на процессе, у любого судьи практически неизбежно возникнет желание «оставить решение полностью за жюри присяжных». Шансы на то, что Сонни отклонит часть обвинения, связанную с убийством, приближаются к нулю. Поскольку речь идет о резонансном деле, которое привлекло большое внимание общественности, она тем более не захочет вмешиваться в процесс вынесения вердикта. Скорее всего, сыграет свою роль и тот факт, что в ложе обвинения находится ее добрый друг. Для Мозеса было бы настоящим провалом, если бы судья сообщила всему миру о том, что он не смог довести дело до нужного ему вердикта даже по основным из предъявленных подсудимому сенсационных обвинений.

Однако подобные отвлеченные рассуждения могут привести к несправедливости. Когда присяжные вынесут свой вердикт по делу, к этому придется относиться с соответствующим уважением – в конце концов, на момент окончания процесса будет почти месяц, как они исполняют возложенную на них обязанность разгадывать ребусы в незнакомом для них мире юридических тайн и непонятных терминов. А это значит, что у судей апелляционного суда, скорее всего, также не будет никакой охоты что-либо менять. Так что, если уж Кирила Пафко осудят, он умрет в тюрьме, посаженный туда за преступление, в котором его вообще не должны были обвинять.

Вот так обстоят дела. По мнению Стерна, справедливость, возможная в зале суда, действует грубо и весьма приблизительно. После всех доказательств, которые задействовали федеральный прокурор и его команда, даже при том, что Стерн и Марта последовательно развенчали большинство из них, интуитивное нежелание Стерна признавать вину Кирила заметно ослабло. Теперь ему кажется, что его старый друг, вероятнее всего, в самом деле совершил некие серьезные противоправные действия. Но все же не настолько серьезные, чтобы умереть в камере-одиночке федеральной тюрьмы.

Руководствуясь примерно теми же соображениями, Марта с увлечением атакует предъявленные Кирилу обвинения, в особенности обвинение в убийстве. Сонни слушает Марту с пристальным вниманием. Когда Фелд небрежно отвечает на выпады Марты, процитировав один из пунктов законодательства, судья говорит:

– Сегодня вечером я хочу как следует поразмыслить над своим решением. Я собираюсь дать помощнику задание внести кое-какие правки в мое заявление. Приходите завтра к полудню, и мы решим, что будем делать дальше.

Последнюю фразу Сонни кто-то вполне может истолковать как призыв к присяжным просто закрыть дело, оправдав подсудимого. Но Стерн прекрасно понимает, что этого не произойдет.

Когда объявляют перерыв, Кирил просит Стерна пройти вместе с ним через зал в комнату для адвокатов и свидетелей. Стерн понимает, насколько тяжело Кирилу в этот момент. Сын обвинил его в преступлении. Донателла отсутствует. А Сэнди, его друг и адвокат, вчера после заседания суда жестко отчитал его. Стерн чувствует примерно то же самое, что ощущал и с утра: кем бы ни был Пафко – лжецом, бабником, плутом (этот неприятный перечень можно продолжать и продолжать), – он, Стерн, должен оставаться на его стороне. Во-первых, как его защитник, а во‐вторых, как человек, который лично многим обязан таланту Кирила. Как только дверь комнаты для адвокатов и свидетелей закрывается, Стерн хватает Пафко за руки, положив ладони на его бицепсы.

– Я прошу прощения за мой вчерашний тон во время нашего разговора у меня в офисе, – говорит он. – Это все от усталости.

Старый адвокат ничего не выдумывает. Каждый вечер, когда он возвращается домой, у него возникает ощущение, что он вымотан гораздо сильнее, чем накануне. Иногда он чувствует себя настолько измученным, что ему кажется, будто кости стали мягкими и гнутся от малейшего усилия. В такие моменты он твердит про себя придуманную им самим мантру: «Дотерпи до конца». Вялые трепыхания его сердца становятся все более частыми, но он знает, что пульс успокоится, когда он сможет отдохнуть достаточное количество времени.

Кирил, который намного выше Стерна, кивает несколько раз подряд с обескураженным и неуверенным выражением лица.

– То, что вы сказали про Ольгу и машину, привело меня в… замешательство, – говорит он. Сейчас Кирил, как и Стерн, тоже кажется очень старым. Чувствуется, что ему трудно говорить, и он не сразу находит подходящее слово для того, чтобы описать свою реакцию на слова адвоката про Фернандес. Его глаза с желтоватыми белками устремлены в одну точку. – Но вы были правы.

– В чем? – не понимает Стерн.

– Во всем этом есть что-то странное. Я имею в виду эти машины, «Шевроле Малибу». Сегодня утром я заезжал в «ПТ» – перед тем как отправиться в суд. Я попросил Джанелль найти данные, про которые вы говорили, – какие машины были задействованы в последнюю неделю марта этого года. Я собирался отдать их вам, раз уж они, по-вашему, имеют такое значение.

– Спасибо.

Кирил снова несколько раз кивает, словно дает понять, что принял к сведению благодарность адвоката. Но прежде чем он произносит следующую фразу, проходит довольно много времени.

– Только они пропали, – говорит Кирил наконец.

– Пропали?

– Джанелль принесла мне эти данные. Это огромные переплетенные тома, Сэнди. Я точно не знаю, как вся эта система работает, потому что до того, как меня отстранили, я просто просил Джанелль раздобыть для меня машину, когда мне это требовалось – например, когда «Мазерати» приходилось отгонять в мастерскую или если нам по каким-то причинам дома был необходим еще один автомобиль. Очевидно, Оскар, менеджер, который заправляет делами на стоянке, держит все исходные материалы там. Но данные за интересующий нас период в его бумагах отсутствуют. Мы с Джанелль вместе все просмотрели.

– Их кто-то изъял?

– Думаю, да. Я решил, что лучше рассказать об этом, прежде чем предпринимать что-то еще.

– Ладно. Давайте попробуем в этом разобраться.

Теперь Стерн понимает, что именно изменилось в поведении Кирила. Старому адвокату часто приходилось наблюдать подобную метаморфозу у многих клиентов на этой фазе судебного процесса: Пафко наконец по-настоящему испугался. Все те эмоции, которые он до этого скрывал, теперь прорвались наружу и дали знать о себе. Он едва не плачет, его одолевают неуверенность и испуг от сознания того, что его могут признать виновным и осудить.

– Я не могу потерять вас в такой момент, Сэнди, – жалобно бормочет Кирил.

Стерн все прекрасно понимает. Кирил опасается, что информация, которой он только что поделился со своим адвокатом, еще больше оттолкнет Стерна от него. Стерну уже приходило в голову, что ему следует поговорить по душам с Джанелль, чтобы понять, имел ли Кирил возможность просмотреть книги заказов в одиночестве, прежде чем стало ясно, что часть заполненных бланков отсутствует. Даже сейчас Стерн не может исключить возможность того, что Кирил прикрывает Ольгу, и это также может быть объяснением того факта, что он кажется удрученным и обескураженным.

Впрочем, Стерн всячески убеждает себя в том, что это не должно иметь для него значения. Как рыцарь или солдат, он поклялся сохранять верность принципу: интересы клиента превыше всего, что бы ни случилось.

– Вы не потеряете меня, Кирил. Это я могу обещать, – говорит Стерн, снова стискивая руку Пафко, и еще раз повторяет: – Я обещаю.

* * *

Вернувшись в офис, Марта и Сэнди возобновляют разговор, который уже происходил между ними множество раз. Они пытаются понять, какие именно аргументы они могут представить в защиту подсудимого.

– Ты знаешь, Сонни именно поэтому желает видеть нас завтра в суде. Она хочет знать, чего следует ожидать от защиты, и пытается заранее составить для себя временной график.

Отец и дочь снова перебирают возможные варианты. Они наняли двух экспертов, пользующихся всеобщим уважением профессоров. Предполагается, что один из них выступит по поводу норм и правил Управления по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов, другой – разъяснит некоторые моменты законодательства о противодействии инсайдерской торговле. Однако трудно представить себе эксперта, который сможет продемонстрировать запутанность и неоднозначность процедур УКПМ, касающихся клинических испытаний, более эффективно, чем это сделала Марта. Что же касается инсайдерской торговли, то адвокаты склоняются к тому, что им следует включить эту тему в заключительное слово – это будет лучше, чем дать Фелду возможность разодрать показания приглашенного специалиста в клочья, а именно это он и сделает во время перекрестного допроса.

– Кирил все еще хочет сам выступить в качестве свидетеля? – интересуется Марта.

Стерн всем видом демонстрирует бесполезность попыток отговорить Пафко от этого – руками, бровями, плечами. Марта, как и ее отец, знает, что обвиняемых в мошенничестве труднее уговорить не выходить к свидетельской кафедре, чем кого бы то ни было другого. Как и игроки в азартные игры, которые не в состоянии заставить себя отказаться от очередной попытки отыграться, даже если шансы на это минимальные, те, кого обвиняют в мошеннических действиях, всегда пытаются кому-нибудь изложить свою версию событий, чтобы оправдаться.

При этом Стерн, в отличие от других юристов защиты, предпочитает все же, чтобы его клиенты выступали со свидетельскими показаниями – даже несмотря на риск того, что им достанется в ходе перекрестного допроса. Он считает, что, если человек способен вызывать у других людей симпатию и может объяснить свое преступление с помощью аргументов, которые не выходят за рамки здравого смысла, это имеет смысл. Около семидесяти процентов случаев, когда присяжные выносят оправдательные приговоры, приходятся на процессы, на которых подсудимый дает показания. С другой стороны, говорят, что, когда обвиняемый «встает», то есть выходит к свидетельской кафедре, выступления всех остальных свидетелей меркнут. Все сводится к тому, заслуживает он, с точки зрения присяжных, доверия или нет. Члены жюри смотрят на это двояко. Если они считают, что подсудимому можно верить в достаточной степени, чтобы усомниться в его виновности, он останется на свободе. Если же они другого мнения, они его осудят, независимо от того, какие аргументы приводило обвинение до того, как подсудимый начал говорить.

Марта повторяет то, что и она, и ее отец и так уже прекрасно знают.

– Согласно существующим правилам и инструкциям, Сонни не сможет принять во внимание, что Кирил – всеми уважаемый нобелевский лауреат и все такое. Так что надеяться на то, что присяжные на этом основании его оправдают, не стоит. Если же он даст показания, а потом его осудят, у него очень мало шансов выйти из тюрьмы живым.

– Если его осудят за убийство, Марта, результат будет тот же.

Если бы можно было рассчитывать, что Кирил не будет выглядеть за свидетельской кафедрой как безнадежный лжец, возможно, это дало бы какие-то шансы нейтрализовать хотя бы обвинение в убийстве. Но Стерн настроен скептически: он считает, что слащавый на вид Кирил, имеющий внешность пожилого аристократа, вряд ли вызовет сочувствие у тех, кто сидит в ложе присяжных. Во время перекрестного допроса одна его ложь будет нанизываться на другую – ничего не знал про скриншот из базы данных на своем компьютере, не звонил Венди Хох, не помнит разговоров, о которых поведал в своих свидетельских показаниях Леп. И, в довершение всего, обвинение вполне может позволить себе приобщить к своей аргументации десятилетия измен Кирила Донателле. Сонни вполне может допустить это – стоит лишь Кирилу спровоцировать вопросы относительно того, можно ли ему верить. По этой же причине обвинение вполне может пригласить в суд Катеба и других свидетелей, которые способны рассказать о докторе Пафко много неприглядных вещей.

Как человек, страдающий от зубной боли, для которого хуже нее только страдания при удалении зуба, Стерн приходит к выводу, что им с Мартой придется принимать окончательное решение завтра, после инструктажа, который даст им Сонни. Вместе с Ардентом он сходит вниз, чтобы сесть в «Кадиллак». Когда машина выезжает из гаража, адвокат сует руку в карман и достает сотовый телефон. Донателла сразу узнает его голос:

– Сэнди, чем я обязана удовольствию слышать вас?

– Донателла, я звоню в первую очередь для того, чтобы удостовериться, что мы с вами остаемся друзьями.

– Да, конечно, Сэнди. – Жена Кирила чуть понижает голос, несмотря на то что находится у себя дома. – То, что Кирил натворил по отношению к своей семье – это не ваша вина.

– Значит, вас нет в зале суда не потому, что вы сердитесь на меня?

Стерн задает этот вопрос исключительно из дипломатических соображений. Учитывая, что Кирил появляется на публике в обществе Ольги, он прекрасно понимает, почему Донателла перестала приезжать в суд. Какие бы законы ни действовали в браке между супругами Пафко, Кирил перешел допустимые границы, и его жена более не считает себя обязанной поддерживать его.

– Конечно, нет.

– Тогда, Донателла, я вынужден просить вас вернуться. Пожалуйста.

Стерн объясняет супруге Кирила, как до этого объяснил самому доктору Пафко, что присяжные могут истолковать ее отсутствие на процессе как признак того, что она услышала в зале суда нечто ошеломившее ее, захватившее врасплох. Донателла ничего не отвечает на просьбу Стерна, но он отчетливо слышит в трубке ее немного хриплое дыхание.

– Правда, Донателла, я прошу если не ради Кирила, то ради себя. Это мое последнее дело. Я знаю, вы видели, как я старался. Пожалуйста, не дайте моим усилиям пропасть даром. Вы нужны нам в суде.

Даже в ответ на этот аргумент и горячую мольбу Стерна Донателла продолжает молчать. Впрочем, адвокат позвонил ей не только и даже не столько для того, чтобы уговорить снова появиться в суде. Стерн делает паузу перед тем, как затронуть другую тему. У него все еще не было времени, чтобы полностью оценить сообщение Кирила, что часть данных об использовании машин «Шевроле Малибу» сотрудниками компании «ПТ» исчезла. Вечером, когда Пинки вернется домой из офиса, он собирается обсудить с ней дальнейшие шаги. Внучка адвоката невероятно воодушевлена тем, что смогла серьезно помочь деду и тетке, и заслуживает того, чтобы ее еще раз поздравили и похвалили. Конечно, нельзя исключать, что нужные документы просто куда-то затерялись, но даже Кирил, судя по всему, в это не верит. После восьми месяцев нежелания заниматься этим вопросом у Стерна определенно появляется внутренняя уверенность, что нужно все же прояснить, мог ли кто-то в самом деле намеренно вытолкнуть его автомобиль с дороги. За последние шесть десятилетий своей жизни он очень многое узнал о преступлениях, их мотивах и о том, какие методы можно использовать для их расследования. Но раньше он всегда размышлял на эту тему совершенно хладнокровно и как бы со стороны. Теперь же он убеждается, что гнев и страх, которые может испытывать жертва преступников, мешают воспринимать ситуацию спокойно. Его, впрочем, это не удивляет. Так или иначе, у него есть и альтернативная гипотеза по поводу мартовской аварии, и он считает себя обязанным проверить и ее.

– Донателла, это очень сложно объяснить коротко, но я хочу спросить вас кое о чем. Скажите, в последние несколько месяцев, когда Кирил уже забирал «Мазерати» из ремонта, бывали такие случаи, когда вам приходилось ездить в офис «ПТ», чтобы отогнать домой «Кадиллак»?

На другом конце провода молчание стало другим – теперь в трубке не слышно ни звука. Донателла явно пытается понять, чем вызван вопрос Стерна, на первый взгляд кажущийся совершенно необъяснимым.

– Да, Сэнди, такое случалось.

– А вы можете постараться и вспомнить, когда это было?

– Сомневаюсь. Попробую посмотреть в своем личном календаре. Возможно, я оставила там какую-нибудь запись об этом.

– Пожалуйста, проверьте день 24 марта.

Донателла обещает сделать это позже и затем связаться с адвокатом.

Повесив трубку, Стерн смотрит в окно. Машина проносится по погруженным в темноту улицам, приближаясь к шоссе 843. Воспоминание о том, с каким видом Ольга накануне вошла в зал суда, усиливает подозрения Стерна. Она, вероятно, лучше, чем кто бы то ни было, понимала последствия раскрытия данных о телефонных звонках Иннис. Она передала их лично, и перед этим позаботилась о том, чтобы выглядеть безукоризненно. Она не только хотела, чтобы Иннис поняла, насколько важную роль Ольга сыграла в ее падении, но и мечтала насладиться видом полностью поверженной и униженной соперницы. Безжалостность Ольги, обуреваемой амбициями, наверняка привлекла внимание и стала очевидной для сотен людей.

Стерн и сам не до конца верит в то, что пытается доказать. До сих пор нет подтверждения, что Ольга брала белый «Шевроле Малибу» в день, когда он, Стерн, попал в аварию. Невозможно также утверждать, что именно по этой причине пропала часть данных об использовании таких машин, принадлежащих «ПТ». Но даже если Ольга в самом деле 24 марта после полудня выезжала на таком автомобиле со стоянки компании, Стерну трудно поверить в то, что она действительно охотилась на него – он не видит мотива. С другой стороны, «Кадиллак», на котором время от времени ездят Кирил и Донателла, внешне довольно сильно напоминает старую машину Стерна. Так что могла произойти ошибка, особенно если человек, задумавший покушение, был встревожен и взвинчен – что вполне естественно, поскольку в деле Кирила тогда начали всплывать весьма неприятные детали. Но у той Ольги, которая на глазах Стерна вошла в зал суда подобно королеве, имелась более логичная мишень, чем Сэнди. И весь ее вид в тот момент ясно говорил о том, что она собиралась убрать наконец последнее препятствие между собой и Кирилом.

28. Оскар

В пятницу в начале девятого утра Ардент везет Пинки и Стерна на автостоянку компании «ПТ». Оскар сидит на своем рабочем месте, в небольшой металлической будочке с плоской крышей, расположенной между въездом и выездом. Он поднимает полосатый шлагбаум, чтобы пропустить подкативший автомобиль.

Оскар – крепкий мускулистый мужчина за пятьдесят с густой черной шевелюрой. На нем дутая зимняя куртка синего цвета с воротником из искусственного меха, на левой стороне груди логотип компании «ПТ». Едва увидев Оскара, Стерн вспоминает его. Еще до мартовской аварии, когда адвокат приезжал сюда один, Оскар, видя, как он с трудом ковыляет со стоянки ко входу в офис, подвозил его к самой двери на электрической машинке, какие обычно используются на полях для гольфа. Будучи весьма дружелюбным, охранник, как припомнил Стерн, разговаривал с ним в шутливом тоне и говорил, что сам тоже «не огурчик». По походке Оскара Стерн догадывается, что вместо одной ноги у него протез.

День выдался пасмурный, зябкий и ветреный, так что из открытой двери будочки Оскара так и тянет холодом, но закрыть ее непросто, когда в ней одновременно находятся три человека. Это, однако, не мешает Оскару проявить себя как гостеприимному хозяину: он наливает Стерну и Пинки кофе из кофейника, исходящего паром, из-за которого окошко с задней стороны конурки запотевает. Столом Оскару служит книжная полка, прикрепленная к передней стенке будочки. Он предлагает Стерну присесть на барный стул со спинкой. Адвокат поначалу отказывается, но затем Пинки настаивает на том, чтобы ее дед все же сел. У них за спиной работает обогреватель, снабженный лопастями, как у вентилятора, – он то включается, то выключается.

– Так, значит, вас интересует журнал учета? – уточняет Оскар.

– В общем, да, – отвечает Стерн.

Оскар кивает. Главную проблему служба безопасности «ПТ» видит не в уличной преступности – она опасается тех, кто занимается промышленным шпионажем. Оскару и его более молодому коллеге даны инструкции проявлять бдительность и не допускать на стоянку незнакомцев. Поэтому они оба частенько объезжают вверенную им территорию на гольф-автомобилях, которые сейчас, когда вот-вот наступит зима, оборудованы пластиковыми экранами по бокам и матерчатой крышей.

Стерн просит вкратце рассказать ему, что произошло с журналом учета накануне. Рассказ получается довольно продолжительным. Вчера в 8 утра Джанелль попросила папку с данными за март. Она на глазах у Оскара открыла ее и обнаружила, что листов с данными за последнюю неделю марта нет на месте. Тогда они с Оскаром стали просматривать записи за апрель, полагая, что нужные им сведения могли случайно попасть в следующий месяц. В конце концов в поисках нужных материалов они перетряхнули все месяцы текущего года, но их нигде не оказалось.

– Вы считаете, что листы кто-то намеренно изъял? – спрашивает Стерн.

– Наверное, так и есть, – говорит Оскар. – То есть я хочу сказать, что для того, чтобы придумать, как их забрать, не надо быть Берни Мэдоффом. Папки стоят здесь, а мы с Биллом половину рабочего времени проводим на территории стоянки. Для того чтобы найти нужные листы и сунуть их в карман, нужно меньше тридцати секунд. Что же до того, кому и зачем понадобилось это делать, я лично ума не приложу. Тут вокруг, – добавляет Оскар, демонстративно поводя головой из стороны в сторону, – полно сотрудников, которых я не знаю.

Благодаря подсказкам Стерна Оскар вспоминает, как именно возник парк машин, находящихся на балансе компании, – это была главным образом приманка для вербовки новых сотрудников. Молодые ученые, ищущие новую работу, зачастую очень чувствительны к смене климата. Поэтому по предложению Лепа Кирил и Иннис старались организовать все таким образом, чтобы вновь нанятым сотрудникам машина была не нужна. Здание компании «ПТ» находится буквально на другой стороне улицы от станции наземного метро, поэтому компания стала приобретать месячные проездные билеты для своих работников, которые этого пожелают. Что же касается парка корпоративных машин, то он создавался для того, чтобы сотрудники, у которых время от времени будет возникать желание съездить куда-нибудь, могли без проблем это сделать. Леп как-то сказал Оскару, что, когда придет время списывать «Малибу» по причине износа, компания будет оплачивать сотрудникам поездки на такси.

Система контроля за использованием корпоративных автомобилей довольно проста. У Оскара есть список сотрудников, имеющих право брать их для собственных нужд. Они обязаны заранее представить Оскару копии своих водительских прав и страховок. Любой включенный в список человек, которому может понадобиться автомобиль, сообщает об этом за сутки до того, как планирует его взять. Оскар, заполнив соответствующую форму, передает авто ему в пользование. Если запрос будет сделан меньше чем за двадцать четыре часа, он исполняется лишь при условии наличия свободных машин. В любом случае заказчик расписывается при получении автомобиля – прямо в каморке Оскара. Форма, в которой он ставит свою подпись, очень простая. Это два листка с копиркой, благодаря которой все воспроизводится на второй страничке желтого цвета. Копия хранится в конверте из манильской бумаги на импровизированном столе Оскара до того момента, когда машину возвращают. После этого формы за весь месяц накапливаются в толстой белой папке – на всякий случай.

– А когда месяц заканчивается? – интересуется Стерн. – Вы все это храните?

– Верно. В моем чудесном файловом шкафу, – отвечает Оскар и пинает картонную коробку, стоящую на полу. – А когда год заканчивается, все это выбрасывается на помойку – так распорядилась Иннис. Так что, если бы вы пришли в январе, за прошлый год здесь бы уже ничего не осталось.

– А могло так случиться, что в последнюю неделю марта никто машину не брал? Этим можно было бы объяснить отсутствие соответствующих бумаг.

– Во-первых, чтобы за целую неделю никто ни разу не взял машину – так просто не бывает. А во‐вторых… Вы говорите, что вас интересует последняя неделя марта. Так она пришлась на весенние каникулы, – говорит Оскар.

В районе Три-Сити, чтобы совместить даты студенческих спортивных соревнований, учебные заведения в городе и его окрестностях придерживаются одинакового графика работы.

– Бывают такие периоды, – продолжает Оскар, – когда все машины заняты. Это рождественские каникулы, весенние каникулы, Пасха, лето, выходные. Кое-кто из местных жителей, работающих в компании, считает, что раз у нас есть этот парк корпоративных машин, им не надо тратиться на аренду второго автомобиля. Чьи-то городские родственники, чей-то ребенок, приехавший на каникулы из колледжа, подростки, которым не надо ходить в школу, – все они берут в пользование машины компании. А некоторые забывают их вернуть – опаздывают с этим на неделю, а то и на две.

– И кто именно так делал? – спрашивает Стерн.

Оскар поднимает глаза к потолку и качает головой. Становится ясно, что таких людей более чем достаточно.

– Да все так поступают время от времени, – произносит он негромко. – Все они – старшие вице-президенты, топ-менеджеры, в общем, начальники.

– А Ольга Фернандес когда-нибудь так делала?

Оскар наставляет на Стерна вытянутый указательный палец:

– Это вы спросили, договорились? Я ее имени не упоминал. Ну, Ольга… а вы что, знакомы с ней?

– Да, – говорит Стерн.

– Ну ладно. Раз вы ее знаете, вам известно и то, что она женщина очень занятая. Я имею в виду, что ей постоянно звонят по поводу продаж, каких-то важных встреч, она то и дело мотается в аэропорт и обратно. В общем, я вовсе не хочу сказать, что ей машина ни к чему. Но, господи, если уж она ее берет, то потом ее назад не дождешься. Особенно после того, как ее средняя дочь получила права. Как-то раз я не выдержал и сказал ей: «Слушайте, мисс, давайте не будем превращать корпоративные машины в учебные автомобили вашей дочки. Она еще только учится водить и потому может их поцарапать. Пусть ездит на вашем «Бумере».

– И что она вам на это ответила?

– Ольга? Она расхохоталась. Наверное, ей показалось, что это смешно. Ну а мне что в этой ситуации делать, скажите? Нет, серьезно. Не жаловаться же на нее Кирилу. – Тут Оскар бросает быстрый испытующий взгляд на Стерна, чтобы выяснить, понимает ли тот, что он имеет в виду. – Ну или Лепу. Тот вообще витает в облаках.

– А она когда-нибудь сдавала машину с серьезными повреждениями?

– Неа, нет. Пара царапин, не больше, ничего особенного. Я не хочу, чтобы вы меня неправильно поняли. Ольга – она не единственная такая. Но она в этом плане хуже всех остальных, это точно. Однако все, кто более или менее регулярно пользуется корпоративными машинами, время от времени возвращают их с опозданием. Пока Иннис работала в компании, она поддерживала порядок в этом деле. Но когда она ушла, многие стали задаваться вопросом: «Какой смысл держать все шесть машин на стоянке целые выходные?» Что ж, вопрос вполне законный. Но в любом случае сейчас ситуация такова, что никакой ротации автомобилей не происходит – начальники их расхватывают и держат при себе.

– А Кирил?

– Он брал корпоративное авто всякий раз, когда отдавал свое в ремонт. Пока его не отстранили. Тогда юристы сказали – больше никаких ему льгот.

– Значит, Кирил ни разу не брал машину после того, как ему предъявили обвинение?

– Ни разу.

– А кто еще часто пользовался этой услугой?

– Таких, вообще-то, две группы. Большую часть составляли сотрудники из отдела маркетинга, то есть те, которые подчиняются Ольге. Например, Тэмми Оливо и Брюс Вискевиц, которые занимаются продажами на Среднем Западе. Каждый из них обычно брал машину сразу на неделю. Еще я периодически держал одну машину в резерве для Лепа, потому что он нередко работает допоздна и заканчивает, когда поезда уже не ходят. Танакава, заместитель медицинского директора, тот часто ездил в город на встречи в Истонском университете или на его медицинском факультете. Ну и еще пара человек.

– И все эти люди время от времени возвращали автомобили на стоянку с опозданием?

– Точно. Но в последние полтора года, поскольку «Джи-Ливиа» убрали с рынка, сорок процентов персонала понизили в должности. Так что за весь этот период всего раз пять случалось так, что кто-то хотел взять машину, а свободных не было.

Стерн кладет руку на рукав Оскара. Тот внимательно смотрит на адвоката.

– Вот что, Оскар, друг мой, – говорит Стерн. – Вы действительно не представляете, кто изъял часть документов?

– Богом клянусь, – говорит Оскар и для убедительности поднимает ладонь.

Уже в машине, направляясь в центральную часть города в плотном утреннем потоке машин, Стерн как бы мимоходом гладит руку внучки.

– Хочу отдать тебе должное, Пинки, – говорит он. – У тебя первоклассное детективное чутье.

В следующую секунду лицо Пинки снова сияет от радости. Стерн же думает о том, что, хотя у девушки достаточно родственников, ни один из них почему-то не догадался, что лучший способ поладить с ней – это почаще ее хвалить. Конечно, она со своей стороны сделала все возможное, чтобы не давать им такого шанса. Что поделаешь – так уж странно устроены люди…

– Мне позвонить детективу Свенсон? – спрашивает она.

– Не раньше чем закончится процесс. Я не желаю больше мутить воду, и спрашивать разрешения на это у Кирила мне тоже не хочется. Но я думаю, что полиция в этом деле быстро зайдет в тупик. Похитить данные по машинам мог фактически любой сотрудник «ПТ» – и, кстати, уничтожить их.

– А если полицейские найдут мастерскую, где Ольга ремонтировала машину?

– Любой, кто пытается скрыть преступление, сообразит, что в таких случаях лучше расплачиваться наличными, и вдобавок, скорее всего, использует вымышленное имя. К тому же вряд ли злоумышленник обратился в мастерскую в непосредственной близости от места аварии. Если бы речь шла о преступлении, попавшем на первые полосы газет, или если бы в результате столкновения я погиб, полиция могла бы повестками вызвать для допроса представителей местных поставщиков запчастей, чтобы выяснить, кто из них на интересующей нас неделе продавал краску соответствующего цвета или бампер на замену. Но для местных копов, которые работают в округе, это слишком масштабное мероприятие – причем с очень неочевидными перспективами успеха.

– Значит, Ольге это сойдет с рук?

– Я не сомневаюсь, Пинки, что Ольга в данном случае – первая, кто подпадает под подозрение, но давай не будем зацикливаться на ней. Фрагменты головоломки пока еще не окончательно сошлись. К тому же она могла перепутать мою машину с машиной супругов Пафко, намереваясь сорвать злость на одном из них.

Потенциальной целью Ольги, подумал Стерн, мог быть даже конкретно Кирил, который очень огорчил ее, не расставшись с женой. Но более вероятной, пожалуй, следовало считать версию, что, поскольку Ольга и Кирил все же не разорвали свои отношения, целью Фернандес была Донателла – причем, возможно, с согласия Кирила. Но, конечно, это предположение, касающееся его клиента, самому Стерну кажется настолько шокирующим, что он, несмотря ни на что, предпочитает не высказывать его вслух.

– Но почему Ольга вдруг решила начать действовать именно 24 марта? – спрашивает Стерн у внучки. – Как ты сама сказала, единственной новой вводной можно считать то, что именно в тот день я беседовал с Ольгой. Этот факт действительно позволяет предположить, что предполагаемой жертвой был я. Но я не нахожу в записи моего разговора с ней ничего такого, что могло бы вызвать у нее желание убрать меня с дороги – в прямом и переносном смысле.

– Ты ведь не хочешь опять мне сказать, что считаешь просто совпадением тот факт, что тебя столкнул с трассы белый «Малибу», так ведь, дед?

– Нет, Пинки, не хочу. В этом вопросе я теперь на твоей стороне. Оскар, который знает ситуацию лучше других, похоже, не сомневается, что квитанции были похищены и уничтожены преднамеренно, а это ясно указывает, что здесь действовал злоумышленник, которому есть что скрывать. Но даже если допустить, что авария не случайна, мы все же не можем точно определить виновника всей этой истории. В последнее время я убедился, что Кирил для меня тайна за семью печатями, – признается Стерн, нарушая тем самым свои собственные правила. – Настолько, что временами у меня против воли мелькала мысль, что именно он приложил ко всему этому руку. Правда, у меня нет никаких аргументов, которыми можно было объяснить смысл этого. И потом, мы не можем сбрасывать со счетов вероятность того, что за рулем сидел кто-то, о чьих мотивах нам до сих пор вообще ничего не известно.

– И кто, например, это мог бы быть?

– В том-то и дело, дорогая Пинки, что мы этого не знаем и, возможно, не узнаем никогда.

Пинки мрачнеет. Неспособность многих людей мириться с неизвестностью и отсутствием уверенности в чем-то конкретном всегда удивляет Стерна. При этом большинство людей интуитивно не готовы принять что-то, что выше их понимания. Именно поэтому в истории человечества были последователи культа солнца. По этой же причине возникали самые разнообразные мифы. Все это попытки найти объяснение необъяснимому. Но вдруг Стерн, думая об этом, протягивает руку в направлении внучки:

– Пинки, ты только что подсказала очень важную мысль, которую я использую в своем заключительном слове.

В последнее время Стерн постоянно глубоко погружен в обдумывание своего последнего на процессе выступления. Так было всегда. Когда суд приближается к завершению, все события, происходящие в жизни, Сэнди пытается проанализировать с точки зрения того, можно ли, и если да, то как именно, использовать их, чтобы сделать заключительное слово более убедительным.

На лице Пинки снова появляется сияющая улыбка.

29. Дело за судьей

Когда Стерн и Марта в полдень пятницы входят в главный зал здания суда, там почти пусто. Утреннее заседание, посвященное другому процессу, который ведет Сонни, закончилось, но журналисты на нем практически не присутствовали – в деле все было ясно, а сотрудники СМИ крайне редко являются на заседания, исход которых предопределен. Чтобы выиграть время для обдумывания решения по процедурным вопросам, Сонни изменила планы, передвинув пару дел на более позднее время. Двоих адвокатов, которых это касается, очевидно, не предупредили об этом, и теперь они разговаривают с Луисом, начальником канцелярии суда, пытаясь договориться, что они не будут ждать, а приедут в суд в какой-то другой день.

Обводя взглядом просторный зал суда, Стерн понимает, что это одна из последних для него возможностей поприсутствовать здесь в качестве адвоката. Он с некоторым удивлением понимает, что чувствует себя в этом роскошном помещении как дома. Принято считать, что федеральный суд – более подходящее место для адвоката, чем суды штатов, в которых Стерн начинал свою карьеру. У федеральных судей больше времени на изучение запросов и ходатайств и на то, чтобы писать свои заключения. Здесь даже в прошлом крайне редко случались драки юристов во время процесса – в отличие от судов штатов, да еще лет пятьдесят тому назад. Клерки и судебные приставы здесь дружелюбны, вежливы и – опять-таки, в отличие от их коллег в сельских судах в прежние времена – неподкупны. Но Стерна в таких местах, как то, где он сейчас находится, никогда полностью не покидало чувство, что он – всего лишь гость, посторонний. Он добился своего видного положения в профессии, выступая в федеральном суде первой инстанции округа Киндл. Но он и до того, как вышел на свой теперешний уровень, всегда проявлял осторожность и щепетильность, избегал, когда это было возможно, сомнительных сделок, заключаемых в кулуарах, и раз за разом доказывал, что ум и профессиональная подготовка способны одерживать верх даже в тех тяжелейших условиях, в которых ему приходилось работать много лет назад. И все же он всегда мечтал работать именно в таком суде, как тот, где проходит его последний процесс.

Когда Сонни выходит в зал и занимает свое место, Стерн сразу же понимает, что с ней что-то не так. Она явно изменилась. Во-первых, он замечает, что Сонни накануне вечером подстриглась – теперь ее седые волосы не достают до плеч. Во-вторых, обычно она в момент появления несет с собой стопку бумаг – как правило, это ходатайства, которые она между делом просматривает и подписывает как главный судья. Но сегодня у нее в руке только том свода законов. В компьютерный век, когда исследовательскую работу юристы проделывает с помощью ЭВМ, это почти анахронизм, как старинный стационарный телефон с ручкой для соединения с коммутатором. Даже в офисе у Стерна больше нет замечательной уютной библиотеки, в которой он в течение последних десятилетий писал и переписывал множество самых разнообразных ходатайств. Тома с позолоченными корешками, содержащие решения судов, принимаемые по всей стране, продали дизайнеру интерьеров. Помещение же библиотеки сдали в аренду Гилберту Диасу, бывшему помощнику федерального прокурора, толковому молодому юристу, который отверг предложения о найме со стороны крупных юрфирм и предпочел открыть собственную контору. Вид свода законов в руке судьи заставляет Стерна почувствовать себя напроказившим школьником – он вдруг пугается, что Сонни, все еще обиженная на него за его ошибку в начале процесса, подвергнет его остракизму за его намеки присяжным по поводу собственного онкологического заболевания.

Поскольку у Сонни полно других дел, она предпочитает не терять время зря. Она сама объявляет о начале очередного слушания по делу Пафко. Минни, судебная стенографистка, тут же занимает свое место за записывающей машинкой и компьютером, установленными рядом с судейским столом. Затем судья приветствует, называя по именам, всех юристов, участвующих в процессе, и они выходят к подиуму. Таким образом удается избежать долгой процедуры официального представления. Сонни отмечает присутствие Кирила, сидящего в своем двубортном пиджаке за столом защиты. Он знает, чего следует ожидать, и явно настроен мрачно – впрочем, это может быть вызвано и тем, что Донателла неожиданно приехала в суд отдельно от него. К тому же она заняла место в той части помещения, которая отведена для представителей обвинения. Стерн благодарен ей за то, что она уступила его просьбам, и в то же время упрекает себя в том, что накануне вечером не напомнил Донателле, что присяжных сегодня в зале суда не будет.

– Я хочу высказаться по поводу поданного мистером и миссис Стерн ходатайства об отклонении всех обвинений, предъявленных подсудимому, – говорит Сонни. Вид у нее при этом мрачный и решительный. Она коротко излагает достаточно гибкие стандарты, которых должна придерживаться на данной стадии судебного разбирательства, оценивая убедительность вещдоков и свидетельских показаний, предъявленных федеральным прокурором и его командой.

– Исходя из всего этого, – заключает Сонни, – я без больших колебаний пришла к выводу, что все пункты обвинения могут быть представлены жюри присяжных для вынесения вердикта.

Стерн чувствует, как сердце у него болезненно сжимается. Между тем Фелд улыбается и оглядывается на сотрудников прокуратуры и параюристов, сгрудившихся позади него за столом обвинения. Проигрыш, даже если человек знает о том, что он неизбежен, всегда воспринимается болезненно. Мэл Тули, не слишком чистоплотный в делах юрист защиты, незадолго до завершения своей карьеры как-то сказал Стерну: «Нам надо признать это, Сэнди. Мы никогда не бываем по-настоящему готовы получить пинок по яйцам».

Сонни между тем перечисляет выдвинутые против подсудимого обвинения. Она начинает с инсайдерской торговли, а затем переходит к мошенничеству и обвинению в убийстве. Судья явно решила проигнорировать все аргументы Стерна и говорит с живостью, которая вызывает у старого адвоката отчаяние.

Выступая, Сонни время от времени поглядывает своими темными глазами на скамью и, опустив руку, что-то там листает. Видимо, на скамье, кроме тома свода законов, лежат ее записи. Если Сонни взяла на себя труд подготовить свои заключения в письменном виде, это значит, что она хочет быть максимально точной в формулировках, рассчитывая, что дело может дойти до окружного апелляционного суда. Поскольку после принятия решения присяжными обвинение не имеет права подавать апелляции, так как это означало бы попытку вторично привлечь подсудимого к ответственности за одно и то же преступление, Стерн делает вывод, что они с дочерью процесс проиграют, а Кирила признают виновным и в убийстве тоже. Это, по мнению Стерна, будет явной несправедливостью. Но недаром существует пословица, которая гласит, что идеальное правосудие возможно только у врат рая. Пожилой адвокат невольно вздыхает.

– Мы все знаем, – вещает Сонни, – что говорится в соответствующей статье законодательства, касающегося убийств: «Человек, который убивает другого человека без законных оправданий, совершает тем самым убийство первой степени, если, осуществляя действия, которые приводят к смерти пострадавшего, он знает, что эти действия с большой степенью вероятности могут вызвать смерть или причинить жертве тяжелые телесные повреждения». Я хотела бы отметить для протокола, что начинала свою карьеру в Высшем суде округа Киндл, где мне неоднократно приходилось вести дела об убийствах. Близкое знакомство с законодательством по этому виду преступлений очень помогло мне в оценке аргументов обеих сторон в ходе данного процесса.

Это замечание явно рассчитано на апелляционный суд. Сонни напоминает его судьям, которые, в отличие от их коллег из федерального суда, в большинстве своем не имеют большого опыта в применении уголовного законодательства, что Сонни Клонски в этих вопросах далеко не новичок.

– Мы все также знаем, – продолжает судья, – что судебное преследование генерального директора компании – производителя фармацевтической продукции по статьям, связанным с убийством, – это нечто беспрецедентное. Правда, само по себе это ничего не значит. Но, поскольку факты уникальны, никаких прецедентных решений нет, так что здесь опереться не на что. Тем не менее бесспорным является тот очевидный факт, что семеро человек, перечисленные в тексте обвинения, принимали «Джи-Ливиа» и, если верить доказательствам, приведенным гособвинением, в результат этого умерли. Их гибель – это ужасная трагедия, и ее нельзя оправдать прозвучавшими в ходе перекрестных допросов предположениями, что их тяжелое заболевание все равно в конце концов прикончило бы этих людей. Но были ли они убиты? Гособвинение считает, что ответ на этот вопрос прост и очевиден. Кирил Пафко добивался того, чтобы препарат «Джи-Ливиа» стал общедоступным. Эти его действия, по мнению прокуроров, юридически незаконны, поскольку, с точки зрения обвинителей, получение препаратом лицензии УКПМ в итоге было достигнуто благодаря мошенничеству, а именно тому, что доктор Пафко скрыл факт внезапной гибели пациентов в ходе клинических испытаний. Зная об этих случаях, доктор Пафко не мог не понимать, что высока вероятность того, что часть людей, которые будут принимать «Джи-Ливиа», умрут от аллергической реакции на это лекарство.

Сонни делает небольшую паузу, а затем снова начинает говорить:

– Согласно показаниям доктора Пафко и его юристов, то, что произошло, нельзя считать убийством – по нескольким причинам. Самым серьезным аргументом, предъявленным суду, является то, что, как утверждает защита, согласно определению, зафиксированному в законодательстве, убийство – это преступление, совершенное намеренно с целью убить «отдельное физическое лицо» или нанести ему серьезный телесный ущерб. – Сонни делает пальцами жест, обозначающий кавычки, давая понять, что она точно цитирует фрагмент уголовного законодательства. – В то же время защита подчеркивает, что собранная доказательная база свидетельствует о том, что доктор Пафко не осознавал существования «высокой вероятности» того, что кому-либо из пациентов может быть нанесен физический ущерб. Вообще-то мы могли бы в этой ситуации прекрасно обойтись без личных свидетельских показаний мистера Стерна. – Сонни горько улыбается и поднимает взгляд своих темных глаз на старого адвоката, давая ему понять, что он все еще не прощен окончательно. – Но существует целый массив не вызывающих никакого сомнения показаний, говорящих, что для большинства пациентов, которым был диагностирован немелкоклеточный рак легких второй стадии, «Джи-Ливиа» – превосходное лекарство. Соответственно, как утверждают представители защиты, доктор Пафко считал, что в каждом из подобных случаев существовала высокая вероятность того, что «Джи-Ливиа» поможет пациентам, а не причинит им ущерб. Обвинение отвечает на это, что в законодательстве говорится о преднамеренном причинении тяжелого телесного ущерба «тому или иному» физическому лицу. – Сонни снова сгибает и разгибает вытянутые вверх большой и средний пальцы. – Доктор Пафко, полагают представители гособвинения, знал, что даже при том, что большинству пациентов препарат поможет, кто-то из тысяч больных все же умрет.

Судья снова ненадолго умолкает, чтобы передохнуть.

– Представители гособвинения правы – закон действительно предусматривает ситуации, когда убитым вместо потенциальной жертвы оказывается другой человек. В деле «Соединенные Штаты против Кастро» и во множестве других аналогичных случаев подсудимого признали виновным в убийстве после того, как он выстрелил из пистолета в члена конкурирующей банды, а вместо этого попал в пятилетнюю девочку, которая сидела в проезжающем мимо автомобиле и в результате погибла. Но Кастро явно намеревался причинить тяжелый телесный вред другому человеку, не важно, кому именно. Похожая ситуация возникла в деле «Соединенные Штаты против Грэйнджер». В Хэллоуин подсудимая оставила рядом со своим домом вазу со сладостями, зная, что несколько конфет были отравлены цианидом. Грэйнджер не знала точно, кому именно она нанесет тяжелый телесный ущерб. Но она прекрасно понимала, что существовала большая вероятность того, что такой ущерб будет нанесен любому ребенку, который в силу собственного невезения получит дозу яда.

Соответственно, если исходить из буквы закона, обвинение может рассчитывать на то, что его точка зрения возобладает, лишь в том случае, если прокурор и его команда представят достаточно убедительные доказательства того, что у доктора Пафко имелись намерения причинить тяжкий физический вред тому или иному физическому лицу. Если доводы обвинения окажутся убедительными, а так должно быть на этой стадии процесса, будет признано, что доктор Пафко знал, что подвергает некоторых пациентов смертельному риску из-за возможной фатальной аллергической реакции. Но, с другой стороны, будет существовать «большая вероятность», – судья снова делает характерный жест пальцами, – того, что состояние многих пациентов, принимающих «Джи-Ливиа», будет значительно лучше, чем состояние тех, кто подвергается другим видам терапии. В этой ситуации ни один здравомыслящий присяжный не сможет прийти к выводу, что доктор Пафко имел сознательные намерения вызвать смерть какого-то отдельного пациента или причинить ему тяжкий телесный ущерб.

Пользуясь тем, что его частично закрывает стол, Стерн, не сводя глаз с судьи, протягивает руку в сторону и, нащупав пальцы Марты, пожимает их. Если судить по словам Сонни, получается, что они с дочерью выиграли. И все же осторожность подсказывает ему, что в последний момент может возникнуть какое-нибудь неприятное «но» – не зря ведь Сонни была столь осторожна в формулировках и явно учитывала возможность того, что дело может попасть в апелляционный суд.

И вдруг он понимает, в чем дело. Она выступает на публику – для читателей «Уолл-стрит Джорнэл», которые изучали ежедневные отчеты о ходе процесса, для обывателей, которые готовы после суда сделать вывод, что еще одному богатому типу убийство сошло с рук. Она изложила свое мнение письменно, потому что собирается предать его огласке – у судей так принято, когда им выпадает вести какое-то непростое, беспрецедентное дело. Делается это в интересах юристов и других представителей судейского корпуса – чтобы им было на что опереться, если они столкнутся с похожей ситуацией в будущем.

– Итак, мое судейское решение таково. Пункты обвинения с первого по седьмой, связанные с убийством, отклоняются без права возобновления. Остальные пункты обвинения остаются в силе. А теперь давайте сосредоточимся на том, что будет дальше.

В зале стоит мертвая тишина. Даже юристы, которых привели сюда другие дела, понимают, что происходящее в этот момент будет иметь серьезные последствия для исхода резонансного процесса. Рядом со Стерном застыли, словно изваяния, Мозес и Фелд. Они не решаются даже тихонько обсудить ситуацию между собой. Чуть обернувшись, Стерн бросает взгляд в сторону ложи обвинения – все остальные члены команды федерального прокурора тоже замерли и неотрывно смотрят на судью, словно ждут, что сейчас она скажет что-то такое, что разом отменит все сказанное ею прежде. Повернувшись еще дальше назад, Стерн ловит взгляд Кирила и быстро подмигивает ему.

Наконец Фелд поднимает руку:

– При всем уважении, ваша честь. Вопрос, по которому вы только что высказались – а вы заявили, что Пафко не замышлял убийства никого конкретно, – так вот, ведь этот вопрос в конечном итоге должны решать присяжные, а не судья. Разве не так?

– Мистер Фелд, я очень долго размышляла по этому поводу. Если бы имелись хоть какие-то доказательства того, что доктор Пафко имел намерение причинить ущерб кому-либо конкретному из пациентов, которые принимали «Джи-Ливиа», я могла бы с вами согласиться. Но таких доказательств нет. Я вовсе не выношу оправдательный приговор доктору Пафко. Он по-прежнему обвиняется в серьезных преступлениях, за которые может понести суровое наказание. Но в той части обвинения, которая касается убийства, доказательная база полностью отсутствует.

Фелд пытается использовать другие аргументы. Он заявляет, что защите следовало представить соответствующее ходатайство еще до процесса, прежде чем было сформировано и приступило к своим обязанностям жюри присяжных. Тогда гособвинение сохранило бы право после процесса подать апелляцию. Но Сонни с самым решительным видом качает головой еще до того, как Фелд успевает договорить.

– Гособвинение со своей стороны также могло внести соответствующее досудебное ходатайство, мистер Фелд. Но ни оно, ни ходатайство защиты по этому вопросу не были вовремя представлены. Этот вопрос мог решаться исключительно после рассмотрения и оценки улик.

Мозес до сих пор продолжает стоять как истукан – Стерн, во всяком случае, не видел, чтобы он сделал хоть одно движение. Видимо, федеральный прокурор довольно медленно осмысливает последствия того, что случилось. Следующий вопрос, который подвергается рассмотрению, – следует ли считать, что снятие с Кирила необоснованного обвинения в убийстве, которое нанесло ущерб репутации подсудимого, может служить основанием для прекращения процесса. Именно в это русло теперь старается направить ход дискуссии Сонни. Она интересуется у Марты и Стерна, есть ли у них дополнительные ходатайства.

Стерн, который опирается рукой на перила, чтобы ему было легче стоять, выступает вперед:

– Ваша честь, вам известно, что мы с самого начала считали, что список предъявленных обвинений слишком велик. Присяжным дали понять, что Кирил Пафко убийца, а мы теперь знаем, что доказательной базы, подтверждающей это, нет. Мне кажется, что есть все основания считать, что в ходе данного процесса были допущены нарушения закона. Я также думаю, что в нынешних обстоятельствах, учитывая, что прокурор и его команда при подготовке и в ходе разбирательства допустили грубые нарушения как законодательства, так и процессуальных норм, тем самым нанеся серьезный ущерб репутации моего подзащитного, все обвинения целиком должны быть сняты. Но, ваша честь, откровенно говоря, прежде чем выступить с соответствующим ходатайством, мне хотелось бы найти аналогичные дела и представить их суду.

– Я с удовольствием ознакомлюсь с этими делами, мистер Стерн. Почему бы вам к вечеру субботы не прислать мне выжимки из этих дел и ваше ходатайство в письменном виде с предложениями по поводу того, над какими решениями, по вашему мнению, мне следовало бы подумать? Обвинение же сможет ответить на мои предложения с шести до девяти вечера в воскресенье. – Сонни устанавливает не точное время, а временной интервал, в последний момент вспомнив, что Мозес почти все воскресенье обычно проводит в церкви. – А в понедельник утром мы можем собраться все вместе и обсудить, что нам делать дальше. Я попрошу судебного пристава передать присяжным, что им не нужно находиться здесь с самого утра. Начало судебного заседания будет немного отложено.

Стерн возвращается к столу защиты, где сидит Пафко. На лице Кирила читается некоторая неуверенность.

– Так я не убийца? – спрашивает он.

– Теперь нет. И никогда не были, – отвечает Стерн. Он протягивает руку, чтобы торжествующе похлопать Кирила по плечу. Но собственные мысли заставляют его осечься. Он вспоминает, как много неясного в истории с аварией, когда какая-то машина врезалась в него на шоссе. И рука адвоката повисает в воздухе.

30. Процесс c нарушениями

Почти пустой зал, сожалеет Стерн, совершенно не соответствует тому, что произошло. Немногие из репортеров, которые все же приехали в суд, бросаются к двери, чтобы сообщить новость в «Твиттере». Стерн говорит Кирилу – а заодно и подошедшей к ним Донателле, – что им нужно немедленно встретиться в его офисе, чтобы определиться с дальнейшими действиями.

Как только Стерн с дочерью устраиваются на заднем сиденье «Кадиллака», Марта начинает подтрунивать над отцом:

– Жду не дождусь того момента, когда я смогу прочитать выжимки из всех тех дел, на которые собираешься ссылаться – ну в которых обвинение вообще снималось в аналогичной ситуации.

Она подсмеивается над Стерном по той причине, что он, говоря о позиции судьи, все же преувеличивает. Случаи, когда обвинения полностью снимались, действительно есть, но только в тех случаях, когда обвинение допускало какие-то чересчур уж грубые нарушения. Мозес и Фелд, формулируя свои обвинения, пожалуй, были слишком агрессивны. Однако Стерн никогда не видел, чтобы Мозес когда-либо действовал в этом плане с явно недобросовестными намерениями, и нельзя сказать, что он поступил так в отношении Кирила.

– Но мы все же добились признания того, что в ходе процесса были допущены нарушения, верно ведь? – говорит Марта. – Сонни в основном говорила об этом.

Стерн тоже истолковал сигналы, поданные судьей, именно таким образом. Мозес, формулируя обвинение, сделал основную ставку на пункт об убийстве – и проиграл. Трудно представить, каким образом присяжные смогут принять верное, беспристрастное решение после того, как они услышали, что Кирила фактически называли убийцей, и видели за свидетельской кафедрой плачущих родственников умерших пациентов. Сонни намерена вынести решение о том, что процесс прошел с нарушениями, а это означает, что он будет аннулирован, а новое разбирательство, которое состоится когда-нибудь в будущем, будет начато с нуля.

Все это Стерн объясняет Кирилу и Донателле, сидящим у дальнего конца длинного стола в конференц-зале компании «Стерн-энд-Стерн». Коллеги из другой юридической фирмы, помогавшие Сэнди в подготовке процесса и в ведении дела, использовали это помещение в качестве своего временного офиса. Но сегодня они уже вернулись в свое помещение и занимаются подготовкой предварительных вариантов текста обращения к присяжным. Вондра приносит ланч – салаты и сэндвичи. Марта и Стерн продолжают рассказывать подзащитному и его супруге о юридических тонкостях дальнейших событий и своих стратегических соображениях.

– Рассмотрение дела закончится без вынесения вердикта, – растолковывает Стерн последствия признания того, что в ходе процесса имели место нарушения. – Присяжных распустят. А прокурор и его команда должны будут решить, станут ли они продолжать попытки предать вас суду.

– Станут, – говорит Кирил. Он всегда правильно оценивал отношение к себе со стороны Мозеса. Стерн с ним согласен – как и Марта.

– Ну и что мы выиграли? – интересуется Кирил. К уголку рта у него прилипла майонезная капля. Донателла с громким вздохом указывает ему на салфетку, давая понять, что ему следует вытереть губы.

– Ну, во‐первых, – пускается в объяснения Стерн, – больше никто не станет выставлять вас убийцей. Собственно, я полагаю, что судья вообще не позволит оперировать аргументами и доказательствами в пользу того, что пациенты в самом деле умерли в результате лечения препаратом «Джи-Ливиа». Поймите: прокурор и его люди могут указать на то, что об этом говорилось в отчетах «Глоубал» и в газетных публикациях. Но в ходе нового процесса гособвинению, скорее всего, не позволят выходить за рамки этого. И в конце разбирательства судье придется объяснить присяжным, что они не должны принимать в расчет эти упоминания и размышлять о том, действительно ли прием лекарства оказался фатальным для некоторых больных. Кроме того, у нас будет несколько существенных практических преимуществ. Мы получим расшифровку показаний всех свидетелей в ходе первой фазы процесса. Дело в том, Кирил, что свидетели нередко несколько меняют свои ответы на одни и те же вопросы – просто потому, что так уж устроен человек. Люди редко помнят даже события недавнего прошлого во всех деталях и зачастую описывают их каждый раз немного по-разному. Некоторые из свидетелей в результате будут выглядеть лжецами. Позиции обвинения в ходе вторичного разбирательства будут слабее – по этой причине, а также потому, что с течением времени эмоции, которые вызывают у свидетелей и присяжных предъявленные обвинения, сходят на нет. В дальнейшем действия подсудимого будут восприниматься скорее как нарушение им бюрократических препон и рогаток, а не как примитивное, абсолютное зло. Присяжные будут знать, что судебный процесс по этому делу уже состоялся и что по тем или иным причинам вы не были осуждены. И, наконец, – заканчивает свои объяснения Стерн, – федеральный прокурор, который уже возбуждал и вел это дело и не смог выиграть процесс, будет испытывать серьезное психологическое давление. Юристы, выступающие в суде, чем-то похожи на скаковых лошадей, которые, пройдя дистанцию и преодолев финишную черту, в повторном заезде никогда не показывают такой прыти, как в первом.

– Конечно, кое-что мы потеряем, – продолжает Марта. – При отсутствии обвинения в убийстве у нас не будет такого простора для доказательства эффективности «Джи-Ливиа». Но Сэнди, я думаю, прав. Позиции обвинения будут слабее. При том что ситуация в целом будет сковывать действия Мозеса, он, скорее всего, будет вынужден предоставить иммунитет Анаит, чтобы иметь возможность доказать хотя бы причастность Кирила к инсайдерской торговле акциями. Но в этом случае присяжные будут знать, что она избежала наказания за то же преступление, за которое прокуроры хотят наказать вас. – Марта едва заметно улыбается. – Ну и, само собой, мы больше не увидим в зале суда Иннис. Она, вероятнее всего, будет добиваться соглашения с обвинением о признании вины.

– Она что, отправится в тюрьму? – оживляется Донателла, которая явно очень ждала последних слов Марты. По выражению ее глаз видно, что, услышав их и представив себе Иннис за решеткой, она возликовала, но тут же пожалела о том, что не смогла сдержать себя.

– Возможно, – отвечает Марта.

– Раз уж об этом зашел разговор, Кирил, – говорит Стерн, – я полагаю, что мы могли бы договориться о подобном соглашении для вас, причем очень выгодном.

– Насколько выгодном? Настолько, что меня не посадят в тюрьму?

– Скорее всего, срок удастся сократить до минимального. Скажем, можно будет ограничить пребывание в федеральной тюрьме самое большое до полугода – а может, добиться, чтобы оно оказалось еще короче. А остаток заменить на домашний арест.

Стерн переводит взгляд на Марту, словно просит ее подтвердить его слова. Та кивает.

– Я не согласен, – заявляет Кирил. – Я не сделал ничего такого, в чем могу признать себя виновным.

Стерн, Марта и Донателла молчат – их вынуждает к этому тот факт, что несколько недель процесса показали, насколько неоднозначной является вся ситуация в целом и насколько сомнительна в этой связи последняя фраза Кирила.

– Признать себя виновным – это еще хуже, чем получить обвинительный вердикт от жюри присяжных, – добавляет Пафко. – Вот это я как раз и назвал бы незаконным действием.

Гордость. Самолюбие. Желание создать о себе благоприятное впечатление. Все это Стерн видел и слышал множество раз. Но это всегда бессмысленно.

– Могу я спросить, Сэнди? – подает голос Донателла. – Этот новый процесс – когда он состоится?

– Может, месяцев через шесть. В общем, в течение года.

При этом ответе глаза Донателлы снова загораются – почти так же, как при мысли о том, что Иннис окажется в тюремной камере.

– А вы и Марта будете меня защищать? – в свою очередь интересуется Кирил.

Стерн ждал этого вопроса. Он делает небольшую паузу перед тем, как ответить.

– Нет, Кирил, – говорит он. – Если я буду честным с самим собой, мне придется признать, что это дело с самого начала было чисто физически мне уже не по силам. Я вроде старого мула, который мечтает только о том, чтобы вернуться обратно в стойло. Я обещал Марте и самому себе, что этот процесс станет для меня последним. И так и будет. Для меня огромная честь представлять ваши интересы, но в этой стране полно замечательных юристов. Мы подберем вам прекрасного защитника. Кстати, смена адвоката может отложить повторное разбирательство на куда более долгий срок – если, конечно, вас это устраивает.

Хотя Стерн до сих пор не задумывался об этом, отмена обвинения в убийстве и сведение противостояния с федеральным прокурором и его людьми к ничьей – это результат, который можно считать весьма достойным завершением долгой и успешной карьеры. Когда адвокату удается добиться того, что его клиент избегает тюрьмы, это всегда исход, который с полным основанием можно рассматривать как победу.

Кирил напряженно размышляет. Сейчас он, пожалуй, выглядит куда более сосредоточенным, чем когда-либо в течение нескольких последних недель.

– Сэнди, мой дорогой друг, совершенно не очевидно, что на следующем процессе все сложится для меня лучше, чем на этом. Если судебное рассмотрение дела продолжится, как судья объяснит внезапный отказ от обвинения в убийстве?

– Судья просто скажет, что это обвинение присяжные больше не должны учитывать и что им не следует принимать во внимание какие-либо доказательства на этот счет. Но, Кирил, ее слова, конечно же, не смогут вычеркнуть из памяти членов жюри рыдающих родственников погибших. Да и кому такое под силу?

– Значит, она тем самым скажет присяжным, что представители обвинения – лжецы?

– Никто никогда не знает наверняка, к каким выводам могут прийти присяжные в такой ситуации. Скорее всего, они решат, что у обвинения что-то не сложи-лось.

– А разве не было бы лучше, чтобы присяжные продолжили рассмотрение дела, зная, что прокуроры, которые всячески поносили меня как убийцу, оказались неправы?

Разумеется, это очень сложный и неоднозначный вопрос. Некоторые адвокаты защиты, которые считают, что поднаторели в определении настроений присяжных заседателей, в самом деле могли бы сделать вывод, что прежний состав присяжных будет снисходительнее к Кирилу, чем жюри, собранное для нового процесса. Но Стерн, однако, придерживается той точки зрения, что процессы по уголовным делам – вещь сиюминутная, имеющая краткосрочные горизонты. Адвокат действует, исходя из того, что он может сегодня сделать для того, чтобы его клиент остался на свободе. Ни у кого нет хрустального шара, помогающего предсказывать будущее. Вполне может случиться так, что через год Кирила вообще не будет на скамье подсудимых.

– По нашему мнению, Кирил, продолжение процесса тоже таит в себе много рисков. Все может сложиться как угодно. Может случиться и так, что присяжные сконцентрируются на оставшихся пунктах обвинения и вынесут по ним обвинительный вердикт. Невозможно предугадать, как именно люди, не обладающие юридическими знаниями и по сути посторонние, истолкуют ту или иную ситуацию.

Кирил кивает, еще какое-то время раздумывает, а затем говорит:

– Я думаю, что лучше продолжить.

Донателла не может сдержать своего отчаяния.

– О Кирил! – восклицает она и поворачивается к Стерну и Марте: – Вот уже сорок лет он действует так, как будто положение нобелевского лауреата дает ему право верить во все, что его устраивает.

Донателла преувеличенно громко цокает языком и закрывает глаза. Ее муж явно не впервые слышит от супруги эти слова.

– Ты можешь представить какое-то конкретное возражение? – спрашивает он.

– Конечно, могу. Ты что же, в самом деле считаешь, что разбираешься в ситуации лучше, чем твои юристы?

– Почему бы и нет? Я клиент. Это мое право.

Кирил смотрит на Стерна и Марту в ожидании поддержки. Но Донателла не собирается успокаиваться.

– Твое право? – с возмущением повторяет она. – Сэнди, разве нет пословицы про тех, кто пытается выступать в качестве собственного адвоката?

Стерн предпочитает не отвечать.

– Значит, по-твоему, я дурак? – возмущенно осведомляется Кирил.

Судя по всему, супруги затронули одну из самых болезненных тем, омрачавших их брак долгие годы. Похоже, Донателла не в первый раз оскорбляет супруга подобным образом, а он, по-видимому, всегда реагирует на это с негодованием.

Донателла, что неудивительно, отвечает ему с явной злостью и изрядной долей ехидства:

– Да, ты дурак. Причем уникальный в своем роде. Потому что ты в любой момент можешь убедить себя в том, что пребываешь именно в том воображаемом мире, который считаешь для себя приемлемым. В том мире, который тебе удобен и приятен.

Иннис, припоминает Стерн, также говорила о склонности Кирила жить собственными иллюзиями. Это, в частности, может служить объяснением того, как человек, гордясь собой, может принять Нобелевскую премию за исследование, которое он украл, или выпустить на рынок лекарство, не предупредив пациентов, что оно может иметь смертельно опасные побочные эффекты.

– Ты продал пакет акций, принадлежащих твоим nietos[3], потому что в тот момент без всяких на то оснований убедил себя в том, что это не преступление – поскольку ты лично не получал от сделки никаких выгод. Хотя тебе множество раз говорили, чтобы ты не продавал никаких акций, не переговорив с юристами. Вот цена всем твоим знаниям о законах.

– Я действовал в спешке. У меня было очень мало времени на размышления, – отвечает Кирил супруге.

Во время бесед со Стерном Кирил неоднократно говорил адвокату, что не помнит, что звонил брокеру. Когда оказывается, что клиент солгал, для опытного адвоката это не такой уж и шок. Такова жизнь. Но, услышав слова Кирила, Стерн рефлекторно анализирует их возможные последствия. Ему становится ясно, что теперь есть десять тысяч причин для того, чтобы Кирил не выступал со свидетельскими показаниями.

– Если вы в самом деле полны решимости продолжать процесс, Кирил, – говорит старый адвокат, – нам надо решить, как именно надлежит действовать. Возможно, Марта меня поправит, но мне кажется, она со мной согласится, – нам следует просто заявить, что защите нечего добавить.

– Нечего добавить?

– То есть мы не будем предлагать никаких новых доказательств в вашу пользу. Просто скажем, что прокурор и его команда не смогли доказать свои обвинения. И точка. Если вы в самом деле, исходя из решения суда, хотите продолжить разбирательство, такая тактика дает вам наилучшие шансы на успех. Мы не имеем права прямо ссылаться на то, что часть обвинений снята. Но мы можем спросить у присяжных, выполнило ли гособвинение то, что оно обещало в своем вступительном слове, подразумевая при этом, что оно этого не сделало.

– Но я хочу дать показания, Сэнди. Хочу изложить свою версию событий. Я не делал того, в чем меня обвиняют. Я не имею никакого отношения к внесению изменений в базу данных.

– Кирил, у вас нет ничего, что вы могли бы предложить присяжным в качестве объяснения, которое можно противопоставить всем тем доказательствам, которые они уже слышали. Венди Хох сказала, что разговаривала по телефону с мужчиной. Нам что, сказать, что это был Леп?

– Только не Леп, – вставляет Донателла.

Стерн предостерегающе поднимает вверх указательный палец:

– Я сказал это только для примера, чтобы быть лучше понятым. Как я уже объяснял, обвинять Лепа – это просто абсурд. Достаточно уже того факта, что он в момент разговора находился на борту самолета.

– Да, конечно. Это бессмысленно, – говорит Кирил и искоса бросает взгляд на Донателлу, а затем принимается внимательно рассматривать поверхность стола. Он явно обижен и разочарован, и эти его чувства становятся все сильнее. – Но, Сэнди, неужели я должен оправдываться за то, что случилось, если я об этом знать ничего не знаю?

– Кирил, если вам ничего не известно о преступлении, то вам нечего сказать присяжным. Если же вы окажетесь за свидетельской кафедрой, они будут ждать от вас объяснений.

Лицо сидящего Кирила еще больше мрачнеет – он глубоко погружен в сомнения. Стерн между тем продолжает:

– И, честно говоря, дорогой друг, мы мало что можем сказать в ответ на обвинение в инсайдерской торговле. А сегодня, послушав вас и Донателлу, я понял, что аргументов у нас еще меньше, чем я думал. Нам что – сказать присяжным, что вы не поняли суть закона, который вам разъясняли во всех деталях добрую дюжину раз? Или что вы лауреат Нобелевской премии, а потому вас нельзя подозревать в нечестности? Как по-вашему, каким образом воспримут ваши слова присяжные, обычные люди, если вы скажете им, что, по-вашему, это честный и высокоморальный поступок – поставить миллионы долларов, принадлежащих вашим внукам, выше финансовых интересов других держателей акций? А ведь некоторые из них доверили вам свои пенсионные сбережения или деньги, отложенные на обучение их молодых родственников! У вас очень мало шансов на то, что это пройдет, Кирил. Дайте свидетельские показания – и ваши перспективы на повторном судебном процессе упадут до абсолютного нуля.

Кирил в течение нескольких секунд размышляет над сказанными Стерном горькими словами, после чего в отчаянии изо всех сил хлопает ладонью по столу. Кажется, что он вот-вот заплачет.

– Я хочу, чтобы процесс продолжился. Я не смогу жить, если все это будет висеть у меня над головой, как дамоклов меч. Не смогу.

– Я понимаю, Кирил, что вы находитесь в очень тяжелом положении. Я много лет работаю юристом и по опыту знаю, как это ужасно, когда человека, который прожил честную жизнь, вдруг обвиняют в преступлении. Но позвольте мне сказать вам: беспокойство и ощущение всеобщего осуждения, как бы мучительны они ни были, не идут ни в какое сравнение с тем, что чувствует человек, на много лет оказавшийся в тюремной камере.

Говоря это, Стерн думает о том, насколько стремление Кирила довести процесс до конца и оставить разбирательство в прошлом стимулировано Ольгой. Состояние войны, в котором пребывают супруги Пафко, даже при том, что оно существует уже давно и раньше просто не афишировалось и казалось незаметным, сейчас совершенно очевидно, и причиной этого наверняка является свойство Кирила коротать вечера в университетском клубе. Даже если исходить из того, что Кирил в действительности не бросал Ольгу и продолжал отношения с ней, он, видимо, в какой-то момент просто сказал, что сделал это – может быть, для того, чтобы разрядить напряженную атмосферу у себя дома на время следствия и суда. Но теперь он по тем или иным причинам явно решил отбросить осторожность. Возможно, Ольга снова пытается давить на него, чтобы заставить уйти от Донателлы?

Тут в разговор вступает Марта.

– Нам лучше заявить, что процесс прошел с нарушениями, Кирил, – говорит она. – Покинете зал суда как победитель, даже если ваша победа всего лишь временная.

Пафко качает головой, но не произносит ни слова. Стерн предлагает ему подумать в течение двадцати четырех часов, поскольку обвиняемый и защита должны представить судье ответ лишь вечером завтрашнего дня. Возможно, кому-то – Донателле, а может, даже Ольге – удастся за оставшееся время уговорить Кирила образумиться.

– Я не думаю, что изменю свое мнение, Сэнди. – Кирил встает и, все еще пытаясь сохранить остатки достоинства, выходит из конференц-зала. – Я ухожу, – говорит он уже на пороге и исчезает, так и не попрощавшись с женой, которая продолжает сидеть за столом в компании обоих Стернов. В течение какого-то времени все молчат. Нетрудно предположить, что в эти секунды все они недоумевают по поводу неразумного поведения Кирила.

Марте нужно созвониться с коллегами, оказывающими ей и ее отцу добровольную помощь в ходе процесса, и распорядиться, чтобы они начали исследовательскую работу для составления текстов ходатайств, которые, возможно, защите потребуется подать. Поэтому она целует Донателлу и уходит.

– Мне было приятно сегодня утром увидеть вас в суде, Донателла, – говорит Стерн. – Но я хочу извиниться перед вами – за то, что не предупредил, что заседания сегодня не будет. Однако, как оказалось, вы приехали весьма кстати. Надеюсь, Кирил обдумает ваш совет и последует ему.

– На это нет никаких шансов, – отвечает Донателла, глядя вниз, на стол. – И я приехала сюда сегодня не ради Кирила. Я хотела поговорить с вами.

– Поговорить со мной?

Сегодня на шее у Донателлы тяжелое ожерелье из обсидиана. Оно как бы обрамляет ее лицо – примерно так, как белые воротники обрамляют лица многих персонажей на картинах Рембрандта. Стерн видит, что суд наложил печать усталости и на Донателлу тоже. Несмотря на густой слой косметики, морщинки на ее щеках, еще недавно почти незаметные, теперь обозначились намного резче.

– Вы вчера спрашивали про 24 марта.

– Да, конечно, – отвечает Стерн. На фоне бурных событий сегодняшнего дня то, что происходило вчера, оказалось вытесненным из его памяти.

– Я могу узнать, чем был вызван ваш вопрос? – интересуется Донателла. Вот почему она захотела повидать его лично, догадывается Стерн. Поскольку вопрос, заданный им, может касаться ее лично, Донателла по понятным причинам решила проявить осторожность.

– Мы пытаемся связать концы с концами, Донателла, – поясняет Стерн. – Нам хочется полностью исключить почти невероятную возможность того, что авария, в которую я попал на шоссе, как-то связана с этим делом.

– А какая тут связь? – Донателла – очень умная женщина, поэтому случаи, когда она чего-то не понимает сразу, крайне редки. – Если машина Кирила сдавалась в ремонт, о чем идет речь?

Разумеется, было бы просто смешно, если бы Стерн решил посвятить Донателлу в свои подозрения по поводу Ольги. С юридической точки зрения их можно рассматривать как клеветнические. Плюс к этому они не выдерживают никакой критики, учитывая, что никаких доказательств у Стерна по поводу Ольги нет, а есть только предположение, что она приняла его машину за машину Донателлы. В нынешней ситуации, когда Кирил вечерами развлекается с молодой соперницей супруги, если бы Донателла услышала эту версию Сэнди, она, весьма вероятно, прямиком бы бросилась в полицию.

– Мне очень жаль, что приходится держать все в секрете, Донателла, но я больше ничего не могу сказать, – говорит Стерн.

– Что ж. – Донателла открывает свою сумочку и достает оттуда книгу в кожаном переплете. – Ни Кирил, ни я не появлялись в районе, где находится здание компании «ПТ» ни в тот день, ни всю последнюю неделю марта. Это время школьных каникул. Чаще всего мы в это время летаем куда-нибудь со всеми нашими внуками. Раньше, когда они были поменьше, мы возили их в Диснейленд. Сейчас в основном мы ездим на острова. Но на этот раз Кирил находился под залогом, так что мы не могли покидать пределы штата, так что мы все провели период школьных каникул в городе. Мы сняли несколько номеров в гостинице и каждый день придумывали что-нибудь интересное – и по вечерам тоже. Цирк «Дю-Солей», музеи… Когда Кирил получил сообщение, что вы попали в реанимацию, мы только-только вышли на улицу после утреннего концерта симфонического оркестра. Мы оба были просто убиты этой новостью, серьезно вам говорю.

– Вот как, – говорит Стерн.

Донателла предлагает ему изучить ее ежедневник, но адвокат мягко берет ее за руку и заставляет положить блокнот обратно в ее довольно вместительную сумочку.

Донателла хочет вызвать по телефону такси, но Стерн связывается с Ардентом и просит его отвезти гостью домой. Затем Сэнди помогает Донателле надеть пальто и провожает ее к лифту.

Перед тем как сойти вниз, женщина в течение нескольких секунд пристально смотрит Сэнди в глаза. Он видит, что Донателла сильно страдает.

– Нет ничего хорошего в старости, правда ведь, Сэнди? – говорит она. Адвокат подозревает, что это замечание имеет отношение скорее не к нему и его жизни, а к жизни самой Донателлы. Она горестно качает головой, затем целует Стерна в обе щеки и входит в лифт, где ее поджидает Ардент.

31. Последние ходатайства

В субботу Стерны скорее для проформы подают ходатайство о снятии обвинения. Гособвинение отвечает на него через несколько часов. Утром в понедельник, когда юристы обеих сторон снова собираются в офисе судьи, Сонни излагает аргументы, приведенные защитой для обоснования ходатайства, в частности ссылки на аналогичные дела. Однако она в конце концов делает вывод, что речь не идет о стопроцентной аналогии, между делами есть различия, и по этой причине снять обвинения отказывается.

– Мистер Стерн, у вас есть еще ходатайства на данный момент?

Разумеется, Сонни ждет, что теперь Сэнди потребует признать, что процесс прошел с нарушениями. Кирил дал согласие на то, чтобы его адвокаты подали соответствующее ходатайство, но лишь в минимальном, самом кратком из возможных вариантов. Если они не представят хотя бы такой предельно лаконичный документ, Кирил лишится возможности использовать в своих интересах целый ряд пунктов законодательства – в частности, потеряет право подать апелляцию в случае, если процесс будет продолжен и Кирил проиграет его при нынешнем составе жюри присяжных.

– Мой подзащитный мистер Пафко просит признать процесс прошедшим с нарушениями, – говорит Стерн.

Сонни кивает.

– Пожалуйста, изложите свои аргументы, – предлагает она.

– Это сделает сам подзащитный, – отвечает Стерн.

В ходе этого процесса было несколько моментов, когда адвокат замечал на лице Сонни выражение, которого ему не доводилось видеть уже почти тридцать лет. Они тогда сошлись в ходе процесса как непримиримые противники в деле, где в роли подсудимого выступал шурин Стерна, первый муж Сильвии, которого обвиняли в фальсификации товаров массового потребления. Сонни работала на пределе своих возможностей, выбиваясь из сил. У нее в жизни в то время было несколько действительно серьезных проблем. Она ждала ребенка от мужчины, за которого больше не хотела выходить замуж, а на работе ее боссом оказался весьма требовательный и при этом подлый и нечистый на руку человек из офиса федерального прокурора. В ходе борьбы со Стерном она нередко выходила из себя, особенно на начальной стадии процесса, и, глядя на него, невольно презрительно щурилась, ожидая от него каких-то новых трюков и уловок. Именно это выражение Сэнди вдруг увидел на ее лице и сейчас. Сонни сразу же поняла, что Сэнди собирается усесться сразу на два стула – а именно сначала попробовать добиться продолжения процесса и вынесения вердикта нынешним составом жюри, а затем, если что-то пойдет не так, подать апелляцию на том основании, что Кирилу было отказано в снятии обвинений без всяких причин. Судьям всегда очень не нравится, когда с ними пытаются играть в такие игры.

– С вашей стороны будет какой-то ответ, мистер Эпплтон? – осведомляется Сонни.

– Для признания процесса прошедшим с нарушениями нет оснований, ваша честь. Даже при условии, что обвинение в убийстве снято, мы были уполномочены доказать, что прием препарата «Джи-Ливиа» в ряде случаев приводил к смерти пациентов, и сделали это.

– Нет, не сделали, – язвительным тоном возражает судья. – В своих попытках доказать, что подсудимый совершил противоправные действия, вы не можете выходить за пределы тех фактов, о которых он не знал. Между тем доктор Пафко никогда не сталкивался с прямыми свидетельствами того, что кто-то из пациентов в самом деле умер. В его понимании все это были лишь слухи. Сообщения о смертях требовали проведения расследования, и они сами по себе отчасти подтверждали ваши обвинения. Но рыдающие родственники умерших, свидетельские показания о доле выживших больных, которых лечили препаратом «Джи-Ливиа», не говоря уже о необоснованных заявлениях, что мы имеем дело с самым тяжким преступлением за все время существования нашей судебной системы, – все это неуместно в рамках данного процесса. Присяжные не должны были ничего этого видеть и слышать.

У Стерна радостно екает сердце – в его душе возникает надежда, что Сонни все же объявит процесс прошедшим с нарушениями.

Между тем судья с недовольным выражением лица подпирает лицо ладонью, а пальцами другой руки начинает барабанить по своему ежедневнику. Сидя в этой позе, Сонни на какое-то время задумывается.

– А если я отклоню ваше ходатайство, мистер Стерн, что в этом случае предложит защита? – интересуется она.

– Мы закончим, ваша честь, – отвечает адвокат. Он говорит это с самым искренним видом, и это немного успокаивает судью.

– То есть ваш подзащитный откажется от права дать собственные показания, которое предоставляется ему Пятой поправкой? – уточняет Сонни.

– Да, откажется.

– И ваш клиент полностью обо всем проинформирован – в том числе о том, что вы не будете приводить аргументы в поддержку вашего ходатайства о признании процесса прошедшим с нарушениями?

– Да, проинформирован.

– Хорошо, – подытоживает Сонни. – Хорошо. Учитывая то, что защита отказывается приводить доводы в пользу своего ходатайства о признании нарушений на процессе, я это ходатайство отклоню. Я сделаю это по той причине, что совершенно очевидно: защита сделала стратегический выбор в пользу вынесения вердикта на этом процессе, этим составом жюри. И это ее право.

Своими формулировками Сонни явно пытается посчитаться со Стерном и ужалить его как можно больнее, что вполне понятно. Затем она подзывает Кирила и проводит довольно сложную, но необходимую по закону процедуру, которой в федеральном суде всегда сопровождается отказ подсудимого от дачи показаний. Когда процедура заканчивается, судья просит представителей обвинения и защиты представить ей свои пожелания по поводу напутствия присяжным – и назначает слушания по этому вопросу на три часа этого же дня. Стерны решают, что на них будет присутствовать Марта. Утром защита официально объявит перед присяжными о том, что ее представители закончили работу по делу, а затем представители обеих сторон выступят с заключительным словом.

– Я объявлю присяжным, что собираюсь отдать им дело для размышлений и вынесения вердикта завтра после ланча, – подытоживает судья.

* * *

Как и Декарт, которому, согласно легенде, лучше всего размышлялось в постели, Стерн уже много лет чаще всего тоже обдумывает и шлифует свои заключительные выступления на судебных процессах в кровати, держа под рукой поднос с едой и несколько желтых блокнотов. При этом записей он почти не делает. Вместо этого он прокручивает в уме аргументы, которые собирается использовать, и даже отдельные фразы, множество раз проговаривая в уме одни и те же слова, а иногда тихонько бормочет их вслух, чтобы наилучшим образом подобрать интонацию. Несмотря на свой возраст, он совершенно уверен, что все удержит в памяти и ничего не забудет.

Поскольку на этот раз Стерн решил прилечь днем, а еще вероятнее, по той причине, что, нарушая им же установленные правила, адвокат изредка скармливает маленькой собачке кусочек чего-нибудь вкусного, Гомер запрыгивает на кровать и устраивается рядом со Стерном. Старому адвокату приятно ощущать под рукой теплое тело песика, его густую шерсть, его дыхание и биение маленького сердца.

В данном случае улечься в постель – хорошая идея не только потому, что это стало для адвоката своеобразной привычкой. На то есть и другие причины. Стерн сказал Кирилу правду – процесс измотал его, потребовав больше сил, чем те, которыми он располагал. В последние два дня у него все чаще случались приступы тахикардии, когда сердце трепыхалось в груди, словно испуганная птичка. Он торжественно обещает самому себе, что вызовет Ала, своего личного врача, как только жюри будет проинструктировано, но при этом сам не очень-то себе верит.

То, что он хочет сказать по поводу самого дела, сформулировать нетрудно. Хорошее заключительное слово адвокат, по сути, готовит на протяжении всего судебного процесса, каждую его минуту. В конце концов, поскольку Стерн уверен, что в ходе процесса все делал правильно, он дает своему организму то, в чем тот больше всего нуждается, и задремывает. Просыпается он уже ночью и понимает, что его больше всего волнует не судьба Кирила, а его собственное прошлое. У него по-прежнему хорошая кратковременная память, но он прожил такую долгую жизнь, что не уверен, следует ли считать правдой некоторые его давние воспоминания или же они всего лишь плод его воображения. Он больше не уверен в том, что Питер в самом деле в детстве страдал лунатизмом, и вид мальчика в пижаме, погрузившегося в наполненную ванну так, что на поверхности остались только глаза и ноздри, – это реальная картина, а не сцена из какого-то фильма, отпечатавшаяся у него в мозгу. И действительно ли Клара была такой черствой и эмоционально непроницаемой, какой она представляется ему сейчас? Он никогда не считал себя несчастным в браке, но теперь, когда жизнь его угасает, не может вспомнить водопада счастья, испытанного в хорошие времена. Да, конечно, рождение детей стало абсолютным счастьем. И сила и чистота его любви к жене в начале их отношений были реальными. Но именно ее открытость перед ним на раннем этапе их брака давала ему ощущение того, что между ними действительно происходит что-то особенное. Однако время шло, и жена постепенно становилась несчастной. Впечатление, что жизнь ее не сложилась, все глубже и глубже проникало в ее душу и становилось все более всеобъемлющим. Взрослые годы не только не помогли ей исправить все то, что было заложено в детстве, но и еще больше усугубили ситуацию. Клара становилась все более отстраненной и закрытой, общаться с ней становилось все труднее и труднее. И она хоть и тонко, но при этом безжалостно давала Стерну понять, что многие из ее проблем связаны с ним.

Хотя Стерн никогда не думал об этом, пока Кирил ни вошел в его офис, теперь он, как ему кажется, понимает, что сблизило Клару и Донателлу как подруг. По-видимому, отнюдь не их обоюдная любовь к симфонической музыке, а то, что у обеих женщин невыносимые мужья. Они были невыносимыми по-разному, но оба по-настоящему не пытались сделать своих жен счастливыми. Стерн подозревает, что ни Клара, ни Донателла не поднимали эту тему, общаясь друг с другом. Для этого у обеих женщин было слишком сильно развито чувство собственного достоинства. Но ему больно даже представить, как они выражали свое неодобрение по отношению к собственным супругам, укоризненно кивая, обмениваясь взглядами презрительного хмыканья. Неужели и он был таким же эгоистичным шутом, как Кирил? Да еще и без Нобелевской премии в качестве хоть какой-то компенсации.

Стерн никогда не считал, что он идеальный партнер для Клары, лишенный серьезных недостатков. Он просиживал в офисе со своими сигарами, книгами, телефоном и клиентами с семи утра до девяти или десяти вечера. Когда он возвращался домой, дети были накормлены, выкупаны и уложены. Клара ждала его в гостиной с книгой на коленях, с включенной едва слышно классической музыкой, воспроизводимой на высококлассной аппаратуре, а в воздухе ненавязчиво пахло разогретым ужином. В доме царили порядок, атмосфера достатка и уюта. Его супруга походила на какого-то шведского министра, персонажа одного из фильмов Бергмана, который подвергался экзистенциальной пытке тишиной и полутьмой.

Теперь, когда на склоне лет он оглядывается на прожитую жизнь, словно озирая некий холмистый ландшафт, шок от самоубийства Клары до сих пор кажется ему чем-то вроде упирающегося в небосклон высотного здания. На протяжении десятилетий он пытался преодолеть душный морок чувства вины. Сейчас он полагает, что они с Кларой сделали все, что в их силах. Она не сумела справиться со своей депрессией, а он, учитывая сложность и неустроенность его жизни в молодые годы, невольно был рабом собственных тревог и опасений. Какая-то часть его души пытается бунтовать. Он сделал все что мог, что еще от него требовалось? Но разве не то же самое всегда говорят все люди? Можно ли считать это истиной – или же это всего лишь оправдание того, что он прожил свою жизнь так, как хотел, и не думал при этом о жизни жены? Клара покончила с собой в начале эпохи прозака, но категорически отказалась следовать советам тех, кто рекомендовал ей принимать это лекарство. Она хотела оставаться собой, не желала лишиться своего «я».

Был бы сегодняшний Сэнди Стерн, впоследствии муж Хелен, в свое время достаточно чутким и внимательным, чтобы хоть немного смягчить, умерить сжигавшее душу Клары отчаяние? Можно ли считать неприятной, отвратительной, разочаровывающей правдой то, что он попросту поленился предпринять необходимые для этого усилия и в какой-то момент стал понимать, что без нее его жизнь могла бы быть более счастливой? Что смерть Клары освободила его? Да, его дети страдали. Но с Хелен Стерн обрел успокоение и способность радоваться жизни. Нет, Мозес не смог бы выстроить против Стерна обвинение в убийстве. Но адвокат в течение многих лет чувствовал, что Клара стоит на краю пропасти. Нет, Стерн не толкал ее и даже не кричал ей в ухо, чтобы напугать. Но он не помог ей и предоставил в одиночку противостоять буре.

Да, это была почти невыносимая правда, что-то вроде пытки, нечто похожее на операцию на сердце без использования анестезии. По крайней мере, Стерн хотя бы в этом превзошел Кирила, который не задавался подобными вопросами, потому что не выдержал бы и минуты такой боли. Но даже при этом Сэнди не мог сказать, кто из них в итоге выглядит лучше.

* * *

Конечно же, всему рано или поздно приходит конец. Сама жизнь рано или поздно заканчивается, как и все остальное. Приняв утренний душ, Стерн смотрит на себя в зеркало и понимает, что непреодолимый ход событий не остановить. Реальность состоит в том, что к концу этого дня он станет уже бывшим судебным адвокатом. Он потратил столько жизненной энергии в залах суда или обдумывая те или иные свои действия в ходе уже происходящих или будущих судебных процессов, что не в состоянии даже приблизительно представить, как будет чувствовать себя, когда все это останется где-то позади. Понимая, что такое заявление прозвучало бы просто ужасно, он тем не менее уверен, что перенести окончание юридической карьеры для него будет тяжелее, чем примириться с потерей Хелен. Он любил Хелен, и каждый день жизни с ней становился более полным и насыщенным, чем он был бы без нее. Но ее смерть стала для него напоминанием о неких фундаментальных основах существования. Например, о том, что есть нечто – дух, душа, какой-то ее фрагмент, что-то загадочное, неуловимое, вечное, составляющее его собственную суть. То, что всегда присутствовало в мире, было его ипостасью и в пять, и в пятнадцать лет. Какое-то невидимое глазу пространство, в пределах которого он всегда тот, кто есть. Он может представить себе своих внуков и правнуков, живущих своей жизнью в мире, где его уже не будет: как они оканчивают школы и вузы, вступают в брак, мучаются и переживают, сталкиваясь с проблемами и разочарованиями, и даже как они умирают. Он в состоянии представить, как тают льды на полюсах планеты и как океанские волны захлестывают Майами. Но вот вообразить себе, что на свете не будет некой микрочастички его самого, что она, будучи его вселенной, исчезнет навсегда, он почему-то не может. Это, впрочем, не означает, что он никогда не сможет примириться с этим. Потому что есть вечный закон жизни, который гласит: он должен это сделать.

Стерн появляется в офисе рано утром и начинает готовиться к предстоящему. Он перебирает и пересматривает вещественные доказательства, которые собирается представить на рассмотрение присяжных и которые Пинки будет демонстрировать на мониторе в виде слайдов. Закончив с этим, он занимает свое любимое место у окна, чтобы насладиться видом просыпающейся природы, которую утро расцвечивает своими красками. И вдруг ему в голову снова приходит мысль о карьере. Он задумывается о том, стоило ли все, что он делал, затраченных сил. Собственно, у него нет сомнений, что это так. Некоторые люди говорят в таких ситуациях о справедливости закона. Но Стерн считает, что эти слова не всегда соответствуют действительности. Слишком часто в залах суда, где рассматриваются уголовные дела, отчетливо попахивает, как на бойне, страхом и кровью. По сути, это очень тяжелое и неприятное дело – обвинять, судить, карать. Но, по крайней мере, закон пытается хоть как-то управлять мечом Немезиды, не допускать, чтобы общество обрушивало свой гнев на кого попало. В делах людей никогда не наступит полного торжества справедливости. Но стремиться к этому все равно необходимо.

В 8.30 Cтерн направляется в приемную, чтобы встретиться с Мартой.

– Итак, миссис Акуаро, – говорит он, обращаясь к дочери так, как ее обычно называют в местах, не имеющих отношения к ее работе, например в школе, где учатся ее дети. Теперь ее будут называть так гораздо чаще. – Вот ты и закончила свою карьеру. Как себя чувствуешь?

– Я знаю, папа, что этот процесс убивает тебя, но должна признаться: я не собираюсь пропускать такое зрелище. Даже подумать страшно – чья-то свобода зависит от того, как ты сработаешь. В отличие от тебя, у меня никогда не вызывала энтузиазма такая ситуация. И прочие подобные «радости».

– Неправда, – возражает Стерн. – Ты очень хороший юрист – точнее, была очень хорошим юристом.

– С этим я согласна. Но я никогда не была Сэнди Стерном.

– Считай, что тебе повезло. Но мы с тобой были замечательными партнерами.

– С этим я тоже соглашусь.

Марта обнимает отца за плечи. Они на короткий момент приникают друг к другу.

Зная, что оба Стерна заканчивают свою карьеру, все сотрудники фирмы выстроились в ряд, чтобы попрощаться с ними. Сэнди идет вдоль всей шеренги, обмениваясь с коллегами рукопожатием, и ему кажется, что они с дочерью проходят сквозь галерею поднятых мечей своих боевых соратников. Он лично благодарит каждого за работу, за те многие часы, которые они вместе с ним и с Мартой посвятили клиентам фирмы. Уже у двери Стерн оборачивается и, приложив руку к сердцу, отвешивает всем поклон, а затем берет Марту под руку.

– Что ж, давай еще разок выйдем на арену и перебьем кучу зомби.

32. Завершение процесса

– Леди и джентльмены, господа присяжные, – произносит Алехандро Стерн.

Встав со своего места, он опирается обеими руками на набалдашник трости и становится немного похожим на лодочника, собирающегося оттолкнуться шестом от дна. Одет он точно так же, как во время открытия процесса: синий костюм, белая рубашка, репсовый галстук в красно-синюю полоску. Этот галстук ему когда-то подарила Клара – он тогда впервые после ухода из юридической фирмы отца выступал адвокатом в суде. И какими бы ни были капризы моды, он с тех пор всегда надевал его, выступая с заключительным словом.

– Я очень, очень старый человек. К сожалению, вы все наверняка это заметили. – Присяжные улыбаются в ответ на эти слова – все до единого. Это хороший знак. – Я значительную часть жизни провел, выступая в залах суда или обдумывая свои выступления. Немногие из этих залов были так же великолепны с архитектурной точки зрения, как этот.

Стерн, подняв явно пораженную артритом руку, широким жестом обводит потолок с лепными украшениями и великолепные светильники.

– Но все они тем не менее были замечательными. Потому что люди собирались и собираются в них для того, чтобы вершить правосудие. Этим занимаемся мы все – юристы и зрители, судья, судебные служащие, вы как присяжные заседатели. Мы все сходимся вместе для осуществления одного и того же исключительно важного дела. Я говорю «исключительно важного», потому что общество, вся цивилизация не могут существовать без точной и надежной системы определения, что есть добро и что есть зло, что правильно, а что нет. Без системы, которая наказывает тех, кто представляет опасность для других людей, и освобождает от наказания тех, кого обвинили несправедливо. Простите меня за то, что все выглядит так, будто я читаю вам лекцию. Вы – мое последнее жюри присяжных. Поэтому, когда бы я в дальнейшем ни подумал о моей карьере судебного адвоката, которая сейчас заканчивается, я неизбежно буду вспоминать именно ваши лица. Так что я надеюсь, что вы простите меня, если я, говоря о деле Кирила Пафко, поделюсь с вами кое-какими уроками, которые я усвоил в течение жизни.

Сэнди обводит присяжных долгим взглядом – возможно, припоминая свой жизненный путь, в конце которого волны реки времени вынесли его туда, где он находился сейчас.

– Признаюсь, не каждый мой клиент таков, как Кирил Пафко, человек, вся жизнь которого была посвящена служению человечеству. Думаю, вы поймете меня, если я скажу, что считаю для себя честью и горжусь тем, что я защищаю здесь его интересы. Поймете вы и мою радость по поводу того, что я могу сказать вам: обвинения против доктора Пафко являются безосновательными и совершенно бездоказательными. И я счастлив, что имею возможность сделать это в кульминационной точке моей профессиональной карьеры. Но даже когда я представлял клиентов, чей жизненный путь не столь блистателен, как у Кирила, я был рад выполнять эту работу. По моему мнению, то, чем я занимался на протяжении более чем полувека, – это защита свободы. Именно она, чьим олицетворением является Статуя свободы, была моим клиентом в каждом из дел, которыми мне доводилось заниматься. В каждом из этих дел я отстаивал право любого американца оставаться свободным – до того момента, пока государство не находило доказательств, неоспоримо свидетельствующих о виновности подсудимого. Мы живем в стране, где, в отличие от многих других государств, людей не сажают за решетку по одному лишь подозрению. Или потому, что они чем-то не угодили властям. Мы живем в стране, которая свято блюдет права каждого человека и исходит из знакомого нам всем принципа, согласно которому лучше отпустить сотню виновных, чем осудить одного невиновного. Поэтому так тяжело бремя доказательства вины подсудимого, лежащее на государстве.

Тут Стерн делает небольшую паузу, а затем продолжает:

– Это ужасно – быть осужденным за преступление. Для такого человека, как Кирил Пафко, это конец – во всех смыслах слова. Конец его долгой жизни уважаемого члена общества. И, разумеется, его медицинской карьеры. Конец. И вы это знаете. Вам не нужны мои объяснения по поводу того, что за этим может последовать. Но, пожалуйста, примите мою благодарность, а также благодарность Кирила, за то, что вы выполняете свой долг с полным пониманием, какая на вас лежит ответственность и какими серьезными будут последствия ваших размышлений и решения, к которому вы придете.

Наша судебная система, в которой вы сегодня играете центральную роль, и наш институт присяжных заседателей уходят корнями в прошлое на восемь веков. В Великой хартии вольностей король Великобритании дал обещание, которому наше правительство следует и сегодня, клятву, согласно которой в таких делах, когда обвиняемый, представший перед судом, ставит на карту свою свободу и жизнь, когда чье-то существование может навсегда измениться, – принятие решения будет не в руках государственных чиновников, не в руках группы юристов и даже не в руках такого блестящего, отличающегося невероятными способностями судьи, как судья Клонски. – Стерн смотрит на Сонни и отвешивает ей тщательно выверенный, неглубокий, но весьма почтительный поклон, на который она с некоторой задержкой отвечает. – Нет, решение будут принимать не они. Это сделают такие же люди, как Кирил Пафко. Они живут и работают там же, где он, там же посещают церковь, ходят по тем же улицам. Какая же это замечательная идея. Подумайте об этом, пожалуйста. Да, мы выбираем наших лидеров. И когда наше правительство принимает серьезные решения – как расходовать национальный бюджет, как строить отношения с другими государствами, устанавливать налоги или финансировать наши пенсионные выплаты, – все эти вопросы не доверяют простым людям, хотя иногда прислушаться к их чувству здравого смысла и в таких случаях было бы не лишним.

Адвокат улыбается, и присяжные отвечают ему улыбками.

– Так называемым простым людям поручают принимать только одно решение – виновен подсудимый или невиновен, наказывать его или нет. Потому что на самом деле вы вовсе не простые. Вы – добропорядочные граждане, честные люди – знаете, что такое хорошо и что такое плохо, ничуть не хуже, чем прокуроры, адвокаты или судьи. И поэтому только вы, члены жюри – не судья, не прокурор, не адвокат, – только вы, будучи совестью и голосом нашего общества, вынесете вердикт по этому делу. Никто не будет критиковать и вообще каким-либо образом оценивать ваше заключение. Вердикт, который вы вынесете, будет верным и справедливым по одной простой причине: потому что вы все решите, что он именно таков.

Тут Стерну снова приходится ненадолго замолчать, чтобы перевести дыхание.

– Прожитая жизнь научила меня относиться к присяжным с величайшим уважением. Кирил Пафко удостоился Нобелевской премии в области медицины. Нобелевской премии. Он в самом деле гений. Но мне известно, что он знает: вы все, двенадцать человек, которые будут размышлять перед вынесением вердикта, – вместе вы умнее, чем он. Да, в основе этого дела лежат сложные государственные регламенты и инструкции, непростые научные проблемы и тайны, касающиеся того, что именно вызывает и лечит рак. И, разумеется, сложнейшие юридические вопросы. Но вместе вы разберетесь, что именно главное в этом деле и какое решение по нему должно быть принято. И все же, приступая к решению стоящей перед вами задачи, вы должны уметь произносить слова, которые являются самыми трудными на свете, я, будучи старым человеком, могу вам это сказать совершенно точно. Вот эти слова: «Я не знаю». – Стерн делает несколько шагов вперед и, минуя Пинки, трогает ее за плечо. – Когда мы говорим «я не знаю», мы порой сами себе начинаем казаться глупыми и никчемными. Или необразованными. Эти слова – «я не знаю» – в какой-то момент могут даже заставить нас признаться самим себе, что наша жизнь не имеет смысла. Но вы должны войти в совещательную комнату, набравшись мужества, и произнести эти слова – если сочтете, что они уместны. Потому что это именно то, что означает вердикт «невиновен». Эти слова, попросту говоря, означают вот что: «мы не знаем, не знаем наверняка». «Невиновен» – это не означает «невинен», во всяком случае не обязательно означает. «Невиновен» – это означает немножечко другое. Если вы говорите «невиновен», это значит, что вы все вместе как жюри присяжных говорите примерно следующее: «Мы тщательно изучили обвинение и доказательства, и у нас не сложилось определенного мнения. Мы не знаем наверняка, что то или иное решение будет правильным». Это негодный ответ, если речь идет о школьном экзамене. Но не в совещательной комнате присяжных. Не надо в этом случае чувствовать себя так, словно вы не справились, придя к такому заключению. Собственно, это ваша святая обязанность – сказать эти слова, если это правда. Вы должны признавать человека виновным, только если вы в этом непоколебимо убеждены и у вас нет на этот счет никаких обоснованных сомнений. Но если такие сомнения остаются – в этом деле, честно говоря, именно так и должно быть, – так вот, если у вас все же есть сомнения, значит, ваш долг состоит в том, чтобы вернуться в зал суда и, встав перед всеми нами, сказать слова, которые по своей сути будут означать: «Мы точно не знаем». Вы уже поклялись перед богом или какой-то другой святыней вынести справедливый вердикт. И если ваше решение окажется тем, которое можно выразить фразой «мы точно не знаем», значит, принесенная вами клятва обязывает вас сказать: «невиновен».

Умолкнув, старый адвокат обводит глазами ложу присяжных.

– Что касается этого дела, то в нем есть кое-какие факты, не вызывающие сомнений. В базу данных внесли изменения. Это доказано. Акции были проданы. Тоже доказано. Но мы не знаем точно, как именно эти факты произошли.

Остановившись на секунду, Стерн, медленно расхаживающий по подиуму, слегка опирается на стол защиты. Из-за бушующего в крови адреналина ему кажется, что в груди у него вместо сердца лихорадочно скачет белка в колесе. Он замечает озабоченное выражение на лице Марты и тут же подмигивает ей, давая понять, что справится.

– В кратком изложении своей заключительной речи, которое вручил мне мистер Фелд перед началом моего выступления, он изложил основные пункты обвинения, особо выделив факты, которые мистер Эпплтон и его команда должны доказать совершенно безоговорочно. А также пояснил, насколько доказательная база, с его точки зрения, соответствует закону. Я уверен, что в ходе этого процесса он произвел на вас впечатление своим умом. Но он не сделал акцента на тех аспектах, которые являются наиболее слабыми местами в позиции обвинения. И это хорошо, потому что это моя работа, а не его. Начну с очевидного. В нескольких пунктах обвинения федеральный прокурор и его люди утверждают, что Кирил Пафко совершил мошенничество. При этом в разных моментах упоминаются различные жертвы этого якобы совершенного преступления – Управление по контролю за качеством пищевых продуктов и медикаментов, страховая система «Медикэйр», пациенты, которых лечили препаратом «Джи-Ливиа» и которые якобы принимали неправильно маркированный препарат. Но во всех этих случаях речь идет об одном и том же обвинении – в мошенничестве. Так я и буду его называть, поскольку речь идет об одном и том же преступлении, которому прокурор и его команда дают несколько разных названий. И давайте начнем с тех элементов доказательной базы, которые отнюдь не свидетельствуют о том, что УКПМ или кто-то еще был обманут или введен в заблуждение.

Стерн приосанивается и, выдержав еще одну небольшую паузу, приступает:

– Представители УКПМ, которые давали в вашем присутствии свидетельские показания, – вовсе не плохие люди. Они хорошие люди, которые стараются защитить всех нас. Мы с Кирилом знаем это. Но они чиновники. Они устанавливают правила. И, как родитель ребенка или, скажем, прокурор, чиновник хочет, чтобы установленные им правила соблюдались. Чиновники бывают недовольны, когда эти правила нарушаются. И действуют, руководствуясь этим чувством недовольства или даже гнева. «Джи-Ливиа» – замечательное лекарство. Вы слышали показания нескольких свидетелей, которые объяснили, что этот препарат спасает человеческие жизни. – Тут старый адвокат осмеливается едва заметно прикоснуться пальцами к собственной груди. – Временами я невольно размышлял, не получилось ли так, что единственным доказанным нарушением в рамках этого дела было то, что УКПМ своими действиями убрал «Джи-Ливиа» с рынка, в результате чего тысячи человеческих жизней угасли раньше времени.

Тут Фелд впервые выступает с протестом:

– Ваша честь, нет никаких доказательств, которые свидетельствовали бы об этом.

Сонни мрачно смотрит на Фелда, причем не сводит с него глаз гораздо дольше, чем мог ожидать Стерн.

– Что ж, – говорит она наконец, – я поддержу протест, но по той причине, что слова мистера Стерна не совсем уместны. Предметом данного судебного разбирательства являются не УКПМ и его решения, так что не важно, существуют или отсутствуют какие-либо доказательства на этот счет.

Формулировка, к которой прибегает судья, ясно дает понять, что в данном случае она дает пару очков защите. Стерн продолжает:

– Прошу извинить меня за прямоту, но мистер Фелд обошел молчанием один очень важный пункт. Он сказал… – Тут Стерн начинает медленное движение к столу защиты, на котором лежит блокнот с желтыми страницами. Взяв его в руки, он переворачивает одну из страниц и продолжает: – Мистер Фелд заявил: «Конечно, если бы УКПМ были известны подлинные данные клинических испытаний, оно никогда бы не выдало лицензию на «Джи-Ливиа». На это я хочу сказать – вы это серьезно? «Конечно» – это не доказательство. Мнение мистера Фелда по поводу того, что бы правительственные чиновники могли сделать, или сделали бы, или должны были сделать, это никакое не доказательство. Доказательствами являются только те реальные свидетельства или вещдоки, которые представлены в этом зале суда. А какие свидетельства вы слышали? Вспомните, пожалуйста, о весьма умелом перекрестном допросе Мартой доктора Робб. Будьте снисходительны, простите мне мою отцовскую гордость, но припомните, пожалуйста, в чем доктор Робб призналась, отвечая на вопросы Марты. Что она, доктор Робб, если бы ей были известны все обстоятельства, вскрывшиеся теперь, не стала бы однозначно утверждать, как она это сделала, что препарат «Джи-Ливиа» не продемонстрировал своей безопасности…

– Возражаю, – заявляет Фелд. – Доктор Робб сказала совсем не это.

– Протест отклонен, – подает голос Сонни. – Присяжные слышали свидетельские показания и сами могут вспомнить, что было сказано. Мистер Стерн имеет право ссылаться на то, что он считает обоснованными выводами, а у мистера Эпплтона будет возможность ему ответить. Так что члены жюри сами разберутся, кто из них прав. Продолжайте, мистер Стерн.

– Спасибо, судья Клонски, – говорит Стерн, а затем поднимает перед собой указательный палец таким образом, словно хочет прояснить некое недоразумение. – Я повторю еще раз. Из того, что сказала доктор Робб, ясно следует: если бы она знала все то, что мы знаем сегодня, даже про смерти пациентов от аллергических реакций – да, даже про это! – лекарство было бы одобрено и выпущено в свободную продажу. Ведь нельзя не учесть того, что «Джи-Ливиа» спасал многим пациентам жизнь. И совершенно очевидно, что гособвинение не представило безоговорочных доказательств обратного, хотя ему следовало это сделать.

Старый адвокат устраивает себе еще одну короткую передышку, чтобы хоть немного восстановить дыхание. Когда ему это частично удается, он, собравшись, продолжает:

– Как недавно еще раз упомянула судья Клонски, при том, что защита в конце процесса выступает один раз, обвинение делает это дважды. Мистер Фелд передал мне свои тезисы, на которые я сейчас отвечаю со стороны защиты. Когда я закончу, мистеру Эпплтону будет предоставлено право ответить мне, представив так называемые пояснения к основным пунктам моей речи. Я понимаю, что все это может показаться вам несправедливым – я имею в виду тот факт, что федеральному прокурору и его команде предоставляется возможность обратиться к вам дважды, а нам, защитникам, – только один раз. Честно говоря, такой порядок мне самому всегда казался несправедливым.

Стерн улыбается, довольный собой, и несколько присяжных следуют его примеру. Что ж, они как минимум могут оценить его чувство юмора, что тоже не-плохо.

– Но, – спохватывается старый адвокат, – в законе по крайней мере есть объяснение этому. На гособвинение во время суда по уголовному делу ложится тяжелое бремя – оно должно неопровержимо доказать, что подсудимый виновен. Защита же, в отличие от обвинения, ничего не должна доказывать. Так гласит закон. И именно по той причине, что на представителей обвинения ложится упомянутый мной тяжкий груз, нам придется предоставить им возможность произнести заключительное слово.

Подозреваю, что вам уже ясно, что Мозесу и мне и раньше доводилось выступать в тех ролях, в которых мы выступаем сегодня: ему – в роли обвинителя, мне – в роли защитника. Так что я могу более или менее точно предсказать, что именно скажет мистер Эпплтон. Сейчас, когда у меня есть возможность обратиться к вам, я постараюсь сделать все возможное, чтобы ему ответить. Но, конечно, федеральный прокурор не давал мне никаких тезисов своего выступления. И если получится так, что он скажет что-то, на что я, по-вашему, не ответил, сделайте следующее. Вернувшись в совещательную комнату, спросите самих себя: а как бы возразил на это Сэнди? Как я уже вам говорил, я верю в ваш разум. Вы умнее меня и вместе сможете найти правильный ответ. Чтобы доказать, что человек виновен в мошенничестве, причем в разнообразном мошенничестве – в обмане с помощью электронной почты, телефонных разговоров, в лжи представителям УКПМ или системы «Медикэйр», – его вина должна быть подкреплена некими «материалами». Это вам может рассказать судья Клонски. Да, это довольно странное слово – «материалы». Оно не из тех, которые большинство людей употребляют каждый день. Его используют разве что в тех случаях, когда говорят о необходимости сшить новые занавески.

Тут в зале раздается сдержанный смех. Смеются, в числе прочих, и три женщины, сидящие в ложе присяжных, причем одна из них, к удивлению Стерна, женщина-бухгалтер.

– Однако, – продолжает адвокат, – когда речь идет о законодательстве и юриспруденции, у этого слова есть специфическое значение. И смысл этого значения, как подтвердит вам судья Клонски, состоит в том, что ложь, к которой якобы прибег подсудимый, специально предназначалась для того, чтобы ввести в заблуждение УКПМ, или была в принципе способна это сделать. Так ли это, то есть является ли ложь, приписываемая подсудимому, «материальной» – это решать вам, а не гособвинению. И это решение вы должны принять, нисколько не сомневаясь в том, что оно является верным. Так что перед вами неизбежно встанет вопрос: материальна ли ложь, приписываемая подсудимому? Другими словами, имел ли реальное практическое значение тот факт, что часть данных о результатах клинических испытаний подделана? Если помните, официальный представитель УКПМ сказала: «Сейчас, зная все то, что нам известно сегодня, и при условии принятия всех необходимых мер предосторожности, я не уверена, что сказала бы, что препарат «Джи-Ливиа» не может быть выпущен на рынок». Можно ли однозначно и безо всяких сомнений считать преступлением то, что, как оказалось по прошествии определенного времени, не имеет значения? Конечно, решать вам. Но это первый момент, указывая на который, я хочу спросить у вас: «Вы в самом деле в этом уверены? Вы действительно уверены, что речь идет о преступлении?»

Стерн умолкает и долго, хмуро смотрит на присяжных. Они слушают и явно размышляют над его словами. Таким образом, предложенные Стернами парадоксальные аргументы сводятся к следующему. Да, Кирил пытался обмануть УКПМ, но по большому счету это не имело никакого практического значения. Да, Кирил не доложил о смертях пациентов, но инструкции, требующие обязательного представления подобных докладов, опять-таки, по сути, бесполезны, поскольку отсутствие докладов фактически никак не повлияло на исход дела, как признала доктор Робб. Двенадцать человек, сидящие в ложе присяжных, судя по всему, с полной серьезностью обдумывают эти вопросы.

Стерн между тем продолжает:

– Далее. Основное доказательство гособвинения, касающееся изменений, внесенных в базу данных, и якобы имевших место ложных заявлений Кирила, базируется на показаниях доктора Венди Хох. Доктор Хох утверждает, что она говорила по телефону с человеком, который представился как «Кирил Пафко». Она не записала это имя во время разговора, но теперь утверждает, что сделала это. Итак, представим себе на секунду, что ее телефонным собеседником в самом деле был Кирил. Я уверен, что с учетом всех бед и неприятностей, которые из-за изменений в базе данных обрушились на Кирила, вы ждали от меня настоящей атаки на доктора Хох. Возможно, вы ожидали, что я буду делать упор на том, что доктор Хох солгала по поводу содержания того телефонного разговора. Да, она солгала. Сначала тогда, когда ее руководители стали задавать ей вопросы после появления осенью 2018 года первых негативных публикаций в прессе по поводу «Джи-Ливиа», в том числе с указаниями на то, что результаты клинических испытаний вызывают вопросы. Своему боссу в компании «Глоубал» она сказала, что понятия не имеет о том, каким образом изменены результаты в базе данных. Да, она солгала, а потом явилась сюда и приняла присягу, попросив вас верить ей. Среди юристов бытует старая пословица: тот, кто соврал в чем-то одном, врет во всем. Когда имеешь дело с лжецом, невозможно понять, где правда, а где вранье, чему можно верить, а чему нет. Ложь доктора Хох, в которой она сама признается, дает вам полное право не принимать во внимание все, что она говорила. Но давайте представим себе такую ситуацию. Допустим, вы, члены жюри присяжных, говорите: мы слышали Венди Хох, мы понимаем, что она солгала, чтобы не потерять работу, но мы не станем по этой причине игнорировать ее показания… А теперь позвольте мне рассказать вам, что на самом деле могло произойти.

Стерн всегда гордился своей изобретательностью в придумывании якобы данных каким-то из свидетелей показаний, или, как их называют в юриспруденции, «гипотез невиновности». Он умел в таких случаях строить целые воображаемые истории, опирающиеся на слова «что, если». Проблема для адвоката защиты, особенно если его клиент сам не давал показаний в ходе процесса, состоит в том, что присяжные могут не потерпеть бесконечной цепочки утверждений в духе «как это все могло бы быть». Рано или поздно они начинают думать: «Очень интересно. Какое богатое воображение. Но ваш клиент знает, как все было на самом деле. И вы тоже. Так что перестаньте рассказывать нам сказки». В конце концов Стерн решает, что все же попробует использовать этот метод, но при этом станет внимательно наблюдать за присяжными, чтобы уловить момент, когда их язык тела скажет ему, что пора остановиться.

– Вы выдели, как вела себя Венди Хох, когда она в вашем присутствии давала свидетельские показания. Она хотела всем угодить. Она так волновалась, говоря по телефону с нобелевским лауреатом – независимо от того, кто на самом деле ее собеседник. Она пребывала в восторге от своей сопричастности к созданию такого невероятно важного лекарства, как «Джи-Ливиа», спасающего жизни людей. Ее также, несомненно, приводило в восторг то, что она участвует в деле, которое, по всей вероятности, позволит ее компании получить миллионы долларов дохода – если клинические испытания будут продолжены. Так что мы знаем, что по целому ряду причин Венди Хох очень хотела, чтобы Кирил Пафко был доволен. И, несмотря на ее ложь собственному руководству, вероятно, история, которую она поведала вам, правдива – в том смысле, что в своем стремлении потрафить человеку, который назвался Кирилом Пафко, она в самом деле сделала то, о чем он попросил.

Но что же он на самом деле ей сказал? Вспомните, какова процедура проведения клинических испытаний, какая она долгая и сложная и как высока в ней вероятность ошибки – даже при соблюдении всех инструкций и формальностей. – Стерн поднимает руку, давая знак Пинки, и она выводит на экран материала слайд. – Субъект клинических испытаний, а именно пациент, разумеется, так или иначе говорит с врачом и медсестрами о том, как именно они работают и что делают, а местные лаборанты проводят тесты – делают анализы крови, сканирование и так далее. Врач, медсестры и лаборанты передают собранную информацию специалисту-оператору, а он вводит ее в базу данных, за которой следит отдел контроля результатов. Если возникает какая-то проблема, кто-то в отделе контроля результатов, вроде Венди Хох, сообщает об этом супервайзерам из «ПТ». Те, в свою очередь, докладывают доктору Лепу. А Леп затем говорит со своим отцом и решает, следует ли информировать внешних контролеров безопасности.

По мере того, как Стерн перечисляет элементы системы клинических испытаний и объясняет, как они функционируют, на мониторе в графах таблицы с заголовком «Клинические испытания» одна за другой медленно появляются обозначающие их строчки. Для облегчения понимания схемы рядом с ней имеется движущаяся стрелка.

→ Пациент

→ Врач/Медсестра/Лаборанты

→ Отдел контроля результатов

→ Старший контролер клинических испытаний

→ Супервайзер исследовательского отдела «ПТ»

→ Медицинский директор «ПТ»

→ Внешние контролеры безопасности???

– Это похоже на детскую игру в испорченный телефон, когда мальчики и девочки шепотом по очереди передают друг другу какое-то сообщение, – продолжает Стерн. – Каждый ребенок повторяет стоящему слева от него приятелю или подружке то, что он только что услышал от стоящего справа. – Стерн для наглядности поворачивается поочередно в обе стороны и делает вид, что шепчет что-то воображаемому соседу. – Если игра начинается с фразы «голубое небо», в конце, на выходе, она превращается в нечто, что напоминает суть позиции гособвинения: «Я не понял, где мы».

Остроумная аналогия, приведенная Стерном, вызывает у присяжных хохот. Даже сидящей на судейском кресле Сонни, которая всегда отличалась острым чувством юмора, не удается подавить вполне различимый смешок. Мозес, да благословит его бог, укоризненно качает головой, но тоже не может удержаться от смеха.

– Я хочу сказать, – возобновляет свое выступление Стерн, – что при такой системе у людей есть основания сомневаться, в самом ли деле произошло то, о чем им доложили. По этой причине информация, внесенная в базу данных, должна тщательно проверяться, анализироваться и при необходимости корректироваться перед представлением ее в УКПМ, потому что в ней могут оказаться сведения, представляющие собой статистическую ошибку или погрешность. Судья Клонски скажет вам, что идеальной защитой от обвинений в мошенничестве является вера в то, что человека следует считать невиновным, если он действует без всякого намерения кого-либо обмануть, но при этом ошибается – по собственному недомыслию или из-за необоснованных надежд. У человека есть право на подобное заблуждение. А теперь вспомните, пожалуйста, что говорили многие свидетели: аллергические реакции, которые проявляются лишь на втором году применения лекарственного препарата или биологически активного вещества, – это что-то неслыханное. Такого попросту не бывает. Вспомните слова доктора Капеча, доктора Хох, доктора Робб. Подобные проблемы с препаратом, который прекрасно проявлял себя в течение целого года, – крайне странное, сбивающее с толку явление. В этом попросту отсутствует какая-либо логика. Словом, первая реакция любого опытного исследователя, таких людей, как Кирил или Леп, при получении информации, которая стала толчком к возникновению уголовного дела, была бы очень простой: они бы решили, что в базу данных, собранную «Глоубал», вкралась ошибка. Какой термин используют в подобных случаях? «Погрешность в данных». Это погрешность, то есть цифры, которые вроде бы являются частью данных, но на самом деле не имеют никакого реального статистического значения.

Мог ли такой человек, как Кирил Пафко, глядя на зашифрованную базу данных, подумать: «Это какая-то чепуха, просто погрешность»? Да, такая мысль могла у него возникнуть. Это логичный, разумный вывод, к которому он должен был прийти – без всякой задней мысли, – когда стал связываться по телефону с Венди Хох. Итак, на одном конце провода мы, возможно, видим Кирила – давайте сейчас будем исходить из этого, – у которого возникло вполне обоснованное сомнение по поводу сообщений о внезапных смертях пациентов. На другом конце провода находится Венди Хох, которая очень, очень хотела угодить нобелевскому лауреату. Вы слышали, как доктор Хох говорит по-английски. И, кстати, вы слышали, как говорю по-английски я. Слушая меня, нетрудно понять, что я родился не в этой стране. Уверен, время от времени я произношу какие-то слова так, что вы не сразу понимаете, что я имел в виду. Что ж, я стараюсь, как могу. А теперь представьте, пожалуйста, что происходит, когда на английском языке разговаривают два человека, которые оба родились не здесь. Вы ведь знаете, что Кирил Пафко провел свои молодые годы в Аргентине. Что же касается доктора Хох, то, повторяю, вы сами слышали, что она говорит на английском языке с трудом. Нет, конечно, доктор Хох разговаривает по-английски намного, намного лучше, чем я говорил бы на любом из диалектов китайского, которым я не владею вообще и на котором не могу произнести ни слова. Но она сама рассказывала вам, что именно проблемы с разговорным английским являются одной из причин того, что она предпочитает общаться по электронной почте.

Стерн медленно обводит взглядом присяжных.

– Учитывая все это, могли ли собеседники во время телефонного разговора не понять друг друга? Как по-вашему, мог один из них, имея вполне естественные сомнения и не желая верить, что тестируемый препарат способен вызвать внезапную смерть нескольких пациентов на втором году лечения, сказать что-то в таком роде: «Вы уверены, что это точные данные? Вы попросили исследователей их проверить – вдруг это результат компьютерного сбоя? Не могло ли случиться так, что пациентов, которые прекратили свое участие в тестировании, занесли в категорию умерших?» А Венди Хох – могла она подумать, что то, о чем ее собеседник говорит как о предположении, на самом деле случилось? Учтите еще и не очень хорошее качество связи – ведь разговор шел по международной линии. Два человека общаются по телефону на неродном для них языке, причем один из них говорит на нем с большим трудом. Они не видят друг друга и, соответственно, лишены подсказок, которыми бывают выражение лица и жесты собеседника. Можете вы с уверенностью сказать, что не произошло того, о чем я говорю? Может, Венди Хох потому поначалу и солгала своим руководителям? Ведь она вдруг осознала, что внесла в базу данных какие-то поправки, чего ее никто не просил делать? Разве она не могла сказать вам то, во что сегодня вынуждена верить, потому что на карту поставлена ее работа? С людьми нередко так случается – они помнят не то, что произошло на самом деле, а то, в чем они себя сами убедили. Вы можете быть полностью уверены в том, что она не могла просто неправильно понять слова Кирила, вопросы, которые он ей задавал? Мы этого не знаем. Мы не можем сказать этого наверняка. Не вызывает сомнения при этом одно – а именно то, как все это преподнесло гособвинение. То, что они сообщили вам изначально, – это неправда. Что-то не так с тем, как обвинение построило свою доказательную базу в самом начале этого процесса. Вы знаете, что они не доказали того, что обещали вам доказать. Теперь вы знаете, что их вступительное слово было совершенно некорректным.

– Протестую. – На этот раз со своего места встает Мозес. – Ваша честь, вы просили юристов, участвующих в процессе, не ссылаться на те элементы доказательной базы, которые решено не учитывать.

Стерн тут же отвечает, опередив судью:

– Спасибо за это напоминание, мистер Эпплтон. Я полностью в курсе того, что судья дала указание присяжным не обращать внимания на значительную часть доказательств из тех, на которые гособвинение пыталось опереться. Но речь о вашем главном свидетеле, докторе Иннис Макви.

Стерн переводит взгляд на судью. Сонни явно пытается подавить улыбку – она оценила то, как Стерн по сути заманил Мозеса в ловушку и заставил его самого говорить о тех доказательствах, упоминать которые она запретила.

– Продолжайте, – говорит она, обращаясь к Стерну.

– Совершенно очевидно, что в этом деле есть один человек – всего один, – кто знал, что использование «Джи-Ливиа» связано с риском внезапной смерти на втором году его применения. Только один человек. Иннис Макви.

Фелд, явно взбешенный, вскакивает:

– Это не то, что она сказала, ваша честь. Если человек чего-то не отрицает, это не означает подтверждения.

Сонни, глядя на Фелда, прищуривается.

– Достаточно, мистер Фелд. У вас было довольно времени, чтобы поговорить о доказательствах, – холодно говорит она. – Теперь пришла очередь выступать мистера Стерна, и он имеет право высказать свою точку зрения по поводу показаний свидетелей, так что не надо его перебивать.

Взгляд, которым сверлит судья своего бывшего подчиненного, кажется еще более жестким, чем ее тон. Когда Фелд усаживается на место, Мозес кладет ладонь на его руку и что-то весьма эмоционально шепчет ему на ухо. Стерн предполагает, что с этого момента протесты будет заявлять сам федеральный прокурор. Адвокат делает паузу, наблюдая за всем этим, и надеется, что на происходящее обратят внимание и присяжные. Затем он продолжает:

– Иннис Макви сказала своим друзьям, Неукриссам, что с лекарством есть проблемы, что произошло несколько внезапных смертей пациентов, принимавших «Джи-Ливиа» уже второй год. Неукриссы связались с врачами и установили, о каких именно пациентах идет речь, чтобы от имени их родственников подать иски против «ПТ». В какой-то момент, чтобы скрыть роль, которую сыграла в этой истории Иннис Макви, они рассказали о смертях пациентов репортеру «Уолл-стрит Джорнэл». Они рассчитывали, что благодаря этому все будут думать, что историю раскопала Джила Хартунг, хотя на самом деле именно Иннис Макви слила им информацию, которая в итоге вывела их на будущих клиентов. Но вы слышали, как все было, непосредственно от Иннис Макви – вы ведь видели, как ее уличили во лжи с помощью данных телефонного биллинга. Тех самых, которые, по ее мнению, якобы больше не существовали. Да, конечно, мы не услышали всю эту историю до конца, потому что доктор Макви перестала отвечать на вопросы. Но она знала, что на втором году применения «Джи-Ливиа» возникает риск внезапной смерти пациента – потому что именно это Неукриссы сообщили Джиле Хартунг после их разговора с доктором Макви. И доктор Макви намеренно не отрицала этого, когда находилась прямо перед вами, на свидетельской кафедре, хотя перед тем, как взойти на нее, она, подняв руку, поклялась перед Богом говорить только правду. Вот что она сказала вам (Стерн подносит к глазам листок с выдержкой из стенограммы и читает): «Я ничего не знала о том, что «Джи-Ливиа» может вызывать скоропостижную смерть, до моего разговора с доктором Пафко, который состоялся 7 августа 2018 года». Но, когда ее загнали в угол, обнародовав ее звонки и СМС-сообщения в офис юридической фирмы Неукриссов, вы услышали нечто совсем другое. Она пришла сюда, чтобы солгать и добиться осуждения Кирила Пафко. Вы это видели. Даже уже находясь на свидетельской кафедре, она пыталась вносить изменения в те заявления, которые приписывала Кирилу. Она делала это, чтобы его слова, с самого начала выдуманные ею, еще больше уличали доктора Пафко. Десятки раз до начала этого процесса она рассказывала о беседе, которая якобы состоялась в офисе Кирила в сентябре 2016 года, той самой, в ходе которой он якобы сказал ей, что «проблема решена». Но и этого ей показалось мало. Уже во время этого судебного разбирательства эта фраза Кирила, скорректированная ею, стала звучать так: «Я кое-что предпринял, чтобы проблема была решена».

Стерн снова на какое-то время умолкает, чтобы собраться с силами.

– Когда мистер Эпплтон поднимется сюда, чтобы выступить со своим заключительным словом, слушайте внимательно. Интересно, скажет ли он вам, что Иннис Макви правдивый свидетель. Он достойный человек, и я предполагаю, что он не станет этого делать. Он предложит вам прослушать запись телефонного разговора, которую она сделала. Можно подумать, что Иннис Макви была всего лишь роботом с вмонтированным диктофоном. Как будто вся та ложь, которую она громоздила до и после этого записанного разговора, все ее интриги и махинации с участием Неукриссов не имеют значения. Но мы теперь знаем, что каждым своим словом она расставляла ловушки для Кирила в надежде, что обвинители ухватятся за любую двусмысленность и неопределенность, чтобы истолковать ее против него.

Правда состоит в том, что прокурору и его людям ужасно не хочется признавать: без нее их обвинение в мошенничестве разваливается. Его просто нет. Из-за лжи, которую нагромоздила Иннис Макви, они не могут рассказать вам, что на самом деле случилось в компании «ПТ» в сентябре 2016 года. В своем вранье Иннис, будучи человеком беспринципным, не останавливалась ни перед чем. Но вот то, что произошло в офисе «Пафко Терапьютикс» в конце 2016 года, – это черная дыра в позиции обвинения. Это единственное – единственное, – что так и осталось, что называется, за кадром. Как Иннис узнала, каким именно образом ей надлежит действовать? Этого прокурор и его команда нам не сказали. Что сделала Иннис, которая отчаянно хотела уйти из компании, когда она узнала, что с «Джи-Ливиа» существует некая проблема? Какую стратегию она взяла на вооружение, чтобы продолжать, так сказать, «пробираться к выходу»? Сколько еще лжи она распространила про Кирила и когда она начала этим заниматься? Мы можем обо всем это только догадываться – ни сами обвинители, ни доказательства, которые они представили, ничего не сообщили нам об этом. И все же у нас, несомненно, есть все основания для того, чтобы спросить, связано ли ее решение покинуть «Пафко Терапьютикс» и продать принадлежащий ей пакет акций компании с тем, что она – и только она – узнала о «Джи-Ливиа». В ходе процесса вы не раз слышали о так называемом плане 10б5-1, в котором оговорены сроки, в течение которых сотрудники компании и другие инсайдеры, в частности члены совета директоров, заранее обязуются осуществить продажу своих акций. Они должны придерживаться этого заранее согласованного и утвержденного графика, чтобы минимизировать возможные вопросы и претензии по поводу инсайдерской торговли. Как вы слышали от Яна Вейлла, новый план 10б5-1 был принят в «ПТ» в конце 2016 года, после того как УКПМ сделала несколько публичных заявлений, свидетельствующих о том, что «Джи-Ливиа» вскоре будет допущен на рынок США. Этот план в письменном виде будет у вас в совещательной комнате. Здесь же вы можете видеть его на мониторе, он представлен в качестве вещественного доказательства защиты «МедИнвест-3». Я призываю вас обратить самое пристальное внимание на обозначенные в нем намерения двух из перечисленных в документе лиц, которые могли обладать инсайдерской информацией. Как объяснил Ян Вейлл, большинство из сотрудников и руководителей, такие как Леп, или сам Ян Вейлл, или доктор Танакава, в общем, подавляющее большинство, согласились с графиком и обязались продавать свои акции частями – но не весь пакет сразу – с регулярными промежутками в 2017 и 2018 годах. Это, можно сказать, осторожная стратегия – и вполне обычная, ничем не примечательная. Но двое из списка стоят особняком. – Документ по-прежнему остается на мониторе, и Стерн решает воспользоваться лазерной указкой, которую ему вручает Пинки. – Первый – это Кирил Пафко. Прошу вас еще раз обратить внимание, что Кирил единственный из инсайдеров, кто не планировал продажу в обозначенный период даже части акций, принадлежавших лично ему. Теперь, я надеюсь, вам сможет объяснить кое-что мистер Эпплтон, потому что мне и Марте нет никакого смысла это делать. Я имею в виду вот что. Если Кирил Пафко знал, что он ввел в заблуждение УКПМ и за счет этого добился одобрения «Джи-Ливиа», и если он понимал, что на втором году применения препарата у пациентов могли возникать серьезные проблемы, то почему, ради всего святого, он не планировал продать максимальное количество ценных бумаг компании как можно быстрее – хотя и в рамках того периода, который был обозначен в согласованном плане? Ведь если вы находитесь на борту «Титаника», вы понимаете, что вам нужно найти спасательный жилет. Однако он продаж акций не предусматривал.

А кто предусматривал? Только один человек. Один из членов руководства компании. Иннис Макви. В отличие от Кирила, Иннис преисполнилась решимости продать все акции «ПТ», которые находились в ее владении, как можно скорее. Даже при том, что, как написала в «Уолл-стрит Джорнэл» Джила Хартунг, «ПТ» вот-вот должны были стать самыми привлекательными акциями фармацевтического сектора, котировки которых будут лететь вверх, словно ракета. Но Иннис собиралась продать все свои акции, не дожидаясь предложений по покупке бумаг «Пафко Терапьютикс», которые должны появиться на рынке в перспективе. Почему? Находясь на свидетельской кафедре, она заявила, что ей просто хотелось как можно скорее оборвать все связи с компанией. Было ли это истинной причиной ее намерений? Или все дело в том, что Иннис Макви знала, что с «Джи-Ливиа» не все в порядке, и это могло выясниться в любой момент, и тогда цены на акции компании упали бы почти до нуля? Иннис сбыла с рук все, что у нее имелось. А затем слила информацию Неукриссам – ведь она уже получила свои деньги, и терять ей было больше нечего. Так что это Иннис Макви должна сидеть на этом месте. – Медленно передвигающийся во время своего выступления Стерн подгадал все так, чтобы как раз в этом момент оказаться за спиной Кирила. Адвокат кладет руку на плечо подсудимого. – И именно ее следует обвинить в мошенничестве – ну и, конечно, в лжесвидетельстве под присягой. Вот вам и многочисленные пункты обвинения в мошенничестве, предъявленные моему клиенту.

Стерн обводит пристальным взглядом присяжных, пытаясь понять их реакцию на свое выступление. Двое из них, оба мужчины, едва заметно ерзают на стульях. Адвокат расценивает это как признак того, что они испытывают дискомфорт, так как не вполне согласны с его аргументами. Возможно, они пытаются понять что-то, что остается для них неясным. Во-первых, каким все же образом Иннис могла узнать о проблемах с «Джи-Ливиа»? Кто ей рассказал о них, если не Кирил? Стерн тоже не может ответить на этот вопрос – ни присяжным, ни даже себе. Однако ни он, ни они не обязаны разгадывать все головоломки – и адвокат надеется, что, если ему повезет, присяжные это поймут. Он решает продолжать.

– Вы скажете: «Ладно, мистер Стерн, мы согласны. Мы не можем знать наверняка, что произошло в ходе того телефонного разговора с Венди Хох. Мы не можем понять, как так получилось, что УКПМ оказалось обманутым фактически без нарушения закона. И, конечно же, мы не можем полагаться на любые заявления, сделанные лжесвидетельницей Иннис Макви. Да, вы правы, Сэнди. Но как быть с обвинением в инсайдерской торговле? Тут-то, похоже, все гораздо яснее». «Нет, – скажу я вам, – это не так». Какие привел вам мистер Фелд доказательства того, что Кирил Пафко отдал распоряжение о продаже акций? «Обстоятельства, – сказал он. – Сама цепь событий об этом говорит». Звонок Джилы Хартунг Кирилу. Последующий разговор с Иннис Макви, в ходе которого она советует ему продать свой пакет. Звонок и десятисекундный разговор с брокером доктора Пафко, женщиной с необычным именем – Анаит Турчинова. И ее ответный звонок несколькими минутами позже. Вот доказательства, предъявленные обвинением: биллинг двух или трех телефонных разговоров плюс документы, показывающие, что акции, принадлежащие внукам Кирила, были проданы в тот же день примерно через час или чуть больше. Это начало и конец всей доказательной базы по обвинению в инсайдерской торговле. Как вы уже знаете, говорить о том, что сделку совершили в результате распоряжения, поступившего из неизвестного источника, бессмысленно – это не дает возможности понять, кто инициировал продажу бумаг. Нам также известно, что в тот же день на персональный счет Пафко поступили деньги от продажи акций некоего анонимного индексного фонда – и эта сделка также вполне могла быть темой телефонных разговоров между Анаит и офисом Кирила.

Больше вы ничего не знаете. Да, вы больше ничего не знаете из-за того, как именно прокурор и его команда взялись доказывать обвинение в инсайдерской торговле. Мисс Турчинова, биржевой брокер, не была приглашена в суд. И защиту нельзя за это винить. Судья Клонски объяснит вам, что защита не обязана представлять никаких доказательств – не считая показаний свидетелей.

И что же гособвинение? Из того, что вы здесь видели, вы уже понимаете, что гособвинение, обладая полномочиями для предоставления иммунитета от судебного преследования, может кого угодно заставить выйти на свидетельскую кафедру и отвечать на вопросы. Кого угодно. Они могут даже заставить сына свидетельствовать против отца. Но они решили, что не станут использовать эти громадные полномочия для того, чтобы заслушать показания Анаит Турчиновой. Почему? Ну, откровенно говоря, это проблема мистера Эпплтона. Этот вопрос не имеет отношения к тем доказательствам, которые вы слышали. Но, сделав такой выбор, гособвинение должно принимать и его последствия. А в деле, которое здесь рассматривается, эти последствия состоят в том, что вы не можете сказать точно, как все было на самом деле.

Вещественные доказательства, в частности бланки распоряжений о сделках, представленные гособвинением (Пинки уже вывела документы на монитор), свидетельствуют, что Анаит Турчинова продавала акции «ПТ», как свои, так и своих клиентов, до того как оформила распоряжения Кирила Пафко. Посмотрите на эти штампики, где отмечено время. – Стерн снова направляет на монитор лазерную указку. – Если Анаит получила сведения о том, что с акциями «ПТ» есть некая проблема, от Кирила, то почему она не продала первыми именно его бумаги? Может быть, у нее имелся какой-то другой источник информации и она получила сигнал оттуда? Вспомните, что Джила Хартунг, репортер, по каким-то причинам не могла точно сказать, говорила ли она с Анаит, когда занималась расследованием истории с «Джи-Ливиа». В этом деле, помимо Анаит Турчиновой, есть и другие таинственные люди. И мне снова приходится упомянуть о юристах по фамилии Неукрисс. Вы уже слышали эту фамилию в ходе процесса. Это те самые юристы, которые ведут дела о гражданских исках от имени родственников умерших пациентов. Те самые Неукриссы, которые за несколько месяцев до августа 2018 года получили информацию о проблемах с препаратом «Джи-Ливиа» от своей коварной знакомой, Иннис Макви.

Я должен с сожалением констатировать, леди и джентльмены, тот печальный факт, что гособвинение не изучило это дело должным образом. Федеральному прокурору и его людям так не терпелось вытащить Джилу Хартунг на свидетельскую кафедру, что они позволили юристам «Уолл-стрит Джорнэл» устроить им обструкцию. Как вы сами видели, Джила Хартунг, как и все журналисты, всячески сопротивлялась требованию раскрыть свои источники информации. И вы помните, как юристы бросились на ее защиту, пытаясь помочь ей добиться своей цели и утаить, откуда она получила важные сведения. Они были здесь, перед вами – трое юристов из Нью-Йорка, с Уолл-стрит, которые приехали для того, чтобы поприсутствовать при даче показаний одним из свидетелей по делу. Неутомимые специалисты своего дела, но при этом очень непослушные, так сказать, недисциплинированные. Пытающиеся толковать закон в своих интересах, не желающие подчиняться даже судье Клонски. Настоящие обструкционисты. А мистер Мозес Эпплтон и мистер Фелд вместо того, чтобы занять по отношению к ним жесткую позицию, решили, что для них главное – добиться того, чтобы Джила Хартунг со свидетельской кафедры дала показания по поводу своей беседы с Кирилом Пафко, якобы уличающей его в преступлении. Впрочем, я вынужден констатировать, что представители гособвинения не сделали и много другого…

До тех пор, пока мы на ваших глазах не обнажили правду, они не знали и не пытались, несмотря на свои огромные полномочия, выяснить, что, оказывается, источником информации Джилы Хартунг являлись Неукриссы. И, поскольку прокурору и его команде не было об этом известно, они ничего не сделали для того, чтобы заставить Неукриссов отвечать на вопросы. А первым и самым важным вопросом, который им следовало бы задать, является следующий: «Кто рассказал вам про «Джи-Ливиа»?» Вместо этого представители гособвинения приняли лживые показания Иннис Макви за чистую монету.

Что ж, уважаемые присяжные заседатели, попробую еще раз представить возможный диалог между вами и мной. «Вы правы, Сэнди, – скажете вы. – Юристы с Уолл-стрит переиграли обвинителей. Прокуроры так и не разобрались до конца в деле, хотя должны были это сделать еще до начала судебного процесса. Но какое все это имеет отношение к инсайдерской торговле?» Я вам отвечу: «Самое прямое. Неукриссы живут здесь, в округе Киндл». – Стерн делает знак Пинки, и та выводит на монитор документы об отказе от права на конфиденциальность медицинской информации. Они подписаны представителями наследников умерших пациентов, которые стали клиентами Неукриссов. – Вы видите адрес конторы Неукриссов на письмах об отказе от конфиденциальности. Неукриссы говорили о проблемах с «Джи-Ливиа» с Иннис Макви. Могли ли сведения об этих проблемах от них – или от Джилы Хартунг – дойти до Анаит Турчиновой? Информация подобного рода – а ведь «Уолл-стрит Джорнэл» намеревалась опубликовать новость, после которой котировки акций «ПТ» должны были обрушиться, – утекает с такой же легкостью, как ртуть, даже через самую крохотную щелочку. И она вполне могла стать известна Анаит Турчиновой. Помните об одном очень важном моменте. Вспомните, о чем говорилось на фирменных бланках фирмы Неукриссов. Смысл документов об отказе от конфиденциальности сводился к следующему: сведения о том, что в ходе клинических испытаний некоторые пациенты внезапно умерли, перестали быть конфиденциальными. А для того, чтобы человека объявили виновным в инсайдерской торговле, как признал мистер Фелд, нужно, чтобы он купил или продал акции, основываясь на конфиденциальной информации, то есть той, которая должна держаться в секрете.

Я понимаю, что законодательство в этой области может казаться вам очень запутанным и непонятным. Вы слышали выступление здесь внешнего юридического консультанта компании «ПТ». И сами могли видеть в ходе перекрестного допроса, что даже профессиональному юристу, обладающему большим опытом в этой области, нелегко объяснить многие нюансы и тонкости. Абракадабра, сколько бы раз человек ни слышал ее, остается абракадаброй.

Но я еще раз напомню, что истории болезни клиентов Неукриссов, которые принимали «Джи-Ливиа» и умерли, больше не считалась конфиденциальной информацией. Поскольку это ограничение было снято, врачи получили право говорить на эту тему с Джилой Хартунг. И, следовательно, биржевые сделки, основанные на этой информации – то есть на сведениях о том, что у некоторых пациентов, участвовавших в тестировании препарата, возникли медицинские проблемы, – не преступление. Любой человек, до которого доходила информация от врачей и который понимал, что цена акций «ПТ» на этом фоне неизбежно резко упадет, вполне мог заключать сделки с учетом этого обстоятельства, и это не может считаться нарушением закона.

Таким образом, Неукриссы вполне могли рассказать Анаит о существующих проблемах. Даже при том, что они в ближайшем будущем собирались подать гражданские иски к компании «ПТ» и сделать неприятные факты, связанные с «Джи-Ливиа», общеизвестными – они могли поделиться соответствующей информацией с Анаит, не нарушая никаких законов. А Анаит, получив эти сведения, вполне могла продать акции «ПТ», которыми владели все ее клиенты, даже Кирил Пафко, на совершенно законных основаниях – поскольку ее действия основывались бы на информации, не являющейся конфиденциальной.

Так ли все было на самом деле? Вы этого не знаете. Возможно, кто-то из молодых Неукриссов встречается с Анаит Турчиновой, или они живут в одном и том же кооперативном доме, или они посещают один и тот же фитнес-клуб? Вы этого точно не знаете, потому что мистер Эпплтон решил не вызывать в суд Анаит Турчинову и не предоставлять ей иммунитет. И никого из Неукриссов он тоже не стал выдергивать на свидетельскую кафедру – даже после того, как их имена всплыли в ходе процесса в показаниях, которые собрала защита.

Мозес, которого критика допущенных им ошибок со стороны Стерна с каждой минутой злит все больше, встает:

– Протестую. Мы вызываем в суд тех, кого считаем нужным пригласить в качестве свидетеля, и предоставлять этим людям иммунитет мы тоже не обязаны.

Стерн поворачивается в его сторону с неожиданным изяществом, которого ему не удавалось добиться на протяжении уже нескольких десятилетий.

– Да, но вы обязаны, мистер Эпплтон, доказать ваши обвинения таким образом, чтобы их справедливость не вызывала никаких сомнений. Очевидно, что вам это не удалось. – Стерн на мгновение встречается взглядом с Мозесом, который в этот момент находится довольно далеко от него, в другой стороне той части зала, которая отведена для непосредственных участников процесса. В течение нескольких мгновений они напоминают двух джентльменов во время дуэли. Мозес, который понимает, что сейчас не его очередь выступать, если речь не идет о заявлении протеста, несколько раз моргает, стараясь придумать достойный ответ.

Сонни, которая наблюдает за противниками, выждав немного, вмешивается:

– Я буду исходить из тех пояснений, которые привел мистер Стерн. Протест отклонен.

Стерн кивает, после чего снова поворачивается лицом к присяжным.

– А теперь попытаемся представить себе, что мистер Эпплтон мог бы мне возразить, – говорит он. – Наверное, он сказал бы примерно следующее: «О боже, ну у Сэнди и фантазия. Он придумывает все прямо на ходу. Совершенно очевидно, что Кирил позвонил Анаит и отдал распоряжение о продаже акций». Что ж, прекрасно, давайте проанализируем аргументацию федерального прокурора. Думаю, можно допустить, что Кирил Пафко, медик с пятидесятилетним стажем, понимает правила конфиденциальности, касающиеся пациентов. Если Джила Хартунг скажет ему, что поговорила с врачами, он поймет, что она не могла получить от врачей конфиденциальную информацию. А значит, он, как и любой другой человек, может свободно проводить операции с акциями «ПТ». И что же мистер Эпплтон мог бы ответить на это? Знаете, я часто вспоминаю, как моя дорогая покойная жена любила говорить: «Не надо пытаться слишком тонко нарезать болонскую колбасу».

На лицах некоторых присяжных снова появляются улыбки.

– Думаю, мистер Эпплтон сказал бы так: «Да, информация о пациентах больше не была конфиденциальной. Но конфиденциальной являлась информация о готовящейся публикации в «Уолл-стрит Джорнэл». Конфиденциальность сохранялась до момента опубликования статьи, а потому Кирил не имел права продавать акции «ПТ».

Прав ли мистер Эпплтон с точки зрения весьма запутанного законодательства о противодействии инсайдерской торговле? Этот вопрос я предоставляю решать вам. Дело в том, что он не имеет значения. Судья Клонски, если хотите, объяснит вам, что для того, чтобы совершить преступление, квалифицируемое как инсайдерская торговля, доктор Пафко, во‐первых, должен был знать, что нарушает закон о конфиденциальной информации, то есть отдавать себе отчет в том, что совершает нечто противозаконное. Даже мистер Фелд согласился с этим, когда описывал позицию обвинения. Давайте вернемся назад, к 7 августа 2018 года. А именно к тому моменту, когда Кирил Пафко положил телефонную трубку после разговора. Он тогда испытывал шок и тревогу по поводу дальнейшей судьбы своего открытия, которое должно спасти жизни многим людям. Предметом его озабоченности тогда была возможность каких-либо ошибок в ходе весьма тщательно проводившихся компанией «ПТ» исследований. Его беспокоило будущее его компании, он волновался за своих внуков. Он опасался допустить какую-нибудь ошибку и тем самым нарушить требования того юридического месива, которое называется законодательством о противодействии инсайдерской торговле. Мистер Фелд настойчиво просил вас обратить внимание на те предупреждения, которые Кирил неоднократно получал от внешнего юридического советника «ПТ», а также его лекции и советы по поводу того, когда можно, а когда нельзя продавать акции компании. Но о чем все это нам говорит? Пожалуйста, подумайте над этим как следует. Столь серьезные консультации по поводу соответствующего законодательства, разумеется, означают, что Кирил Пафко ни за что не стал бы продавать акции, если бы не был уверен, что тем самым не нарушает законодательство о противодействии инсайдерской торговле. А он в этом не сомневался, потому что информация о смерти нескольких пациентов, которую ему сообщила Джила Хартунг, больше не являлась конфиденциальной.

Стерн снова оказывается за спиной Кирила Пафко, который на протяжении всего процесса в целом соблюдал наставление своего адвоката никак не реагировать ни на свидетельские показания, ни на аргументы обвинения и защиты. Однако на этот раз Пафко согласно кивает. Заметив это, судья тут же мечет в его сторону мрачный взгляд. Подсудимый, который отказался подвергнуться перекрестному допросу со стороны обвинения, выходит за грань допустимого, когда пытается при помощи подобных жестов воздействовать на присяжных. Стерн кладет ладонь на шею Пафко сзади и крепко сжимает пальцы, так что Кирил замирает, словно ледяное изваяние.

– Я предполагаю, – продолжает адвокат, – что мистер Эпплтон, когда ему будет предоставлено последнее слово, выйдет сюда, на подиум, и попытается высмеять меня. Но он будет делать это не потому, что ему нравится насмехаться над старыми людьми.

Это замечание, к удивлению Стерна, вызывает взрыв смеха во всем зале суда. По-видимому, это что-то вроде эмоциональной разрядки, но она распространяется практически на всех присутствующих. Хихикают присяжные, Сонни прикрывает губы ладонью, даже Мозес, которого трудно заподозрить в легкомыслии и чрезмерной смешливости, снова улыбается. Только Фелд, похоже, не уловил юмористической нотки, заключенной в последних словах Стерна.

Адвокат продолжает гнуть свою линию:

– Мистер Эпплтон скажет: «Ну что же, мой друг Сэнди привел вам разные гипотетические, притянутые за уши объяснения по поводу того, как все могло произойти. Венди Хох чего-то недопоняла во время телефонного разговора. Неукриссы рассказали Анаит про «Джи-Ливиа». А Кирил Пафко, лауреат Нобелевской премии, действовал исходя из того, что, как ему было известно, медицинская информация о пациентах уже не считалась конфиденциальной. Надо же, какое совпадение. И все эти обстоятельства сошлись самым неблагоприятным образом для бедного, несчастного Кирила Пафко. Вот он здесь сидит, бедолага, обвиняемый в федеральных преступлениях, а стоимость пакета его акций между тем поднялась чуть ли не до 600 миллионов долларов. Какое невезение. Какое неудачное совпадение».

Но скажите честно: можно ли поверить в то, что лауреат Нобелевской премии в области медицины, находясь в семидесятипятилетнем возрасте, выбросит на помойку дело, которому он посвятил несколько десятилетий, свою репутацию в глазах всего мира, всю свою долгую и честную жизнь? Насколько вероятным кажется такой поворот событий каждому из нас?

Странные случаи, совпадения, неудачные стечения обстоятельств – можно называть это как угодно, но такие вещи случаются в нашей жизни постоянно. Имей я возможность поговорить с каждым из вас и попросить рассказать о самом странном совпадении, о котором вам довелось слышать хотя бы в течение последнего месяца, у всех вас было бы что мне сообщить. Скажем, у кого-то теща и тесть умерли по разным причинам в один и тот же день – он отправился в мир иной на операционном столе, а она погибла в автокатастрофе, когда торопилась к нему в больницу. А у кого-то лучший друг в течение шести недель встречался с женщиной, а потом вдруг узнал, что она приходится ему двоюродной сестрой, с которой он давным-давно не виделся и полностью утратил с ней какой-либо контакт. Или, скажем, вашего личного врача и священника зовут одинаково – Джо Флинн. Такие вещи кажутся маловероятными, но они случаются.

У Мозеса есть своя работа. У меня – своя. Между нами стоите вы – и вы тоже выполняете свою работу. При этом я защищаю Кирила Пафко, чьи достижения легендарны, но его обвинили в преступлении за то, что он делал, создавая лекарство, которое призвано спасти тысячи жизней. Да, доктор Робб говорит, что необходимо было предусмотреть в листке-вкладыше особое предупреждение в черной рамке, и мы можем предположить, что в будущем это будет сделано. Но «Джи-Ливиа» вернется на рынок, и пациенты с онкологией будут жить намного дольше. И в больничных корпусах и палатах, на стадионах во время игр их детей и внуков в софтбол, в детских спальнях, укладывая малышей, во время свадебных и выпускных церемоний родственники виновников торжеств, многие люди будут говорить: «Да благословит Господь Кирила Пафко. Однажды его обвинили в чем-то нехорошем. Как, как это могло случиться?»

Они будут не в силах это понять. Давайте же не будем совершать новые ошибки, громоздя их на те, которые уже совершены. Мы уже поддались на обман, задуманный Иннис Макви, нас уже ввели в заблуждение юристы с Уолл-стрит. На этот процесс не были приглашены действительно нужные свидетели. Мы решили положиться на запутанные законы и инструкции, касающиеся инсайдерской торговли, в которых порой не могут до конца разобраться даже те, кто их писал. Мы пытались выставить преступником человека, которого боготворят во всем мире. Так давайте прекратим этот парад ошибок и заблуждений. В этой жизни есть вещи, в которых у нас нет никаких сомнений. Например, что мы любим своих детей. Что, когда с неба падают капли воды, это дождь. Что ночью на небе видны звезды, а днем – нет. Что многим людям нравится пицца. Что Иннис Макви лгунья.

А что Кирил Пафко преступник, совершивший то, в чем его обвиняют? Вы это точно знаете? Наверняка? Вы в этом уверены?

Адвокат смотрит на членов последнего в его жизни жюри присяжных и долго качает головой, после чего садится на место.

VI. Исход

33. Вердикт

Первое, что он слышит, придя в сознание, – это голос Марты. Очнувшись от забытья, он по уже сложившейся привычке проверяет свое состояние. Жив? Очевидно, да. Болевые ощущения? Ничего запредельного. Где он – дома? Стерн сомневается в этом, но, открыв глаза, обнаруживает, что ничего толком не видит – очертания всего, что попадает в поле его зрения, кажутся размытыми. В следующую секунду он осознает, что находится в больнице. Он догадывается об этом по тем ощущениям, которые вызывает у него чужое, больничное, по всей видимости, одеяло – и еще по отвратительному попискиванию мониторов. Стерн снова закрывает глаза, чтобы припомнить, что случилось. Он закончил свое заключительное слово и опустился в кресло. В голове у него в этот момент билась только одна мысль: я это сделал. Он не подразумевал под этим, что выиграл процесс – такой исход по-прежнему казался ему маловероятным, – и даже не имел в виду, что ему удалось привести убедительные аргументы в пользу позиции защиты. Правда, Марта прошептала ему на ухо восхищенный комплимент. При этом челюсти у нее были плотно сомкнуты, словно у чревовещателя, чтобы присяжные не могли ничего прочесть по ее губам. Стерн же испытал огромное чувство облегчения от того, что сумел довести процесс до конца.

Как раз в тот момент, когда Стерн, заканчивая свое выступление, молча покачивал головой, его сердце снова сделало попытку выскочить из груди. Когда Мозес встал, чтобы озвучить контраргументы обвинения, на Стерна навалилась страшная слабость. Одновременно с ней он, опускаясь на стул, ощутил сильнейшую головную боль, словно его череп сжали невидимые клещи. У него застучало в висках. Он попытался вздохнуть поглубже, но это не помогло. Ему стало остро не хватать воздуха. Он успел шепнуть Марте: «Протесты будешь заявлять ты». Последнее, что зафиксировало его сознание, был пронзительный женский крик, и Стерн еще успел подумать, что его, наверное, издала Пинки.

И вот теперь он лежит в больничной палате и слушает разговор между Мартой и Алом Клементе – они, судя по всему, находятся где-то совсем рядом с ним.

– Марти, – говорит Ал Клементе, который привык использовать в общении с Мартой именно это уменьшительно-ласкательное прозвище еще с тех пор, как она была подростком, – работа врача состоит не в том, чтобы, когда их пациент развалится на куски, собирать его заново.

– Ал, неужели ты думаешь, что у меня имелись хоть какие-то шансы его отговорить?

Где-то по краю сознания Стерна, словно легкий холодный ветерок, дунувший под сводом пещеры, пробегает мысль, что когда-то Клара поделилась с ним секретом их дочери – он состоял в том, что именно Ал стал первым сексуальным партнером Марты. Но все же они были скорее друзьями, чем любовниками – еще в старших классах. Много лет назад, когда Стерн решил воспользоваться чьим-то советом (вероятно, Кирила) найти себе терапевта, который по возрасту моложе его самого, Сэнди первым делом подумал об Але. И вот теперь уже и сам Ал вскоре отойдет от дел и станет еще одним врачом, оставившим свою благородную профессию, представителям которой мешают получать удовольствие от своей работы бесконечная война со страховыми компаниями и представителями больничных администраций.

Ал, похоже, недоволен Мартой.

– Разве это означает, что нужно было лишать меня возможности высказать ему мое мнение? Когда я из газет понял, что он взялся за процесс, способный продлиться месяц, я чуть ли не бегом отправился в суд, чтобы похитить его и сказать все, что считал нужным. Беда неизбежно должна была случиться. Ты же знаешь, у него физиологически далеко не все в порядке – даже с учетом его восьмидесятипятилетнего возраста. Даже в случае ремиссии нельзя забывать, что у него онкологическое заболевание с метастазными проявлениями, и одному богу известно, как напряжение, связанное с подобным судебным процессом, может на нем сказаться.

– Я знаю, – мрачно кивает Марта.

– У него было прекрасное качество жизни – вот почему у него до сих пор такой острый ум.

– Большую часть времени, – бросает Марта.

– Хорошо, пусть так – большую часть времени. Но он мог бы прекрасно прожить полноценной жизнью еще лет десять – если бы ты не сказала «ладно», когда он решил принять участие в этом процессе – для него это то же самое, что совершить восхождение на Эверест. Это было сродни решению о самоубийстве. Он все еще чувствует себя подавленным из-за смерти Хелен?

– Наверное. Похоже, для него это стало привычным состоянием. Впрочем, кажется, недавно он слегка заинтересовался кое-кем, так что, возможно, он постепенно с этим справится.

– Ты должна его в этом поощрять.

Стерн решает, что пришло время негромко кашлянуть – словно бы прочищая горло. Ал умолкает на полуслове и рефлекторно берет адвоката за запястье, чтобы проверить пульс. Оба – и Ал и Марта – немного сконфужены.

– Вы нас слышали? – интересуется Ал.

Стерн кивает, и врач склоняет свое круглое лицо к лицу старого адвоката. Он сам не очень-то соблюдает советы по поводу здорового образа жизни, которые дает пациентам.

– Сэнди, больше никогда.

– Это я уже пообещал, – говорил Стерн.

– Что ж, теперь пообещайте то же самое мне.

– Я обещаю вам, Ал. И самому себе тоже. Я знаю, что это было мне не по силам. И я вовсе не рад тому, что случилось. Но мне остается только принять это.

Врач Стерна, похоже, наконец успокаивается.

– Могу я спросить, что со мной произошло? – интересуется Стерн.

– Ну, плохая новость в том, что, если подходить к вопросу с чисто медицинской стороны, то вы какое-то время были мертвы. Хорошая же новость в том, что в этом состоянии вы находились недолго. У вас произошла остановка сердца, Сэнди.

– Остановка сердца? По какой причине?

– По всей видимости, она стала результатом желудочковой тахикардии. Чуть позже вы встретитесь с очень хорошим кардиохирургом. Ее зовут Сарита Панггабин. Она имплантирует вам в грудь специальное устройство, чтобы подобное больше не случалось. Завтра утром вас отсюда выпишут.

– Сегодня еще вторник? – спрашивает Стерн.

– Сегодня среда, – отвечает Ал. После того как Стерна привезли на скорой в больницу, ему дали дозу седативного препарата.

Марта описывает отцу хаос, воцарившийся в зале суда после того, как Стерн, соскользнув со стула, рухнул лицом вниз на ковер. Кончилось все тем, что Фелд, Мозес и Гарри, местный сотрудник службы безопасности, подняли адвоката и уложили на стол. Затем, по словам Марты, она сама и Сонни стали делать Стерну искусственное дыхание рот в рот.

– Но главной героиней этой истории, однако, оказалась Пинки, – подытоживает Марта.

– Молодое поколение всем утерло нос, – пытается пошутить Стерн.

– Она вспомнила, что в коридоре в медицинском шкафу есть дефибриллятор, – поясняет Марта. – Ей пришлось разбить стекло голой рукой, но она тут же бегом вернулась уже с прибором, и Кирил сумел приладить тебе к груди электроды.

Стерн пытается представить себе эту сцену, и это, мягко говоря, не доставляет ему никакого удовольствия. В его воображении возникает довольно неприглядная картина: он в расстегнутой рубашке лежит на столе с выставленной на всеобщее обозрение впалой, исполосованной шрамами грудью. Кожа у него бледная, как бумага…

– Вы очень мудро поступили, Сэнди, рухнув на пол рядом с лауреатом Нобелевской премии в области медицины, – говорит Ал.

– Я прожил долгую, замечательную жизнь, Ал, – отвечает Стерн и смотрит на дочь: – А вердикт?

– Его еще не вынесли. Дело передали на рассмотрение присяжным пару часов назад.

– Как выступил наш друг Мозес с контраргументами?

– То, что тебе отсчитали нокдаун, с тактической точки зрения для нас было не очень выгодно. Сонни вчера отправила всех домой и дала Мозесу возможность выступить сегодня утром – после того как сообщила присяжным, что с тобой все хорошо.

Справедливость по отношению к прокурорам в любом случае требовала от Сонни произнести эти слова – даже если бы тело Стерна уже остыло и находилось в похоронном бюро.

– И как тебе его выступление?

– Сильное. Очень хорошее. Но не такое потрясающее, как твое. Однако он, без сомнения, извлек определенную выгоду, получив вчера вечером дополнительное время для подготовки, и сумел разложить все по полочкам. Начал он очень робко. «Мне очень жаль, – сказал он, – но мне никогда не стать таким красноречивым, как мистер Стерн». Ну и все в таком духе.

– А потом разорвал меня в клочки, – предположил Стерн.

– Он попытался. Мозес не так уж много времени посвятил тем пунктам обвинения, которые были связаны с мошенничеством.

Эта новость явно удивляет Стерна.

– Мне кажется, они почувствовали, что их обвинение в мошенничестве практически развалилось, – поясняет Марта. – Просто слишком многое у них пошло не так. После он сказал мне, что ему показалось, присяжные, скорее всего, клюнут на твой аргумент, что история с Венди Хох бросает сомнение на все остальное. Поэтому он сделал основной упор на обвинение в инсайдерской торговле. «Не важно, кого обвинение вызвало в суд, а кого не вызывало, – заявил он. – У вас есть все данные о телефонных звонках мисс Турчиновой. Из них следует, что она не звонила ни на один из номеров Неукриссов. А разве вы не помните перекрестный допрос, которому мистер Стерн подверг Джилу Хартунг? Мисс Хартунг согласилась, что Неукриссы были полны решимости держать проблемы с «Джи-Ливиа» в тайне – чтобы не позволить юристам других пострадавших тоже подать гражданские иски и вклиниться в это дело. Нет никаких шансов, что они допустили бы, чтобы хоть слово об этом стало известно Анаит Турчиновой. Утверждать, будто мисс Турчинова продала акции «ПТ» не потому, что она узнала о проблемах с препаратом от Кирила Пафко, а по какой-то другой причине – это значит говорить чушь, нести полный бред. Но в этом и состоят чудесные преимущества адвоката защиты. Вы не должны ничего доказывать, вам достаточно просто сказать что-нибудь – сегодня одно, завтра другое».

– Звучит убедительно, – признает Стерн.

– Присяжные внимательно слушали. Ну, что дальше, ты и сам догадываешься. «Никто не может быть выше закона, независимо от своих прежних достижений». «Двадцать миллионов долларов – это не какое-нибудь мелкое правонарушение». Ну и прочее в том же духе.

– А что наш клиент?

– То же, что обычно. Находится на седьмом небе. Беспокоится за тебя, но уверен, что останется на свободе.

Стерн какое-то время думает о Кириле и, еще раз оценив возможное воздействие на присяжных аргументов Мозеса, качает головой.

– Он повел себя как идиот, когда не принял вариант с признанием процесса прошедшим с нарушениями, – подытоживает старый адвокат.

* * *

На следующее утро, в День благодарения, Стерн с изумлением видит, как в дверь его палаты входит Кейт, его младшая дочь. Она обнимает отца. Самая высокая среди своих ближайших родственников, она все еще совсем худенькая, но при этом очень красивая и приятная молодая девушка. Ее второй муж, Мигель, испанец по национальности, намного старше ее и совсем не похож на Джона, отца Пинки. Джон является единственным среди тех, с кем связали свою жизнь дети Стерна, кого старый адвокат всегда недолюбливал. Впрочем, как говорит сам Стерн, Джона он настолько терпеть не мог, что этого негатива хватило бы на десятерых. Мигель – человек куда более приятный и коммуникабельный, и к тому же он обогатил жизнь Кейт, причем именно так, как ей всегда хотелось. Но при этом, став счастливее, она не хочет позволить Пинки разрушить ее благополучие. Поэтому она вовсе не случайно поддержала желание Мигеля переехать в Скоттсдэйл, и теперь супруги большую часть года живут именно там, сравнительно недалеко от двух других детей Кейт, обосновавшихся в Сиэтле. Чем старше становится Кейт, тем больше она напоминает Стерну его сестру Сильвию – тоже очень яркую, красивую, добрую женщину, живущую спокойной, благополучной жизнью.

Кейт прилетела накануне ночью, чтобы преподнести праздничный сюрприз отцу. Именно ей приходится сообщать Стерну, что он должен будет пробыть в больнице еще один день. Дело в том, что в медучреждении не хватает персонала и процесс выписки займет несколько часов. Помимо этого, Ал считает, что Стерну пойдет на пользу еще денек вынужденного отдыха. Адвокат знает, что в праздник суд не работает, но Сонни попросила присяжных все же прийти завтра утром, чтобы продолжить совещаться. Если к вечеру пятницы вердикт не будет вынесен, им придется объявить о том, что у них возникли затруднения.

– Ты решила провести День благодарения в этой богом забытой дыре? – спрашивает Стерн у Кейт.

Однако все складывается как нельзя лучше. Марта привозит в больницу заранее приготовленный ужин, и все собравшиеся съедают его в семейной комнате отдыха. За столом собираются восемнадцать человек, в том числе все трое детей Марты и подружка Генри. Стерн с радостью наблюдает за тем, как Пинки и ее мать, сидя рядом, весь вечер мирно и любезно разговаривают друг с другом. Ранее он проявил большую щедрость на похвалы, рассказывая Кейт о работе ее дочери в ходе процесса, не говоря уже о ее героическом поведении в ситуации, когда он потерял сознание.

– Марти рассказывает то же самое, – говорит Кейт. Как и на всех остальных, на нее тоже произвели глубокое впечатление храбрость Пинки и ее умение быстро соображать, которые ярко проявились в истории с дефибриллятором.

– Я думаю, что у нее большое будущее как у частного детектива, – заявляет Стерн. – У нее имеется много качеств, которые необходимы в этой профессии.

Кейт явно приятно все это слышать, но Пинки слишком часто разочаровывала ее прежде, так что она реагирует на похвалы в ее адрес немного сдержанно.

Питер, с которым Стерн со вчерашнего дня обменивается голосовыми сообщениями, звонит отцу по видеосвязи как раз в тот момент, когда все сидят за столом.

– Кажется, ты почти добился исполнения своей самой заветной мечты, – говорит он, как только Стерн появляется на мониторе его телефона.

– Какой именно?

– Быть похороненным в зале суда. – Питер смеется. Как всегда, в его шутке в адрес отца юмор видит только он один. – Как ты себя чувствуешь, отец?

– Немного побаливает место, где когда-то был разрез. А в остальном удивительно хорошо, я просто наполнен энергией – когда не сплю. Ал держит меня на усыпляющих пилюлях.

– Хорошая идея. Я говорил с Алом. Твоя проблема в основном результат нервного и физического истощения. Но с тобой все будет в порядке. Фракция выброса левого желудочка у тебя больше пятидесяти процентов. Нам надо было заставить тебя сделать передышку или вообще отойти от дел еще пару лет назад. Но большую часть времени всем казалось, что ты справляешься.

Стерн просит показать ему внучку.

Роза очаровательна. Она пытается завладеть папиным сотовым телефоном.

– О-од, о-од! – покрикивает малышка.

Когда девочка успокаивается, Стерн, глядя на нее, какое-то время умиленно кудахчет, а затем принимается играть с ней – сначала прячется, а потом снова появляется с возгласом «ку-ку!».

– Роза, – говорит Стерн, когда девочке наскучивает игра, – скажи своему папе, что я снова прилечу, как только смогу, и проведу с вами несколько дней. Уход на пенсию имеет свои преимущества.

Тут на экране телефона снова возникает лицо Питера, и старый адвокат продолжает, теперь уже обращаясь прямо к нему:

– Питер, я читал сценарий, и в этом месте ты должен произнести такую реплику: «Мы будем очень рады тебя видеть».

Питер смеется, и Стерн передает телефон другим своим родственникам, чтобы они тоже могли поздравить его сына с Днем благодарения.

* * *

Сон, в который ему в последние несколько ночей помогали погружаться седативные препараты, был восхитительным, похожим не беззаботное купание в теплом море. В пятницу утром Стерн просыпается около девяти тридцати утра. Рядом с его кроватью сидит на стуле Кейт и что-то читает, глядя на экран планшета. Увидев, что отец проснулся, она тепло улыбается.

– Кларис и Марти убежали в суд.

– Что, вынесли вердикт? Или нужно урегулировать какой-то вопрос с присяжными?

Похоже, присяжные приняли решение. Поразмыслив над делом в праздник, они, кажется, решили встать на сторону противоположного фланга, то есть обвинения. Стерн понимает, что может включить приемник и, настроив его на местный новостной канал, все выяснить, особенно если вердикт в самом деле вынесен. Но ему приятно еще несколько минут побыть в неведении, представив, будто он находится в зале суда. Моменты ожидания перед объявлением вердикта всегда вызывали у него головокружение. Случилось что-то важное – для клиента, для местного общества, – но это пока секрет, который знают всего двенадцать человек.

Еще через полчаса сотовый телефон Стерна звонит. Лежавший на прикроватной тумбочке, он начинает вибрировать – вне всякого сомнения, адвокату звонят репортеры, жаждущие получить комментарий. Теперь он уверен: вердикт уже вынесен.

Через двадцать минут приезжают его старшая дочь Марта и старшая внучка. Стерну приятно видеть, что в это утро Пинки и ее мать Кейт тепло и искренне обнимают друг друга.

– Digame[4], – не без труда произносит Стерн, обращаясь к Марте, которая еще даже не успела снять пальто.

– Невиновен по всем пунктам, кроме 23-го, – отвечает Марта.

– Виновен по 23-му?

Плотно сжав челюсти, Марта кивает.

Инсайдерская торговля. Стерну кажется, что в него выстрелили в упор. Он издает стон.

– Мне надо было сказать им, чтобы они не шли на уступки, – подавленным тоном говорит Стерн. Это стандартный аргумент, который вытекает из судейских рекомендаций присяжным перед принятием решения. Эти рекомендации обобщенно можно сформулировать так: «Не поддавайтесь давлению и следуйте своему внутреннему восприятию и пониманию дела». Подтекст может быть и примерно следующий: «Не принимайте решение поспешно, думая только о том, чтобы поскорее покинуть совещательную комнату». Такое случается постоянно – присяжные думают, что оказывают услугу подсудимому или же выражают свои сомнения в справедливости обвинений, признавая фигуранта дела виновным только в одном или двух пунктах. Но один пункт или сто – это не имеет значения: Кирил Пафко теперь преступник и, соответственно, понесет наказание.

Стерна удивляет то, насколько глубоко он разочарован. Ведь, с одной стороны, он знает, что Кирил совершил преступление. И Мозес, похоже, в своем выступлении привел ряд аргументов, которые настроили присяжных соответствующим образом. И все же… Надежда, слепая надежда, эта птичка, которая прилетает к людям даже в самые тяжелые времена. Стерну грустно и горько. Прежде всего за себя, если быть честным до конца. Это стало бы таким впечатляющим уходом со сцены – после того, как вся пресса написала бы о том, что он одержал победу, которая казалась совершенно невозможной. И еще сердце буквально разрывается при мысли о его глупом, глупом клиенте. Стерн видит, как Пинки осторожно опускается на стул рядом с его кроватью и, не зная, что сказать, берет его руку в свою. На тыльной стороне его ладони все еще белеет марлевый тампон, прикрепленный к коже пластырем.

– Ты добился замечательного результата, пап, – подает голос Марта. – Это все равно что твоему клиенту приписывали бы убийство, а в итоге его признали бы виновным в нарушении правил дорожного движения.

– За превышение скорости людей не отправляют в тюрьму.

– И Кирила тоже не отправят. Во всяком случае, надолго. Наверняка будут учтены все обстоятельства, – говорит Марта, имея в виду федеральные директивные указания, относящиеся к назначаемым срокам тюремного заключения. Звание нобелевского лауреата, достижения Пафко в создании методик лечения рака, жизни, которые он спас, его возраст – все это даст Сонни весомые основания для того, чтобы отступить от общепринятых норм. Марта намекает на то, что в данном случае наказание может оказаться мягче обычного. – Перед самым уходом Мозес сказал: «Позвоните мне». Они знают, что у Кирила очень хорошие шансы на победу в апелляционном суде, учитывая то, что доказательств по обвинению в убийстве явно недостаточно, а Иннис воспользовалась Пятой поправкой. А если Кирил не станет подавать апелляцию, мы можем добиться для него предельно мягкого варианта приговора. Скажем, шесть месяцев содержания в исправительном учреждении в сочетании с общественными работами плюс шесть месяцев домашнего ареста. Работать он сможет в какой-нибудь больнице, положим, санитаром. Это будет что-то вроде миссионерской деятельности.

– Как все воспринял Кирил?

Отвечая на этот вопрос, Марта вынуждена тоже сесть на стул, обитый кожзаменителем, стоящий по другую сторону кровати.

– Ужасно. Он расплакался. Когда оглашали вердикт, он встал и смотрел на присяжных. А потом перевел взгляд на меня и спросил: «Значит, меня осудили?» Я кивнула, и тут он просто потерял контроль над собой. Сел, положил руки на стол, уронил голову на руки и разрыдался, как ребенок. А потом и двое из присяжных тоже расплакались.

– Но они настаивали на своем решении во время опроса? – интересуется Стерн. После оглашения вердикта присяжных в ходе открытого судебного заседания защита имеет право потребовать, чтобы судья задал каждому из членов жюри вопрос: «Был ли именно таким ваш вердикт и остается ли именно таким?» Федеральное законодательство предусматривает, что все двенадцать присяжных должны подтвердить вынесенный приговор. Если же хотя бы один из них изменит свое мнение и будет тверд в этом своем решении, процесс объявляется прошедшим с нарушениями – как по идее и должно было произойти.

– Я думала, что хотя бы один из них дрогнет, – говорит Марта.

– А что миссис Мэртаф?

– Готова побиться об заклад, что ты с ней встречаешься, пап.

– Она в тебя влюблена, – заявляет Пинки. – Просто втрескалась в тебя по уши.

– Я теперь отошел от дел, Марта, – говорит Стерн. – В судах и в сердечных делах.

Учитывая, что на самом деле, еще недавно допуская возможность каких-то отношений с Иннис в будущем, он отнюдь не делал на них серьезную ставку. Стерн поражен тем, как болезненно он воспринимает то, что случилось, или, может, он просто чувствует себя проиг-равшим.

– По поводу первого я считаю, что это хорошая идея, – говорит Марта. – Что касается второго, то, пожалуй, нет.

– Что насчет залога?

– Да, Сонни пока оставила Кирила на свободе. До решения о приговоре. Все как обычно.

– Как только смогу, я хочу съездить к нему повидаться. Ты поедешь со мной, Марта?

– Конечно.

– Ал говорит, что мне можно будет выходить из дома в понедельник. Пожалуйста, позвони супругам Пафко и узнай, будет ли им удобно, если мы их навестим.

34. Новости от Донателлы

Кирил и Донателла прожили последние два десятилетия в округе Гринвуд, в поместье, возведенном в стиле, характерном для жилищ английских аристократов, – с мансардами, крыши которых наклонены под крутым углом. Интерьер тоже соответствует специфическому аристократическому стилю – тщательно отполированная антикварная мебель из каштана и вишневого дерева, длинные бархатные занавески пурпурного цвета, столовое серебро – настолько тяжелое, что при желании его вполне можно было бы использовать как орудие убийства. Несмотря на то что Донателла по происхождению итальянка, все эти англофильские изыски в убранстве дома вполне соответствуют тому, как живут представители высшего сословия в Аргентине. В девятнадцатом веке его представители тянулись ко всему английскому, что выражало их стремление вырваться из-под влияния Испании.

Стерн уже бывал здесь несколько раз, когда супруги Пафко устраивали пышные вечеринки с большим количеством гостей. Атмосфера на этих праздниках очень нравилась Кирилу. В его доме собиралось большое количество наиболее влиятельных жителей округов Гринвуд и Киндл. Хотя Кирилу, пожалуй, в данном случае больше понравилось бы словосочетание «интересные люди»: среди них встречались политики, музыканты, многие видные деятели из Истонского университета, артисты, крупные бизнесмены. Стерн в первые годы своего знакомства с Кирилом все еще чувствовал себя напуганным молодым иностранцем, и ему льстило то, что его приглашали на эти мероприятия.

Сегодня его визит в дом Кирила с самого начала выглядит странно. Немного опоздав, Стерн и Марта, позвонив несколько раз, долго стоят на ступеньках крыльца, ожидая, когда им откроют. Марта держит в руке свой сотовый телефон и уже собирается набрать номер, когда входную дверь широко распахивает изнутри Донателла. Она рассыпается в извинениях и при этом как-то странно суетится, что для нее крайне нехарактерно. Затем она провожает Стерна и Марту в гостиную. Там старый адвокат с большим удивлением обнаруживает Лепа, который встает, чтобы поприветствовать его и его дочь. На нем вельветовый спортивный пиджак, в котором он выглядит высоким и стройным.

Донателла предлагает гостям напитки. Все начинают обсуждать прошедший День благодарения и музыкальные достижения дочерей Лепа. Наконец, подождав несколько минут, Стерн интересуется:

– Позвольте спросить, а где наш друг Кирил?

Донателла и Леп переглядываются, после чего последний заявляет:

– Мы не знаем.

– Простите? – изумляется Стерн.

– Я не видела его уже три дня, – говорит Дона-телла.

Прежде чем задать следующий вопрос, Стерн какое-то время раздумывает.

– Такое часто бывает? – решается он после паузы.

– Часто? Нет. Он не появлялся здесь в течение нескольких ночей перед тем, как стороны начали излагать свою аргументацию, но всю прошлую неделю ночевал дома.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Он уехал в пятницу днем, около полудня.

– Он что-нибудь сказал, прежде чем уехать?

Донателла поджимает губы, но затем все же отвечает на заданный вопрос:

– Он сказал: «Прости меня, дорогая, за все это».

Фраза звучит не слишком обнадеживающе.

– В каком он был настроении?

– Похоже, он начал понемногу приходить в себя, Сэнди. Ведь вердикт объявили всего несколькими часами ранее. – Донателла смотрит на Лепа, который в подтверждение ее слов кивает. Донателла продолжает: – Он знает о том, что вы хотели приехать и побеседовать с ним. Марта, вы ведь сами с ним говорили. Он хотел поблагодарить вас обоих. По его мнению, вы защищали его блестяще. И Леп, и я – мы оба до последнего момента ждали, что он вот-вот появится.

– Он заезжал в офис «ПТ», проверить электронную почту, сегодня утром или в пятницу? – спрашивает Стерн у Лепа. Тот отвечает отрицательно. В лаборатории медицинского факультета Истонского университета Кирил тоже не появлялся, на звонки и электронные послания не отвечал.

– Леп, ты не разговаривал ни с кем из тех, кто мог видеть его?

– В пятницу вечером он пропустил свой обычный покер.

– Возможно, еще с кем-нибудь?

Стерн имеет в виду Ольгу, но не хочет произносить ее имя в присутствии Донателлы. По тому, как Леп сжимает губы, адвокат понимает, что сын Кирила не счел возможным спрашивать о местонахождении отца у Ольги Фернандес.

– У вас нет опасений, что он что-нибудь с собой сделал?

Донателла внезапно издает презрительный смешок, который по тону совершенно не соответствует весьма тревожной ситуации.

– Кирил? Он не представляет себе этот мир без себя, любимого.

Стерн переводит взгляд на Марту.

– А где он держит свой паспорт? – интересуется она.

– Он уже давно передал его в службу пробации, – отвечает Донателла. – Это было обязательным условием для того, чтобы в случае необходимости он мог претендовать на освобождение под залог. Вам обоим это хорошо известно.

И все же в голосе Донателлы проскальзывает какая-то фальшивая нотка. Будучи человеком прямым и открытым, она не очень хорошо умеет лгать. Иммигрант всегда где-то в глубине души остается иммигрантом, гостем, который понимает, что его нахождение в чужой стране – не дар небес и потому может быть связано с теми или иными ограничениями. Стерн вдруг понимает, что есть вопрос, который ему стоило задать уже давно.

– А аргентинский паспорт у него тоже есть?

Донателла, глядя на свои сложенные на коленях, слегка припухшие руки, отвечает:

– Они есть у нас обоих. Поскольку мы навещаем родственников, мы их несколько раз продлевали.

– А где они хранятся? – интересуется Стерн.

– У нас наверху есть маленький сейф.

– Могу я попросить вас в него заглянуть?

Донателла возвращается через несколько минут, слегка запыхавшаяся.

– Его паспорт исчез, – говорит она.

Марта тяжело вздыхает. Проблема в самом деле серьезная.

Стерн говорит:

– Мы обязаны сообщить суду об исчезновении Кирила, Донателла. Отношения между клиентом и адвокатом не подразумевают, что юрист должен помогать скрываться человеку, совершившему преступление. Нарушение обязательства о невыезде человеком, отпущенным под залог, это серьезное преступление, тем более после того, как он был осужден.

Женщина, которая несколько минут назад, говоря о муже, презрительно смеялась, теперь кажется погруженной в печаль. Ясно, что пропажа аргентинских документов Кирила застала ее врасплох. Донателла понимает, что существует вероятность того, что больше она не увидит Кирила никогда.

Стерны и Леп уезжают одновременно. Накануне ночью шел снег. Его выпало немного, меньше дюйма, но зато на улице стало очень скользко. Марта подгоняет машину поближе к дому, чтобы отцу не нужно было долго идти по гравию подъездной дорожки, на котором можно не только поскользнуться, но и подвернуть ногу.

– Леп, – говорит Сэнди перед тем, как расстаться с сыном Кирила, – мне бы хотелось, чтобы ты нашел время ответить на несколько моих прямых и честных вопросов. Разумеется, как это полагается у джентльменов, все останется строго между нами.

Леп смотрит на старого адвоката бесхитростным взглядом.

– Вы ведь знаете, Сэнди, что сказали мне мои юристы. Я не могу отвечать ни на какие вопросы, даже ваши.

– Но ведь процесс закончен.

– Разве это имеет значение? Если отец объявится, будет апелляция. А все эти гражданские иски? Мне надо держать язык за зубами.

Разумеется, Леп прав. Когда к дому подъезжает городской внедорожник Марты, Стерн говорит:

– Ну, может быть, когда-то все это окончательно утрясется.

Леп улыбается и протягивает адвокату руку.

– Я не жду, что это когда-нибудь случится, Сэнди, – говорит он без всякой задней мысли. Он прошел по минному полю и не собирается пересекать его еще раз.

* * *

После визита в дом супругов Пафко Стерн и Марта направляются в центр города. Стерн звонит по сотовому телефону, чтобы предупредить о том, что они скоро подъедут. Затем они ждут в приемной офиса главного судьи, пока Сонни, занятая на очередном процессе, освободится. Она теперь ведет гражданское судебное разбирательство, так что вступительное слово и у обвинения, и у защиты не должно занять много времени.

У судьи есть отдельный вход в ее личный офис прямо из зала суда. По прошествии двадцати минут один из судебных чиновников открывает перед Стерном и его дочерью главную дверь в судейский кабинет. Сонни, уже без мантии, встает из-за стола и, подойдя к гостям, поочередно обнимает их. Стерна она держит в объятиях довольно долго.

– Вы нас всех напугали, – говорит она.

– Зато я получил кое-какой мистический опыт, – шутит Стерн, намекая на те несколько секунд, когда он находился в состоянии клинической смерти. Поначалу он ничего не помнил об этом коротком промежутке времени, но потом кое-какие детали все же начали всплывать в его мозгу. Он, например, видел белый свет, про который рассказывают многие из тех, кто побывал по ту сторону жизни. Благодаря этому мысль о том, что скоро он окажется в месте, откуда не возвращаются, стала для него менее пугающей, чем раньше. Все теперь казалось ему естественным.

– Мы приехали, чтобы сделать два дела, – говорит Стерн. – Самое главное и срочное – сообщить суду о том, что наш клиент, похоже, скрылся.

– Это точно?

– Судя по всему, да.

– Черт, – произносит Сонни, будучи не в силах сдержаться. Сбежавший осужденный – это всегда своеобразная черная метка для судьи, который отпустил его под залог. Это означает, что она неверно оценила его характер. Стерн с огорчением рассказывает о том, что у Кирила есть второй паспорт.

– Я должен был спросить его об этом, – с досадой на себя говорит адвокат.

– Я тоже, – не снимает с себя вины Сонни. – Есть идея, куда он мог отправиться?

– Пока нет ничего, что указывало бы, куда именно. Но те, кто будет заниматься розыском, я думаю, смогут поднять списки авиапассажиров – он, скорее всего, сбежал по воздуху.

Престарелый адвокат уже подал намек судье. Он вполне мог бы побиться об заклад по поводу того, какое именно направление выбрал для бегства Кирил, и имел бы неплохие шансы это пари выиграть. Но его обязанность состоит в том, чтобы сообщить известные ему факты, а не делиться своими догадками. Впрочем, при всем том Стерн и Марта должны оказать помощь властям, дабы их клиент ни в коем случае не смог избежать ареста.

– Поскольку мы теперь являемся свидетелями, дающими показания против Кирила, – говорит Марта, – мы представим ходатайство об освобождении нас от функций его защитников.

– Считайте, что оно удовлетворено.

Сонни вскидывает руку и зовет заведующего канцелярией. Лицо Луиса появляется в соседнем дверном проеме. Глядя на своего сотрудника, судья заявляет:

– Дело «США против Пафко». Мы получили и удовлетворили устное ходатайство представителей фирмы «Стерн-энд-Стерн» об отказе от защиты интересов Кирила Пафко. Потом оформите все как положено.

Сонни явно не хочет задерживать решение вопроса из-за формальностей и старается сделать так, чтобы Стерн и Марта как можно скорее проинформировали сотрудников Федеральной службы исполнения наказаний и судебных приставов, чтобы те немедленно приступили к охоте. Затем судья вызывает своего заместителя руководителя аппарата судебных приставов, Джинни Тэйлор, и сообщает ей о случавшемся.

Ситуация такова, что Сонни невольно покачивает седой головой. Стерн всегда будет видеть в Сонни Клонски красавицу, в которую когда-то очень давно был пламенно, хотя и недолго влюблен. Однако в то же время для него она судья, к которой он всегда будет обращаться не иначе как «ваша честь». Внезапно он вспоминает, как Марта рассказывала, что, когда он рухнул в зале суда, Сонни, чередуясь с его дочерью, делала ему искусственное дыхание рот в рот. Подумать только, после стольких десятилетий их губы слились воедино – а он именно в такой момент оказался бесчувственным, словно восковая кукла. Какая ирония судьбы! Но что поделаешь – с течением времени мы меняемся. Это часть приключения под названием жизнь.

– Как странно мыслит и ведет себя ваш клиент, – говорит Сонни. – Могу я предположить, что это была его идея – настаивать на вынесении вердикта тем же составом жюри?

– Мы не имеем права это комментировать, – отвечает Стерн. – Могу лишь еще раз отметить проницательность суда.

Сонни забавляет деликатность высказывания Стерна. Он сидит в кресле, наклонившись вперед и положив обе руки на рукоятку своей трости, сделанную из бивня слона.

– Еще одна причина моего визита состоит в том, что я хочу извиниться перед вами.

Сонни смеется, помахивая рукой:

– Адвокаты есть адвокаты, Сэнди. А вы всегда были лучшим. Честно говоря, мне казалось, что этот ваш трюк с обмороком в зале суда – что-то вроде фокуса, когда иллюзионист вдруг достает кролика из пустого цилиндра.

– Марта утверждает, что это был мудрый тактический ход – потеряв сознание, я дал Мозесу дополнительное время для подготовки его ответного выступления.

– Он очень хорошо поработал.

– Мы с Мозесом побеседовали в субботу, – говорит Стерн. – Я поздравил его. Он держался со мной очень любезно. Мы договорились встретиться как-нибудь за ланчем.

Это давно сложившаяся традиция – Стерн и Мозес встречались за ланчем после окончания процесса, в котором противостояли друг другу. Платил всегда проигравший, и суммарно баланс за много лет складывался в пользу Мозеса, как, наверное, и должно быть.

– И все же я должен признать, что в отдельные моменты ставил суд в трудное положение, – продолжает Стерн.

– Извинения приняты. Но вы знаете, что я в любом случае буду вашим другом. И потом, честно говоря, суд сам не раз ставил себя в сложное положение. В ходе процесса я поняла, что мне следовало отказаться от его ведения. Мне надо будет поговорить с Мозесом по поводу того, как мне поступать в подобных ситуациях в дальнейшем. После того, разумеется, как дело будет окончательно завершено – если только это когда-нибудь случится. – Лицо Сонни проясняется, и она весело смеется. – Ну а для вас двоих оно уже закончилось.

Стерн то и дело говорил себе, что его карьера вот-вот завершится. Его последний перекрестный допрос. Его последнее в жизни заключительное слово. Но, когда несколько минут назад Сонни отдала Луису указание оформить удовлетворение ходатайства Стерна и Марты об отказе от защиты интересов Кирила, взмах ее руки словно опустил для него занавес. Он стал бывшим адвокатом – во всех возможных смыслах этого выражения. Как и Марта.

Судья провожает их до двери своего офиса и снова крепко обнимает – на этот раз на прощанье.

Вот все и закончилось.

35. Еще одна встреча с мисс Фернандес

К пятнице, то есть через неделю после вынесения вердикта, Стерн не находит себе места от беспокойства. Пинки и Марта находятся в офисе – они выполняют непростую работу по возврату собранных в свое время материалов тем, кому они нужны. Многие еще не ответили на письмо Стерна о том, что он уходит на покой. Когда он отправится в офис на следующей неделе, ему предстоит обзвонить всех тех коллег и клиентов, которые не отреагировали на это сообщение. Он с удовольствием предвкушает разговор с некоторыми из этих людей. Вместе они когда-то пережили нелегкие времена. Впрочем, когда речь идет об уголовных делах, то даже многие из тех, кого в итоге оправдали, стараются поскорее забыть имя Стерна – как человека из неприятной части своего прошлого. А кое-кто из тех, кого осудили, не возьмет трубку, потому что успел убедить себя в том, что во всех его неприятностях виноват адвокат.

Не имея других дел за исключением просмотра контента кабельных каналов, приводящего его в бешенство, Стерн принимается анализировать дело Кирила. Он недоволен исходом процесса. И дело не только в том, что Кирил был осужден и после этого сбежал, старого адвоката смущает, что в деле есть очень много такого, в чем он до сих пор не разобрался. После кропотливой работы, которая длилась больше года, Стерн все еще очень смутно представляет себе, что на самом деле произошло 15 и 16 сентября 2016 года, когда в базу данных клинических испытаний внесли изменения. Он вел многие десятки дел, в которых клиент был с ним недостаточно откровенен, пытался перекладывать вину на других, а свидетели обвинения лгали напропалую или скрывали ту или иную информацию. В таких случаях он зачастую тоже оставался в неведении по поводу того, что и как произошло на самом деле. Что же касается дела Кирила Пафко, то у Стерна имелись все основания воспользоваться собственным советом, который он адресовал присяжным, и, как ни тяжело, сказать самому себе: «Я многого не знаю и во многом могу сомневаться». Но Кирил – его друг, или, по крайней мере, был им. А значит, его нечестность по отношению к своему адвокату имеет личный оттенок – особенно если вспомнить, что Марта с самого начала говорила, что Кирил выбрал Стерна в качестве своего защитника, чтобы лгать ему. И тогда снова встает отложенный было вопрос о том, кто именно нарочно столкнул машину Стерна с дороги.

Подчиняясь импульсу, Стерн звонит в компанию «ПТ» и просит соединить его с Ольгой Фернандес. Когда ему удается пробиться к ней, он говорит, что хотел бы нанести ей визит. После этого наступает такая мертвая тишина, словно связь прервалась.

– Que pasa?[5] – интересуется наконец собеседница.

– Остались кое-какие вопросы, с которыми хотелось бы разобраться.

– Да на здоровье. Сколько это займет времени?

В итоге Ольга приглашает его к часу дня и дает ему пятнадцать минут. Стерн звонит Арденту, который вскоре станет персональным водителем Сэнди, а не сотрудником компании «Стерн-энд-Стерн».

Старый адвокат не удивляется, когда Ольга не встает, чтобы поприветствовать его. Вместо этого она жестом указывает ему на один из раскладных офисных стульев, стоящих перед ее столом. С марта, когда Стерн встречался с ней в офисе компании, она переехала из бывшего кабинета Иннис, располагавшегося рядом с кабинетом Пафко-старшего (туда ее определил сам Кирил), в другой – со стеклянными стенами, значительно меньше прежнего. Ольга поясняет, что, когда Леп стал генеральным директором компании, без всяких «и.о.», он повысил Танакаву, сделав его главным операционным директором.

– Я собираюсь увольняться, – говорит Ольга. – Леп не хочет видеть меня здесь.

Успехи Ольги в маркетинговом продвижении «Джи-Ливиа» привели к частому упоминанию ее имени в деловой прессе. Но теперь, когда Леп получил возможность единолично управлять компанией, он явно не желает повторения ситуации с Иннис. Он больше не намерен ежедневно общаться с любовницей отца.

Когда Стерн недавно видел Ольгу в суде, он отметил в ней что-то новое, необычное – но, будучи разгоряченным разговором о биллинге звонков Иннис, не пытался определить, что именно привлекло его внимание. Теперь, когда он не находится в стрессовой ситуации, он замечает у нее на зубах пластиковые скобки – более современный эквивалент брекетов. Как человек, у которого есть проблемы с зубами, которые его смущают, Стерн чувствует прилив сочувствия к собеседнице. Среди представителей поколений его детей и внуков – а Ольгу по возрасту вполне можно причислить к последним – нет более явного признака принадлежности к той или иной социальной прослойке, как улыбка или смех, обнажающие зубы. Как и всегда, он отдает должное амбициям Ольги и тем усилиям, которые она прилагает для самосовершенствования.

– Для мертвеца вы неплохо выглядите, Сэнди, – говорит она.

– Очевидно, это была лишь временная экскурсия на тот свет. Впрочем, Ольга, я не уверен, что вы по мне скучали.

– Chacho![6] – Ольга, прищурившись, откидывается на спинку кресла. Общаясь со Стерном, тоже выходцем из Латинской Америки, как и она сама, Ольга Фернандес довольно часто использует испанские слова и выражения – ей кажется, что это дает ей в разговоре некое преимущество. Стерн же в течение многих десятилетий отчаянно пытался стать настоящим американцем и для этого делал все возможное, чтобы стереть испанский язык из своего сознания. Часто бывая у Марты дома, где поочередно говорят то по-английски, то по-испански, иногда даже мешая их в одной фразе, он восстановил способность понимать родной язык, но говорит на нем он до сих пор очень медленно. Ольга же говорит по-испански так, как это делают в Пуэрто-Рико, то есть глотая половину согласных, и от этого смысл сказанного ею большей частью ускользает от Стерна.

– Разве мы враги, Сэнди? Я лично никогда так не думала. Вы приехали, чтобы спросить меня, где он?

– Это один из вопросов.

– Я скажу вам то же, что уже сказала судебному приставу как-там-ее. – Ольга наклоняется вперед, опираясь локтями на стол. С наступлением декабря в Три-Сити становится прохладно, но настоящие холода бывают редко. Сегодня на улице около двух градусов тепла, но Ольга верна себе. На шее у нее большой золотой крест, который она носит всегда, а под ним – легкая блузка, расстегнутая сверху таким образом, что в вырезе видна красивая смуглая кожа, покрытая веснушками.

– Здесь был судебный пристав?

– Да. В среду. Хотя нет, кажется, та женщина – сотрудник службы по поимке беглых преступников, – говорит Ольга. – А я всегда думала, что они существуют только в вестернах.

– Каждый из них является правой рукой федерального судьи. Эти люди преследуют и ловят скрывшихся из-под залога и других беглецов.

– Интересно.

– А почему они пришли к вам?

– Оказывается, он купил билет на самолет и для меня.

– Ах, вот оно что, – говорит Стерн. – Значит, Кирил думал, что вы поедете с ним?

– Он позвонил мне по дороге в аэропорт и принялся рассказывать, какая замечательная жизнь у нас с ним будет там. Но я даже не стала с ним это обсуждать.

– Он был убит вашей реакцией?

– Мне показалось, что он удивлен. Но чего он ждал? У меня трое детей. – Ольга указывает на фотографии, стоящие на полках книжного шкафа. – Четырнадцатилетний только что приступил к учебе в старших классах. Да, мне придется уйти из «ПТ». Но эмигрировать? Бросьте.

– Но вы ведь, я полагаю, собирались за него замуж?

– Это Кирил вам сказал?

– Как вы знаете, я не имею права никому рассказывать, что говорил мне Кирил. Но я уверен, что вы с Кирилом, по крайней мере в последнее время, снова стали встречаться. И еще я знаю, что вы уже давно в качестве условия продолжения ваших отношений обозначили уход Кирила от Донателлы.

– Что ж, в таком случае никакие сведения от меня вам не нужны.

Стерн молча продолжает смотреть на Ольгу, и через пару секунд та немного смягчается.

– Сэнди, недели три назад он позвонил мне и сказал: «Mi amor, я больше не могу. Я должен тебя видеть. Как только суд закончится, я женюсь на тебе. Клянусь».

Стерн начинает раздумывать над тем, стоит ли ему верить этим словам – и в частности, тому, что отношения между Ольгой и Кирилом возобновились совсем недавно. Однако в сложившейся ситуации трудно представить себе причину, по которой Ольге имело бы смысл лгать.

– А как же его жена?

– Их брак не был оформлен законным образом. Во всяком случае, так сказал Кирил. Он всегда говорил, что, когда они с Донателлой поженились, она фактически еще не развелась с прежним мужем. Прошло несколько лет, прежде чем постановление о разводе вступило в силу – там, в Аргентине. Никакой повторной брачной церемонии у Донателлы и Кирила не было. Он утверждает, что просто поговорил с юристом и все уладил. – Ольга пожимает плечами. Для нее вся эта история теперь явно не имеет никакого значения. – Он не желал отдавать ей все деньги, которые она хочет.

– Он сообщил Донателле, что уходит от нее?

– Это было мое условие, Сэнди. Я сказала, чтобы он не появлялся, пока не сделает этого. Он сказал, что выполнил мое требование. Несколько ночей он провел в гостинице университетского клуба, так что я совершенно не сомневалась, что так оно и есть.

Стерн кивает. Это объясняло то, что Донателла в какой-то момент перестала приезжать в суд.

– Донателла сказала, что он был дома накануне вынесения вердикта.

– Он сказал мне, что спал в своем кабинете. Дома ему надо было решить какие-то вопросы. Я решила, что он просто хочет собрать вещи, чтобы уехать как можно быстрее, если жюри вынесет не то решение. Та женщина из службы розыска беглецов сказала, что он купил авиабилеты с открытой датой для нас обоих три недели тому назад.

Стерн тратит несколько секунд на осмысление полученной информации. Даже до вердикта Кирил принял решение в возрасте семидесяти восьми лет начать свою жизнь с чистого листа в Аргентине, женившись на Ольге. Означало ли это, что он предполагал, что его осудят? А как же вся его радостная болтовня в последнее время?

– Но mira[7], – говорит Ольга. – Он никогда не говорил мне, что я должна буду выйти за него замуж в другой стране.

Ольга встряхивает головой, словно пытается понять смысл плана Кирила, который ей неясен.

Теперь, когда собеседники перешли к обсуждению вопроса о возможности брака между Кирилом и Ольгой, Стерн решается озвучить свое предположение, которое все чаще возникало у него в последнее время.

– Насколько я понимаю, сами вы ожидали, что его признают виновным?

– А вы разве так не думали? Что до меня, то меня устраивал любой вариант вердикта. Вы его отмажете? Esta nitido[8]. Я в полном порядке – в том числе здесь. – Ольга похлопывает ладонью по столу, имея в виду свою работу в компании. – Но вообще-то да, я предполагала, что его попугают. Все говорили, что инсайдерскую торговлю на него все-таки повесят.

Стерн не может удержаться от улыбки. Перед ним еще одно доказательство справедливости пословицы, гласящей, что каждый брак уникален. Представление Ольги об удачном замужестве состояло в том, что мужа сажают в федеральную тюрьму, а она после его смерти наследует его состояние в сотни миллионов долларов.

– Не судите строго, Сэнди, он очаровательный старикан. Я его обожаю. Ну даже если бы его отправили за решетку – что из этого? До того момента, когда его реально посадили бы в тюрьму, прошло бы три или четыре месяца, верно? Но я вам клянусь, это время он провел бы просто замечательно. Это лучше, чем сидеть дома с Донателлой и слушать, как она целыми днями пилит его, говоря ему, какой он дурак. По сравнению с этим то, что он получил бы перед отсидкой, было бы райским блаженством.

За последние несколько десятилетий Стерн, во всяком случае, в тех кругах, в которых ему приходилось вращаться, не раз видел примеры подобных «неравных» союзов, в которых один из участников был намного старше другого. При этом «жены напоказ» часто так же быстро куда-то исчезали, как и появлялись. Старый адвокат уверен, что при подобных отношениях не так уж важно, насколько сильным является сердечное – или просто физическое – влечение. В них всегда присутствует холодный, трезвый расчет, а также понимание обоими участниками, что речь идет о сделке, в которой прошлое обменивается на будущее. Он – а чаще речь идет именно о мужчине – хочет на какое-то время вернуть себе молодость, в то время как она (хотя иногда это может быть и он) стремится обеспечить себе благополучную старость. Обе стороны, по сути, пытаются обмануть природу и время. После трех неудачных браков Ольга, возможно, имеет основания попытаться выйти замуж, исходя из приземленных, сугубо практических соображений. Несколько веков назад короли и королевы, да и просто богатые люди в большинстве своем вступали в брак ради власти и денег, и, судя по всему, никто из-за этого не думал о них плохо.

– А куда именно он купил билеты на самолет для себя и для вас?

– А вы разве не знаете?

– Догадываюсь, что это, скорее всего, Буэнос-Айрес. Вероятно, там осталось немало родовых денег, которые он не смог вывезти из страны.

– Ну, значит, и тут я вам не смогу сказать ничего нового.

– Он как-то давал вам знать о себе после того, как прибыл на место?

– Был один звонок. Разговор продолжался всего несколько секунд. Я сказала ему, чтобы он больше мне не звонил, потому что это только создаст мне проблемы.

– Он звонил из Буэнос-Айреса?

– Я не спрашивала. Умный человек не стал бы там задерживаться, верно? Разве его не попытаются вернуть обратно?

– Экстрадиция – это очень сложная юридическая процедура, Ольга. Во-первых, инсайдерская торговля должна быть включена в перечень преступлений, подразумевающих выдачу согласно существующему межгосударственному договору. Далее: наши законы о противодействии инсайдерской торговле должны более или менее совпадать с соответствующим аргентинским законодательством. Учитывая, что речь идет о семидесятивосьмилетнем человеке, я не уверен, что наше правительство сочтет необходимым ввязываться в долгую юридическую схватку.

– Значит, он поступил правильно.

– Вряд ли, – возражает Стерн. – Похоже, он приговорил самого себя к смерти в одиночестве.

– Ничего, он найдет еще кого-нибудь. Он обаятельный. Поймите меня правильно, Сэнди. Кирил мне небезразличен. Да, когда у нас с ним закрутился роман, он стал для меня средством для достижения определенной цели. Я это признаю. Но знаете, как это бывает – время шло, и… – У Ольги начинает подрагивать нижняя губа, и Стерн понимает, что, вероятно, его собеседница в самом деле не бесчувственный камень. – Он испытывал ко мне любовную страсть. De verdad[9]. Это выглядело настолько естественным, что поневоле возникало желание ответить ему тем же. Но понимаете, некоторым мужчинам необходимо чувствовать себя влюбленными.

Ольга пожимает плечами, давая понять, что вынуждена примириться с суровой реальностью. Стерн объясняет ей, что приехал не для того, чтобы обсуждать ее личную жизнь.

– Тогда зачем?

Собрав волю в кулак, Стерн наклоняется к Ольге, продолжая опираться на рукоятку трости.

– Я здесь для того, Ольга, чтобы посмотреть вам в глаза и спросить – это вы столкнули мою машину с дороги в марте?

Собственно, Стерн понимал, что Кирил, скорее всего, предупредил Ольгу о возможности такого вопроса. Пинки тоже это подозревала. Однако Ольга Фернандес, откинувшись всем телом назад, весьма убедительно изображает удивление и произносит сквозь зубы фразу на испанском, в которой старый адвокат распознает только одно слово – loco[10].

– Вам ведь известно, что в мою машину неподалеку отсюда врезался другой автомобиль? – уточняет Стерн.

– Конечно, но я думала, что это был несчастный случай.

Стерн излагает Ольге кое-какие результаты проведенного Пинки расследования, касающегося белых «Шевроле Малибу» 2017 года выпуска.

– Мы уже в общих чертах установили, что в ту неделю, когда случилась авария, вы брали в личных целях такой автомобиль.

– Ай-яй-яй. И на этом основании вы меня подозреваете? Все сотрудники этой компании время от времени пользовались этими машинами.

– Но ведь я беседовал с вами как раз в тот день. Наш разговор был не очень приятным, если помните. У меня после него не возникло ощущения, что вы испытываете ко мне теплые чувства.

– Если я помню? Да как я могу про это забыть? Я боялась, что вы вот-вот шарахнете меня этой своей тростью. Вы, похоже, не верили ни одному слову из того, что я вам говорила. Вы расспрашивали меня про то электронное письмо со скриншотом из базы данных клинических испытаний, которое прислал мне Кирил.

– И вы сказали мне правду, Ольга? Я всегда чувствовал, что вы знаете больше, чем мне рассказали.

– Я вам ни в чем не солгала.

– Но было еще кое-что, чего вы мне не сказали, не так ли?

– В этой жизни, Сэнди, всегда есть что добавить к уже сказанному. Разве не так?

– Ольга, вы очень способный человек, но философом я вас не считаю.

Ольга смеется. Что-что, а чувство юмора у нее есть. Стерн долго и пристально смотрит на нее, пока смех не замирает на ее губах.

– Ладно, Сэнди, пусть так. Но то, чего я вам не сказала, на самом деле было совершенно не важно. Но я была с Кирилом часа за два до того, как то электронное письмо отправили.

– Где именно?

– А вы как думаете? – Ольга мечет в сторону Стерна взгляд, в котором читается легкое раздражение. – У нас с ним было неформальное общение, понимаете? В те времена я встречалась с ним незадолго до пяти часов в корпоративном доме «ПТ» в центре. Где-то в районе шести я уезжала, чтобы успеть приготовить ужин для детей. Он обычно ложился вздремнуть. Через пару часов я получила то электронное письмо. Он не говорил мне, что собирается возвращаться на работу. Иногда, когда он хотел встретиться со мной, он садился на легкое метро – из-за пробок на дорогах, – а потом возвращался в офис «ПТ», чтобы забрать машину. На следующее утро, когда я спросила его про письмо, он прикинулся дурачком и стал делать вид, будто ничего не понимает. Se lucio el chayote! Я просто не знала, что и думать.

Стерн не уверен, что правильно понял предпоследнюю фразу, которую Ольга выпалила по-испански. Но, судя по всему, она лишь повторила то, что уже сказала до этого по-английски, а именно, что Кирил повел себя странно и сделал вид, что понятия не имеет, о чем речь.

Стерн делает рукой жест, приглашающий Ольгу продолжать.

– Мне всегда так казалось – хотя я и не могу сказать, по какой причине… В общем, я пришла к выводу, что на самом деле Кирил хотел отправить то электронное письмо Иннис. Знаете, так иногда бывает – мужчина называет свою подружку именем жены. Думаю, произошло что-то в этом роде. Вот почему он так старался сделать вид, что не представляет, о чем я ему толкую.

Стерн снова надолго задумывается. Версия Ольги объясняет, откуда Иннис могла узнать о смертях пациентов – если Кирил в тот момент решил обратиться к ней за помощью. Не важно, что Иннис злилась на него – решение проблемы было в ее интересах. Оно позволяло ей уйти из «ПТ», не допустив падения котировок акций компании, в том числе и стоимости своего пакета. Подумав так, Стерн, проигрывая в памяти слова Ольги, понимает – она явно убеждена, что Кирил только делал вид, будто не понимает, что она имела в виду, расспрашивая его об электронном письме.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы были со мной откровенны, Ольга, – говорит адвокат. – Все дело могло бы повернуться совершенно по-другому, если бы вы рассказали мне, что, по вашему мнению, Иннис каким-то образом помогла Кирилу внести коррективы в базу данных клинических испытаний.

– Не-а, – заявляет Ольга. – Папи – это один мой знакомый парень, я так его называла – всегда говорил: «Никогда никому не рассказывай чужие секреты». Да и что, собственно, мне известно? Может, я вообще чокнутая, откуда вы знаете? Но одно я могу сказать точно, приятель. Я единственный человек, кто вам никогда не лгал. Verdad.

Ольга наклоняет голову так, что ее довольно полный подбородок упирается ей в грудь, а ее черные глаза буквально впиваются в глаза Стерна.

– Да, я помню наш с вами разговор в тот день. Вы были очень разочарованы, когда я сказала, что не смогла прочесть данные из базы. И спросили: «Ну и кто же тогда мог прочесть эти данные для вас?» Но по-настоящему вы на меня насели после того, как я вам сказала, что не разговариваю с Лепом.

Это невероятно, но Стерну кажется, что он в самом деле помнит этот момент разговора. Стерну говорили, что Леп, обычно человек весьма необщительный, обожает выступать в роли учителя и с удовольствием пускается в объяснения, пытаясь просветить других людей в тех вопросах, в которых сам он разбирается досконально. Поэтому все всегда шли за помощью именно к Лепу, когда хотели прояснить для себя моменты, касающиеся каких-то исследований или цифр, обозначающих их итоговые результаты. Разумеется, Лепу не мог быть по вкусу роман, который Ольга крутила с Кирилом, но он к тому времени, о котором шла речь, уже завершился (так, по крайней мере, все думали). К тому же Иннис не раз говорила, что Леп в рабочих вопросах всегда проявлял профессионализм, который не зависел от его отношения к отцовским любовницам. В любом случае утверждение Ольги, что она никогда ни о чем не разговаривает с Лепом, показалось Стерну очень странным.

– Но я не сталкивала вас с дороги, Сэнди. У меня была назначена встреча с группой онкологов в отеле «Грешэм». И я так поспешно выпроводила вас из своего кабинета как раз потому, что у меня нет машины.

Видно, что последние слова Ольги ставят Стерна в тупик. Она спрашивает, о какой дате в конце марта идет речь, какое-то время порхает пальцами по клавиатуре компьютера, а затем разворачивает огромный монитор таким образом, чтобы Стерн мог все увидеть своими глазами. На монитор выведены данные о расходах Ольги за 24 марта. Найдя свои очки, Стерн наклоняется, чтобы внимательно прочесть сканированные документы. Это квитанция с парковки отеля в центре города с временем въезда (машина прибыла на стоянку всего через несколько минут после того, как случилась авария, в которой пострадал Стерн). И чек за коктейли, выпитые в гостинце. Имеется здесь и сделанное на Ольгин телефон фото – тоже с проставленным временем, – на котором изображена она сама во время беседы с медиками.

– Я приехала туда всего за какие-то десять секунд до начала моего выступления. Это было после моего разговора с вами, а потом с Лепом.

– Я думал, что вы с Лепом не разговариваете?

Ольга делает рукой неопределенный жест.

– Ну я не бегаю за ним по коридору и не прошу его помочь мне с домашним заданием. Но он управляет компанией, Сэнди. Когда нам с ним необходимо поговорить, мы говорим. Побеседовали и разошлись. Не о каких-то мелочах, не о погоде – только по делу.

– Вы сказали, что чуть не опоздали ко времени своего выступления. Наверное, ваш разговор с Лепом был посвящен какой-то важной теме?

– Наверное. Кто знает? Я не помню. Вероятно, это он захотел со мной повидаться и о чем-то переговорить.

Стерн пристально смотрит на Ольгу. Она отрицательно качает головой, не отводя взгляда. Адвокат знает, что его собеседница не скажет всего – что-нибудь да утаит.

На столе у Ольги звонит телефон, и она снимает трубку. Вот-вот должно начаться очередное совещание. Стерн тянется за своим пальто, которое лежит на другом кресле.

– Как скоро вы собираетесь уйти из «ПТ», Ольга? – интересуется он.

– Может, через месяц.

За Ольгу можно не тревожиться. Уволившись, она, несомненно, получит весьма приличное выходное пособие, которое будет тем более щедрым по той причине, что у нее был роман с генеральным директором. Но, что еще важнее, благодаря ее послужному списку в «ПТ» она наверняка будет весьма востребована в других фармацевтических компаниях. Стерн выкладывает ей все эти соображения.

Ольга в ответ лишь пожимает плечами:

– Я не буду гнаться за высокими должностями. Не хочу срывать моих девочек из школы. У них сейчас такой сложный возраст. И еще я бы очень хотела вернуться сюда, когда препарат «Джи-Ливиа» будет возвращен на рынок. Но Леп… Видите ли, я не могу просто все бросить и уйти.

Ольга небрежно взмахивает рукой, но, к изумлению Стерна, на ее щеках появляется легкий румянец. Как и у Иннис, у нее, судя по всему, сложилась глубокая неформальная связь с компанией. Стерн делает вид, что он, как добрый дядюшка, все понимает.

– Ольга, у вас блестящее будущее в фармацевтической индустрии. И великолепный послужной список здесь. Честно говоря, я вовсе не удивлюсь, если Леп, объявив о вашем уходе, столкнется с недовольством совета директоров.

– Он не изменит своей позиции, Сэнди. Сейчас он больше всего на свете хочет, чтобы я никогда не появлялась в его жизни. – Ольга отводит глаза в сторону, упирается взглядом в стену и какое-то время молчит. Внезапно румянец на ее щеках становится ярче, и в следующую секунду Ольга Фернандес, железная, несгибаемая Ольга Фернандес, начинает плакать. Глаза ее наполняются слезами, на обеих щеках появляются серые потеки от косметики. – О, черт бы все побрал, – негромко бормочет она и прижимает крепко сжатый кулак к носу.

Стерн лихорадочно пытается разобраться в том, что он видит. Ольга рыдает из-за того, что ей придется расстаться с должностью в компании? Однако затем он вспоминает, что она говорила до этого, и своеобразный внутренний счетчик Гейгера, который всегда помогал ему отделить правду от лжи, начинает щелкать. Теперь он понимает, почему Ольга не разговаривает с Лепом.

– Между вами и Лепом когда-то что-то было? – спрашивает старый адвокат.

Ольга теперь смотрит в окно, на деревья в саду – скоро зима, и сейчас, без листьев, сад выглядит черно-белой фотографией. Она даже не пытается вытереть слезы, которые продолжают течь из ее глаз.

– Кое-что, – говорит она. – Знаете, люди так говорят – и Папи говорил мне то же самое: не гадь там, где ешь. Но знаете, Сэнди, он действительно хороший. О черт! Он переехал мое сердце на тракторе с прицепом, а я сижу здесь и рассказываю вам, какой он замечательный.

Из груди Ольги вырывается горький смех и тут же умолкает, прерванный судорожным вздохом. Собеседница Стерна открывает выдвижной ящик стола, достает оттуда бумажную салфетку, которая, наверное, осталась после перекуса каким-нибудь фаст-фудом, и промокает ею лицо.

– Это моя вина, признаю. Мне всегда нравились мужчины такого типа, как он, понимаете? Спокойные, хорошие парни. Умные и правильные. Он все время твердил: «Нет, нет, нет». Но знаете, ему было это нужно. Я знала, что это нужно ему. Он жил словно в гробу. Все время между Кирилом и Гретой. И еще Донателла. Он отдавал всю свою жизнь другим. А ведь он был такой замечательный. И он был так благодарен, когда это случилось. Это в самом деле было что-то. Fuego! Огонь! И я тоже сильно обожглась, Сэнди. Очень сильно.

– Это произошло какое-то время назад?

– Все началось в 2014 году. Наконец, в 2016-м, в новогодние праздники, я ему сказала: «Приятель, ты должен уйти от Греты. Мы не можем вечно прятаться». Знаете, он никогда не говорил, что сделает это – ну бросит жену. То есть он меня не обманывал. Но мы действительно были влюблены друг в друга. По-настоящему. И мне не хотелось закончить как Иннис. Но он просто не мог так поступить. Он хотел. Я знаю. В глубине души он этого хотел. И я подумала – если я надавлю на него как следует, он решится.

Ольга снова промокает салфеткой глаза.

Стерн думает несколько секунд – и наконец его осеняет.

– Так вот, значит, в чем причина вашей связи с Кирилом? Вы хотели таким образом заставить Лепа уйти от Греты?

Ольга кивает.

– А Кирилу было что-нибудь известно о ваших отношениях с Лепом?

Ольга в первый раз за весь разговор прямо смотрит Стерну в глаза. Она смотрит очень внимательно, словно старается понять, не идиот ли ее собеседник. Потом она снова устремляет взгляд в окно.

– Знаете, Сэнди, в чем проблема таких людей, как я? Ты живешь и знаешь, что никогда не добьешься того, чего ты хочешь. Ананас всегда оказывается горьким. Поэтому ты привыкаешь к мысли: если нельзя получить всю булку, добудь кусочек. А мои отношения с Кирилом давали мне хотя бы то преимущество, что Леп не мог меня уволить. Я была готова на все, чтобы продержаться в компании до того момента, когда препарат выйдет на рынок и я смогу максимально выгодно реализовать все свои опционы. Но главным образом я жила надеждой, что он ко мне вернется. Мне казалось, что он ни за что не выдержит, наблюдая за тем, как мы зажигаем с Кирилом.

Теперь Ольга прижимает ладони к глазам – она старается справиться с собой и перестать наконец плакать. Потом она убирает руки от лица и снова смотрит на Стерна – на этот раз так, как будто ожидает от него помощи.

– Мне, пожалуй, лучше все же уволиться отсюда, верно? Он никогда не меняет своих решений.

Стерн не отвечает. Он все еще пытается преодолеть эмоциональный шок от всего того, что услышал.

– Значит, в тот день, когда я разговаривал с вами в вашем офисе, Ольга, вы, торопясь на встречу с врачами, зашли к Лепу и сказали ему, что я задавал вам много неприятных вопросов по поводу ваших с ним отношений?

Ольга решительно кивает.

– Наши отношения? Это его темная тайна. Потому что Грета такого ему не простит. Она с ним распрощается. Я твердо обещала ему, что наши отношения для всех останутся в секрете. Даже при том, что я знала – для меня будет наилучшим вариантом, если Грета обо всем узнает. Возможно, это было глупо с моей стороны, но я всегда думала: если я докажу ему, что держу слово, мы в конце концов будем вместе. – Ольга еще несколько раз подряд кивает. – В самом деле, Сэнди, любовь такая странная штука. Правда?

Стерн медленно кивает, продолжая смотреть собеседнице в глаза. Его самого немного удивляет то, насколько он ей сочувствует.

Ольга берет со стола свой сотовый телефон и направляет экраном к себе. Благодаря общению с Пинки Стерн понимает, что в этот момент Ольга использует гаджет в качестве зеркала.

– Ну и ну, – говорит она, глядя на себя. В ее голосе в этот момент звучит горькая ирония. – Ко мне сейчас придут люди, Сэнди.

Стерн берет с соседнего кресла свое пальто. Он хочет сказать хотя бы пару слов утешения, но сдерживается и молча направляется к двери.

36. Дон-Жуан в аду

Вечером, вернувшись домой, Стерн рассказывает Пинки кое-какие детали своего визита к Ольге и сообщает о том факте, что она находилась в городе, когда он попал в аварию на шоссе.

– Тогда кто же в тебя врезался?

– Ольга склоняется к тому, что это был несчастный случай.

– Чушь! – восклицает Пинки. Стерн снова жалеет о том, что у его внучки не получилось устроиться на работу в полицию – она прирожденный коп, видит мир как одно огромное место преступления и лишь иногда соглашается признать отсутствие злого умысла, да и то только тогда, когда оно полностью и неопровержимо доказано. Разумеется, в том, что касается аварии, в которую угодил Стерн, она почти наверняка права. Но Стерн пока не представляет, каким образом ему следует действовать дальше. По этой причине он предпочитает не делиться своими выводами с Пинки – узнав о них, она по неопытности может наделать глупостей.

В понедельник утром, через двенадцать дней после того, как ему установили крохотный дефибриллятор, Стерн звонит своему врачу Алу и интересуется, что он скажет, если старый адвокат съездит во Флориду и навестит свою сестру Сильвию.

– Чтобы сменить обстановку и расслабиться? – уточняет Ал. – Я обеими руками «за». Правда, в пятницу там обещали очень сильный ветер. Главное, помни основные правила: не поднимать ничего тяжелого, не делать резких движений левой рукой, не таскать свой багаж и не купаться.

Учитывая положительную реакцию Ала, Марта вынуждена согласиться, и в четверг Ардент отвозит Стерна в аэропорт. У него с собой нет вещей, если не считать газеты и планшета – он всегда держит кое-что из одежды в доме сестры. Маршрут у него в точности такой же, как тогда, когда он ездил к сестре во время процесса. Его самолет делает посадку в аэропорту «Форт-Майерс», и у выхода его с улыбкой встречает тот же молодой водитель, Сесар. На этот раз он стоит у сияющего черного городского внедорожника, по форме отдаленно напоминающего большую жабу. Они вместе съедают ланч в той же закусочной, где кормят блюдами из крабов, а затем выезжают на автостраду и едут в Нэйплс. Глядя на выстроившиеся вдоль дороги огромные моллы, Стерн пытается вспомнить, как называлась та пьеса, о которой он думал во время своей предыдущей поездки сюда, – кажется, «Дон-Жуан в аду».

Сесар паркуется на подъездной дорожке к дому Иннис, прямо у ступенек крыльца, на которых в прошлый раз она так кокетливо попрощалась со Стерном. Адвокат нажимает на кнопку звонка. В доме возникает какой-то приглушенный шум, а затем он слышит негромкий стук по стеклу длинного окна, расположенного рядом с красивой резной входной дверью. В окне он видит полную темноволосую домработницу Марию. Она отрицательно качает головой и несколько раз отчетливо артикулирует: «Нету дома».

Стерн нарочито громко, чтобы его наверняка услышали, говорит:

– Muchas gracias. Esperare[11].

Затем, зная дорогу, он открывает калитку и начинает обходить дом, направляясь к заднему крыльцу. Оказавшись в облицованном голубоватым песчаником внутреннем дворике, он снимает пиджак, ослабляет узел галстука и оттаскивает один из стульев в тень. В следующую секунду он слышит шуршащий звук и видит, как Мария, отдернув штору, смотрит на него и, судя по движению ее губ, ругается. Улыбнувшись, он приветственным жестом поднимает руку. Домработница исчезает. Что ж, думает Стерн, если ему повезет, она позовет хозяйку дома, а не полицию.

Ветра почти нет, море спокойное. Волны с равномерными промежутками шурша набегают на берег. Легкий бриз делает воздух вблизи кромки воды чуть более прохладным, и Стерн решает снова надеть пиджак. Поскольку он захватил с собой планшет, адвокат начинает просматривать СМС-сообщения и электронные письма, пришедшие от нескольких его бывших клиентов. Большинство из них сейчас занимаются бизнесом. Однако несколько писем присланы из пенитенциарных заведений, а два – от людей, досиживающих свои сроки в одной и той же федеральной тюрьме. Один из них характеризует свою тюремную жизнь как «наказание скукой».

Через некоторое время он делает перерыв и подставляет лицо солнцу, наслаждаясь бодрящим ощущением свежего ветерка на коже – и незаметно для себя засыпает. Проснувшись, он чувствует себя очень неловко, потому что прямо над ним стоит Иннис. Должно быть, во сне, сидя на плетеном стуле с откинутой назад головой, с раскрытым ртом и выставленными напоказ мостами и пломбами, он выглядел совсем старым – как один из тех жителей Флориды, которые уже утратили связь с реальностью и приехали сюда, чтобы здесь дожидаться смерти. Стерн успевает заметить на лице Иннис выражение удивления и тревоги. У него возникает впечатление, что она ожидала увидеть не его, а какого-то другого мужчину, который так настойчиво добивался встречи с ней, что даже отказался покинуть дом.

– Ничего себе, вот это сюрприз, – говорит хозяйка. – Какого черта вы здесь делаете, Сэнди?

Иннис одета в теннисную форму – на ней короткая плиссированная юбочка и белая футболка с воротником-планкой. За спиной у нее футляр с ракеткой, потные кончики волос прилипли ко лбу. Очевидно, что она примчалась на задний двор своего дома сразу после окончания теннисного матча.

Стерн с трудом выпрямляется на стуле, чувствуя, что дела с его спиной обстоят все хуже и хуже.

– Я надеялся, что у нас с вами состоится честный разговор.

– О, сомневаюсь, что это получится, Сэнди. Мне вам нечего больше сказать. Вы понимаете, что все может кончиться тем, что меня посадят в тюрьму?

– Мне жаль, что так вышло, Иннис. Но, строго говоря, когда человек совершает федеральное преступление, это один из основных рисков.

Губы Иннис складываются в горькую ухмылку.

– Да пошли вы знаете куда, Сэнди? Вы сами уйдете или мне позвать полицию?

Стерн кивает, хотя чувствует, что его тело еще не готово к движению.

– А кто сейчас ваш адвокат? – интересуется он.

– Пока у меня нет адвоката. Рекс говорит, что будет лучше, если в этой роли выступит не он. – Хозяйка дома говорит о Рексе Халси, который договаривался с офисом федерального прокурора по поводу соглашения об отказе от судебного преследования Иннис – того самого, которое она грубо нарушила. Рекс, ясное дело, полагает, что после этого Мозес и Фелд ни за что не поверят, что он способен контролировать Иннис как своего клиента. – Фелд дал мне время до конца года на поиски другого адвоката. Счастливого Рождества! Единственный подарок, который я хочу получить на Рождество, – это сделка о признании вины. На следующей неделе я еду в Нью-Йорк, чтобы встретиться с несколькими юристами, которых мне порекомендовали.

Стерн ловит себя на том, что отрицательно качает головой.

– Если позволите мне высказаться, это плохая идея, – говорит он.

Иннис щелкает пальцами, давая понять, что ждет продолжения.

– Поскольку Мозес и Фелд на данном этапе плохо к вам относятся и не верят вам, будет гораздо лучше, если ваши интересы будет представлять один из их бывших коллег по аппарату федерального прокурора, чью репутацию они считают безукоризненной. Если хотите, я могу предложить вам несколько имен.

Иннис задумывается, а затем говорит:

– Зайдите в дом ненадолго, чтобы я могла их записать.

Иннис стучит в заднюю дверь. Мария открывает ее и впускает обоих на веранду. Иннис провожает Стерна в гостиную, где принимается хлопать выдвижными ящиками старинного шкафа в поисках бумаги и ручки. Стерн тем временем с восхищением осматривает изысканную меблировку комнаты, каждый элемент которой – настоящий шедевр. Стены оклеены обоями цвета «темный металлик». Крошечные светильники дают возможность хорошо рассмотреть многочисленные бесценные безделушки, в продуманном беспорядке расставленные на полках буфета и пристенных столиках. По обе стороны дивана, словно часовые, стоят две высокие китайские вазы.

– Я полагаю, у ваших друзей Неукриссов тоже могут быть кое-какие идеи по поводу кандидатур адвоката для вас, – говорит Стерн с явным сарказмом. Иннис отвечает ему полным злобы взглядом.

– Похоже, они перестали брать трубки, – говорит она.

– Надо же, как удивительно, – отвечает Стерн тоже далеко не любезным тоном, в котором полностью отсутствуют теплые нотки. – Вы ведь понимаете, Иннис: они будут говорить обвинителям и представителям ФБР, что понятия не имели о том, какие именно показания вы собирались давать на процессе.

– Да, конечно. Я уже успела оценить ситуацию, так сказать, из-под колес автобуса. Знаете ли вы, что за последние две недели меня включили в список обвиняемых по двум коллективным искам? Речь идет о тех делах, которые эти клоуны смогли возбудить благодаря полученной от меня информации.

– Думаю, теперь вы начинаете понимать, почему Неукриссов всегда так не любили их коллеги в округе Киндл, – говорит Стерн. – На последней ежегодной рождественской вечеринке ассоциации юристов по крайней мере половина шуток, ходивших среди участников, были посвящены Неукриссам, причем все они выставляли их в весьма нелестном свете.

Стерн невольно думает о том, что у Иннис весьма специфический вкус в том, что касается мужчин. Впрочем, поскольку ему известно, что один из Неукриссов в свое время ухаживал за Иннис и даже мог стать ее мужем, сейчас у него все основания считать: их брак, возможно, не сложился потому, что потенциальный жених был недостаточно большим негодяем для доктора Макви.

– Вы в курсе, Иннис, что наш общий друг Кирил сбежал?

– Я читаю газеты.

– Нам пришлось отказаться от представления его интересов. Меня вдруг осенило. У вас нет адвоката, а у меня нет клиента. Возможно, мы могли бы поговорить с вами о соглашении насчет консультирования по юридическим вопросам – разумеется, на основе полной конфиденциальности.

– А в суде оно будет действовать?

Стерн ненадолго задумывается.

– Почти наверняка, – отвечает он. В конце концов, его лицензия на осуществление юридической практики не истечет в течение еще нескольких недель.

– Но проблема в том, что вы меня терпеть не можете.

– Ну это, пожалуй, слишком сильно сказано. Конечно же, я понимаю, почему вам так хотелось посчитаться с Кирилом.

– Ну вы про это и половины не знаете.

– Ладно, – говорит Стерн. – Давайте заключим сделку. Вы расскажете мне всю правду. Ну а я дам вам самый лучший совет, какой смогу, по поводу того, как вам надо будет действовать, когда вы найдете себе нового адвоката.

Иннис задирает голову и напряженно размышляет, а потом издает короткий смешок.

– Человек шесть, наверное, сказали мне: «Очень жаль, что вы не можете обратиться к Сэнди Стерну».

Иннис жестом приглашает адвоката присесть на диван, зовет Марию и просит ее принести напитки. Сама она выбирает белое вино, Стерн ограничивается стаканом содовой. Диван, на который он садится, обит красной парчой, стоящий рядом кофейный столик со стеклом на столешнице явно изготовлен в Китае. Под стеклом на покрытом черным лаком полированном дереве изображен огнедышащий дракон. Интерьер выдержан в темных тонах, что весьма необычно для Флориды, – возможно, это сделано для того, чтобы предохранить от выцветания развешанные по стенам гравюры.

– Кстати, как вы узнали, что я в городе? – интересуется Иннис. – За мной следят?

– Да нет, никаких эксцессов. В интернете полно объявлений о ежегодном турнире Теннисной ассоциации юго-западной Флориды – с указанием, кто с кем и когда играет. Похоже, вы вполне успешно выступаете в категории семьдесят плюс – как вы и ожидали.

– Я из кожи вон лезу, чтобы победить. Полагаю, кубок будет хорошо смотреться в тюремной камере. Вы не находите?

Стерн улыбается. В экстремальных обстоятельствах люди раскрываются больше обычного, и сегодня старый адвокат стал гораздо лучше понимать, что за человек Иннис. Он видит, что ею движут гнев и жалость к себе, и при этом ей совершенно чужды угрызения совести. Внезапно ему приходит в голову мысль, что все это ему удалось выяснить куда быстрее и проще, чем если бы он пришел к такому выводу после многолетних близких отношений. От этого открытия он едва удерживается, чтобы не прыснуть со смеху.

– «Ненавижу», «терпеть не могу» – все это слишком сильные слова. Признаю, я чувствую себя уязвленным из-за того, как легко вы манипулировали мной. Особенно с помощью имитации флирта. Вы использовали все приемы – только что открыто мне глазки не строили.

Слова Стерна заставляют Иннис улыбнуться. Она давно хорошо усвоила урок, который сама жизнь то и дело подтверждает: мужчина никогда не бывает стар настолько, чтобы его нельзя было повести в нужном направлении, держа за член. Взять хотя бы Кирила и Ольгу. Стерн, кстати, когда-то был знаком с юристом (вспомнить его имя он не в силах), который был старше, чем он сейчас, и умер в реабилитационном отделении клиники. Смерть наступила в результате падения с кровати в момент, когда престарелый донжуан попытался ущипнуть за ягодицу медсестру.

– Но в чем заключалась ваша цель, Иннис? Не могли же вы пытаться добиться от онкологического больного с тросточкой подтверждения того, что вы все еще привлекательны.

– Вы ведь не хотите, чтобы я вам в самом деле все это объясняла, верно? Я просто хотела отомстить Кирилу. Я хотела, чтобы он испытал разочарование – это было бы хоть и не равноценной, но все же какой-то компенсацией за то разочарование, которое заставил меня испытать он. Мне хотелось, чтобы он поверил, что я готова проявить некоторое снисхождение по отношению к нему – а потом не сделать этого. Я знаю его, Сэнди. Он с радостью бы поверил в то, что я все еще люблю его. А этого нет и в помине.

Стерн хотел было выразить сомнение по поводу последнего утверждения Иннис, но решил, что ничего этим не выиграет.

– Так, значит, я тот, кого называют сопутствующими потерями.

– Если я хотела застать врасплох его, Сэнди, мне нужно было застать врасплох вас. Неукрисс всегда говорил, что самые тяжелые перекрестные допросы – это те, когда свидетель начинает давать такие показания, к которым вы совершенно не готовы.

Стерн понимает логику Иннис. Но, должно быть, она получила удовольствие от того, как легко ей удалось обвести его вокруг пальца.

– И все-таки что же произошло на самом деле, Иннис? Тогда, в сентябре 2016 года? Вы с Кирилом сговорились внести изменения в базу данных?

На губах Иннис появляется торжествующая улыбка.

– Я знала, что он слишком горд, чтобы рассказать вам правду.

Стерн думает над словами Иннис и приходит к выводу, что, вероятно, Марта, которая с самого начала говорила, что он неподходящий адвокат для Кирила, была права. Не потому, что Пафко собирался лгать ему, а по той причине, что Кирил не решился бы испортить свою репутацию в глазах Стерна.

– Поверьте мне, Сэнди, он заслужил все то, что с ним случилось. Все.

– Наверное, Иннис, мне стоит начать с рассказа о том, каковы были мои предположения?

Стерн готов был поставить весь свой остаток жизни на то, что Иннис в конце концов заговорит. Но сейчас ей явно не терпелось узнать, какая схема сложилась у него в голове.

– Я полагаю, Иннис, что бы ни произошло в сентябре 2016-го, вы были к этому причастны.

– Почему вы пришли к такому выводу?

– Он достаточно очевиден. В суде мы выяснили, что вы узнали о проблемах с препаратом. Но когда это произошло? Конечно же, до вашего ухода из компании, потому что вы были единственным человеком, кто стремился любой ценой продать акции как можно скорее, а не ждать, пока их котировки вырастут еще больше. Вряд ли бы тот, кто внес изменения в базу данных, стал делиться столь опасным секретом с кем попало. Сама логика подсказывает, что если вы знали, что с препаратом не все в порядке, то вы участвовали во всей этой истории с самого начала.

– Продолжайте.

– Но вы не могли внести коррективы в базу данных сами. И дело не в том, что у вас для этого недостаточно технических знаний и навыков. Изначально информация о смертях пациентов пришла от исследовательского персонала. Поэтому вам нужна была помощь кого-то, кто мог успокоить доктора Танакаву. И Лепа. Или Кирила. Или обоих.

– Ну хорошо. – Иннис залпом выпивает целый бокал вина. – Но это строго конфиденциально, так? Что бы я ни сказала, я должна быть уверена, что эту информацию из вас никто даже клещами не вытащит.

– Да, это сугубо конфиденциально, – подтверждает Стерн. – Если мне не будет предъявлен официальный ордер суда, эта информация уйдет вместе со мной в могилу.

Сидя на диване рядом со Стерном, Иннис испытующе разглядывает своего собеседника. Видно, что в ней борется целый клубок эмоций, главные из которых – тревога и гнев.

– У вас были встречи с глазу на глаз с Лепом? – спрашивает Иннис.

– К сожалению, нет. Его юристы до сих пор не хотят, чтобы он со мной разговаривал.

– А с Ольгой?

Стерн удивлен тем, что в ходе его беседы с Иннис звучит это имя.

– Да, с Ольгой я встречался. Вы хотите сказать, что она тоже сыграла какую-то роль в корректировке базы данных?

– Я еще в прошлом месяце говорила вам, Сэнди. Все начинается с Ольги и заканчивается ею. Если бы у нее была хоть капля стыда или если бы она могла хотя бы иногда сводить колени вместе, ничего из того, что произошло, не случилось бы. Знаете, все смеялись у Кирила за спиной, когда он клюнул на нее. Но никто не заметил очевидного – даже вы.

– И что же это?

– Допустим, женщина хочет пробиться наверх через постель. Неужели вы в самом деле считаете, что она начала бы с Кирила? Он что, наиболее привлекательный вариант? Что же касается Лепа, то он хорош собой, добр. И потом, он гений. И вот-вот станет очень богатым человеком. Я должна отдать Ольге должное – она умеет вести игру с дальним прицелом. Думаете, Леп в самом деле когда-нибудь стремился занять должность генерального директора? Он хочет заниматься исследовательской работой. Он был бы только рад, если бы руководством компанией после ухода Кирила занялся кто-то, кому он доверяет.

– Так, значит, такова была дальняя цель Ольги? Занять пост генерального директора?

– У меня это никогда не вызывало сомнений. Я только не представляла, как низко она может пасть после того, как Леп отвернулся от нее.

– Это Леп рассказал вам о своих отношениях с Ольгой?

– Леп ничего мне не говорил. Я была боссом Ольги. В какой-то момент я стала замечать, что они с Лепом постоянно ездят в деловые командировки вместе. Знаете, в небольшой компании, даже если люди не распускают языки, коллектив сам обо всем догадывается. Помнится, много лет назад в лаборатории Истонского университета одна из моих коллег как-то сказала мне, что ей известно, что я встречаюсь с Кирилом – потому что я перестала общаться с ним на работе. – Иннис улыбается. Видно, что для нее подобные воспоминания еще имеют значение и вызывают горечь в душе. – Вы должны пожалеть Лепа. Я уверена, что, если говорить всерьез, с Ольгой у него никогда не было никаких шансов. Знаете, Сэнди, я удивляюсь тому, как легко все мужчины попадаются на крючок. Женщины сразу видят, что особа, которая надевает одежду на размер меньше, в обтяжку, расставляет ловушку. А мужчины этого не замечают и смотрят на нее, как дураки, раскрыв рот. Ольга – не слишком изощренная штучка. Я уверена, что действовала она не очень-то тонко. Но она сумела понять, как сильно Леп нуждался в чем-то, что укрепило бы его само-уважение.

– И что же это было? Я все еще не понимаю.

– Я уже говорила вам это раньше: «Джи-Ливиа» – это дело Лепа. Такой самовлюбленный эгоист, как Пафко-старший, мог рассказать вам, какой важный, неоценимый вклад он внес в эту работу. Но я была там, в компании, Сэнди, и я знаю, как обстояло дело. Главный создатель «Джи-Ливиа» – Леп Пафко. Прорыв в исследованиях произошел благодаря тому, что удалось выяснить роль положения молекул RAS-белков и понять, как их можно развернуть в обратную сторону. Все это сделали благодаря компьютерному моделированию. Когда Леп опубликует подробные результаты своих исследований и пояснения того, как работает созданная им методика, это изменит направление развития фармацевтики и откроет новые возможности создания лекарств.

– А Лепа не возмущало то, что результаты его работы присвоил себе Кирил?

– Именно это я и пытаюсь вам сказать. Он был в бешенстве, что вполне естественно. Но он страдал молча. – Иннис наклонилась к собеседнику, опираясь локтями на коктейльный столик – Стерн видел, что на Иннис нахлынула мощная волна эмоций, которые она с трудом сдерживает. – Наверное, нет в жизни ничего, что Леп Пафко ценил бы больше, чем добрые слова отца. Но ему никогда не удавалось их добиться. Я уверена, что, когда вокруг «Джи-Ливиа» поднялся ажиотаж, Леп надеялся, что его отец позволит ему услышать хоть немного аплодисментов в свой адрес. Но Кирил не был бы собой, если бы это допустил. Вот в такой ситуации оказался Леп в сентябре 2016 года. Его отец присвоил его открытие – а потом и его женщину.

– Против этого Леп тоже не протестовал?

– Понятия не имею. Я никогда не говорила с Лепом об Ольге. Все это он держал в себе. Но я сказала Кирилу, когда он начал к ней подкатывать: «Спросите вашу новую избранницу, какие у нее отношения с вашим сыном». Он, однако, не обратил на это никакого внимания и сказал: «Ну, значит, теперь она нашла себе мужчину получше». Можете себе представить? Вот это отец так отец.

Когда Стерн решил съездить к Иннис, он рискнул, рассчитывая, что неожиданность его визита заставит ее говорить. Он полагал, что Иннис, скорее всего, захочет, чтобы Стерн узнал, какое омерзительное дерьмо представляет собой его приятель Кирил Пафко. Какой бы извращенной ни была ее логика, какими бы глубокими ни были ее гнев и смятение, она испытывала необходимость продемонстрировать Стерну, что она – не единственный человек, который не сумел вовремя понять, какой Кирил подлец.

– В общем, в тот вечер, когда все это случилось… – говорит Иннис.

– Вы имеете в виду 15 сентября?

– Верно. Я увидела, что Леп сидит в кабинете отца.

– В какое время это произошло?

– Часов в семь.

– По-моему, в это время он должен был ехать в аэропорт.

– Багаж был у него с собой. На легком метро до аэропорта можно добраться за пятнадцать минут.

Представители обвинения в свое время не задались вопросом, почему Леп решил заехать домой, хотя это означало полчаса движения в противоположную сторону от аэропорта. Впрочем, Стерн и Марта тоже не обратили на это внимания.

– Он был просто убит, – продолжила Иннис. – Вообще-то он никогда не выглядел счастливым и радостным. Разве что Ольге иногда удавалось заставить его улыбнуться – когда ей казалось, что он этого заслужил. Но на этот раз, поверьте мне, он казался просто раздавленным. Трижды раздавленным. Когда я поинтересовалась, в чем дело, он сказал: «Мы напортачили с «Джи-Ливиа».

– А почему он находился в кабинете Кирила?

– По-видимому, он зашел туда с кодами раскрытия информации, чтобы сообщить Кирилу о докладе «Глоубал» по поводу хода тестирования. Он, наверное, хотел вместе с отцом проверить базу данных. А оказалось, что его отец свинтил куда-то, ничего никому не сказав, и не отвечает на телефонные звонки. Это означало, что он трахает где-то Ольгу. Прекрасный это был момент в жизни Лепа, верно?

Кажется, есть такая расхожая фраза – родителей не выбирают, подумал Стерн.

– В общем, он уже раскрыл информацию в базе данных к тому моменту, когда я застала его в кабинете отца, – говорит Иннис.

– Раскрыл? Леп?

– Данные были как раз на экране компьютера. Он их мне показал. Между прочим, это совершенно законно, когда речь идет о смертях пациентов в ходе клинических испытаний. Вот почему заказчик получает коды раскрытия. Но о таких случаях обязательно нужно докладывать. В любом случае, когда мы смотрели на монитор и видели перед собой данные о гибели пациентов – это был очень неприятный момент.

– Вы понимали, что это заблокирует ваш уход из компании?

– Это первая мысль, которая пришла мне в голову. Я подумала – все пропало. Я посвятила «ПТ» всю свою жизнь, и все мое будущее было связано с препаратом. А теперь получалось, что либо я остаюсь и вынужденно наблюдаю за тем, как Кирил развлекается с Ольгой, либо ухожу и живу как старая леди, которой приходится питаться одним только кошачьим кормом. И тогда я произнесла вслух: «К черту Кирила. Давай его сделаем». Я понятия не имела, как Леп отреагирует на мои слова, но не сомневалась, что он сыт по горло и окончательно дошел до ручки. Мы с ним все продумали. Это была моя идея – чтобы Леп позвонил Венди Хох и представился Кирилом.

Стерн хмурится.

– Я думал об этом, – говорит он. – Но я был уверен, что Леп при желании мог придумать более умные способы изменить результаты тестирования в базе данных – такие, которые ввели бы в заблуждение техников, контролирующих вопросы безопасности, и удовлетворили бы Венди Хох.

Иннис тихонько смеется.

– Ну естественно. Но мы должны были сделать что-то в духе Кирила. В подобных ситуациях первая реакция Кирила состояла бы в том, чтобы навешать кому-нибудь лапши на уши. Поначалу мы подумали, что Венди вряд ли станет вносить изменения в базу. Но потом решили, что если она поверит, что говорит со всемирно известным доктором Пафко, то она из кожи вон вылезет, чтобы ему потрафить. Так что если Леп, притворяясь собственным отцом, попросит ее даже сменить собственное имя, она это сделает.

– Значит, получалось, что вместо того, чтобы еще раз отправиться в Стокгольм, Кирил поехал бы в «Марион»?[12]

– В тот момент нам обоим пришелся бы по душе такой исход. Но правда состоит в том, Сэнди, что ни один из нас не верил в то, что смерти пациентов – результат анафилактического шока. Чаще всего, если лекарство способно вызывать аллергическую реакцию, это должно как-то проявиться у части пациентов задолго до того, как проходит год с момента начала приема. Мы были на девяносто процентов уверены, что имеем дело с какой-то другой проблемой, вполне решаемой. Дело могло быть во взаимодействии лекарства с каким-то другим препаратом, который пациенты также принимали, или в каких-то сбоях в производственном процессе. Леп считал, что по каким-то причинам мог возникать процесс денатурирования белков, в результате чего они становились токсичными. Эту проблему можно было решить путем постоянного охлаждения «Джи-Ливиа» – до самого момента приема препарата. Так или иначе, мы решили, что любую проблему мы сможем решить, причем быстро.

Стерн ничего не говорит, но по его виду нетрудно понять, что он скептически относится к последним словам Иннис. Собеседница еще ниже наклоняется к нему – видимо, в надежде на то, что это сделает ее аргументы более убедительными. Сегодня она выглядит совсем не так, как во время визита Стерна месячной давности. Тогда со стороны могло показаться, что она не слишком долго раздумывала над своим нарядом и косметикой – но только показаться. Сегодня же адвокат в самом деле застал ее врасплох. Поэтому он может видеть то, чего в прошлый раз не заметил, – небольшие неровности на коже лица, отсутствие румянца. Осанка ее тоже не вполне идеальна, она слегка сутулится. Но главное, что изменилось в ней, – это выражение глаз и лица. По изгибу ее губ можно догадаться, что ее гнетет неутоленное чувство гнева. Когда Сэнди был у нее в прошлый раз, она контролировала каждую деталь своей внешности, стараясь выглядеть максимально привлекательной. Адвокат невольно думает о том, что и та история, которую она рассказывает ему на этот раз, скорее всего, тоже правдива и тем самым отличается от того, что она говорила во время его предыдущего визита.

– Я вовсе не хочу делать вид, что мы с Лепом не понимали, что делаем, ведь мы взрослые люди и профессионалы, – продолжает Иннис. – Мы прекрасно знали, что, согласно существующим правилам, мы должны были остановить клинические испытания и провести тщательную проверку. Но, будучи опытными исследователями, мы считали крайне маловероятным, что через год после начала тестирования препарата могла возникнуть какая-то новая проблема, вызвавшая смерть части пациентов, связанная именно со свойствами самого лекарства. И есть еще кое-что, что вам надо понять, Сэнди, – мы все сделали очень быстро. Времени на долгие размышления не оставалось – да что там, вообще некогда было раздумывать. У Лепа до отъезда оставалось примерно сорок минут. Мы все провернули за полчаса.

– А что насчет других пациентов, которые могли умереть, Иннис? Вы ведь понимали, что такая возможность существовала? О них у вас даже мысли не промелькнуло?

– А что, если положить их жизни на чашу весов с теми жизнями, которые удалось продлить? Это великий, великий препарат. Мне кажется, что уж кому-кому, а вам я не должна это объяснять. Думаю, что УКПМ в любом случае находится в проигрышной позиции, потому что люди в любом случае будут обвинять их во всех грехах, что бы они ни сделали. В конце концов, мы строим дороги и ездим на машинах, потому что это удобно – даже при том, что 40 тысяч человек ежегодно погибают в автомобильных катастрофах. А оружие? Лучше не говорите мне ничего. Мы все время сопоставляем преимущества и недостатки. Не важно, о чем я подумала или не подумала – факт остается фактом: из-за того, что агентство изъяло «Джи-Ливиа» с рынка, людей умерло намного больше, чем от аллергических реакций на это лекарство.

– Выходит, с учетом того, что Леп к этому времени уже сел в самолет и вылетел в Сиэтл, это вы отправили Ольге электронное письмо со скриншотом неизмененного фрагмента базы данных. Леп на это тоже дал свое согласие или это была ваша импровизация?

– Я сделала это после того, как он ушел. – Иннис обнажает в улыбке безукоризненно белые зубы, но улыбка получается хищная. – Я дозвонилась до Лепа как раз перед тем, как его самолет взлетел. Мне хотелось предупредить его, чтобы он был готов на случай, если Ольга заговорит с Кирилом про базу данных. Сначала Леп рассмеялся. Он больше не президент клуба фанатов Ольги Фернандес. Но когда через несколько секунд он обдумал ситуацию, ему это не понравилось – по его словам, это был неоправданный риск. Но мы договорились, что, если Кирил спросит про письмо, Леп скажет, что это просто пранк. Между Кирилом, Ольгой и Лепом все было очень напряженно, так что Кирил вполне мог поверить, что Леп в какой-то момент мог решиться на мальчишескую шутку, чтобы поставить его и Ольгу на грань инфаркта.

Однако Леп, находившийся на борту самолета, оценил положение правильно. Отправка электронного письма с неизмененным фрагментом базы данных действительно была ненужным риском. Впрочем, Стерн быстро улавливает смысл этого поступка доктора Макви.

– Получается, Иннис, что, если бы следователи про все это пронюхали и Кирил отправился в тюрьму «Марион», вы могли бы насладиться тем, что в соседней камере оказалась бы Ольга.

– Она коварная сучка, Сэнди.

Стерн не любитель давать людям ругательные прозвища, но даже если бы у него возникло такое желание, то не по отношению к Ольге. Иннис, оценив выражение лица старого адвоката, добавляет:

– Она разрушила мою жизнь, Сэнди. Не требуйте от меня, чтобы я ее жалела.

– А зачем вы сообщили обо всем Неукриссам, Иннис? Вами двигала просто злоба?

Брови Иннис сходятся на переносице.

– Вряд ли. Нет, вовсе нет. УКПМ хранит данные обо всех случаях неблагоприятных событий при использовании всех лекарств и биопрепаратов, выпущенных на рынок. Они есть в публичном доступе, но разобраться в них очень сложно, потому что врачи далеко не всегда сообщают о случаях, когда с их пациентом произошел какой-то инцидент, связанный с применением того или иного средства. Но когда я начала отслеживать историю с «Джи-Ливиа», примерно через год после того, как ушла из компании, у меня возникло очень неприятное ощущение того, что мы с Лепом, похоже, поторопились и недооценили масштаб проблемы. Было зафиксировано большое количество внезапных смертей пациентов. Причем я знала, что это на самом деле далеко не все случаи, а только часть, ведь учет в самом деле далеко не совершенен. Нашлась даже пара патологоанатомов, которые, оценив имеющиеся данные, заговорили о частых случаях аллергических реакций. Ну и что мне было делать? Единственный способ как-то исправить ситуацию и не подставиться самой состоял в том, чтобы позвонить Энтони. Я рассказала Неукриссам, как нужно раскрывать базу данных, и предложила, чтобы они связались с кем-то из врачей, которые зафиксировали более одного случая внезапной смерти. Большинство из них не стали разговаривать с Энтони и просто повесили трубку. Но нашлось и несколько таких, которые были рады с ним пообщаться.

Стерн отпивает из стакана глоток содовой, чтобы дать себе время обдумать объяснение Иннис. Он подозревает, что это просто оправдание, придуманное уже постфактум. Характерно, что Иннис озаботилась судьбами пациентов только после продажи своего пакета акций, положив на свой счет в банке порядка 100 миллионов долларов. Любопытно было бы, подумал Стерн, если бы кто-то изобрел аппарат, который позволял бы по данным электрокардиограммы определять, какие чувства преобладали в сердце пациента. При таком исследовании чувство, которые устройство зафиксировало бы у Иннис во время ее первого звонка Энтони Неукриссу, скорее всего, можно было бы охарактеризовать как жажду мести, а не беспокойство за безопасность пациентов. Она, видимо, устала ждать того момента, когда мир Кирила взорвется, и решила поднести к фитилю спичку.

– Значит, Неукриссы сообщили вам год назад, в августе, что мисс Хартунг собирается вступить в контакт с Кирилом, и вы стали держать наготове свой телефонный магнитофон. Почему вы были так уверены, что Кирил вам позвонит?

– Когда его великий проект вот-вот загорится ярким пламенем? Конечно же, он должен был мне позвонить. Неужели он обратился бы к Ольге за советом по поводу того, как разрешить кризис, который грозил превратить в руины всю его жизнь? Или к Донателле, которая возликовала бы, получив еще одну возможность сказать ему, что он дурак? Что касается Лепа, то он, конечно, гений, но не в урегулировании подобных ситуаций.

– А что бы вы стали делать, если бы Кирил, когда вы вели запись вашего с ним разговора, сказал, что ничего не знает о внезапных смертях пациентов? Или спросил бы вас, известно ли что-нибудь об этом вам?

– Я ожидала, что он так и сделает.

Подумав немного над словами Иннис, Стерн неохотно улыбается.

– Значит, записав разговор, вы к тому моменту, когда на вас вышли представители обвинения, имели на пленке собственное заявление о том, что вам ничего не известно, так?

Иннис поднимает вверх обе ладони, словно желая сказать: вуаля! Она записала телефонный разговор не столько для того, чтобы поймать в ловушку Кирила, сколько чтобы обелить себя. ФБР ни за что не поверило бы Кирилу, отрицающему свою вину, из-за доказательств обратного в его компьютере. Но после того, как Иннис сказала под запись, что ничего не знала о внезапных смертях пациентов, Кирил, который в самом деле о них ничего не знал, уже ни за что не смог бы опровергнуть ее показания. Запись телефонного разговора неопровержимо доказывала, что Иннис не имела никакого отношения к фальсификации базы данных.

Вероятно, она получала наслаждение, наблюдая за тем, как ее план шаг за шагом осуществлялся. Тайно торжествовала, обведя вокруг пальца Ольгу и Кирила, отправив Ольге злополучное электронное письмо и используя телефон, который оплачивали Кирил и компания «ПТ», для созвонов с Неукриссами. Все это были рискованные действия, но они, несомненно, усиливали радость отмщения. Очевидно, что Иннис думала о мести задолго до того, как увидела Лепа, в одиночестве сидящего в кабинете отца. Бесстыдно рассказав Стерну обо всем, что она сделала, она явно считает свои поступки оправданными и справедливыми. Что она сказала Стерну во время его предыдущего визита? Благодаря Кирилу она получила больше того, о чем многие люди могут только мечтать, а потом он взял и отнял у нее все это. Иннис убеждена, что во всей этой истории она – главная жертва, которая пострадала совершенно безвинно.

– Да, вы все хорошо продумали, – говорит Стерн. Это не первый случай в его жизни, когда он делает комплимент преступнику, отдавая ему должное.

– Спасибо, – отзывается Иннис. – Единственное осложнение возникло, когда началось уголовное расследование. Леп занервничал – он опасался, что Кирил постепенно поймет, что произошло. Даже после всего случившегося он не хотел вступать в конфронтацию со своим отцом. Мы с ним встретились в Оклахома-Сити. Я потратила целый день, пытаясь его успокоить. Но потом мне пришла в голову замечательная идея.

– Какая именно?

– Я сказала Лепу, чтобы он поговорил с Донателлой.

Стерн, который полагал, что сюрпризов больше не будет, чувствует, что снова поражен до глубины души. Не донеся стакан с содовой до рта, он застывает неподвижно, глядя на Иннис поверх его кромки.

– И какую же роль во всем этом сыграла Донателла?

– Деталей я не знаю. Вы можете расспросить об этом Лепа. Но я была уверена, что в случае противостояния между ним и Кирилом Донателла ни за что не пойдет против сына. Она обожает Лепа.

И ненавидит Кирила, подумал Стерн.

– Ну а теперь, – продолжает Иннис, – скажите, что мне делать. Я смогу как-то из всего этого выбраться?

Стерн некоторое время молчит, размышляя.

– Шансы на это у вас очень неплохие, – говорит он после паузы и чувствует, что не силах полностью убрать из своего тона нотки разочарования.

У него есть несколько идей. Он составляет список юристов. На первом месте в нем молодой Диас, который когда-то заведовал в фирме Стерна юридической библиотекой. После этого он работал в офисе федерального прокурора на должности старшего сотрудника отдела тяжких преступлений, и Мозес о нем очень высокого мнения.

С точки зрения стратегии лучшее, что сейчас может сделать Иннис, – это ждать. Фелд вряд ли позвонит ей, пока Кирил находится в бегах. Трудно планировать расследование в отношении еще одного подозреваемого, пока осужденным по делу является Пафко-старший. Так что пока Иннис есть смысл затаиться и сохранять спокойствие. На данный момент трудно сказать, можно ли считать показания Иннис в ходе процесса основанием для того, чтобы попытаться привлечь ее к суду за лжесвидетельство – она очень вовремя воспользовалась Пятой поправкой. Прямых доказательств ее участия в мошеннических действиях нет. Если Мозес захочет выслушать всю ее историю, то ей следует говорить только под присягой на условиях предоставленного ей на законных основаниях иммунитета. Это практически полностью лишит Мозеса возможности подвергнуть ее судебному преследованию за что бы то ни было. А значит, он, вероятнее всего, не станет предпринимать попыток пойти по этому пути.

– А что по поводу обмена СМС-сообщениями между Неукриссами и мной? – интересуется Иннис.

– Хм-м-м. Последнее, что я слышал на эту тему, – это то, что у Мозеса возникли сложности с удостоверением их подлинности. Подробностей я не знаю.

СМС-сообщения в качестве улики практически наверняка не сработают. Разумеется, ФБР будет давить на Неукриссов, но они, конечно, сумеют построить свои показания таким образом, чтобы сохранить и свободу, и лицензию на юридическую деятельность. Само собой, они будут делать упор на то, что понятия не имели, что Иннис собирается давать ложные показания под присягой. Неукриссы – люди опытные. Самому змею-искусителю впору было бы взять у них несколько уроков.

– А гражданские иски? Я могу лишиться моего дома?

– Сомневаюсь. Неукриссы и те юристы, с которыми они близко общаются, – это стервятники. Их интересуют деньги, а не справедливость. Учитывая показания доктора Робб в ходе процесса, а также давление со стороны пациентов и онкологов, препарат «Джи-Ливиа» вскоре снова будет допущен на рынок. Компания «ПТ» будет зарабатывать миллионы и сможет найти средства для досудебного урегулирования исковых претензий – от имени самой компании и ее топ-менеджмента. Леп будет счастлив оплатить решение этой проблемы для вас, поскольку сделает то же самое и для себя тоже.

После этой совершенно искренней оценки ситуации Стерном на лице Иннис – впервые за час с лишним пребывания адвоката в ее доме – читается облегчение. Тревога и испуг, которые с самого начала заметил Стерн в ее поведении, совершенно не вязались со всем ее внешним обликом. Теперь же, когда она, похоже, снова обретает уверенность в себе, она буквально на глазах превращается в прежнюю Иннис.

Стерн допивает содовую. Иннис предлагает ему пройти на балкон, чтобы полюбоваться закатом. Адвокату хочется принять приглашение, но вместо этого он, поворачиваясь к выходу, говорит:

– Пожалуй, на этом я вас оставлю.

В отличие от встречи с Ольгой, он не может сказать, что, выслушав Иннис, изменил свое мнение о ней в лучшую сторону. Больше всего его поражает ее злобная мстительность. Однако после трех десятилетий, в течение которых продолжалась их связь, Кирилу должна была быть известна эта особенность ее характера. И тем не менее он все же угодил в ловушку.

Иннис провожает Стерна до двери и удивляет его тем, что снова подходит к нему совсем близко, почти вплотную. На какую-то долю секунды, когда она целует его в щеку, он опять чувствует исходящую от нее сексуальную энергию.

– Я в самом деле предпочитаю мужчин постарше, – шутливо говорит она.

Стерн направляется к машине, за рулем которой сидит Сесар, и, не удержавшись, смеется.

37. Ужин

Рейс Стерна из Вест-Палм-Бич совершает посадку в аэропорту округа Киндл около полудня в понедельник. Адвокат целую неделю отдыхал в доме Сильвии. Стерн и его сестра часами сидели на солнышке почти в полном молчании, глядя на воды Атлантики, и это доставляло обоим огромное наслаждение. Для них это был просто замечательный отдых.

Стерн берет такси и едет в центр города. В юридической фирме «Стерн-энд-Стерн» процесс завершения деятельности идет полным ходом. Сотрудники пакуют документы в коробки, которые будут отправлены обратно клиентам или в архив. Со стен уже сняты многие фотографии – там, где они висели, на обоях остались прямоугольники более светлого оттенка. Часть мебели, располагавшейся в приемной, убрали. Кое-где в тех местах, где стояли шкафы и диваны, остались клубки пыли, которые Стерн поначалу сослепу принимает за мышей. Хозяин помещения уже заключил новый договор об аренде. Стерны должны окончательно съехать 31 декабря. Марта предлагает в этот день устроить что-то вроде праздника открытых дверей, собрав всех сотрудников и друзей, а затем завершить все веселой вечеринкой в близлежащем баре или где-то еще. И самому Стерну, и его дочери нравится идея отпраздновать завершение карьеры. Как следует поразмыслив о Кириле и Лепе, старый адвокат смог еще более полно оценить свои партнерские отношения с дочерью. Он пришел к выводу, что главной радостью в его профессии было дружеское общение с другими юристами, хотя в стычках со многими из них, выступавших в роли его противников, он нередко испытывал и досаду, и недовольство, и раздражение. Люди часто презирают юристов – кроме своих собственных. Но Стерн наслаждался общением с ними, отдавая должное их обширным, хотя и специфическим знаниям, которыми они щедро делились с другими. Как бы то ни было, они его коллеги, то есть «свои».

В выходные, готовясь к возвращению в округ Киндл, он решил, что не может скрыть от Марты свою беседу с Иннис, о которой, конечно же, другие сотрудники фирмы не должны ничего знать. Как только дочь узнает, что Стерн побывал в Нэйплсе, она приходит в ярость.

– Ты хуже подростка, – говорит она. – Мне что, отобрать у тебя кредитные карточки? Тебе всего три недели назад сделали операцию!

– И теперь мое сердце сильнее, чем в течение многих последних лет. Я серьезно. Я даже подумываю, не пересмотреть ли мне свое решение отойти от дел, – пытается отшутиться Стерн, но этим только вызывает у Марты еще больший гнев. Она начинает кричать на отца, но он в ответ только улыбается. Тогда она выгоняет Стерна из комнаты, но уже через какие-то несколько минут появляется в дверях его кабинета и, войдя, садится на стул напротив его стола, желая услышать, что сказала Иннис.

Когда Стерн заканчивает свой рассказ, Марта долго сидит молча, напряженно размышляя.

– Ну и когда же ты скажешь, что был прав в отношении Кирила и что я ошибалась? – интересуется она через некоторое время.

– Никогда я этого не скажу, – отвечает Стерн, и оба, отец и дочь, улыбаются.

– А почему Кирил не указал на Иннис и Лепа? Он же должен был догадаться, в чем дело.

– Я тоже думал над этим, Марта, но так ни до чего и не додумался. Он мог обвинить одну Иннис, не втягивая в это дело Лепа. Я спрашивал себя, мог ли он решить быть хорошим отцом и не жертвовать сыном ради собственной свободы.

Марта хмурится. За последние несколько месяцев ее неприязнь к Кирилу, похоже, еще больше усилилась. И не у нее одной.

– Человек, который не решился бросить свою любовницу ради сына, в тюрьму за него тоже садиться не станет.

Есть, конечно же, еще один вопрос, на который нет ответа. Когда Марта уходит, Стерн набирает чикагский номер. Через полчаса после короткого разговора звонит уже его телефон.

– Сэнди, это Пирс Шивли. Я сообщил своему клиенту, что вы хотите с ним переговорить, но он вежливо отказался. Леп хочет, чтобы процесс по делу его отца остался для него в прошлом.

– Вы сообщили ему, что я говорил с Иннис?

– Он понятия не имеет, почему это должно его интересовать.

– Что ж, ладно, – говорит Стерн и дает отбой. Выходит, Леп собирается держать оборону.

Стерн начинает снимать со стены свои дипломы, лицензии верховного суда штата, федерального и окружного судов, Верховного суда США, где он как-то раз обосновывал свою позицию по одному из дел. Он тогда проиграл со счетом 9:0, но это был для него весьма волнующий опыт. Каждый предмет, к которому он прикасается, будит какие-то воспоминания, чаще хорошие, но даже те, которые можно отнести к категории неприятных, сейчас уже не кажутся невыносимыми – учитывая, что он все же выжил, выстоял.

От этого занятия Стерна отвлекает Вондра, которая через пару часов после полудня сообщает ему о телефонном звонке. Это Донателла Пафко.

– Наверное, приглашение запоздало и может вклиниться в ваш график, Сэнди, но я очень надеюсь сегодня угостить вас ужином у меня дома.

– Вы устраиваете званую вечеринку?

– Нет, будем только мы с вами. Это самое малое, чем я могу выразить вам свою благодарность.

Стерн приезжает к половине седьмого. Он привез хозяйке небольшой букет цветов, который Донателла принимает с таким видом, словно гость преподнес ей подвеску с бриллиантом Хоупа. Стерн и Донателла выпивают по бокалу шампанского в обставленной в английском стиле гостиной, а затем идут в столовую и принимаются за ужин.

Стол сервирован весьма элегантно. Донателла занимает «главное» место в торце, где раньше всегда сидел Кирил. Стерн устраивается рядом, с левой стороны от хозяйки. И он, и Донателла недостаточно хорошо слышат для того, чтобы, согласно правилам этикета, сидеть у противоположных концов стола.

Стерн дает Донателле возможность упомянуть имя Кирила первой.

– Сотрудники службы розыска с вами уже говорили? – спрашивает он.

– Они приезжают сюда каждую неделю. Я рассказываю им все, что знаю.

– И что же это?

– Все, что говорит Кирил, когда звонит.

– А как часто это случается, Донателла?

Хозяйка приподнимает одно плечо и чуть склоняет голову, давая понять, что количество звонков мужа не имеет для нее никакого значения. Она одета в вечернее платье с высоким лифом и шнуровкой. На шее у нее ожерелье из весьма впечатляющего размера драгоценных камней – настоящих, как подозревает Стерн.

– Он звонит раз или два в неделю. Все время просит меня приехать. У него там есть юрист, который убедил его, что правительство Аргентины никогда не согласится на его экстрадицию. Как вы считаете, это правда?

Стерн осторожно отвечает, что не изучал этот вопрос. Тем не менее он предполагает, что в Аргентине действуют примерно такие же законы по противодействию инсайдерской торговле, как и в США, и в них тоже могут найтись распространяющиеся на богатых людей исключения. Важную роль может сыграть то, что бенефициарами сделки по продаже акций «ПТ» стали внуки Кирила, а также то, что критические медицинские сведения в итоге перестали быть конфиденциальными. Эти факты способны стать сильными аргументами в пользу точки зрения, согласно которой то, в чем Кирила признали виновным, либо уже не является преступлением, либо, согласно аргентинскому законодательству, не входит в список преступлений, включенных в двусторонний межгосударственный договор об экстрадиции. Изложив все это Донателле, Стерн интересуется:

– Вы собираетесь воссоединиться с ним?

– Вообще-то нет, – отвечает Донателла. – Как вы знаете, мы регулярно ездим в Аргентину, раз или два в год, и я собираюсь продолжать это делать. На данном этапе моей жизни общения с Кирилом время от времени, в течение нескольких дней в году, мне вполне достаточно.

Разумеется, Стерн не может поинтересоваться, почему его собеседница пришла к такому решению только сейчас, это не его дело. Ему кажется, что она дошла до некоего предела терпения несколько лет назад, когда Кирил в первый раз объявил, что он бросает ее ради Ольги. Она тогда попросила лишь о соблюдении внешних приличий – чтобы у нее была возможность сохранить лицо. Но в конечном итоге вышло так, что Кирил не захотел обеспечить ей даже этого. Стерн раньше не задумывался об этом, но сейчас ему вдруг приходит в голову, что решение Донателлы в ходе процесса находиться рядом с Кирилом могло быть вызвано желанием оказать поддержку Лепу, а не супругу.

Так или иначе, это стало довольно мрачным концом брака, который начинался как страстный любовный роман – по крайней мере, если верить рассказам Кирила. Стерн узнал об этом несколько лет назад, во время одного из их с Кирилом совместных ужинов, которые они ежегодно устраивали в клубе «Морган Тауэрс» в сезон отпусков, когда и суды, и лаборатория Кирила практически не работали. Кирил в тот раз принес вино, сделанное из продукции семейного виноградника в провинции Мендоса. Они пили его, а за окнами медленно угасал зимний день, и в ресторанном зале становилось все темнее. Засиделись они тогда допоздна, так что под конец официанты уже начали накрывать соседние столы для завтрака.

– Я вел себя бессовестно, – сказал Пафко, имея в виду то, что в свое время отказался выполнить настойчивые просьбы Донателлы прекратить свои попытки ухаживать за ней. Он познакомился с ней вскоре после того, как, будучи еще студеном-медиком, приехал в Буэнос-Айрес, имея твердое намерение наладить контакты с представителями самых влиятельных столичных семейств. Донателла, высокая красивая женщина, на тот момент уже шесть лет состояла в браке, но детей у нее все еще не было. Ее муж, мужчина с итальянскими корнями, был на двадцать лет ее старше. Возможно, Донателла тогда уже догадывалась, что не может насладиться радостями материнства не по своей вине. У Рикардо, ее мужа, отпрысков не появилось и после расторжения брака с Донателлой, что, пожалуй, неудивительно. Кирил, который в вопросах любви и вообще отношений между мужчиной и женщиной руководствовался инстинктами хищника, почувствовал, что именно отсутствие детей является уязвимым местом Донателлы.

Но, если верить его рассказам, больше всего его стимулировало то, что завоевать Донателлу очень нелегко. Он сразу почувствовал, что находится с ней на одной волне, которую другие люди были просто неспособны воспринимать. Соответственно, они исходили из того, что посторонние не могут заметить, что между ними что-то происходит. Для того чтобы увидеться с Донателлой, Кирил изобретал самые разнообразные предлоги. Очень часто он появлялся на тех вечеринках и прочих званых мероприятиях, где, по его сведениям, она обязательно должна была присутствовать. Он перехватывал ее по пути в гардероб и, наклонившись к ней как можно ближе, шептал ей в ухо, что она должна согласиться встретиться с ним. Нередко бывало и так, что где-нибудь в бальном зале, полном людей, он дожидался момента, когда толпа ненадолго рассеивалась, и, подойдя к ней вплотную, бормотал, словно в бреду: «Я сгораю от любви». Донателла в таких случаях устало закатывала глаза и просила его перестать ее преследовать. Но при этом она никогда не обращалась за помощью к тем, с кем Кирилу вольно или невольно пришлось бы считаться – например, к мужу или, скажем, местному священнику. Кирил то и дело посылал ей цветы с таким расчетом, чтобы их доставили в середине дня, когда Рикардо был на работе. Он даже нанял какого-то уличного бездельника, который по просьбе Кирила стал сопровождать Донателлу во время походов в магазин и всякий раз вручал ей какой-нибудь небольшой подарок от него: тоненькую золотую или серебряную цепочку, флакончик духов – словом, что-то мелкое по размеру, что ее муж, скорее всего, просто не заметил бы.

– Я просто измотал ее. Это заняло несколько месяцев, – рассказал Кирил Стерну. В тот день, когда Донателла приняла от него старинное кольцо с тигровым глазом, он понял, что скоро сможет заключить ее в свои объятия.

По словам Кирила, он быстро понял, что женщина такого ума и способностей, как Донателла, сможет при желании избежать брака с каким-нибудь отпрыском одной из знатных семей Буэнос-Айреса, имеющих фамильные склепы на столичном кладбище Реколета (хотя ее родители наверняка сочли бы заключение такого брака весьма мудрым шагом). Вместо этого Кирил предложил Донателле жизнь в Америке, причем на переднем краю науки. Они вместе сбежали из Аргентины. Кирил женился на Донателле в округе Киндл в присутствии судьи – за несколько лет до того, как ее фактический муж в конце концов дал согласие на развод.

Стерн уже давно пришел к выводу, что человеческие представления о любовных отношениях других людей очень часто иллюзорны. Между тем счастливые браки – а у самого Стерна был по крайней мере один такой – начинаются с понимания пределов того, чего один человек может требовать от другого. Донателла заключила с Кирилом сделку, которую испокон веков заключают все женщины, понимающие, что у них самих мало шансов стать великими. Кирил как раз и обеспечил ей возможность достичь этой цели. Она стала женой лауреата Нобелевской премии, и этот статус она получила фактически навсегда. Ее муж был великим, потому что она помогла ему стать таким.

– Когда Кирил звонит, он всякий раз спрашивает меня, поговорила ли я с вами, – сообщает Донателла. – Если вы сами захотите с ним побеседовать, у меня есть его номер. Он понимает, что своим отъездом поставил Марту и вас в неловкое положение.

Стерн пожимает плечами:

– Он не первый клиент, злоупотребивший доверием своего адвоката. Донателла, Марта с самого начала говорила мне, что Кирил выбрал в качестве своих защитников именно нас по той причине, что он знал – даже если он станет нам лгать, я не буду подвергать его слова сомнению.

– Понимаете, Сэнди, вы старый, давний друг. И в то же время замечательный юрист. Если хотите знать, это я предложила нанять вас, и я по-прежнему убеждена в том, что дала Кирилу прекрасный совет.

– Потому что я не стал бы добиваться от него правды?

– О какой правде вы говорите, Сэнди?

– Разумеется, по поводу Лепа.

Донателла, чьи манеры изящны и безукоризненны, изо всех сил пытается не подать виду, что удар попал в цель. Однако при упоминании имени ее сына она все же на мгновение отводит глаза. Она вытягивает вперед руку с тяжелой серебряной ложкой и, держа ее над блюдом из лиможского фарфора, на котором разложен десерт, говорит:

– У меня есть просьба, Сэнди. Личная просьба.

Стерн понимает, что сейчас ему станет ясна цель, с которой его пригласили на ужин. Он кивает, имея в виду лишь то, что готов выслушать собеседницу.

– Пожалуйста, оставьте милого Лепа в покое, – говорит Донателла. – Он замечательный сын, блестящий ученый и прекрасный отец. Он пережил ужасное время. Теперь ему понадобятся годы, чтобы оправиться.

Если над Иннис разверзнутся небеса и прокуроры вырвут у нее правду, думает Стерн, Лепа ждет кое-что похуже того ужасного времени, которое он пережил. Но у него отличные юристы, и, если они когда-нибудь услышат историю Иннис о роли Лепа в деле его отца, они сразу же поймут, что доказать ее нечем и что того, кто ее рассказал, легко обвинить в лжесвидетельстве. Мозес – человек слишком ответственный и щепетильный, чтобы пытаться выстроить обвинение – во всяком случае, если Леп будет сохранять хладнокровие и не станет противоречить самому себе. С учетом всего этого Стерн прекрасно понимает, почему команда юристов, работающая на Лепа, посоветовала ему держаться от него подальше.

Пока Стерн размышляет, Донателла пристально наблюдает за выражением его лица.

– Я должен обсудить с Лепом один вопрос, – говорит наконец старый адвокат. – Это необходимо лично для меня. Я не собираюсь обсуждать с ним улики против Кирила – базу данных и прочее. Ничего подобного. Но мне нужно, чтобы мы с ним поговорили лично и наедине. Я требую этого – при всем уважении. Мне бы очень не хотелось отправлять к нему домой представителей полиции округа Гринвуд. Он поймет, что я имею в виду.

Стерн делает небольшую паузу и, видя, как в темных глазах Донателлы появляется настороженность, а затем и явная тревога, опережает ее фразой:

– Пожалуйста, не спрашивайте ничего.

– Сэнди, но вы обещаете, что это не навредит Лепу?

Ответить на этот вопрос Стерну нелегко.

– Мне очень жаль, Донателла, но, боюсь, я могу пообещать лишь одно: если он со мной не встретится, то проблем у него станет во много раз больше. Разумеется, если мы с ним поговорим, я приму во внимание, что он сын моего близкого друга, отношения с которым я очень ценю. – С этими словами Стерн протягивает руку и накрывает ею ладонь Донателлы жестом, который можно, пожалуй, назвать ободряющим. – Но если Леп будет меня избегать или попытается скрыть от меня правду, я сделаю то, чего он боится.

Донателла едва заметно кивает и переводит взгляд на стоящий в центре стола тяжелый серебряный подсвечник с зажженными свечами.

– А теперь я хочу задать вопрос вам, Донателла, – продолжает Стерн. – Я понимаю, что вы рекомендовали Кирилу нанять меня, поскольку думали, что я вряд ли стану советовать ему подставить его сына – ведь я знал Лепа еще ребенком. Но это не вполне объясняет готовность Кирила рисковать своей свободой – тем более что ему в том числе было предъявлено и обвинение в убийстве, и он знал, что по этому пункту он точно ни в чем не виноват. Меня это удивляет еще и потому, что раньше он не демонстрировал готовности сдерживать себя ради Лепа.

– Ах вот вы о чем, Сэнди. Ну тут все просто, – говорит Донателла.

Стерн, однако, ждет объяснений. Его собеседница снова берет в руку ложку и внимательно ее разглядывает, вертя ее в пальцах с узловатыми подагрическими суставами. На ее губах появляется улыбка – похоже, это один из тех редких моментов, когда она по-настоящему довольна собой. Температура воздуха в доме поднимается. Из-за шелеста отопительной системы Стерну становится трудно слышать слова Донателлы, которая теперь говорит почти шепотом. Адвокату приходится наклониться к ней поближе.

– Я сказала Кирилу, что если он попробует взвалить часть вины на Лепа, то я буду на стороне сына – даже если это будет означать, что мне придется свидетельствовать против мужа. Закон? Ну я в этом ничего не понимаю. Но Леп, скажу честно, Сэнди, заслужил возможность отомстить отцу.

Разумеется, это была месть и за мать тоже, которую Кирил планировал бросить в одиночестве на старости лет. Стерн раньше не понимал эту часть мотивации Лепа – в отличие от Донателлы, которая в свое время уловила ее мгновенно.

– Что бы Леп ни сказал, что бы ни «повесил» на отца, чтобы избежать ответственности, я бы под присягой подтвердила, что он говорит правду, и заявила бы, что Кирил сам признался мне во всем. Возможно, какой-нибудь блестящий юрист смог бы найти нестыковки в позиции обвинения и умудрился добиться того, чтобы Кирил остался на свободе. Но я не могла допустить, чтобы он выбрался из этой истории за счет Лепа.

Все на самом деле просто, как и сказала Донателла, – правда, это еще больше приоткрывает мрачную правду о ее браке с Кирилом.

Уже стоя у дверей, Стерн обнимает хозяйку. Вполне естественно, что он в его возрасте, прощаясь с близкими друзьями и знакомыми, задумывается о том, увидится ли он с ними когда-нибудь еще. Но в данном случае он точно знает: слишком уж многим невзгодам и неприятностям в жизни Донателлы он был свидетелем, чтобы она когда-нибудь еще захотела с ним встретиться. Когда дверь открывается, он подносит ее руку к губам, после чего решительно говорит:

– Прощайте, дорогая Донателла.

38. Другой доктор Пафко

Вечером следующего дня Стерн и Пинки, вернувшиеся из офиса, собираются усесться за стол и отужинать супом, когда звонит дверной звонок. Пинки идет открывать. Стерн слышит голос Лепа Пафко и встает как раз в тот момент, когда Пинки распахивает вторую, застекленную дверь и впускает сына Кирила в дом. На голове у него капюшон парки, края которого отделаны синтетическим мехом. Пинки, не произнося ни слова, ударяет одним указательным пальцем по другому, словно чиркает спичкой о коробок. Жест выглядит смешно, но Леп останавливается как вкопанный, наткнувшись на свирепый взгляд, которым буквально сверлит его Пинки. Стерн движением головы дает внучке понять, что ей лучше уйти, и Пинки исчезает, так ничего и не сказав.

Стерн опять-таки жестом приглашает Лепа пройти в гостиную. Это единственное помещение в доме, где Стерн чувствует себя немного не в своей тарелке. Он никогда не испытывал никакого дискомфорта от того, что продолжал жить в доме, где раньше они жили вместе с Хелен, и даже спать в их кровати. Более того, ему кажется, что он чувствует ее присутствие, и это ощущение ему нравится. Гостиная – другое дело. Даже при жизни Хелен эта комната представляла собой что-то вроде мавзолея. Она была отведена для гостей, и в ней всегда царили сияющая чистота и порядок. Хотя у них со Стерном скопилось много старой мебели из прежней жизни, Хелен, настояла на том, чтобы для гостиной закупили новую. После того как комнату отделали и обставили, ее почти не использовали. Дело в том, что сама Хелен в помещениях, где интерьер вызывал ощущение парадности, всегда чувствовала себя неуютно. В ней самой никогда не было даже намека на скучную официальность. Стерна всегда подкупало нежелание Хелен следовать стандартным представлениям о том, как именно должны жить и вести себя люди их статуса, во многом благодаря ей и он сам стал придерживаться такой же жизненной позиции.

Что же касается гостиной, то вообще-то это довольно приятная и просторная комната с камином, очаг которого с внешней стороны облицован малахитом. Но, находясь здесь, Стерн всегда чувствует себя гостем. Тем не менее сейчас с учетом того, что Пинки, кажется, готова обеими руками вцепиться Лепу в горло, будет куда безопаснее поговорить с ним именно здесь, а не в малой гостиной, находящейся рядом с кухней, где расположилась девушка. Там Леп наверняка будет ощущать на себе ненавидящий взгляд Пинки.

Стерн предлагает Лепу чего-нибудь выпить. Тот просит принести ему стакан воды без льда. Стерн возвращается на кухню.

– Оставь меня наедине с ним всего на минуту, – просит Пинки, глядя на экран своего телефона, – и я вышибу все дерьмо из его ученой задницы.

Девушка уступает Лепу в росте по меньшей мере восемь дюймов и весит на добрые семьдесят фунтов меньше, чем он. Но если бы Стерну пришло в голову держать пари по поводу исхода их стычки, он поставил бы на свою внучку.

– Ты очень храбрая, Пинки. Если мне понадобится твоя помощь, я тебя позову.

Вернувшись в гостиную, Стерн ставит стакан с водой на кофейный столик перед Лепом. Лицо гостя выражает отчаяние и безнадежность – как у заключенного, который знает, что сейчас его будут допрашивать, а допрос может в любой момент смениться пытками. Он не стал снимать свою парку – только откинул назад капюшон и расстегнул молнию. Сидит он на самом краешке дивана. Очевидно, что он готов сорваться с места и броситься к двери, а потому старается сделать так, чтобы ему ничто не могло в этом помешать.

– Донателла сказала, что вам нужно со мной поговорить.

– Полагаю, ты знаешь, по какой причине.

От природы Леп весьма привлекательный мужчина со светло-русыми волосами и приятным лицом. Но сейчас черты его лица заметно заострились, и вообще вид у него довольно изможденный – судебный процесс дался ему нелегко, что неудивительно. Под глазами у него залегли тени, ноздри покраснели по краям. Неужели он плакал? Возможно. Не исключено, что за последние годы с ним это случалось довольно часто.

– Может, будет лучше, Сэнди, если вы просто скажете мне, что у вас на уме?

Леп, похоже, не собирается ни в чем признаваться, что никак нельзя считать обнадеживающим началом разговора.

– На уме у меня то, Леп, что ты пытался убить меня на шоссе.

Если исходить из того, что Донателла рассказала сыну, то есть что Стерн упоминал о возможности визита к нему полицейских округа Гринвуд, Леп приехал к адвокату, уже зная, какой будет тема беседы. Однако, несмотря на это, после слов Стерна глаза его словно стекленеют, а челюсть непроизвольно отвисает.

– Ты собираешься это отрицать? – интересуется Стерн.

Леп отрицательно трясет головой, но по-прежнему не в силах произнести ни слова.

Стерн какое-то время мрачно смотрит на гостя, а затем наконец предлагает:

– Объяснись, пожалуйста.

– Объясниться? – Леп издает странный звук, похожий на сардонический смешок. – Сэнди, вы когда-нибудь слышали о том, что люди иногда теряют контроль над собой? Я потерял его примерно пять лет назад. На протяжении всей своей жизни я никогда не был импульсивным человеком. Даже будучи подростком, я, глядя на то, что творят мои сверстники, считал их сумасшедшими. Взбираться на водонапорную башню для того, чтобы написать на ней свое имя? Прыгать с большой высоты в реку Киндл? Я не мог понять, в чем смысл подобных поступков. Но потом я связался с ней.

Стерн отмечает про себя, что Леп, похоже, даже не хочет произносить имя Ольги вслух.

– До того как это случилось, я, как мне казалось, понимал, что происходит вокруг меня, и контролировал свою жизнь. Представьте себе, вы смотрите на женщину, и она вам нравится. Но вы женатый человек. Бывало так, что у меня от поведения отца закипала кровь. Однако, в конце концов, у каждого есть отец. Но однажды я – называйте как хотите – дал слабину, не устоял. И тогда во мне как будто что-то сломалось. Моя сдержанность, моя сила воли стали словно вытекать из меня, как будто во мне образовалась некая брешь. Я заметил, что в каких-то ситуациях не могу себя сдержать.

Многие из тех, чьи интересы Стерну доводилось представлять на всем протяжении его долгой юридической карьеры, могли бы сказать что-то подобное. Но большинство из них не понимали, что с ними происходило, и не могли сформулировать, в чем состояла их проблема. После смерти Клары Стерн сам на короткое время потерял способность себя контролировать и испытал от этого настоящий шок. И он сумел извлечь из этого полезный для себя урок. Он снова научился сдерживать себя – но не из страха, а потому, что стал мудрее. Однако Лепа, судя по всему, жизнь пока еще не многому научила.

– Ты был влюблен в Ольгу, Леп?

Собеседник Стерна резко вскидывает на него глаза. Он реагирует так, словно старый адвокат его ущипнул. Стерну приходит в голову мысль, не он ли первым задает Лепу подобный вопрос вслух. Собственно говоря, Стерна это не касается, но именно влюбленность в Ольгу может быть объяснением того факта, что постоянный гнев Лепа по отношению к отцу в конце концов полился через край. Но молодой доктор Пафко несколько раз резко дергает головой из стороны в сторону.

– На самом деле я не знаю, – бормочет он. – Да, она распалила меня, я жил словно в горячке, в бреду. Это было какое-то новое для меня чувство. Она сказала, что любит меня. Но я люблю свою семью. Я всегда знал, что люблю свою семью.

Стерн решает, что ему не следует дальше углубляться в эту тему. Отношения между любовниками редко развиваются по каким-то определенным правилам и законам. Поэтому адвокат предпочитает вернуться к тому вопросу, для решения которого Леп к нему приехал.

– И что же я такого сделал, что ты решился на попытку меня убить?

– Я очень испугался, Сэнди. Страшно испугался. Тогда, в марте, в тот самый день, Ольга пришла ко мне сразу после того, как вы побеседовали с ней и ушли. Мы с ней обычно не так много разговаривали. Сейчас так и вообще прекратили. В общем, я очень удивился, увидев ее в моем кабинете. Она сказала: «Хочу тебя предупредить. Адвокат твоего отца задавал мне много вопросов о наших с тобой отношениях. Про меня и тебя». При этом вид у нее был такой, будто она опасалась, что вы обо всем догадались.

– А если бы я и в самом деле догадался? – спрашивает Стерн.

– Тогда бы вы в конце концов докопались и до всего остального.

Было ли это правдой? Возможно, да. Стерн определенно взял бы след, если бы осознал, какое непреодолимое бешенство испытывал Леп по отношению к Кирилу, и понял всю сложность и противоречивость сложившейся ситуации.

– Леп, без одобрения твоего отца я не мог следовать тот или иной линии защиты. Он должен был ее утвердить.

– Тогда я об этом не думал. И, кроме того, отец устроил бы все так, как это в конечном итоге было бы выгоднее всего для него. Просто мне показалось, что, если вы обо всем узнаете, рано или поздно все это всплывет в суде, и в итоге я потеряю свою семью – а потом, возможно, тоже окажусь на скамье подсудимых.

Леп взмахивает руками, словно птица, потерявшая способность летать, крыльями. Почему-то в его изложении те напасти, которые могли ему угрожать, кажутся не такими уж страшными, хотя на самом деле они вполне могли напугать кого угодно.

– Я хочу сказать – мне же пришлось дожидаться два с половиной года, пока всю эту историю раскрутят. А потом, когда это случилось, мне стало страшно. Когда Кирилу предъявили обвинение, я держался из последних сил, боясь, что вот-вот сорвусь и натворю каких-нибудь бед. А потом, когда я стал думать о том, что вы можете сложить все элементы головоломки, мне без всякого преувеличения захотелось наглотаться таблеток.

Протянув руку, Леп берет с кофейного столика стакан с водой и отпивает несколько глотков.

– Вы, наверное, не знаете, что такое настоящая паническая атака, Сэнди. Когда она случается, человеку не обязательно становится легче, если у него есть время обдумать ситуацию. Иногда бывает так, что если вам втемяшится что-нибудь в голову, какие-нибудь ваши фантазии, то они начинают плодиться, и ваше состояние становится только хуже. После ухода Ольги я еще примерно час просидел в кабинете с колотящимся сердцем – а потом увидел, как вы, хромая, идете на стоянку.

– И ты взял в личное пользование корпоративную машину?

– У меня уже были ключи. Когда я стал генеральным директором, я имею в виду – настоящим, действующим, я стал порой неделями задерживаться в офисе допоздна и не успевал на последний поезд. Оскар в таких случаях оформлял на меня машину и приносил ключи мне в кабинет. Когда график становился полегче, я возвращал машину. Никто не задает вам вопросов, Сэнди, когда вы – босс.

– Значит, посмотрев в окно, ты решил меня убить?

– Я решил поехать за вами следом. У меня не было каких-то определенных намерений. Не знаю, может, я собирался на дороге посигналить вам, чтобы вы остановились, и объяснить вам все – ну и попросить не поднимать шум. Не знаю. Когда человек паникует, он не может мыслить адекватно. Выехав на шоссе, я полетел вперед со скоростью девяносто миль в час и через какое-то время заметил вашу машину. И я врезался в вас. Но в последний момент перед столкновением я чуть отвернул в сторону, чтобы удар не пришелся прямо в водительскую дверь. Правда, я сделал это. Передать не могу, какие чувства охватили меня, когда произошла авария. Помню, я думал: «Ну вот, теперь все еще хуже». В самом деле, теперь поводов для паники у меня было куда больше, чем прежде. Я так радовался, что вы поправились. Честное слово. Знаю, это звучит очень глупо, но я просто ликовал, когда услышал, что с вами все будет в порядке.

– Особенно когда оказалось, что после нейрохирургической операции я мог вообще забыть про тебя и Ольгу. Полагаю, машину ты сразу же отогнал в ремонтную мастерскую?

– Я поехал обратно в Ниринг. Знаете, каждую секунду мне казалось, что меня сейчас перехватят где-нибудь копы и наденут на меня наручники. Но я доехал до мастерской на другом конце города и сказал мастеру, что попал в очень неприятную для меня ситуацию. Что я большой начальник и разбил корпоративную машину из-за собственной невнимательности, врезавшись в бетонное ограждение на шоссе.

– Но если ты рассчитывал, что просто отремонтируешь машину, а Оскар закроет глаза на то, что ты продержал ее целую неделю, зачем было изымать квитанции?

– К тому времени, когда я вернул автомобиль, я уже знал от Кирила, что вы заметили на заднем стекле машины, которая в вас врезалась, наклейку компании «ПТ». Я просто хотел сделать так, чтобы не осталось никаких свидетельств, что один из «Малибу» в тот день, когда произошла авария, был записан на меня. Я подумал, что Оскар не будет помнить, как обстояло дело, если не останется бумажного следа. В половине случаев, когда я возвращал «Малибу», Оскар находился не у себя в будке, а где-то на стоянке, объезжая ее на своем электромобильчике для гольф-полей. Так что я просто оставил ключи у него на столе, нашел нужную квитанцию и сделал в ней запись, что «Шевроле» вернули. В тот день, когда я забрал «Малибу» из ремонта и решил поставить его на место, я пару раз проехал мимо стоянки на малой скорости. И, когда убедился, что Оскар не у себя в будке, а где-то на территории, заехал внутрь и припарковал автомобиль. Потом подождал Оскара в его будочке и, когда он вернулся, сделал вид, что собираюсь в очередной раз взять машину. А пока дожидался его, вытащил из папки все квитанции за ту неделю, на которой произошло столкновение, порвал их, а обрывки спрятал в карман.

Леп, который на протяжении почти всего разговора смотрит в пол, снова тянется к стакану и отхлебывает еще глоток воды. Затем он еще какое-то время разглядывает стакан, держа его в руке, и снова начинает говорить:

– Сэнди, в моей жизни в течение последних пяти лет царил настоящий хаос. Из-за Ольги в моем существовании произошел сбой. Или, если хотите, я сделал ошибку, поскользнулся, оступился – можно использовать какое угодно из этих дурацких слов. Но беда в том, что я перестал быть самим собой. Я даже не в состоянии вспомнить себя таким, как в 2013 году. Правда, я не могу этого сделать. Мне кажется, что я больше не смогу добиться хоть сколько-нибудь значимого результата в научной работе – такого, о котором можно было бы всерьез говорить. Способность добиваться подобных достижений для меня в прошлом. Я едва в состоянии сложить два и два. Временами мои мысли просто перескакивают с одного на другое, ни на чем не задерживаясь, а к вечеру я понимаю, что просто просидел целый день на стуле, глядя в окно. Знаете, отец способен забыть о чем угодно – или сделать вид, что каких-то вещей просто нет, и дело с концом.

– Это я заметил. Ты говорил с ним?

Леп, закрыв глаза, снова резко дергает головой из стороны в сторону. Этот жест явно означает отрицание.

– Мы с отцом по сути не разговариваем уже больше трех лет.

Стерн, мысленно прикинув время, интересуется:

– То есть вы с отцом рассорились из-за Ольги, верно?

– Понимаете, она знала, что все то, что происходило, убивает меня. В этом, наверное, и была ее цель, верно? Она бегала в кабинет к отцу мимо моей двери, наверное, по десять раз на дню. Но в конце концов я решил, что скажу ему правду и попрошу у него хоть какого-то сочувствия. Нет, я не собирался просить его прекратить встречаться с Ольгой. Я хотел, чтобы он уволил ее из компании. Заплатил ей какую-нибудь гигантскую компенсацию и сделал так, чтобы все происходило не у меня на глазах.

– И что, он не согласился?

Лицо Лепа от воспоминаний о прошлом искажает болезненная гримаса.

– Он уже знал о ваших отношениях с Ольгой – я правильно понимаю? – спрашивает Стерн.

– Я был удивлен. Но, наверное, это она ему рассказала. А он просто решил не принимать все это в расчет. Когда я заговорил с ним, он посмотрел на меня и сказал: «Если ты создал ситуацию, которую не в состоянии вытерпеть, Леп, то, возможно, это тебе следует подумать об уходе». А я понимал, что это означало. Препарат «Джи-Ливиа» через несколько месяцев выходил на рынок, соответственно, вокруг него и компании наверняка поднялся бы трезвон. Это явление неизбежно привлекло бы всеобщее внимание – самого разного рода. И отцу было бы очень выгодно, чтобы к этому времени я уволился из компании – тогда он смог бы рассказывать всем журналистам, что в основном он все сделал сам.

– И это при том, что основная заслуга принадлежала тебе.

– Наука всегда предполагает сотрудничество, совместную деятельность, Сэнди. Добиться прорыва в науке – это не то же самое, что написать гениальную поэму. Но в изложении Кирила все выглядит так, словно он архитектор, а я – плотник.

Разумеется, в том, как Леп поступил по отношению к отцу, есть определенная справедливость. Если Кирил хотел приписать себе все заслуги за создание «Джи-Ливиа», он заслуживал и ответственности за все связанные с препаратом проблемы.

– Значит, когда ты попросил Кирила уволить Ольгу, это был последний ваш с отцом разговор?

– Я должен признать, в том, что беседа не сложилась, есть доля и моей вины.

– Как так?

– Я, в отличие от отца, не умею общаться с людьми. Да, не умею. Я знаю это.

– И что ты хочешь этим сказать?

– В конце концов я ему заявил: «Неужели ты не понимаешь, что она просто хочет поквитаться со мной?»

– Ах, вот оно что, – кивает Стерн. – Я понял, о чем ты.

– А он в ответ ухмыльнулся и сказал: «Наоборот, Леп, она, похоже, совершенно счастлива».

Стерн невольно издает неясный горловой звук, представив, что за безобразная сцена разыгралась в свое время между отцом и сыном.

– Всю жизнь, – говорит Леп, – я никогда по-настоящему не понимал отца. Наверное, мои представления о нем сильно отличаются от того, каким он является в действительности. И тот Кирил Пафко, который существовал в моем воображении, никогда себя никак не проявлял. Но в тот момент я обратился именно к нему – попросив проявить по отношению ко мне хоть немного сочувствия. И это был конец. Знаете, ощущение вины – это неправильные слова для обозначения того, что я испытывал, когда осуществлял свой замысел. Вся та ложь, которую я нагромоздил, все, что я сделал, – это вообще не я. Но у меня не возникало сомнений в том, что мой отец всего этого заслуживает. Я обнял его на глазах у присяжных только потому, что Фелд сказал мне, что это будет выглядеть очень трогательно.

Леп допивает свою воду и испускает глубокий вздох.

– Я хочу попросить у вас прощения, Сэнди. Пожалуйста, простите меня.

Впервые за весь разговор Леп решается посмотреть на Стерна, но зрительного контакта долго не выдерживает. Глаза у него красные, как у кролика.

Сонни во время частных бесед с коллегами о приговорах осужденным не раз говорила, что всегда делает им снисхождение и учитывает факт раскаяния. Она, правда, думает, что в большинстве случаев его нельзя считать искренним. Но, по ее словам, раскаяние по крайней мере показывает, что осужденный знает, как правильно себя вести.

Однако в случае с Лепом Стерн нисколько не сомневается в искренности своего собеседника – как и в том, что эмоциональная жизнь сына Кирила в самом деле просто рухнула и превратилась в хаос. И если Иннис права в том, что именно Леп совершил главные прорывы в науке при создании «Джи-Ливиа» – а многие ученые в «ПТ» тоже намекали на это, – то Стерн считает себя обязанным принять это должным образом во внимание. Да, Леп подверг жизнь Стерна опасности. Но, с другой стороны, получается, что Леп сыграл решающую роль в том, что Стерн еще жив и ходит по этой земле.

– Вы с кем-нибудь говорили обо всем этом, Леп?

Собеседник Стерна несколько раз кивает, но в итоге оказывается, что его вроде бы очевидное «да» на самом деле означает «нет».

– Я знаю, что это необходимо. И у меня есть имена людей, к которым можно обратиться. Но я просто не представляю, как смогу признаться во всем, что я наделал, кому-то другому. Сейчас я сижу здесь и просто схожу с ума от того, как много вам известно. Вы когда-нибудь слышали, как люди говорят, что им хочется выпрыгнуть из собственной кожи?

Леп делает еще одну попытку посмотреть Стерну прямо в глаза, но она тоже оказывается неудачной.

Еще до приезда Лепа Стерн успел какое-то время поразмыслить о том, стоит ли ему обращаться в полицию, если он поймет, что Леп неискренен с ним и пытается ввести его в заблуждение. Это было бы жестоко по отношению к Донателле в ее нынешнем состоянии. Но в суде часто происходит так, что убитая горем мать рыдает, а ее дитя вполне заслуженно признают виновным в преступлении. Однако Стерн видит, что человек, который сидит напротив него, скорее всего, не кривит душой. А кроме того, Сэнди, по сути, пообещал Донателле не только выслушать, но и, возможно, учесть ее просьбу.

– Вот мои условия, – говорит адвокат. – Я буду держать все это в тайне, если ты предпримешь конкретные шаги для того, чтобы взять себя в руки. Ты либо пойдешь к психотерапевту, либо отправишься в тюрьму – выбирай сам. И я говорю не об одном или двух визитах к врачу, а о полном курсе лечения. Можешь выбрать любого специалиста, какого захочешь, но он должен будет информировать меня с периодичностью в шесть месяцев или около того, что ты продолжаешь к нему ходить.

Когда Стерн познакомился со своей второй женой, Хелен верила в возможности психотерапии гораздо больше, чем старый адвокат. Однако, когда они с Хелен решили пожениться, он провел довольно много времени у психолога, пытаясь разобраться в истории с Кларой и ее самоубийством, а также в других своих семейных проблемах, особенно в отношениях с Питером. Нельзя сказать, что эти сеансы все изменили, но они помогли.

Так или иначе, то, что он предложил Лепу, любой мудрый прокурор, по мнению Стерна, должен был бы рекомендовать десяткам обвиняемых. Разумеется, не всем подряд – многие обвиняемые наверняка неисправимы, повторяют свои ошибки и потому полностью заслуживают того, чтобы их раз за разом отправляли в тюрьму. В конце концов, общество, страдающее от их криминальной деятельности, тоже заслуживает того, чтобы время от времени получать передышку. Но, хотя их и немного, все же попадаются среди обвиняемых и такие, кто настолько стыдится совершенных ими преступлений, что готов предпринимать усилия для того, чтобы снова не встать на кривую дорожку. Наказание само по себе, по идее, тоже помогает преступникам осознать содеянное и сделать выводы – в этом и состоит его цель. Но в данном случае, по мнению Стерна, в нем нет необходимости. В течение почти шестидесяти лет он, стоя перед судьями и присяжными, требовал, чтобы его подзащитным дали второй шанс. И теперь он решает дать его Лепу.

39. Возвращение

Как Стерн и предполагал, путешествовать с Пинки оказывается нелегким делом. Хотя разговор об этом состоялся не при нем, он знает, что Марта – и не совсем в шутку – сообщила своей племяннице, что она будет подвергнута пыткам, которые практиковала испанская инквизиция, если во время поездки со Стерном что-нибудь случится. Вообще-то поначалу Марта была категорически против этого вояжа – даже когда Стерн предложил взять с собой Пинки в качестве компаньона. Но поскольку Ал идею одобрил, смягчилась и уступила – тем более что Стерн сказал: «Ты должна понимать, Марта, что это будет значить для меня – увидеть Буэнос-Айрес сейчас, на склоне лет». Они с Пинки уезжают в Рождество около полудня, а вернуться должны 30 декабря, чтобы успеть в канун Нового года принять участие в торжественном завершении деятельности фирмы «Стерн-энд-Стерн». Единственным живым существом, по отношению к которому Пинки привыкла проявлять заботу, является старый пес по кличке Гомер. Поэтому все ее попытки, склоняясь к деду, поинтересоваться, не нужно ли ему чего, выглядят несколько натужными и слишком бросаются в глаза. Заметив это, стюардессы, похоже, начинают воспринимать Стерна как человека не от мира сего и чуть ли не недееспособного, а потому пытаются говорить с ним как с ребенком детсадовского возраста. Стерну ничего не остается, как стараться быть вежливым, и он радуется тому, что таблетки, которыми снабдил его Ал, дают ему возможность в течение ночи несколько часов поспать.

Пинки между тем остается верна себе. Перелет занимает порядка пятнадцати часов, включая пересадку в Далласе. Если не считать того, что она каждые десять минут интересуется, все ли у Стерна в порядке, девушка за все время пути произносит не более трех или четырех фраз. Все время, если исключить вопросы к деду по поводу его самочувствия, она коротает тем, что спит или смотрит в экран планшета. Только уже ближе к окончанию полета Стерн обращает внимание, что она, оказывается, смотрит не один и тот же фильм, всякий раз запуская его снова и снова, а разные. При этом во всех них некий персонаж, обладающий суперспособностями, спасает мир, в котором на фоне ослепительных вспышек все вокруг рушится и разваливается на куски.

Само собой разумеется, что Пинки совсем не похожа на него. К примеру, Стерн давным-давно прекратил попытки приохотить ее к чтению. С другой стороны, про обоих сыновей Марты говорят, что они настолько завладели сердцем старика, что могут веревки из него вить, и он в самом деле души в них не чает. Но при всем при том, как это ни странно, если бы его под дулом пистолета заставили отвечать на вопрос, с кем из своих внуков он ощущает наибольшую душевную близость, он, скорее всего, назвал бы Пинки (впрочем, не факт, что он вообще стал бы отвечать – даже в таких экстремальных обстоятельствах). И это связано не только с тем, что в силу обстоятельств они в последнее время живут под одной крышей. Причиной является еще и то, что они очень глубоко понимают – и принимают – друг друга такими как есть. В триллионный раз за время своей долгой жизни Стерн убеждается в том, что, наверное, никогда до конца не поймет, что такое любовь.

По дороге из аэропорта, глядя в окно автомобиля на проносящийся мимо Буэнос-Айрес, Стерн ощущает мощь этого города – почти так же ясно и сильно, как он чувствовал ее, когда был ребенком. На окраинах большинство муниципальных зданий выдержаны в так называемом сталинском архитектурном стиле, а между ними время от времени мелькают широкие площади с бетонным покрытием. Однако старый адвокат нисколько не удивляется, убедившись в том, что городские кварталы в центре Буэнос-Айреса по-прежнему утонченно красивы, что в них по-прежнему царит оживление, что по улицам с двенадцатиполосным движением продолжают течь целые потоки автомобилей, водители которых не слишком заботятся о соблюдении правил движения, а старые здания с огромными арочными окнами и изящными балконами напоминают Париж или Мадрид.

Сотрудник турагентства зарезервировал для них номер в гостинице в Пуэрто-Мадеро, районе, расположенном вблизи старой гавани. Он в какой-то момент стал практически непригодным для проживания, но в последнее время снова возродился, когда неподалеку от реки стали возводить небоскребы из стекла и бетона. Их отель, который, по сути, представляет собой перестроенный и окультуренный зерноперерабатывающий завод, выглядит как настоящий дворец. Мебель в баре, который находится прямо в вестибюле, напоминает Стерну интерьер в офисе его фирмы. Он с помощью телефона делает фото помещения бара и отправляет его Марте с припиской: «Вот тебе объяснение моего вкуса». Потом он думает о матери. Оказавшись рядом с таким баром, она заглянула бы внутрь через стеклянные двери и лишь недовольно фыркнула бы, жалея, что в своем наряде не может осмелиться зайти внутрь. Бедная мама, думает он. У нее не было шансов узнать, что на свете существует много такого, что нельзя купить за деньги.

Едва успев заселиться в свой номер и умыть лицо, Стерн отправляет СМС-сообщение Пинки, которая расположилась в номере по соседству. Марта заставила их поклясться, что, прибыв на место, они первым делом как следует отдохнут. Но Стерн решает, что лучшим способом приспособиться к разнице во времени будет поскорее, пока еще светло, отправиться на улицу. Когда он предлагает Пинки показать место, где он вырос, она воспринимает эту идею с большим энтузиазмом.

Каким-то чудесным образом аргентинский испанский Стерна разом почти полностью восстанавливается в его памяти, как только колеса лайнера, на котором они прибыли, касаются посадочной полосы. Это, догадывается Стерн, тот самый язык, который снится ему по ночам, но в котором он не может разобрать ни слова. На нем в его сновидениях очень невнятно что-то говорит его мать, чей голос почему-то сливается с голосом Клары. Он просит таксиста отвезти его в жилой район Бальванера, куда Стерны переехали, когда Алехандро было пять лет. Они перебрались туда из городка Энтре-Риос, где селились в основном выходцы из Европы. Отец Стерна работал там врачом. Мужчина с бородой и в пенсне, он каждый день пешком ходил на работу в клинику среди спешащих по своим делам босоногих индейцев. При этом, несмотря на то что на улицах было пыльно, он был одет в длинный белый халат – словно в толпе без определенных атрибутов своей профессии и соответствующих жестов почтения со стороны других людей он боялся забыть, кто он такой. Даже будучи ребенком, Стерн в полной мере ощущал тревогу и напряжение, которые испытывал его отец. После того как семью в 1928 году вынудили бежать из Германии, Стерн-старший напоминал разбитое стекло, которое кое-как собрали и склеили из отдельных осколков. Стараясь найти более надежные варианты для обеспечения более или менее безбедного существования, он перевез семью в Буэнос-Айрес, но все его надежды сразу же пошли прахом. Их считали деревенщинами, и к тому же явная неуверенность в себе и в своих действиях не давала отцу Стерна добиться доверия клиентов и построить стабильную медицинскую практику. Семья постоянно страдала от безденежья.

В той части города, где поселилась семья Стернов, проживало большое еврейское сообщество – примерно 300 тысяч человек. Его влияние распространялось и на соседний район, где евреев тоже было много, хотя они и не преобладали, его на местный манер называли «Вилья Креплах» вместо «Вилья Креспо». Туда Стерны в конце концов и переехали. В каком-то смысле их жизнь не так уж сильно отличалась от жизни американских приятелей Стерна, которые выросли в Бруклине или в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. В районе выходили три ежедневные газеты на идише, имелись кошерные мясные магазины и пекарни, а также крохотные синагоги, находившиеся совсем рядом с магазинчиками. Здесь жили бедные люди – владельцы лавчонок, фабричные рабочие, докеры и работники мясокомбината. Мать Стерна говорила про них, что все они продают собственный труд, чтобы выжить. Но все они, исходя из опыта, копившегося веками в разных странах мира, понимали, что рано или поздно и здесь случится вспышка антисемитизма – как уже было десять лет назад, когда толпы погромщиков, размахивая металлическими монтировками и дубовыми бочарными клепками, рыскали по району, разбивая окна и проламывая черепа. Во время Второй мировой войны, когда Аргентина вступила в союзнические отношения со странами Оси и в Луна-парке проходили гигантские нацистские сборища, мать Стерна собрала в шкафу одеяла и запас консервов, опасаясь, что однажды ночью на них и таких, как они, устроят облаву и погонят в лагеря. К счастью, Перон, что бы о нем ни говорили, все же был довольно терпимым по отношению к еврейской общине. Уже в США, будучи еще мальчишкой, Стерн не раз слышал оскорбительные замечания в свой адрес, но, как и находясь в Аргентине, никогда не считал, что то, что он еврей по национальности, должно как-то негативно влиять на его существование.

Вместе с Пинки он довольно быстрым шагом проходит два квартала, несмотря на жару и на то, что он вынужден опираться на трость. По его ощущениям, погода в Буэнос-Айресе очень напоминает американское лето – на улице душно, а солнце печет так сильно, что это кажется серьезной угрозой. Вживленное ему в грудную клетку маленькое электрическое устройство, толчки которого, как кажется Стерну, он иногда отчетливо чувствует, хотя врачи всячески отрицают такую возможность, заметно повысило его выносливость.

Мрачный на вид, неопрятный район изменился куда меньше, чем Стерн мог ожидать. Большинство местных жителей теперь составляют эмигранты из Перу, но улочки по-прежнему кишат крохотными лавочками, в дверях которых толпятся люди с разноцветными отрезами ткани в руках. Стерн просит Пинки остановиться перед Темпло-де-Пасо, главной местной синагогой евреев-ашкенази. Как и следовало ожидать, сейчас здание кажется Стерну раза в два меньше размерами и раз в десять менее величественным, чем оно представлялось ему в детские годы. Фактически оно является мешаниной архитектурных стилей с большой, золотистого цвета звездой Давида над аркой, украшающей фасад. Еще бросаются в глаза камеры наблюдения – вероятно, их установили после того, как иранские террористы двадцать пять лет назад взорвали еврейский культурный центр, который располагался неподалеку отсюда.

Именно из этой синагоги вечером в одну из суббот 1944 года все члены его семьи – мать, отец, брат, сестра и сам Стерн – в последний раз вместе возвращались домой. Пинки с тревогой смотрит на Стерна. Ей кажется, что он начал немного задыхаться. Он же едва держится на ногах от нахлынувшей на него волны любви и воспоминаний о своих близких.

– Что, дед? – озабоченно спрашивает Пинки.

– Я просто вспоминаю, – отвечает Стерн. – В основном своего брата.

– Брата? – изумляется Пинки. – Да ладно. У тебя и тети Сильвии был брат? Почему я об этом ничего не знаю?

Стерном на короткий миг овладевает отчаяние. Ему очень больно говорить на эту тему, тем более что он в самом деле практически не упоминал о Хакобо. Несмотря на то что в последнее время он научился воспринимать мысль о своей скорой смерти спокойно, тот факт, что даже такие титанические фигуры, как Хакобо, попросту исчезают из памяти будущих поколений людей, приводит его в уныние.

– Он был необыкновенным, – говорит Стерн, – созданным для великих дел. Он писал стихи, которые публиковали в газетах. Побеждал в конкурсах по ораторскому искусству. Год за годом он получал высшие баллы по всем предметам. И при всем при этом он был настоящим негодяем – это, если угодно, составляло одну из черт его характера. Он постоянно впутывался в скандальные истории. Воровал все, что плохо лежало.

Стерн на какое-то время умолкает. У него вдруг впервые в жизни мелькает поразившая его мысль о том, что, возможно, его тяга к всевозможным аферистам и мошенникам, интересы которых он представлял в суде в течение нескольких десятилетий, началась с любви к брату.

– К тому времени, когда ему исполнилось шестнадцать, он по ночам удирал из дома, чтобы провести время с матерью одного из своих друзей, – говорит Стерн.

Пинки, понятное дело, эта деталь приходится по вкусу, и она издает одобрительный смешок.

– Похоже, он в самом деле был парень что надо, – изрекает она.

– Да уж, – кивает Стерн. – Этого мальчика весь мир обожал. Включая моих родителей. Поскольку я был младшим братом, мне очень тяжело было слушать рассказы о его достижениях – меня просто переполняла ревность.

Смог бы Стерн достичь всего того, чего ему удалось добиться, если бы Хакобо прожил дольше? Старый адвокат интуитивно чувствует, что нет. Но при всем при том он ощущает в душе страшную пустоту из-за того, что брат ушел из жизни слишком рано.

– Когда он умер? – спрашивает Пинки.

– В 1944 году. Ему было семнадцать.

– Господи, – поражается внучка Стерна и интересуется, как это произошло.

– Он связался с целой группой детей из богатых еврейских семейств. Моя мать была помешана на повышении социального статуса и поначалу была от этого в восторге. Пока не поняла, что под влиянием своих новых приятелей Хакобо превратился в оголтелого сиониста. Он решил отправиться в Палестину, чтобы сражаться в рядах «Хаганы». Родители никогда не имели на него никакого влияния. В общем, Хакобо, расточая воздушные поцелуи, взошел на борт судна, на котором он и его приятели отправлялись в плавание. Это было всего в квартале от того места, где расположен отель, в котором мы с тобой остановились, Пинки. Дело происходило в воскресенье. Мы все стояли на пристани. Мать кричала, что она больше никогда его не увидит. Так и вышло. Власти США заявили, что судно было потоплено нацистской подводной лодкой, а немцы, в свою очередь, обвинили в этом американцев. Я был уверен, что у матери сердце разорвется от горя и она умрет. Но умер мой отец – через шесть месяцев.

Семья Стернов осталась без гроша. Даже сейчас Стерн помнит, как в те времена, когда он был еще мальчишкой, мать любила ходить вместе с отцом в оперу, нарядившись в вечернее платье с глубоким вырезом, которое хорошо сидело на ее пышной фигуре. Вряд ли были основания предполагать, что она не только получала удовольствие от восхищенных взглядов, которые бросали на нее мужчины, но и позволяла себе что-либо сверх этого. Но, когда отец Стерна умер, у нее стали один за другим появляться ухажеры. Если бы не их доброе отношение, семья вполне могла начать голодать. Самым страстным увлечением матери Стерна стал юрист по имени Грюнгель, представлявший интересы одного из немногих объединений антиперонистов. Роман с ним окончился печально. В 1947 году, когда Грюнгеля посадили в тюрьму, семье Стернов снова пришлось уезжать. Поскольку Европа была полна беженцев, которые хотели эмигрировать в США, а дипломатические связи между Буэнос-Айресом и Вашингтоном после войны пребывали в весьма неопределенном состоянии, решить вопрос о легальном переезде в Америку было сложно. Поэтому ехать Стернам пришлось сначала поездом далеко на север, до мексиканского города Монтеррей. Оттуда их перевез через американскую границу, в городок Браунсвилль, приятель отца, который когда-то вместе с ним учился в медицинском институте. Тетушка матери Стерна встретила их в Сан-Антонио и, опять-таки на поезде, привезла их к себе домой, в округ Киндл.

Сэнди Стерн, маленький нелегал. Тогда Служба иммиграции и натурализации не прочесывала города в поисках тех, кто въехал в страну незаконно. У Сэнди появилось много друзей, ирландцев, поляков и итальянцев, которые находились в том же положении, что и он. Все примерно знали, как нужно себя вести, если тебя когда-нибудь арестуют: не болтать лишнего и попытаться подкупить какого-нибудь полицейского. Тогда сделать это было не так уж трудно, какое бы преступление человек ни совершил – за исключением разве что убийства. Стерн для подобных случаев всегда держал в ботинке пятьдесят долларов наличными. Когда после окончания колледжа его призвали в армию, он, в отличие от многих других молодых людей, нисколько не возмущался по этому поводу. Тупость военных казалась ему комичной, но каждый день он просыпался с сознанием того, что теперь ему гарантировано одно весьма важное достижение: он станет американцем. Его привели к присяге как гражданина США, а заодно гражданство предоставили и Сильвии, которая после смерти матери Стерна стала его иждивенцем – всего за два месяца до его почетного выхода в отставку.

Стерн, да храни его господь, любит Соединенные Штаты. В молодости он пережил тяжелые времена, и призрак нищеты и неприкаянности все еще время от времени всплывает из глубинных слоев его памяти. Но Америка с самого начала приняла его, позволила напуганному мальчику из другой страны найти и развить свои таланты и добиться процветания.

– Кларис, – обращается он к Пинки по ее настоящему имени, что делает обычно не чаще раза в год, когда требует, чтобы она по-настоящему включила внимание. Он видит, что ему удалось добиться желаемой реакции – глаза внучки, обрамленные черными тенями, устремлены на него. – Мы живем в великой стране. Ты всегда должна ценить это.

Затем Стерн задумывается о бедной Аргентине и добавляет:

– Демократия и верховенство закона – это куда более хрупкие вещи, чем думает большинство американцев.

Пинки кивает, словно она поняла слова деда.

На Буэнос-Айрес уже наползает ночная тьма. Стерн начинает чувствовать, как на него наваливается усталость, словно невидимая массажистка, руки которой, до этого момента помогающие ему сохранять силу и энергию, слабеют. В такси, возвращаясь в отель, он долго роется в телефоне, пока не находит наконец номер Ки-рила.

– А Пафко знает о нашем приезде? – интересуется Пинки, когда он прикладывает телефон к уху.

– Я просил Донателлу ему сообщить.

Судя по его тону, Кирил, сняв трубку и услышав голос Стерна, приходит в восторг:

– А, Сэнди! Ты приехал! Приезжай завтра – на ланч.

– Я здесь вместе с Пинки.

– Моя спасительница! Я хочу возложить на ваши головы лавровые венки.

Как и следовало ожидать, Кирил болтает всякий вздор. Тем не менее Стерн с нетерпением ожидает встречи с ним – он уже давно предвкушал ее, планируя свою поездку. У адвоката нет ощущения, что у него с Кирилом есть какие-то незакрытые счета. В конце концов, как глупо ни вел себя Пафко, он имел право выбора. Но есть нечто, что Стерну необходимо прояснить, хотя он и сам не может определенно сказать, что именно.

* * *

Поскольку они довольно часто бывали в Буэнос-Айресе, супруги Пафко сохранили квартиру в районе Реколета – как в детские годы Стерна, там по-прежнему живет местная элита. Район похож на Верхний Вест-Сайд на Манхэттене: много зелени, больших деревьев, маленьких магазинчиков, кафе, а в промежутках – шести-семиэтажные жилые здания с большими окнами, с обилием кондиционеров на фасадах, которые роняют капли влаги на улицу. Дом с большой стеклянной входной дверью, в котором находится квартира Пафко, расположен всего в квартале от роскошного старого отеля «Альвеар». Любезный пожилой консьерж провожает Стерна и Пинки к крохотному лифту. В дверях квартиры Кирила их встречает молодая женщина примерно того же возраста, что и внучка адвоката. Она, возможно, перуанка или приехала из одной из стран Азии. Одета женщина в брюки цвета хаки и тенниску. Вероятно, она либо сотрудница, либо горничная, либо помощница – а может, как предполагает Пинки, и замена Ольги. То, как молодая женщина обращается к Кирилу, не дает ясного ответа на этот вопрос. Стоя в дверях, она громко кричит:

– Пафко! К вам посетители.

Хозяин настойчиво предлагает отметить то, что они втроем собрались вместе, откупоривает бутылку бразильского игристого вина и делает Стерну комплимент, сказав, что он очень хорошо выглядит. Однако на самом деле это Кирил выглядит намного лучше, чем прежде. На аргентинском солнце он успел загореть и выглядит довольно нарядно в ярко-голубых брюках со стрелками и белоснежной рубашке с коротким рукавами и расстегнутым воротом.

– Как я понимаю, Кирил, я снова перед вами в долгу за оказанную мне медицинскую помощь, – говорит Стерн.

Кирил делает вид, что протестует, но выражение благодарности со стороны Стерна ему явно приятно. Оно позволяет доктору Пафко продолжать выступать в его излюбленной роли очень важного и всем нужного человека. Пинки между тем с большим неодобрением воспринимает тот факт, что Кирил даже не упомянул, что именно она в критический момент нашла дефибриллятор.

Гостиная в квартире является полной противоположностью интерьеру дома супругов Пафко в округе Гринвуд. Обстановка здесь куда более современная и выдержана не в английском, а скорее в итальянском стиле (все же в жилах Донателлы течет наполовину итальянская кровь). На высоких окнах комнаты нет никаких занавесок. В гостиной много света, а мебель выглядит легкой и удобной.

– Итак, Сэнди, что вы хотите сказать, проделав такой долгий путь?

– Кирил, я чувствую себя обязанным уговорить вас вернуться в Соединенные Штаты.

– Чтобы отправиться в тюрьму? Мой здешний юрист уверен, что ему удастся не допустить моей экстрадиции. А даже если и нет, то, по его словам, аргентинские суды действуют не быстрее, чем растут деревья. Рано или поздно, утверждает он, американцы потеряют интерес к этому вопросу.

– Даже если так, Кирил, думаю, что, кто бы ни представлял ваши интересы дома – а мы с Мартой не можем выступить в этой роли, – ваш юрист сумеет заключить от вашего имени отличную сделку. Мозес хочет покончить с этим делом. Он знает, что, если оно будет продолжено, ему предстоит весьма сложный процесс по делу об апелляции.

– Нет, нет, Сэнди. Обратно я не поеду. Я буду прекрасно жить здесь.

– Очень скоро станет известно о том, что вы были осуждены, Кирил.

– За финансовое преступление? За то, что продал акции в интересах моих внуков? В этой стране генералов, по вине которых тысячи людей пропали без вести, принимали в приличном обществе. Аргентинцы не такие идеалисты, как американцы. Вы что, забыли? Кроме того, они очень, очень гордятся своими лауреатами Нобелевской премии, которых немного. Здесь меня будут воспринимать как героя, вернувшегося в родные пенаты. И я уверен, что здесь я буду гораздо более свободным человеком, нежели в США, даже если бы меня освободили из тюрьмы.

– Как это, Кирил? – искренне не понимает Стерн.

Доктор Пафко широко разводит руки в стороны и улыбается:

– Здесь нет Донателлы.

Стерн в изумлении смотрит на своего собеседника:

– Но она мне сказала, что вы уговаривали ее приехать сюда?

– А что мне оставалось? Если бы я сказал ей держаться от меня подальше, она бы прилетела следующим же рейсом.

Стерн подозревает, что Кирил все же чувствует себя несколько разочарованным, особенно теперь, когда Ольга отказалась присоединиться к нему в изгнании. Кирил и Донателла не могли бы продержаться вместе так долго, если бы в их отношениях не преобладала некая двойственность, неопределенность. Можно что угодно говорить о том, что чужой брак – всегда потемки, но нельзя не признать: благодаря своим безукоризненным манерам супругам Пафко удавалось утаить от окружающих больше, чем многим другим. Особенно то, насколько непримиримой была фактически открытая между ними война, которую не мог прекратить ни один, ни другой – из опасений потерпеть решительное и окончательное поражение. Хотя для того, чтобы прекратить эту войну, потребовалось, чтоб один из супругов был осужден, теперь стало вполне возможным, что оба они в свои последние годы жизни будут значительно счастливее, чем прежде.

Размышляя по дороге в Буэнос-Айрес, Стерн понял, что есть мало такого, что могло бы заставить Пафко вернуться. Вердикт, вынесенный ему присяжными, подразумевает, что он будет уволен из «ПТ», а также то, что после всего, что случилось за последние несколько лет, у Кирила больше не будет возможности поговорить со своим сыном и даже с его детьми. Дара привязана к матери и, вероятнее всего, уже давно привыкла смотреть на все глазами Донателлы.

– Я хочу поблагодарить вас, Сэнди. И вас тоже, моя дорогая. – Кирил поднимает в руке свой бокал с шампанским и подносит его к бокалу Пинки, которая как раз встала, чтобы наполнить его еще раз. Стерн подозревает, что Кирил забыл, как ее зовут, но Пинки старательно не обращает на него никакого внимания.

– Я бы предпочел добиться вашего полного оправдания, Кирил, – говорит Стерн.

– Да, я тоже. У меня были надежды на этот счет. Но вы ведь все время находились рядом со мной, и я точно знал, что вы никогда не теряли веру в мою невиновность.

Стерн на это ничего не отвечает, а только кивает.

– Я уверен, Кирил, – говорит адвокат после небольшой паузы, – что ваши интересы вполне успешно мог бы защищать другой адвокат, незнакомый с членами вашей семьи, которому вам по этой причине было бы легче сказать правду.

– Кто бы меня ни защищал, Сэнди, я был загнан в угол. Донателла об этом позаботилась. Я сказал, что хочу выступить со свидетельскими показаниями, потому что знал, что эта перспектива приводит ее в ужас – ведь я мог впутать в это дело ее дорогого сыночка. Однако она одержала верх. Я понял это, как только у меня появилась возможность обдумать ситуацию. Она поддерживала именно Лепа, сидя в ложе в зале суда. Но все же признайте, пожалуйста, что я никогда не лгал вам, Сэнди.

– В том, что касается обвинения в мошенничестве – верю. Но вы не были откровенны со мной в некоторых вопросах. Скажем, насчет Ольги.

Пинки, которая в этот момент наматывает на палец прядь волос, разом настораживается.

– Между мной и Ольгой не было ничего общего где-то в течение последних восемнадцати месяцев. Но в первую очередь именно ваши вопросы о ней заставили меня по-другому взглянуть на перспективы наших отношений.

Это что-то совершенно новое. Клиенты на протяжении долгой карьеры Стерна много раз обвиняли его в самых разных вещах – например, в том, что он проигрывал заведомо выигрышные дела или же лил воду на мельницу прокурора. Но никто никогда не говорил ему, что это по его вине клиент ввел его в заблуждение. Даже Кирил, похоже, понял, какую глупость только что сморозил.

– Я не хочу сказать, что я из-за вас поменял свое решение. Я только имею в виду, что в тот момент все так сложилось, что у меня возникла идея начать все с ней здесь с чистого листа.

– Значит, вы планировали приехать сюда с Ольгой, даже если бы вас оправдали?

– Именно. – Если бы он привез Ольгу в Аргентину и женился на ней, это было бы для Кирила его личной местью и Иннис, и Лепу, и Донателле, которые всячески наказывали его за его отношения с ней. – Но если уж я наметил курс, надо было ему следовать, Сэнди. Решение о том, что суд прошел с процессуальными нарушениями, а потом еще год пребывания на раскаленной сковороде в состоянии полной неуверенности в моем дальнейшем будущем – нет, для меня это было неприемлемо. У меня оставались надежды на то, что меня полностью оправдают – может быть, даже большие, чем у вас. И, конечно же, я хотел иметь возможность свободно путешествовать между двумя странами, которые стали для меня родиной. Но даже если бы меня оправдали, Сэнди, прошли бы годы – годы, которых у меня нет, – прежде чем люди перестали бы смотреть на меня с подозрением.

– Вы меня удивляете, Кирил. Я думал, что вы считали важным для себя сохранить контроль над «ПТ».

– Если бы компания воспринималась как производитель лекарства, с помощью которого удалось добиться важных успехов в борьбе с раком, то да. Но в течение ближайших десяти лет или около того она будет вовлечена в споры и судебные тяжбы с УКПМ. Это месиво теперь легло на плечи Лепа – вот пускай он им и занимается. А «Джи-Ливиа» в любом случае останется моим творением. – Кирил залпом выпивает бокал шампанского, а затем, глядя в глаза Стерну, добавляет: – Ведь все это ложь, вы знаете.

– Насчет того, что вы подтасовали базу данных клинических испытаний? Да, я понимаю.

– Я говорю не только о базе данных. Я про лекарство «Джи-Ливиа». Донателла годами твердила мне, что я ничего не сделал сам, а только паразитировал на Лепе. И она вполне могла заявить это в суде. Но мой сын ничего не добился бы без моего вклада. Поверьте. Все заслуги полностью принадлежат мне.

Когда до Стерна доходит смысл сказанного, он с большим трудом подавляет изумленное «ах», уже готовое сорваться с его губ. Потому что только теперь он до конца понимает мотивы Кирила, терпевшего выдвинутые против него ложные обвинения, и смысл его негласной сделки с супругой. Если бы Кирил приплел к делу Лепа, Донателла дала бы свидетельские показания о том, что ее муж испытывал неконтролируемую ревность по отношению к своему сыну – зная, что научное сообщество рано или поздно поняло бы, что главные открытия, которые легли в основу «Джи-Ливиа», были сделаны именно Лепом. Мать и сын вдвоем бы засвидетельствовали, что Кирил лгал. Лгал не только для того, чтобы его не обвинили в преступлении, но и чтобы дискредитировать Лепа и не допустить, чтобы сыну воздали должное за научные достижения. Так что в конце концов Кирил решил, что пусть уж лучше ему предъявят обвинения и будут судить, чем лишат всех его регалий, которых он, вообще говоря, не заслуживал. Таким образом, вся жизнь Кирила Пафко в течение последних трех десятилетий была построена на лжи, на попытках любой ценой сохранить легенду – о том, что он гений, заслуживший Нобелевскую премию и сумевший создать «Джи-Ливиа». Ради того, чтобы не допустить разоблачения, он даже решился рискнуть свободой.

* * *

После быстрого ланча, на который была подана прекрасно приготовленная рыба, Пафко провожает Сэнди к выходу и обнимает его у дверей. Он счастлив, и это поражает Стерна. В семьдесят восемь лет Кирил – поэт, как назвала его Иннис, – искренне считает, что жизнь все еще открывает перед ним много прекрасных возможностей. Пинки, прощаясь, чуть приподнимает руку и произносит негромкое «бай», после чего, не оглядываясь на Кирила, поворачивается и шагает по коридору, обогнав деда, а затем поджидает его у лифта.

На улице жара, похоже, градусов в сто. Стерн и его внучка пытаются найти такси, но за углом старый адвокат вдруг видит табачную лавку. В Аргентине, как и в Европе, можно купить кубинские сигары, которые в США все еще находятся под эмбарго. Стерн бросил курить после смерти Клары, решив сделать это чем-то вроде наказания для себя. Затем он иногда снова на какое-то время возвращался к этой привычке, пока не отказался от нее полностью, когда ему диагностировали рак. Но сейчас у него внезапно снова возникает давно забытое желание. Несмотря на протесты Пинки, он покупает две сигары разных сортов – «Боливар» и «Робусто», а затем направляется в кафе, которое расположено рядом с магазинчиком, в крохотном патио с выложенным плиткой полом. Он решает, что, пока он будет курить, они с Пинки могут выпить по чашке кофе с пирожными. Под черным тентом, натянутым над патио, жара кажется не такой нестерпимой.

Хелен всегда отмечала, что по сравнению с другими мужчинами, с которыми она была знакома, у Стерна было совсем не много недостатков и дурных привычек. Он не играл в азартные игры, не бегал за юбками, не злоупотреблял выпивкой, не был мотом. Но он любил хороший табак. При том что развитие его болезни было приостановлено препаратом «Джи-Ливиа», Стерн почти уверен, что, когда после его смерти будет проводиться вскрытие, патологоанатом, скорее всего, придет к выводу, что его убили сигары. Но он наслаждается моментом и полностью отдается удовольствию, получаемому от курения и от того, что он находится в обществе своей внучки, которую другие считают человеком с неясным будущем, но которую он при этом любит всем сердцем.

Пинки с виноватым видом указывает пальцем на сигару:

– Если, когда ты вернешься из этой поездки, окажется, что ты снова куришь, тетя Марта так разозлится, что сдерет с моей кожи все татуировки.

– Пинки, любовь моя, подозреваю, что я пыхну раза три и на этом остановлюсь.

Стерн чиркает первой спичкой и с ее помощью разогревает сигару, затем подносит к ней вторую и осторожно раскуривает. Как только дым попадает на слизистую его рта, он чувствует головокружение. Некоторое время он удерживает дым во рту, затем выдыхает и кладет сигару в пепельницу, наслаждаясь ее ароматом. Только старое «Бордо» способно вызвать у него столь же острые вкусовые и обонятельные ощущения. Надеясь, что после этого он сможет встать и более или менее нормально передвигаться, Стерн решает, что еще пару раз продегустирует дым и больше уже никогда не позволит себе подобную слабость. Сколько же он уже запретил себе такого, что приносило ему радость! Но старый адвокат не позволяет себе ни грусти, ни жалости к самому себе.

Пинки, однако, выглядит очень мрачной и, когда Стерн снова подносит сигару ко рту, недовольно покачивает головой. Дотронувшись до его руки, она говорит:

– Я не хочу, чтобы ты умер, дед.

Удивительно, но она, похоже, вот-вот расплачется.

Стерн внезапно вспоминает, что когда-то Питер в возрасте пяти или шести лет тоже в панике расплакался по той же причине. Тогда эти слова ребенка произвели на Стерна очень тяжелое впечатление – во многом еще и потому, что он попытался успокоить малыша, но не смог этого сделать и предпочел просто отвлечь его (Питер, кстати, впоследствии возмущался по этому поводу).

Пинки, впрочем, не требует от деда, чтобы он изменил существующий порядок вещей. Она просто хочет сказать, что будет очень тосковать по нему. Старик берет руку девушки в свои.

– Очень мило с твоей стороны, Пинки, сказать такие слова. Но сегодня, похоже, этого не случится, так что можно не беспокоиться.

Пинки внимательно вглядывается в Стерна. У нее такие красивые зеленые глаза! Согласно семейной легенде, она унаследовала их от Клары. Однако сейчас, сидя в маленьком кафе в Буэнос-Айресе, Стерн понимает, что у Пинки глаза его матери – просто они похожи по цвету на глаза его первой жены.

– Ты боишься, дед?

– Умереть? Мне очень нравится жить, и уходить мне очень не хочется, Пинки. Но я не уверен, что это можно назвать страхом. Конечно, сейчас я чувствую себя немного комфортнее, поскольку получил ответ на вопрос, из-за которого сюда приехал. Понимаю, это было эгоистично с моей стороны.

– Что ты имеешь в виду?

– Я пришел к выводу, что предпочел бы прожить мою жизнь, ту, которую прожил, нежели ту, которую прожил Кирил – с его Нобелевской премией и всем прочим.

– Ясен пень, – заявляет Пинки, для которой все просто – в качестве деда она однозначно выбрала бы Стерна, тут нечего и думать. Но вопрос, которым задавался Сэнди, гораздо сложнее, чем понимает его Пинки. Как-то раз Марта, которой предстояли очередные ночные бдения из-за необходимости готовиться к одному из сложных перекрестных допросов, словно бы невзначай сказала:

– Я в самом деле ошиблась в выборе профессии. Юриспруденция – это не мое.

Услышав такие слова от дочери, Стерн оцепенел. Он испугался, что увлек ее куда-то не туда, тем самым лишив ее возможности избрать для себя другую, лучшую судьбу.

– Как так? – спросил он.

– Мне надо было заниматься наукой, – ответила Марта. Став студенткой колледжа, Марта посматривала в сторону медицины, как и ее старший брат, и всерьез думала о поступлении в медицинский вуз. У нее были способности, даже, может быть, более выраженные, чем у Питера. Но в отцовском доме она приобрела желание и умение отделять правильное от неправильного, правду от лжи, и в конце концов отдала предпочтение политической теории. Правда, потом ее интерес все же сместился в сторону юриспруденции.

– В нашем мире именно наука – это средоточие правды, – сказала она в тот вечер. – Когда-то главным для нас была религия или философия. Теперь эта роль перешла к науке. Именно она дает нам возможность познать, зачем мы существуем на этой земле.

Стерн тогда сразу же понял, почувствовал, что его дочь права – как только она произнесла эти слова.

– Я вовсе не отрицаю значения вклада Кирила в науку, – поясняет Стерн, обращаясь к Пинки, – даже если он сильно преувеличен. Вполне может быть, что те открытия, к которым он так или иначе приложил руку, будут критически важными для человечества на протяжении следующего века – или даже дольше. О моей работе такого никогда не скажут. Но одна из трагедий Кирила состоит в том, Пинки, что он имеет редкий дар как врач, именно лечащий врач. Я говорю это тебе, исходя из собственного опыта. Та часть Кирила, о которой постоянно говорят Иннис и Донателла, а именно его талант убеждать других в людей в том, во что он сам хочет верить, дает ему уникальную способность задействовать в лечении психологический фактор. Он мог бы быть каким-нибудь гуру или шаманом, ради встречи с которым люди готовы были бы ехать за тысячи миль. Но таким людям не дают Нобелевские премии, и потому, очевидно, он всегда оценивал себя не как какого-то там целителя, а гораздо выше. И вот что я понял, Пинки. Даже если бы Кирил на самом деле заслуживал все те награды и почести, которых он был удостоен, ясно, что где-то в душе он все же чувствует неудовлетворенность своей жизнью. Взять, к примеру, всех его любовниц. Не признак ли это неутоленной страсти ко всеобщему признанию – как к самоцели? Как ни крути, Пинки, но даже если мы все свои жизненные силы расходуем на помощь другим и даже если мы нуждаемся в любви других людей, мы все, по сути, сосуществуем сами с собой. И, понимая это, я чувствую, что у меня в жизни была компания получше, чем у Кирила.

Хотя Пинки не всегда точно улавливает смысл того, что говорит ее дед, – потому что в его словах часто присутствует ирония, – на этот раз она понимает его как нельзя лучше и разражается громким хохотом. Однако она тут же умолкает и, резко помрачнев, принимается с преувеличенным вниманием изучать покрытую царапинами и вмятинами поверхность кофейного столика. Визит к Кирилу сильно расстроил Пинки. Как только за ними закрылась дверь квартиры доктора Пафко, она произнесла несколько грязных ругательств. За последнее время на долю Кирила пришлось много неприятных эпитетов – и, скорее всего, еще придется, тем более со стороны такой девушки, как Пинки. Она, кстати, в эмоциональном плане куда крепче, чем думает сама. Ведь она даже снялась в собственном самодельном порно. Но при всем при том она все еще не поняла, что люди не бывают плохими или хорошими от рождения.

– Вокруг всегда полно таких людей, как он, дед, – которым вечно сходит с рук всякая гадость. Я хочу сказать, что этот судебный процесс оказался полным дерьмом. В последние пару недель я все время внимательно тебя слушала. Ты понимаешь, кто тот единственный человек, который отсидит срок в тюрьме?

Насколько известно Стерну, таких нет.

– Анаит, – говорит Пинки. – Брокер.

– А, – говорит Стерн. Он потрясен тем, как именно Пинки оценивает результат работы Фемиды, которой он посвятил всю свою жизнь, а также тем, что его внучка, по всей вероятности, права. Когда Мозес будет вынужден примириться с тем, что ему не удастся добиться экстрадиции Кирила, и с тем, что у него нет достаточных улик против Иннис и Неукриссов, он поймет, что располагает неоспоримой доказательной базой лишь против молодой мисс Турчиновой. Для Мозеса нарушение закона есть нарушение закона.

– Разве это справедливо, дед? То есть я что хочу сказать: тебя устроит, если итог твоего последнего дела будет таким?

Стерн в последний раз втягивает в рот сигарный дым и в тот самый момент, когда чувствует приятное головокружение, решает, что ответит утвердительно. Он давно привык к тому, что у закона есть свои ограничения и с его помощью не всегда удается добиться полной справедливости. То, что Анаит Турчинова будет осуждена, несправедливостью все же назвать нельзя, даже если ее алчность по сравнению с алчностью Иннис – это мелочи, так же как и ее лживость и коварство по сравнению с лживостью и коварством, которые продемонстрировал Леп. Справедливость хороша уже сама по себе, пусть даже частичная – она делает жизнь людей более или менее упорядоченной. Но Стерн давно усвоил, что даже полная, идеальная справедливость людей не меняет. Закон строится на множестве иллюзий, и, пожалуй, самая большая из них – это вера в то, что люди по своей природе существа рациональные. Вне всякого сомнения, наша жизнь – череда причин и следствий. На это опирается, в частности, и наука. Но в наших самых важных и сокровенных решениях мы редко исходим из простого подсчета плюсов и минусов, в который хотели верить философ Джереми Бентам и экономисты, ратующие за свободный рынок. Люди в основе своей очень сильно подвержены эмоциям. И в самых важных вопросах руководствуются велениями своего сердца, а не требованиями закона.

– Просто мне кажется, что все это несправедливо, дед. Сама жизнь несправедлива.

– Видишь ли, дорогая Пинки, – говорит Стерн, снова беря руку внучки в свои ладони, – по отношению ко мне она гораздо более справедлива, чем по отношению ко многим другим людям. И, замечу, к тебе тоже, хотя иногда может показаться, что это не так. Но в конце концов, Пинки, я полагаю, что нам следует прислушаться к словам одного очень уважаемого философа – я все время забываю его имя. Широко известен его ответ одному из студентов, который спросил его, верит ли он в справедливость жизни.

– И что же он ответил?

Стерн гасит в пепельнице сигару и крепче сжимает пальцы Пинки.

– Он поинтересовался: «По сравнению с чем?»

Слова благодарности

По многим причинам законы и инструкции, которые регулируют клинические испытания фармацевтических препаратов и выдачу лицензий на новые лекарства, настолько сложны и запутанны, что по сравнению с ними даже налоговое законодательство кажется простым и ясным. Они составлены так, что исключают быстрое понимание – по крайней мере, для меня, хотя я занимаюсь юриспруденцией больше сорока лет. Ну и, разумеется, в них не могут разобраться и читатели, которые, беря в руки книгу, хотят получать удовольствие от сюжета литературного произведения, а не разбираться в непонятных и скучных хитросплетениях текста, нудно описывающего существующие нормы и правила. Моя цель состояла в том, чтобы избежать грубых ошибок и неверных толкований. Но, конечно, читатели должны понимать, что в книге все эти вещи поданы в очень упрощенном, по сравнению с реальностью, виде.

Чтобы я мог разобраться в существующей системе, мне помогали несколько человек. Среди них я хотел бы выразить особую благодарность Шону Хоскису, который был очень щедр, не жалея для меня своего времени.

У меня было то преимущество, что черновики этой книги прочли, высказав весьма подробно свои критические замечания, Рейчел Туроу и Джулиан Солоторовски, а также человек, неизменно становящийся моим первым читателем, – Адриан Туроу. Дэн Пэстерн, Дуэйн Куайни, Стэйси Солоторовски и Ив Туроу также любезно согласились прочитать рукопись и поделиться со мной своими мнениями о ней. Я очень обязан и Лиз Туроу, которая также высказала мне свои ценные соображения по ряду вопросов, связанных с темой моего произведения.

Я очень благодарен моему редактору в «Гранд Сентрал Паблишинг» Бену Севьеру – за то, что благодаря его терпеливому руководству и интересным предложениям моя книга от черновика к черновику становилась все лучше. Спасибо и его первому заместителю, Элизабет Кулханек, за ее пристальное внимание к деталям и кропотливую работу по построчному редактированию оригинала. Корректор Рик Болл и старший выпускающий редактор Мари Окуда спасли меня он нескольких грубых ошибок (если какие-то и остались в тексте, особенно в использовании слов из испанского языка, в котором мои знания, мягко говоря, сомнительны, – все они на моей совести). И, как всегда, со мной была мудрость лучшего в мире литературного агента Гейл Хохман.

Я хочу еще раз поблагодарить моих друзей в книгоиздательской компании «Фаррар, Строс и Жиру» за то, что они позволили мне украсть у самого себя и еще раз опубликовать, хотя и с некоторыми изменениями, несколько коротких абзацев, которые фигурировали в моем первом романе из тех, где Сэнди был главным героем, – «Бремя доказательств».

Я начал писать о Сэнди Стерне в середине 80-х годов прошлого века. С тех пор он появлялся – иногда как эпизодический персонаж, иногда как центральная фигура, но чаще все же где-то на втором плане – во всех романах, которые вышли из-под моего пера и были выпущены в свет. Мне хочется поблагодарить и его тоже – за то, что он снова предоставил мне удовольствие еще какое-то время побыть им и пожить его жизнью.

Примечания

1

Говорить правду (франц.). – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.

2

Ad damnum (лат.) – аргумент к убыткам (юр.).

3

Внукам (исп.).

4

Ну, говорите (исп.).

5

Что случилось? (Исп.)

6

Малыш! (Исп.)

7

Послушайте (исп.).

8

Прекрасно (исп.).

9

Неподдельную (исп.).

10

Дурак, сумасшедший (исп.).

11

Большое спасибо, я подожду (исп.).

12

«Марион» – тюрьма в американском штате Иллинойс неподалеку от одноименного городка. (Примеч. пер.)

Content

Скотт Туроу
Последнее испытание

Пролог

I. Начало 5 ноября 2019 года

1. Конец

2. Свидетели

3. Друзья

4. «Джи-ливиа»

5. Невиновный

6. Марта

II. Убийство

7. День второй: жертвы

8. Краска

9. День третий: эксперты

10. Кирил

11. Иннис

III. Мошенничество Неделя вторая

12. Капитал, вложенный с риском

13. Ее замысел

14. УКПМ

15. Сын своей матери

16. Ольга

17. Ночь

18. Венди Хох

19. Как можно получить Нобелевскую премию

20. Сын своего отца

21. Иннис возвращается

IV. Инсайдерская торговля

22. Репортер

23. Неизвестная женщина

24. Доктор Макви выходит на свидетельскую кафедру

25. Великолепная Пинки

26. Заметки Стерна

V. Завершение процесса

27. Обвинение закончило

28. Оскар

29. Дело за судьей

30. Процесс c нарушениями

31. Последние ходатайства

32. Завершение процесса

VI. Исход

33. Вердикт

34. Новости от Донателлы

35. Еще одна встреча с мисс Фернандес

36. Дон-Жуан в аду

37. Ужин

38. Другой доктор Пафко

39. Возвращение

Слова благодарности

Примечания