Круглое окно

Пивоварова Ирина

Обожаю запах подмышек моего мужа. Обычно он чистоплотен, но, когда потеет, запах его подмышек возвращает меня в глубокое детство, в те его редкие, избранные моменты, когда вместе с группой из детского сада под предводительством воспитательницы судьба забрасывала меня на лефортовские окраины, туда, где медленно текла и ядовито пузырилась длинная темная река. Впервые обнаружив у Игоря этот отталкивающий и притягательный запах, я вспомнила железную решетку сточного люка у основания моста, под которой булькала и переливалась желтая, смрадная влага.

Те места в Лефортово были исключительно пустынны, позднее я выбрала их для прогулок своей первой влюбленности. Мне везет на армян. Первым моим возлюбленным был Жорка Акопян, по прозвищу Борщ. Мать у него была огромная, жирная армянка из семьи старых большевиков. Две усатые армянские тетки были старыми большевичками. Они жили на Бауманской в соседнем доме, желтом доме моих страданий и любви. Они жили на третьем этаже отвратного конструктивистского строения, и их безволосое окно, пустое и по-большевистски неприкаянное, было закрыто от меня ветками большого дикого дерева (не помню породы), которые мешали мне заглянуть внутрь, когда мне мучительно хотелось знать, что делает мой возлюбленный Жорка Акопян. В тот самый миг, когда я стою у длинного окна нашей 16-метровой комнаты в ночной сорочке в мелкий горошек и мать теребит меня бесконечными вопросами типа: «Сделала ли ты уже уроки, Ирочка?»

О, Бауманская! Страдалище моих ночей! Безумное воспоминалище моих утр, дней и вечеров! Страшилище моей ипохондрии! Вместилище всей радостной гадости моей жизни! Тут я родилась. Тут длилось мое убогое, несравненное, любимое детство. Тут я дружила с монстром в юбке Иркой Рыжанской. Тут я влюблялась в блатных парней в кепках из подворотни. Чистенькая, благовоспитанная, заброшенная, плохо ухоженная и плохо накормленная еврейская девочка с длинными серыми печальными глазами. С длинным ртом маленькой, тощей, широкоплечей лягушки. Веснушчатая по веснам. Бледная по зимам. Вечно температурящая. Осыпаемая грубыми материнскими поцелуями. Водимая отцом на детские утренники в консерваторию по воскресеньям. Незамечаемая гордым старшим братом, студентом строгановского скульптурного отделения. Болтающаяся под ногами у взрослых, вытирающая каждый день со смрадным чувством пыль с пианино, а также со всех остальных необходимых и убогих предметов нашего обихода, вечно толкущаяся с Рыжанской на кухне и в туалете, вечно хохочущая, одержимая с восьми лет вопросом «Что есть истина?».

Жорка Акопян был первым, в кого я влюбилась. Это был огромный нелепый малый с толстыми ногами, боксер восемнадцати лет, с пышной светловатой шевелюрой, с ушами, забитыми серой, с грустным и ядовито-влюбленным лицом, мечта моей подруги Мирки Грибанковой, которая плакала из-за него по ночам. Как я влюбилась в него? А вот как.

Я стояла на балконе у Мирки и смотрела вниз, во двор. А Жорка стоял внизу с Борькой Хмельницким, и глядел на меня, и улыбнулся мне. До той поры ни одна особа мужского пола мне не улыбалась. Это были люди из другого мира. А тут вдруг настоящий взрослый мужчина улыбнулся мне снизу с пыльного тротуара. И я похолодела. Я поняла, что люблю его.

А потом был Андрей Касаткин. Однажды я по прошествии многих лет, шествуя по святому продолговатому Комсомольскому переулку в святое логово моего мужа, где горела и переливалась чистая его душа, где были развешаны исполненные высокого искусства, чистые его картины, где прохаживалось довольно нескладно сколоченное и не слишком чисто вымытое его тело, как раз там, где Комсомольский переулок переходит во двор, ведущий в подвал, там, где находится контора газоотводных труб, я встретила высокого, толстого, неряшливого бывшего блондина в костюме с прилипшим пухом, мелким сором и кусочками говна и неровными конечностями каких-то желтоватых записок с косым женским почерком, рассыпанных по его плечам и брюху, застегнутому в пиджак с двумя оторванными пуговицами, из коих третья болталась на черной нитке. Он соображал на троих с двумя алкашами.

«Здравствуй, Андрей», — сказала я. Он оглянулся, и его блеклое пухлое лицо (лицо сынка зам. министра по химической промышленности) выразило глубочайшую радость и умиление. Брезгливо оттопыренная нижняя губка оттопырилась еще сильнее. Голубые глаза раскрылись, кусок пожелтевшей ваты свалился с немытых волос, и он сказал: «Здравствуй, Ира. Это ты? Я любил тебя всю жизнь». Конечно, он любил меня всю жизнь, это же естественно. Меня все любили. А жил-то он в Доме правительства, в квартире с дубовыми панелями, в темной барской квартире, где среди комодов бродила его пузатая 10-летняя сестра и где его полная, короткая мама-полька из аристократического семейства говорила ему: «У тебя, наверное, девушка — еврейка?» Теперь он был задрипанный алкаш с засаленным лицом и вонючими дружками и работал в газоотводных трубах незаметным разъездным агентом. Только в глазах его осталось жгучее воспоминание о дивно прожитой любви. Я, я, Ирочка Шимес, осталась самым светлым местом его души. Меня ждал мой муж Витя со своей чистой пылающей душевной организацией. Ручки его всегда были чисты, как лапки молоденького поросенка, темно-карие глаза его были туманны, жгучи, могучи, певучи, летучи. Теперь он уже не тот. Более толст, менее духовен, не жгуч, не могуч, не летуч, приземлен, что ни говори. И все же я продолжаю его любить и часто вспоминаю его белое круглое нелепое тело в ситцевых трусах в оранжевый цветочек, его нежно-розовые сосочки на абсолютно голой грудке, его умную черноволосую голову, его строгий сдержанный взгляд, его объятия, его признания, его вздохи, шепоты, любовь, ненависть, его служенье, броженье, мечты. А помнишь ли ты, Витя, как женщина на втором этаже громко кричала мужу: «А пошел ты на хуй из моей судьбы!»

Когда я хочу нарисовать прямую линию — а я рисую поразительно четкие и поразительно прямые линии, — я расслабляю кисть своей руки и позволяю ей совершать бесконечные отклонения — то влево, то вправо, то влево, то вправо.

Конечно, я много кого любила, и многие любили меня. Очень уж я красивая женщина. У меня длинные стройные ноги, прекрасная грудь. Я одна из первых в Москве высоких женщин, с меня начались акселератки. А вплоть до 8-го класса была я невзрачной вшивой девчонкой. Я стояла предпоследней в физкультурном зале. И страдала из-за своей невзрачной короткопалой внешности. И вдруг за одно лето, будучи с мамой в Адлере, на юге, в прекрасном санатории, где тучами бродили между беседок с колоннами черные кавказские свиньи и бегали ободранные желтые собаки, и муж какой-то прыщавой дамы говорил мне комплименты, я выросла на 11 сантиметров и вернулась в школу никем не узнаваемая — длинной круглоколенной красавицей. Еще не осознавшей своей красоты, страшно стесняющейся своих неимоверно длинных ног, наиболее страдающей во время ветра и во время театральных спектаклей, когда приходилось держать на весу платье над худыми дикими коленками. Когда мне стукнуло 15 лет, мне сшили платье из светло-сиреневой материи в мелкий горошек, и тут я окончательно поняла, что прекрасна. Моя монструозная подруга восхищенно глядела на меня из глубины зеркала. У нее пахло изо рта.

Представим себе двор, вернее, не один, а сеть небольших каменных пыльных дворов, соединенных узкими переходами, заставленных баками с помойкой, заваленных картофельной шелухой, гнилыми огурцами, скорлупой яиц, жухлыми жадными голубями, какими-то мерзейшими картонками, катушками, рваными башмаками и прочей мерзостью. Один двор перетекал в другой, второй в третий, третий в четвертый, и по всем этим сообщающимся сосудам колесили на велосипедах исполненные бодрости жизни дети, отроки в сандалиях и девочки с бантиками в косичках, трезвоня и петляя между постоянно идущими прохожими, которые составляли необходимое, живое, вечно сменяющееся дополнение, как вода в ручьях, так как дворы были проходные. Классические меловые линии наших игр были истоптаны и смазаны бесконечными ногами: люди вплывали в тела наших игр; когда мы кидали мяч, то попадали в спину прохожего или сбивали чью-нибудь шляпу, или ненароком угождали в чью-либо харю. Неистовство нашей веселости усиливалось гневом случайной старухи. Мы любили игру, называемую «ляги» — мяч стукался об облупленную стену дома, отскакивал, и мы, задрав до неба ногу, должны были перепрыгнуть его полет. В «лягах» я была чемпионом.

В полуподвальных окнах нашего дома прятались мрак и тайна. Окна были неимоверно пыльные. Чтобы заглянуть в них, требовалось долго протирать пальцем дырку. Там были странные длинные полки со свешивающимся тряпьем разного вида, которое гнило годами. Мы с Рыжанской вечно клянчили у прохожих деньги: предметом нашего вожделения был стакан газировки, стоящий 40 копеек. Родители денег нам не давали. Набрав подходящую сумму, мы мчались к газировщицам и, задыхаясь, пили колючую розовую жидкость. Рядом плясал дурачок Яша — он всегда плясал за стакан газировки. Когда он не хотел пить, то бегал по нашему двору, изображая паровоз или трамвай, громко трезвонил и пыхтел.

Часто мы болтались возле выхода из метро. Однажды к нам подплыл замусоленный тип в сером плаще и в элегантной серой шляпе с черной лентой. Подобострастно усмехаясь, он глядел, как мы скакали на одной ноге. Изысканное бледное лицо изгибалось влево и вправо. Нос у него был тонкий, с нежной горбинкой, хрящеватый, породистый, как у Барро. Он долго и странно морщился, извивался, ежился, всем своим видом изображая радостное оживление при виде нашей детской радости.

«Девочки, — сказал он. — Какие вы милые. У меня тоже есть дочурка. Ниночка. Славная такая».

Он снова поежился, распрямился, скукожился, изогнулся, переступил ногами в мешковатых, полосатых брюках.

— Вы хорошие девчурки, — снова сказал он с притворной непринужденностью. — А у меня знаете, что есть?

Мы удивленно посмотрели друг на друга. Нас в нашей детской надменности не интересовало, что есть у этого ничтожного, похожего на мусор человека.

— А у меня есть одна маленькая штучка, — сказал он, блудливо улыбаясь. — Показать? Она у меня вот тут. — Он показал на ширинку. — Пойдемте в подъезд, я вам ее покажу.

Идти в подъезд мы отказались. Но какое-то колкое чувство гадливого любопытства заставило меня взглянуть на него повнимательней. Он трепетно задрожал.

— Вот ты, девуленька, — сказал он. — Сколько тебе годков?

— Девять.

— И моей дочурке девять, — обрадовался он. — Тамарочкою звать. Она очень любит лежать у меня в постельке голенькая. Она без рубашечки любит спать. Ой, у нее такая фигурка ладненькая! Она меня очень любит, моя малышка. Всегда говорит: «Папочка, можно я поиграю твоей штучкой? У тебя такая штучка хорошая. Так мне нравится. Папочка, откуда у тебя такая штучка?» А я говорю: «Вот вырастешь — узнаешь, дочка. В школе расскажут». А вы в каком классе учитесь, девочки?

— В третьем.

— А вам еще не рассказывали, какая у дяденек бывает штучка? Моя дочка всегда мне говорит: «Папулечка, какой ты хороший и какая у тебя штучка замечательная!»

Тут он опять странно изогнулся, как-то витиевато взглянул вбок и неожиданно бодро воскликнул: «А, девочки? Пойдемте, покажу!»

Все это было ново и пахло неизведанной гадостью. Я мигнула Рыжанской: вот, мол, псих. Мы обе захихикали и хотели уйти, но он сказал: «Ой, не уходите, у меня леденец есть». Он вынул из кармана брюк грязный, с прилипшими крошками зеленый леденец, подобострастно протянул его Рыжанской. Та гордо отвернулась. Он отвел нас на скамейку и погладил Рыжанскую по колену. Она покраснела.

Мы с Рыжанской были испорченные девчонки. Фрейд удавился бы от счастья, познакомившись с нами. В уборную нашей тринадцатой квартиры мы ходили только вдвоем. Уборная была крупная, по стенам развешаны ржавые жестяные корыта, велосипеды и половые тряпки. Одна из нас влезала с ногами на унитаз, а другая клала бумажку на пол. И мы принимались сладострастно какать, причем сидящая наверху ощущала себя царицей, издающей царские указы, а какающая на бумажку снизу вожделенно разглядывала вылезающие из отверстия подруги длинные коричневые колбаски.

Сейчас Рыжанская работает главным администратором гостиницы «Восток». Ее невинные анальные увлечения давно сменились нормальной семейной жизнью. У нее муж — кандидат наук, и шибздоватый, как она, сын. Недавно она позвонила мне с просьбой выслушать стихи сына. Она сказала, что не знает, как к этому относиться. Стихи звучали так:

Провалитесь вы, суки проклятые,

Что вы лезете, гады, ко мне?!

Отъебитесь вы, морды пархатые!

Оцените свободу во мне!

Я свободная, вольная птица!

Отродья сионистские отвалите от меня!

Я хочу навеки так забыться,

Я хочу забвенья и огня!

Рыжанская спрашивала, не замечаю ли я в этой херовине искры Божией? Сын ее пронзительно визжал в телефонной трубке: «Положи трубку, падло!»

Рыжанская в детстве отличалась маленьким ростом. Постоянно у нее пахло изо рта. Когда она ходила, внутри нее что-то скрипело и булькало. Над верхней губою у нее росли черные усики, она была глупа и смешлива. Я муштровала ее, как майор новобранца. Меня не устраивало в ней все. Вплоть до резкого запаха ее кожи. Одно в ней меня удовлетворяло: преданность, беззаветная преданность.

Помню, еще в детском саду, выедая сердцевину из семечек, я коварно наполняла пустую семечку какой-нибудь дворовой грязью, склеивала скорлупку и миролюбиво предлагала ей погрызть семечек. Рыжанская брала их, плевалась, харкала, но никогда не ругалась, а всегда глупо хихикала и преданно радовалась каверзе. В хоре я всегда щипала ее сзади, и, когда она вскрикивала и фальшивила, воспитательница гневно обваливалась на нее, а Рыжанская ныла и пукала от страха. За что она меня любила — неясно.

Однажды я повела в туалет своего соседа Сережу Сарманова, семилетнего дурачка с длинной мочкой в ухе, но его мать Марь Иванна перехватила нас у туалета. Долго и удивленно срамила меня, все ж таки я была дочкой доктора, доцента, без пяти минут профессора, и она никак не ожидала от меня подобной гнусности. А я всего-навсего хотела посмотреть, как писает ее сын. Жора Акопян подарил мне зеркальце. Дешевенькое, позолоченное, на ручке. На обратной стороне был масляной краской нарисован вид Кавказа: кусок моря, кипарисы, и написано: «Кавказ». Более пошлого сооружения не видывал свет. В мою голову впервые закралось сомнение в том, что Жора — это бог. Что он умен как никто, умен и красив. В Адлерском санатории я писала ему письма: «Дорогой мой Жора! Мы с мамой отдыхаем хорошо. Тут есть море. На берегу есть пальмы. Вчера мы ходили на рынок и купили айву. В нашей палате 7 человек. Мы любим смотреть на закат. Не грусти, я часто купаюсь, но не забываю тебя, любимый. Ирок».

От него я получила: «Любимая!!! Я тебя люблю. Я все время скучаю за тобой. Я купил тебе красивое зеркальце, чтобы ты отражала в нем свою красоту. Часто я гуляю, где мы гуляли с тобой, и у меня болит живот на берегу Яузы от тоски и любви к тебе. Мы выиграли по тиражу 150 рублей. Тетя Анаит очень рада. А я знаю, деньги — ничто. На них не купишь ни молодости, ни красоты. Ты очень красивая. Я очень страдаю, когда тебя нет рядом со мной. Я думаю о тебе. Скоро нас пошлют на практику. Любимая, твои глаза синее моря! Твой Жорик».

Моя матушка пользовалась большим успехом в доме отдыха. Она всегда пользовалась успехом в обществе, хотя я постоянно сгорала от стыда за нее. Мне казалось, что моя мать — верх несовершенства. Она громко чавкала, некрасиво двигалась и не по делу хохотала. Я беспрерывно осыпала ее зудящими замечаниями. Однако окружающие ее очень любили и вовсе не замечали всех этих недостатков. Они считали ее умной, рассудительной и со вкусом одетой. Моя мама ходила в сером костюме, сшитом в ателье, голубом берете, чуть сдвинутом набок, в крепдешиновой (в горох) кофточке и была, как я понимаю сейчас, действительно очень мила. Жили мы в 16 метрах, в длинной полутемной комнате, в большой многосемейной квартире. Отец писал докторскую диссертацию. Брат лепил портреты и барельефы, изображающие сильных мужчин с выпуклыми бицепсами, я училась в музыкальной школе и тренькала на отвратном инструменте «Красная заря», полностью отшибавшем у меня и музыкальный слух, и музыкальные способности. Какие-то пьесы Майкопара, инвенции Баха для начинающих школ и сонатины Черни. Комната была, как пенал, единственно, что из нее можно было бы сделать целых два пенала — пенал на пенале. Она была очень высокая, четыре с половиной метра. Посреди комнаты с потолка свешивалась люстра в стиле модерн с колпаком из разноцветных стекляшек, что составляло мою гордость и любование: можно было выключить свет настольной лампы, в темноте под потолком загорался таинственный разноцветный стеклянный шар.

Отец спал на раскладушке, между большой полутораспальной железной кроватью, на которой спали мы с матерью, и письменным столом. Будущий доктор наук, так и не получивший докторского звания по причине изгнания из Научно-исследовательского медицинского института, где он работал, в связи с Делом Врачей. Брату места в комнате вообще не хватило: брат спал на квадратном топчанчике в коридоре размером с кухонный столик. Мой длинный гениальный брат никогда не мог распрямиться на своем ложе — надежда всей семьи, отличник учебы и украшение всех студенческих выставок. Закрывался на ночь занавеской, за которой следовали коридорная пыль и темнота. А за ними следовал переход налево в общую кухню, где с пяти утра галдели и жарили котлеты, сплетничали соседки Магдалина Иосифовна, Марья Соломонна и Марь Иванна. Брата кусали клопы, как и всех нас, впрочем; ночью в темноте на него натыкался мой безумный дед в своих шныряниях взад-вперед по коридору между своей пятиметровой отгороженной комнатой и туалетом. Дедушка на старости лет подрядился торговать папиросами с рук. И провонявший старческой мочой, ночной безумной старческой эйфорией, он шарил руками по моему брату, принимая его за своего умершего отца, завернутого в саван, гулко и мерно бубня в темноте слова синагогального еврейского отходняка. Папиросы отмечали путь дедушки, их длинные белые гильзы белели нечетким пунктиром на грязном коридорном полу, дедушка пел козлиным баритончиком еврейские молитвы, штаны его были спущены, борода мелко тряслась, а голова, накануне вымытая в бане по ошибке куском красной мастики, сворованной вместо мыла у невестки Магдалины Иосифовны, эта огненно-красная голова с орлиным носом покачивалась влево-вправо. Неудивительно, что мой брат вырос неврастеником. Отец стелил раскладушку каждый вечер. Выходило, что только у нас с матерью удобное обиталище сна. К разостланной постели можно было протиснуться с большим трудом, в узкую щель между ней и раскладушкой. Это уже было, когда вошли в моду раскладушки, а раньше отец спал на диване, покуда его не выкинули из-за населенности клопами.

Клопы. 1940-1950-е московские годы напрочь заселены клопами. Клопы жили в каждом доме. Перевернувши диван или помертвелую облезлую тахту, всегда можно было увидеть гирлянды полувысохших, повисших друг на друге животных. Они так же легко умирали, как и возрождались. Неровные кучки их личинок чернели на обороте каждой настенной картины, семейного фото, настенных календарей, спортивных вымпелов, различных грамот отличников учебы, передовиков труда и прочей настенной рухляди. Клопы селились в углах потолка, заползали в отошедшие от стен обои и быстро шли по стенам. Эти молодчики отличались ровным, бодрым характером. О, клопы моего детства! О, кровожадные чудовища моей юности! Куда ни кинь взгляд в тесном пространстве комнаты, везде ползли эти радостные существа, вечно оживленные, целенаправленные, как юные комсомольцы, стремящиеся на целину. Когда Витя Пивоваров первый раз пришел в наш дом в качестве моего жениха и увидал струящегося по стенке толстого клопа, он со всей непосредственностью неотесанного молодого человека, воспитанного одинокой матерью, человека из нищеты, из убожества и из такой же многокомнатной клоаки, как и я, мой Витя радостно шагнул к стенке, отчаянно весело послюнявил палец, пронзительнорадостно протянул его к ничего не подозревающему кровопийце, воткнул в клопа свой указательный перст, приклеив его к подушечке пальца, нежно стряхнул его своей белой пухлой ручкой на наш паркетный, слегка замусоленный пол и грациозным движением своего небольшого, 39-го размера полуботиночка раздавил живое существо об пол, разнес его мелкие внутренности по изысканным узорам темного дуба, не оставив ни следа от только что мелькнувшей жизни. Жест был царский, любвеобильный, вся любовь моего жениха, вся его самоотверженность, все его презрение к нелепым мелочам быта, все его стремление защитить свою нежную невесту от посягательств кровожадных насекомых отразились в этом благородном жесте. Мой отец был шокирован. Все же он был врач, доктор, доцент, без пяти минут профессор, но ему, правда, никак не удавалось защитить свою докторскую диссертацию, вечно он ее писал, писал, писал. Речь там шла о каких-то инвалидах и протезах, мой отец был специалистом по трудовой экспертизе и работал в институте трудовой экспертизы — вот оттуда-то его с треском и вышвырнули во времена Дела Врачей. А инициатором был некто Иван Николаевич Георгиевский, которого мой папочка устроил в этот самый институт и который из подобострастного приятеля тут же превратился в злостного антисемита и погромщика. Все же мой отец был доктор, врач, натура интеллигентная, владеющая пятью иностранными языками, читал стихи Гейне в подлиннике, Виктора Гюго на французском и журнал «Здоровье мира», издаваемый, кажется, в Лондоне на английском языке. Иностранные книги во множестве были у нас в доме, но высшая интеллигентность находила высшее воплощение в том, как он произносил фамилии Гете и Гейне: «Хете» и «Хайне». Чем приводил в бешенство мою мать, которая упорно хотела говорить «Гете» и «Гейне», вернее, когда отец говорил «Хете» и «Хайне», упорно делала ему замечания, что он неправильно говорит. Моя малокультурная мама, упрямая, как валаамская ослица. Моя мамочка, которая терпеть не могла закрывать за собой дверь. Выходя в кухню, всегда оставляла ее распахнутой настежь. И тут мой интеллигентный отец имел прямую и никогда не забываемую им возможность раздраженно орать: «Фира, закрой дверь!» Поскольку это продолжалось помногу раз в день, все это входило в нашу обыденную жизнь, как завтраки, обеды, чай с самодельным овсяным печеньем, которое умело пекла моя мать, клопами, лукаво выглядывающими из-за семейных фотографий, пылью, которую я, как робот, вытирала с домашних предметов, — это была моя домашняя обязанность.

«Фира, закрой дверь!» — этот глухой, раздраженный возглас и сейчас встает в моих ушах. Как призрак неизбывности жизни, нескончаемости ее, перетекаемости, незабываемости, скуки, тошноты, радостной повторяемости, безжалостной, угнетенной, яркочеловеческой, индивидуальной, нежнобытовой символики. «Фира, закрой дверь!!!!!» (пять восклицательных знаков). Я понимаю сейчас, каким незлым человеком был мой отец. Мягким, незлым человеком. Другой бы на его месте давно бы убил мою мать, а в его голосе сквозило всего-навсего хриплое отчаяние. А моя мать победоносно возвращалась с тарелками или чайником из кухни в комнату и — упрямо и жестоковыйно — жаловалась мне: «Как он мне надоел, если бы ты знала! Одно и то же: «Фира, закрой дверь, Фира, закрой дверь!» Но дверь никогда не закрывала.

С мамой. 1940-е годы. Москва.

Отец Моисей Павлович Шимес с коллегами. 1950-е годы.

Во дворе на Бауманской. 1950-е годы.

С подругой и кошкой.

Во дворе на Бауманской с подружками. 1950-е годы.

Старший брат Павел Шимес. 1950-е годы.

Интровертная натура моего отца плохо уживалась с экстровертностью моей матери: мать любила открытость и распахнутость, ее непринужденность умиляла и трогала людей, и они продолжали к ней относиться хорошо даже после того, как узнавали, что судьба увенчала ее таким странным, тяжеловесным и непонятным нерусским именем Эсфирь Эммануиловна, которое совершенно к ней не шло, а пошло бы Нина Иванна, или Вера Матвевна, или на худой конец Дора Наумовна. Русские соседи так никогда в жизни и не смогли смириться с трудностью звучания маминого имени-отчества. Сосед-пьяница Коля со Второй Брестской звал ее Сфир Муиловна. Канувшие в Лету работницы проволочного завода, где она работала в эвакуации, будучи еще молоденькой, называли ее по-русски Мануйловной, а соседка Анна Сергеевна с улицы Красная Пресня, где мои родители жили все последнее время своей жизни, называла ее Ясфирья Мануиловна.

У мамы была русская, совершенно русская внешность, характер тоже русский: бесшабашный, беззаботный, добродушный (в отношениях со знакомыми и соседями — с нами-то она частенько представала полнейшей мегерой), отходчивый, оптимистичный. Говоря об общественных деятелях, начальстве и прочих высокопоставленных лицах, она всегда величала их «наши», на что отец презрительно и ядовито обрывал ее, сердито акцентируя: «ваши». Он-то не был оптимистом. Он знал, где живет, хорошо познал на себе вес антиеврейской ненависти: внешность у него была вполне еврейская, и если люди любили его, то это были, как правило, его больные, которые высоко ценили его как врача и старались улестить постоянными приношениями в виде меда, яиц, денег и прочих подарков, которые мой принципиальный отец ни разу в жизни не взял, чем приводил меня в удивление, поскольку я видела, что все кругом берут, и не понимала, зачем это мой отец так держит марку. Я бы лично с удовольствием ела мед, который он приносил бы с работы. Были больные, которые просто были влюблены в него, но, конечно, женщины. Одна из них долго приходила после смерти к его могиле, приносила цветы. Она считала моего отца лучшим врачом на свете. Было ли это так, я не знаю. Нет пророка в своем отечестве. Я лично отцу никогда не верила, да и никто в семье не верил. Поэтому, когда он щупал кому-нибудь из нас во время болезни живот, это считалось так, условный пустяк, серьезно к его словам никто не относился. Одна из его влюбленных поклонниц, не из больных, а слушательница его курсов, часто приезжала к нам из Ленинграда в Москву. Это была худая сверху и толстая снизу дама с очень массивным тазом и ногами в лакированных туфельках, всегда одетая в белую вязаную с помпончиками кофточку, с гладко прилизанными волосиками на небольшой неумной голове, с затаенной страстью к отцу в сером невзрачном взоре. Поскольку она приезжала к нам, ее надо было куда-то класть на ночь. В таких случаях брат уходил к другу, а ее клали на братов топчанчик, где она имела обыкновение засовывать под простыню нашего квартирного кота Барсика, благодушного, ласкового и очень пушистого зверя, который никогда не оцарапал и не укусил никого в жизни. Уж не знаю, что она с ним там делала под простыней, но ее Барсик укусил до крови, после чего над нашей семьей нависла долгая волынка озабоченности за рассудок этой и без того полоумной дамы. Ей пришлось сделать прививки от бешенства, а нашего чудесного, доброго и мягкого Барсика нам с матерью пришлось волочить в дерматиновой сумке на окраину Москвы в лечебницу для животных, где бедного Барсика заперли в железную клетку с толстыми железными прутьями, окруженную сотней подобных вонючих клеток, где в каждой орали и бесились кошки и собаки, подозреваемые в том же смертном грехе, что и Барсик. Долго мы с матерью навещали Барсика, приносили ему корм, он смотрел на нас дикими испуганными глазами сквозь прутья, бессловесно умоляя забрать его из этого вертепа, где так плохо воняло и где мохнатые чудовища действовали ему на нервы. И вот мы победно тащим его обратно в той же сумке, и он возвращается домой, любовно обнюхивает все уголки квартиры, льнет ко мне, обнимает цепкими серыми лапами мою шею, а истеричная Андреади, совершив положенный цикл антибешеных уколов, удаляется в Ленинград, унося неутоленную любовь к моему отцу, и мы вдогонку бешено презираем ее и ненавидим. Она еще имела наглость писать моему отцу любовные послания, и мы вслух читали их всей семьей под нашей настольной лампой, сделанной из церковного канделябра и покрытой оранжевым абажуром с висюльками:

Дорогой мой Моисей Павлович!

Вчера ночью мне приснилась Ваша лекция по монтированию механических пальцев в отделе травматологии нашего института. Вы стояли в белом развевающемся халате, и Ваши красные губы блестели в глубине аудитории. Как Вы напоминаете мне моего первого мужа Дионисия Ивановича Андреади, которого я страстно обожала и за которого вышла замуж будучи 15-летней девушкой! Он также покорил меня своим широким кругозором, своей неземной кротостью. Вы стояли на холме, Моисей Палыч, дул легкий морской бриз. Цвели вишни, их легкие дымчатые лепестки пролетали над нашими головами. Пузырчатые кружевные облака кружились в небе. Вы обнимали меня за плечи, я никогда этого не забуду. Тогда же внутри меня пронеслись стихи:

Вы были молоды, и я была красива.

Встречались с Вами мы на лекциях всегда.

В глаза твои я посмотрела льстиво,

Любовь во мне кипела, как вода.

Я знаю, Вы женаты и у Вас есть дети,

Я счастия желаю Вам от всей души,

Жену твою благословлю во веки, —

Мою печаль лишь смертью заглушить.

Как поживают Ирочка и Павлик? У Ирочки такие же красивые глазки, как и у Вас. Ваше фото с надписью стоит на моем ночном столике, Вы смотрите на меня строгим взглядом неулыбчивых глаз. О, не порицайте меня, мою нежность! Я так одинока. Вчера я пошла в Исаакиевский собор, он оказался закрыт и темен, как Ваше сердце. Я долго бродила по ленинградским площадям. Кажется, я плакала. Ко мне подошел мужчина и спросил: «Что с Вами? Не хотите ли Вы сегодня вечером пойти в театр на оперу «Жизель»? У меня есть лишний билет». Я отказалась. Во мне живете только Вы. Зачем мне жизнь? Вы так далеки. Мне предлагают занять место зав. кафедрой рентгенодиагностики. Напишите мне, дорогой, что Вы думаете об этом? Считаете ли Вы, что я достойна занять это место? Справлюсь ли? Предана Вам.

Ваша Андреади.

Что касается писем, то мы с Рыжанской их тоже любили писать. Все вокруг писали бесконечные письма. Регулярно мы получали письма от родственников из Харькова и из Тбилиси, и регулярно я должна была старательно и мучительно примусоливать к родительским письмам свои послания вроде: «Дорогие дядя и тетя! Как вы поживаете? Я поживаю хорошо. Учусь на четверки. Как у вас погода? У нас хорошая. Целую. Ира». Я сочиняла эти мои послания очень долго и писала коряво и грязно, хотя почерк у меня был к тому времени уже очень красивый, лучший в классе. Учительница даже доверяла мне своим красивым почерком переписывать классные журналы. Однако так уж повелось с давних времен, что все, что я делала против воли, выходило у меня плохо, как бы я ни старалась. Переписывать классный журнал было высочайшей честью. Мне разрешалось заглянуть в святая святых. Самое интересное было не фамилии моих соучениц и не их отметки, которые я и без того знала. Самое интересное было в конце, на последней странице, где сообщались анкетные данные, как то: имена-отчества родителей, места их работы, национальность. Это последнее обстоятельство вообще всех будоражило невероятно. Как правило, в классе все были русские и лишь несколько инородцев: парочка татар, штучки три из евреев, одна какая-нибудь необычайная экзотическая полька. Я помню, меня очень поразило, когда Наташка Ускреева, широколицая краснощекая девчонка, на публичный вопрос о национальности, который учительница задавала всем подряд в классе, заполняя соответствующую графу, вскочила над партой и крикнула: «Мордва!» У меня перехватило дух от такой храбрости. Сама-то я, сколько ни старалась, не могла заставить себя публично выдавить слово «еврейка». Когда меня учительница спросила, я вся покраснела, стояла и молчала: сказать про себя «еврейка» было хуже, чем сказать про себя «пизда», а сказать «русская» я не могла, мне и в голову не приходило наврать, хотя это было проще пареной репы. Наша добрая учительница Зинаида Ивановна сжалилась надо мной, сминаемой нестерпимо жгучими любопытными взглядами одноклассниц и подстегиваемой их горячими нетерпеливыми возгласами: «Ну, ну, говори» (они уже заранее чуяли неладное и хихикали). Она подозвала меня к учительскому столу и предложила мне сказать ей на ухо, какая у меня национальность. Я, несчастная, прошептала бледными губами страшное слово. Учительница кивнула, записала его в журнал и, обратившись ко всему классу, деловитым и суховатым тоном сообщила: «Ира у нас по национальности белорусска». Все разочарованно выпустили из своих легких втянутый спертый классный воздух. Хотя и «белорусска» было уже кое-что. Наташка Ускреева сидела вся красная, взволнованная, опустив глаза в парту. Видимо, ей тоже было нелегко.

Наша учительница Зинаида Ивановна была молода и сентиментальна, ее беленький кружевной воротничок постоянно трепетал от учительского молодого комсомольского волнения. У нее были свои любимчики в классе, например, Светка Теплова, мать которой дарила ей большую редкость — авторучки, которые тогда назывались самописки. Некстати мне приходит в голову хулиганская загадка, очень распространенная в те времена в нашем дворе, а также в пионерском лагере: «Повыше колена, пониже пупка висит самописка и два пузырька». Чувствительная Зинаида Иванна очень переживала за успехи нашего 2 «Б». Когда она чему-нибудь огорчалась, она садилась за учительский стол и, подперев руками свои румяные щечки, плакала, низко склонивши над столом темно-русую учительскую голову, перевитую толстыми русыми косами и расчесанную ото лба до затылка на прямой пробор. Мы не могли спокойно видеть этот склоненный чистый невинный проборчик: мы все дружно начинали рыдать. Я думаю, 20-летняя комсомолка Зинаида Иванна не была лишена какого-то эротического садизма. И когда весь класс начинал биться в рыданиях и размазывать слезы и сопли по черным крышкам покорябанных парт, она потихонечку успокаивалась и, нежно всхлипывая, говорила нам: «Я думаю, девочки, вы больше не будете себя ТАК вести?» — «Не будем!» — задыхались мы, хотя сейчас, побей меня Бог, я никак не могу вспомнить ни одной мало-мальски веской причины для таких коллективных безутешных скорбей, когда все население нашего класса, состоявшее сплошь из одних девочек (то были времена раздельного обучения), изливалось и истерично билось, подстегиваемое необоримым жалостным сочувствием к горячо любимой учительнице. Помню еще, что учительница частенько заставляла нас при этом стоять за партами. И помню, как мы, обессиленные горем, еле держались на наших восьмилетних худосочных ножках в чулочках с резинками (время-то было послевоенное, питание плоховатое, вернее, просто мерзопакостное).

Учились мы тогда в Плетешковском переулке в маленькой двухэтажной школке, более похожей на детский сад, чем на школу. На переменах мы выбегали во двор, где бесновались, прыгали в классики через веревочку и общались с общешкольной подругой Сарой, придурковатой евреечкой, доброй, полупаралитичной. Плетешковский переулок выходил как раз к Елоховскому храму, куда некоторые наши ученицы таскались на Пасху со своими бабками святить куличи в марлевых узелках, с синими и красными бумажными цветами на проволочных ножках. Но вернемся к письмам. Наивысший предмет письменных вожделений граждан всего Советского Союза составлял один человек. Иосиф Виссарионович Сталин. На каждом заводском или фабричном собрании, о чем постоянно сообщалось по радио, принималось и читалось вслух письменное обращение к товарищу Сталину о том, что трудящиеся или служащие той или иной фабрики или завода намерены трудиться все лучше и лучше, выполнять пятилетку быстрее и быстрее, чтобы наша жизнь становилась все краше и краше. Это всегда начиналось: «Дорогой Иосиф Виссарионович!» или просто «Дорогой товарищ Сталин!». Целые города и поселки писали письма товарищу Сталину. Миллионы советских граждан посылали вождю объяснение в верности и любви, и мы с Рыжанской не избегли этой участи. «Давай напишем письмо Сталину», — как-то сказала я Рыжанской с замиранием сердца. «Давай», — сначала захихикала, а потом задохнулась она. «Я буду писать, у меня почерк лучше». Мы сели за стол и, исполненные важной торжественности, накарябали на листе в косую линейку: «Дорогой товарищ Сталин! Вам пишут ученицы 3 «Б» Ирина Шимес и Ирина Рыжанская. Спасибо Вам, Иосиф Виссарионович, за наше счастливое детство! Мы учимся на хорошо и отлично. Мы даем Вам слово, что будем учиться только на отлично…» — тут мы стали думать. Мы хотели пожаловаться на то, что советский народ плохо относится к людям еврейской национальности. Нам это было обидно и казалось несправедливым. От лица еврейского населения нашей страны мы решили исправить эту несправедливость, о которой вряд ли догадывался наш вождь. Мы написали: «Некоторые девочки в нашем классе плохо относятся к евреям», — причем слово «евреи» мы написали через «и», потому что мы понятия не имели, как его писать, — это слово не встречалось ни в каких напечатанных текстах), но тут же мы испугались, как бы товарищ Сталин не посадил этих плохих девочек в тюрьму, и мы будем в этом виноваты. А нам не хотелось омрачать лучезарность общения с вождем всей земли. Поэтому мы все плохое зачеркнули и снова написали: «Спасибо Вам, товарищ Сталин, за наше счастливое детство!» И подписались: ученицы 3 «Б» Ирина Шимес и Ирина Рыжанская. Я раза три заново переписывала это письмо круглым и ровным почерком. От пережитого волнения нам обеим захотелось в уборную, и мы немедленно отправились туда, захватив с собой письмо. Там, чтобы не отвлекаясь совершить положенный и тщательно разработанный анальный ритуал, мы сунули письмо в мешок для туалетных бумаг, где и в помине не было туалетной бумаги, а были какие-то мерзкие идеологические огрызки московских газет «Труд», «Комсомолец», «Гудок», «Известия», которыми подтиралась вся страна. Отступя немного, я вспоминаю, что уже тогда не хотела прославиться и чтоб мое фото напечатали в газете, как мечтали многие мои одноклассницы, потому что живо представляла себе, как моим размноженным лицом будут подтирать задницы советские рабочие и служащие. Итак, мы сунули письмо в грязный мешок, сшитый из грубой мешковины и для красоты обшитый красной лентой, и стали заниматься излюбленным действом. Мы настолько увлеклись, что забыли про письмо и про наше счастливое детство. Малолетняя эротика вышибла на время из наших голов высокодуховное возвышенное чувство к товарищу Сталину и наше обещание стать отличниками в учебе. Потом мы спохватились, бросились в туалет, стали лихорадочно копаться в грязных газетах, но письма не нашли. Я уже с ужасом представляла, как наше письмо вслух читают соседки на открытом квартирном собрании, как все смеются над нами, порицают нас за нашу дерзость, упрекают, что мы могли оставить ЭТО в таком месте, как вдруг я все-таки выудила наше совершенно уже в конец измятое любодейное письмо. Переписывать его в четвертый раз мне не захотелось, мы разгладили его руками, положили в желтый конверт с портретом летчика-испытателя, долго слюнями заклеивали его, размазали эти детские восторженные слюни по всему конверту, смазали фиолетовые чернила, которыми был написан адрес: «Москва. Кремль. Товарищу Сталину». И перемазали морды в слюнях и чернилах, заляпали гордый конверт отпечатками немытых пальцев, но другого конверта у нас не было, восторг и вдохновение тоже поубавились, импульсивное стремление стать отличниками учебы и поблагодарить тов. Сталина за наше счастливое детство сменилось прежней и всегдашней бесшабашностью, мы плюнули на красоту, отправились на почту, где случайный дряблый старикан помог нам опустить письмо в щель почтового ящика, до которой мы никак не могли дотянуться. Старикашка нежно и сусально-вежливо поинтересовался, близоруко принимая в закапанные старческими пятнышками руки наше изделие: «Письмо написали, девчата? Молодцы какие. А кому?»

— Дяде, — закодированно и надменно сообщила я, очень довольная своей хитростью, хотя на конверте среди следов соплей, слюней и клякс вполне сносно все еще можно было прочесть мистическое заклинание.

А потом я долго ждала ответа, обратный адрес на письме был обозначен мой. А как же? Я была главная в нашей дружбе. Хотя мой папаша и смеялся постоянно над этой дружбой и, перетасовав командные посты, иронически именовал мою подругу Вождь. Он вообще всячески и потихоньку шутил над Рыжанской, как, впрочем, и вся моя семья. Вечно все плели ей небылицы, и она всему верила. Как, например, однажды мой брат сообщил ей, что в нашей коммунальной ванной плавает заспиртованная нога Гитлера, привезенная с войны из Берлина дядей Лозиком в качестве трофея. Рыжанская перепугалась и сразу же стала скрести обгрызанными ногтями дверь нашей ванной, в которой в это время сосед Яков Денисыч мыл свою жену Марь Иванну, звонко шлепая ее по каким-то невидимым нам местам, плотоядно хихикая сквозь лившуюся из колонки струю и приговаривая: «Ах ты, Муськин! Ах ты, Муськин! Ах ты, мой Пупсятник!», на что Муськин сексуально взвизгивала и в свою очередь, видимо, щипала Якова Денисыча за что-то укромное, отчего тот принимался изрыгать уже совсем утробные словосочетания и любострастно бормотать: «Уй, нахалка! Уй, бл… любимушка моя!»

Вообще Сармановы обожали мыться. В них главенствовало чувство израсходованного на них природного газа, который вспыхивал в нашей колонке при помощи спички. Большое количество израсходованного природного топлива льстило их самолюбию, в то время как вся остальная квартира ревниво и нетерпеливо злобствовала, ожидая своей очереди мыться. Детей своих Сережку и Витьку они тоже мыли часто. Сережка и Витька, сидя голые в теплой воде друг напротив друга, брызгая друг другу в лицо мыльной пеной, покрывали криками нашу квартиру сквозь толстую коричневую дверь ванной комнаты. Один из них орал: «Ч-ее-р-чиль! Чер-чиль! Чер-чиль!» А другой скороговоркой, перебивая его, выкрикивал: «Трумэн, Трумэн, Трумэн, Трумэн!» Там же в ванной они и дрались, стоило только родителям покинуть их. Дрались они постоянно и яростно.

Старший Сережа до полусмерти избивал младшего Витю, благо днем их родители отсутствовали. Сережа ревновал брутального лопоухого рахита Витьку к материнской любви и в отсутствие матери мял ему шею, щипал за оттопыренное брюхо, драл его постоянно красные уши, выдергивал белесые вихры, выворачивал ножки в коротких штанишках и, кинув его на диван, покрытый парусиновым белым чехлом с элегантно брошенной сверху салфеточкой, подолгу сидел на нем. Отчего бедный Витя задыхался, синел и пускал пузыри в продавленные пружинные вмятины дивана. Сереже доставляло огромное удовольствие сдергивать с брата сандалики и бить его ими по морде. Безумные вопли мальчика пронзали коридорные темноты и просачивались даже сквозь сырые, покрытые плесенью стены уборной, не давая сидящему на толчке спокойно сосредоточиться на обрывке передовицы газеты «Труд». Сейчас, когда я размешиваю детский кал в стакане, дабы засеять свою внутренность здоровой кишечной флорой, я вспоминаю образцовую горшочную вонь, которую испускал Витя Сарманов, приклеившись жопой к детскому сральнику и елозя на нем по всему пространству 15-метрового сармановского жилья. Отдыхающий от избиений на любимом сосуде, он раскладывал вокруг себя зеленых мотоциклистов на красных мотоциклетах, кубики с облезшими грибочками и полинявшими елочками, мячики с серебряными ободками, пластмассовые розовые кукольные ножки, отдельные пузоватые голенькие пластмассовые тела, похожие на несъедобные розовые груши, плюшевых мишек с оторванными глазами, отдельные эти зорко следящие глазки зелено-сине-оранжевых матрешек, покарябанных русских аляповатых баб, бесконечно рожающих друг друга, характерные паровозики с беззубыми машинистами, обезьянок в матросских шапочках, крышечки разбитых сахарниц, потресканные чашечки детских сервизов, круглые жестяные коробочки из-под монпансье, фиолетовые деревянные палочки и длинные картонные остовы фабричных катушек, которые он нанизывал друг на друга, тыкая острием в зеркало шкафа, куда он любовался, восседая на зеленом горшке. Окончив процедуру сранья, со спущенными штанами он подходил к этому зеркалу и любострастно целовался со своим зеркальным отражением, расплющивая крупный сармановский нос о запотевшую амальгаму, а его розовый зад с отпечатанным кругом терпеливо алел в полумраке комнаты.

Я все время болталась у Сармановых. Они вкусно и по-русски щедро кормили. Марь Иванна любила меня как дочь. Она любила расчесывать мои кудрявые мягкие волосы частым гребешком для вычесывания вшей, нежно гладила меня по голове и приговаривала: «Ты моя дочурка». О эти ослепительно-нежные творожные сырки, обернутые в субтильную голубоватую мокренькую бумажку, любовно помещенные в квадратные плетеные коробочки! Чьи руки плели эти восхитительные остатки богатой старорежимной жизни? Тело сырочка помещалось в плетеной коробочке, как мыло в мыльнице. Самое поразительное, что каждое это плетеное сокровище после использования можно было выбросить в мусорное ведро, как никому не нужную вещь, — мы же собирали их, гладили, целовали их лыковые переплетения, складывали в темные потайные уголки нашего детства, баюкали в них своих куколок, катали сверкающие волшебными искрами стеклянные шарики, наполняли бесценными серебряными оберточками от конфет и бумажными фантиками, и мелким мусорком нашего воображения, и обслюнявленными огрызками цветных карандашей, и немецкими пасхальными открыточками, где чудесные пухлые девочки с круглыми золотистыми ножками, в малиновых шапочках с голубыми шелковыми лентами целовались в губы с лукавыми мальчиками в штанишках с помочами, где корзиночки, посыпанные золотом, переполнялись лиловыми, красными и желтыми яичками — о радость, о тайна, о счастье бытия, о спертое дыхание восторга, о головокружительная нежность к сверкающим зеркальным бумажкам с розовым отливом, о притягательная сила колдовства, запечатленного в ерунде! Если бы моя мама знала, куда исчезли три серебряные чайные ложечки! Я сменяла их на две блестящие красные бумажки и долго с учащенным сердцебиением разглаживала эти бумажки ногтем, чтобы они были абсолютно гладкие и могли отражать мой мохнатый детский глаз, полный дымящейся любви. Сармановские щи тоже бывали хороши. Марь Иванна варила в огромной кастрюле огромную кость, и Сармановы целую неделю жрали это прекрасное пойло, жирное, восхитительно воняющее кислой капустой, собственной кислой капустой, наквашенной на зиму в собственной деревянной кадке, которая была закрыта наглухо, на замок, за собственной железной дверцей, огораживающей нишу в стене на черном ходу нашего дома. Все грызли мослы, вожделенно хлебали тучную капусту, и я вместе со всеми, заедая большими ломтями хлеба. Все смачно, отчаянно чавкали: и взрослые, и дети. А кусочки мясца на кости! Перемежаемые желтоватым жирком! А нежнейший, разваренный, подобный сгущенному облаку, костный мозг! Мы со свистом втягивали в себя его тягучее блаженство. В горячем виде его можно было намазывать на черный хлеб и посыпать солью. В опустевшую трубку кости можно было залезать пальцами, вертеть ими по стенкам и, вынимая, со свистом же облизывать. О сахарная «сахарная кость»! О бульонные предрассудки! О борщовые песнопения! О довольное урчание в желудках! Марь Иванна была толстая, аппетитная женщина. Она варила клубничное варенье, и мы, стоя у плиты, как три жадных птенца, разинув ненасытные пасти, лизали из блюдец пористые кучки розовой ароматной пены. А тесто! Живое, белое тесто! В этом изыске я не принимала участия. Но братья Сармановы запускали перемазанные детскими играми пальчики прямо в тело благовонного существа, обеими пятернями вынимали его, просачивающееся между пальцами, комья и отправляли себе в рот, размазывая по лицу. Я не любила сырое тесто, но пироги Марь Иванны и плюшки были отменны! Особливо с корицей. В те времена по воскресеньям пекли пироги все советские домохозяйки. У каждой было свое амплуа, свой излюбленный пирог, и существовал ритуал, не нарушаемый даже во время ссор, когда соседки на тарелочках таскали новоиспеченные кусочки по комнатам, угощая своими уникальными изделиями соседские семейства.

Сегодняшний майский день выдался задумчивым и серым. Я сижу перед немытым окном в большом кожаном бордовом кресле, в длинном пошлом красном халате из переливающегося шелка с мелкими беленькими цветочками, купленном мною в Праге с тем, чтобы перепродать в Москве. Он такой гадкий. Мне он сразу не понравился. Но я знала, что в Москве такое дерьмо пользуется бешеным успехом. Однако вот сижу сейчас в нем, задрав голые ноги в шерстяных серых носках и желтых плисовых тапках на письменный стол, худосочная, бледная, больная. Я что-то невнятно произношу, процеживая сквозь зубы слова, как фарш через мясорубку. То застревая, то скача в галопе, и глядя на кучу пятнышек на непромытом, широком стекле, и вглядываясь в густые кущи деревьев вдалеке за окном, и переводя туманный взор на паскудно ровные окна серого аспирантского общежития, и вслушиваясь в неясный колокольный звон нашей церкви, доносящийся до нас сквозь стекло. Сегодня воскресенье. Я кашляю. За балконной дверью пылится вышвырнутый из кухни, оказавшийся ненужным кухонный столик. Справа тяготит меня своим неряшливым видом моя разобранная постель. Слева банка с недоеденным компотом поместилась возле двухэтажной полки с китайской литературой и поэтическими шедеврами прежних времен. Моя свекровь входит в комнату, облаченная в старенький халат, вся безмятежная, седовласая, лысеющая, с удивленными карими блестящими глазками, с пухлым морщинистым личиком, размахивая белыми лапками, передвигая худые подагрические ножки, растущие из толстого, почти абсолютно круглого тела. Ее невинный вопрос: «Убрать ли пачку кофе «Кубань» в холодильник?» — как всегда приводит меня в раздражение. «Не надо», — строго говорю я. «Не надо? — кротко удивляется она. — Почему?» И, не дожидаясь ответа, спрашивает: Ира, а в какой кастрюле кипятить молоко? Ира, а что мы будем обедать? Ира, а куда ушел Игорь? Ира, а какой сегодня день? А какое число? Ира, а почему вы не отдыхаете? Ира, а как вы думаете, почему Века поправилась на три килограмма? Ира, а вы знаете, кажется, собирается дождь? Да, Ира. Нет, Ира. Грузины очень любят кур. Они готовят из них разные блюда. Грузины выходят утром с ножом. Грузины берут кур за шею, отрезают им голову, и отрезанная куриная голова плачет на сырой земле. А тело исступленно бьется и носится по тбилисскому дворику, совершая отчаянные круги. Грузины гонятся за ней. Догоняют ее. Хватают ее. Насилуют. Семь штук грузин изнасиловали одну девушку. Паразиты, но зато как они красиво поют свои песни! Грузинское многоголосье разносится по всему миру. А вы слыхали актера Кикабидзе? У него прелестный тепловатый хриплый баритончик. И щербинка между передними верхними зубами. Он ревнив. Все обожают Кикабидзе. Его портреты висят по бухгалтериям, продовольственным лавкам, научно-исследовательским институтам, заводским отделам кадров, в комнатах недозрелых девиц и перезрелых пенсионерок: у него большие усы и опрятный полувоенный френч без погон или с погонами. Он низенького роста, в военной фуражке, плотный, в черных, хорошо начищенных гуталином сапогах. Левую руку засовывает за борт френча. Точно, как Наполеон. Он строит в Москве высотные тридцатипятиэтажные здания и в мраморной роскоши коридоров, лестничных переходов, хрустальных люстр, холодных колонн с розовыми прожилками, бордовых ковровых дорожек, важных лифтеров с золотыми пуговицами прошлого века селит заслуженных партийных работников, безумных старух в буклях, замшелых старичков с заплатами на локтях и в пузырящихся брючках, их полногрудых золовок и невесток, самоуверенных и обеспечивших себе полное душевное равновесие проживанием в столь необыкновенном великолепии. А также разнузданных и расхристанных их деток, поплясывающих буги-вуги, шейк, твист, чарльстон, сванг, чипендроу, курляг, мандру-мандру, уистмок и совершенно уже экзотический сногсшибательный танец сногпагтаун. Где, ставши друг напротив друга, кладут партнеру руки на плечи и, глядя друг другу в зрачки, очень медленно в трансе покачиваются слева направо, издавая ртами свистящие втянутые звуки. После чего их руки безвольно сползают с плеч партнеров, медленно движутся по всему телу, их ладони поворачиваются корытцами кверху, просовываются в промежности партнеров, танцоры приседают, становятся на колени и начинают сначала медленно, а потом все быстрее потирать срамные места друг друга, а свист, вытекающий из почти сомкнутых губ, переходит в шепот, бульканье, причмокиванье и отдельные выкрики: «Гунг-ша! Гунг-ша!» Глаза широко раскрываются, обнажая белки, волосы на головах шевелятся, прозрачные туники спадают с плеч, и абсолютно голые партнеры начинают предаваться самому разнузданному разврату или, как писал китайский писатель Пу-Сун-лин, «сливаются в бесстыдной любви». Иосифа Виссарионовича Кикабидзе обожают шоферы такси. Часто можно встретить его грозный задумчивый взгляд в кабинке грузовика, в купе проводника поезда, в маленькой комнатке с метлами, тряпками и помойными ведрами, в общественном туалете. Наш абсолютно недисциплинированный народ обожает дисциплину. Ленивый раб благодарен хозяину, который бьет его кнутом. Он благодарен ему, лишь бы хозяин был грозный, величавый, в простых, коротких, начищенных гуталином черных сапогах, с густыми рыжеватыми усами, с колючими карими глазками, с маленьким литым лбом и густой шевелюрой знаменитых на весь мир волос. Сталина хорошо поминают. Кикабидзе задушевно поет свои песенки, длинный, элегантненький, в обтянутых белых брючках, этакий грузинский плейбой, так и разит от него тархуном, кинзой, шашлыками, политыми ткемали, девушками в прозрачных нейлоновых ночных сорочках, мальчиками, подстриженными ежиком, в американских спортивных майках и волоокими грузинскими, сорокалетними Тамарами Чавчавадзе, Нинами Дихамидзе, томно пожирающими глазами его плотно обтянутые ширинкой яйца и поджарый мужественный зад, — он страшно сексуален, этот Тамази Авхлидианович Джугашвили, а как же, он ведь не из простых, говорят, в нем текла дворянская кровь, говорят, его отцом был сам Пржевальский, чьим именем названы какие-то одичавшие лошади, а мать считалась лучшей уборщицей люксовых номеров гостиницы «Таврия» в Кутаиси. Обожаю грузин. Грузины не любят сеять и жать, грузины торгуют мандаринами, ебут русских баб на кавказском побережье, «едут беленькие сучки к черным кобелям» (Е.А. Евтушенко), грузины живут шикарно, в каждом грузинском доме есть холодильник и телевизор, у них есть даже собственное грузинское телевидение, от грузинских телекомментаторов прямо через телеэкран несет хванчкарой и мукузани, эти грузины еще себя покажут, их столица называется Тбилиси, что в переводе означает «Да здравствует революция!», их главная улица называется проспект Руставели, что в переводе означает «Мы еще себя покажем!», у них есть театр Марджанишвили, что в переводе означает «Говно вы все, вот кто!», грузины ненавидят русских, грузины ненавидят армян, одних китайцев грузины любят, потому что китайский язык похож на грузинский. Фамилия китайского поэта Бо-Дзуи переводится так же, как «театр Марджанишвили», а китайский иероглиф ду-гань своим строением напоминает шампур с нанизанными кусочками баранины. Грузинские женщины красивы, «товарищ» по-грузински означает «батоно», а «папа» переводится как «мама». У грузинов все наоборот. Они очень любят глазеть на прохожих, особенно на приезжих, они очень любят чесаться красными деревянными палочками — это их национальная привычка, они пожимают друг другу руки в знак отвращения и вражды, они целуются носами, а их главный памятник Шота Руставели сделан из чистого золота.

Когда мы с Витей Пивоваровым были в командировке в Тбилиси в тбилисский журнал «Пионер», в меня влюбился зав. отдела писем — какая-то знаменитая грузинская фамилия, забыла, князь, конечно. Он предлагал нам с Витей поехать к нему в Сванетию и поглядеть на восемь родовых башен, принадлежавших этой древней сванской семье. Мой муж Витя приревновал меня к грузину, и мы не поехали в Сванетию, а надо было, упустили редкую случайность. Сванетия, думается мне, такое же экзотическое местечко, как Бермудские острова или Беган-Сери-Бегаван. В каждой родовитой семье там имеется по нескольку собственных башен, что они с ними делают, я не знаю, может быть, заточают туда неверных жен. Эти башни представлялись мне подобием увеличенных в объеме фабричных труб, и, казалось, курились ядовитым желтым туманом в часы розовых горных восходов. Башни, как воплощение гордости, что-то само по себе очень экзотическое. Когда узбекская девочка плетет себе вместо двух тридцать пять косичек или когда я вижу человека в синем потертом костюме, увесившего свою грудь сотней орденских планок в будний день, идя в овощной магазин, я вспоминаю сванские башни, я вспоминаю гордость и тщету и суетность человеческую.

Но вернемся к грузинам: однажды в Гаграх, приехав туда в ноябре месяце с Витей Пивоваровым и поэтом Сапгиром, мы сняли для меня отдельную комнатку на втором этаже деревянного строения, потому что я с ранней молодости страдала бессонницей и не могла спать в комнате даже с собственным мужем, поэтому мы долго бродили по гагрским улицам и спрашивали у ошарашенных хозяев, нет ли у них комнаты для двух мужчин и отдельно — для одной женщины. «Вот это моя жена, — объяснял Витя. — Она плохо спит. А это мой друг, и мы будем жить вместе с другом, а жена моя, понимаете, страдает бессонницей, спит она плохо, понимаете, нервная она, ну и прочее, поэтому она любит спать одна, а я вот с моим другом — это мой друг». Хозяйки оглядывали меня и мужчин, пожимали плечами, внимая этой московской охуятине, тем более вид у меня, невзирая на плохие и часто кошмарные ночи, был вполне 24-летний, свежий, румяный, длинноногий, красиво-фигурный и сразу внушал колченогим хозяйкам гневное чувство отчуждения. Наконец мы нашли нужную нам комнату для меня, мужчины поселились на соседней улице, настала ночь, я легла спать, но в три часа меня разбудил первый петух, а за ним пошли голосить другие: выяснилось, что внутренний двор строенья был заселен орущими петухами. Я бы удавила всех этих петухов своими загорелыми, стройными руками, спать мне хотелось зверски — я успела надышаться свежего кавказского воздуха и накупаться в море. Плюнув на петухов, я попыталась было снова сомкнуть вежды, но напрасные надежды — скинув свои одежды, я убедилась, что подо мной на первом этаже поселились какие-то невежды, которые вдруг неожиданно и отчетливо заголосили по-грузински, не хуже петухов, пронзительными грузинскими молодыми голосами деревенских парней: слышимость была идеальной. Слева кишели и голосили петухи, снизу кишели и голосили мужики, причем с каждой минутой их как-будто становилось в комнате все больше и больше. Все это происходило в четвертом или пятом часу утра — из обрывочных русских фраз, вставляемых в грузинскую речь, я поняла, что парни из деревни приехали торговать на рынок, собирают товар и намереваются ни свет ни заря отправиться в торговые ряды. По очереди они стали выходить во двор и мочиться, переговариваясь с находящимися внутри. Я глядела на них через стеклянную дверь, выходящую в пустоту, и кипела от негодования и бессонного раздражения. Все они были в огромных кепках, усаты, стройны, смуглолицы и узкозады. Чтоб они заткнулись наконец и дали мне спать, я постучала костяшками пальцев в дощатый настил пола. Тут же все снизу стихло. Затем послышались редкие осторожные пересказывания, еще несколько осторожных тихих голосов: внизу что-то обсуждалось. Затем, к своему величайшему ужасу, я услышала, как все эти молодые торговцы по очереди выходят из своей комнаты и друг за другом начинают подниматься по скрипучим деревянным ступеням шаткой лестницы ко мне на второй этаж. Я быстро накинула хилявый крючок на хилявую дверь — я стояла возле крючка в длинной белой ночной рубашке, уцепившись за него пальцами и с поднявшимися от ужаса дыбом стрижеными волосами, слушала, как вся эта грузинская однополая орава сгрудилась возле моей двери, человек 20, или 40, или 150, и тихо говорит по-грузински и по-русски: «Кто стучал? Войдем». Они стали дергать дверь, я догадалась не пискнуть, не издать ни звука. Они дернули дверь сильнее, если бы я не держала крючок, он отскочил бы непременно, и вся эта хорошо откормленная цыплятами табака свора кинулась бы на меня и растерзала. Но интуиция у них оказалась слаба, недальновидное их зрение не пробуравилось через тонкие крашеные доски, возможно, они подумали, что ослышались, или решили не нарушать покой многодетной семьи, но потоптавшись за дверью, они принялись спускаться по лестнице, грохоча ногами и удивленно восклицая «Вах!». Так я была спасена от группового изнасилования, и петухи, прорезающие утренние сумерки своими несносными трелями, уже казались мне ангелами, дующими в небесные флейты, а сама я, целая и невредимая, не помышляя больше о сне, предавалась радости бытия на железной многострунной постельке, покрытой ветхим, изношенным сезонными постояльцами, кисельного цвета байковым одеялом. Моя честь была спасена, и наутро мы с великим художником Витей Пивоваровым и великим поэтом Генрихом Сапгиром пошли купаться в Черное море, в осенние его блесноты, в ноябрьские его запоздалые прелести, в солнечные точки на синей воде, и на берегу, вылезши из воды всем своим прекрасным упругим длинным молодым телом, я встретила своего однокурсника Сашку Бляхмана в зеленых трусах с оранжевой каймой, который, оглядев мое голое достоинство с головы до ног, восторженно брякнул: «Ни фига себе ножки! Где ты такие оторвала? Пошли вечером в “Тагрипш”?» А великий художник и великий поэт в это время, оба пузатенькие и невысокие, сидя на пляжном валуне, обсуждали будущую гениальную графикопоэму, которая начиналась бы словами: «Самокатчики катились…», а кончалась «сгущенным молоком восторга». Насчет «Гагрипша» я отказалась, конечно. Мой муж был хоть и неказист собой, а зато гениален, и я бы не променяла его общества на общество какого-то идиота с Технологического. А вечером, сидя с Витей и Генрихом в «Гагрипше», я слушала картавые Генриховы речи, полные гурманства жизни, и пыталась ответить на его вопрос «смогла ли бы я выйти замуж за ординарного человека?». Конечно, не смогла бы. Да ординарный человек и не взял бы меня ни за что.

Пришедшая сегодня в гости Н. Рязанова рассказала презанятную историю о богомолах. На ветке цветущей мимозы она обнаружила круглый зеленоватый кокон. Она поставила ветку в воду, и на окне вылупились из коконов куча маленьких богомолов. Они усеяли все оконное стекло, и глядя в даль на кремлевские звезды, которые хорошо видны из Наташиного окна, усердно молились, подняв кверху лапки и качая зелеными головками. Наташа решила, что их надо чем-то накормить. Для этого она убила двух небольших тараканов, брала по очереди маленьких богомолов и подносила их к тараканьим тушкам. Но богомолы тараканов есть не стали. Они выпили по капельке виноградного сока, который им тоже был услужливо предложен Наташей, и продолжали печально молиться на московские крыши и кремлевские звезды, пока не похолодало. Тут они все передохли.

Другая Наташина история про богомолов. Однажды она спала на земле в Крыму и вдруг проснулась от чьего-то пристального взгляда. Перед ней на расстоянии метра сидел богомол и глядел на нее пронзительными черными глазками ее покойного мужа. Она поместила его в свою коллекцию.

Мой дедушка Мендел Борухович был в молодости лавочником в еврейском местечке. Наверно, он был тогда красив. Провинциальная, тщательно выполненная фотография доносит до нас его образ в настоящем хорошем костюме, при галстуке и в черной бараньей шапке. Деда таким я, естественно, не помню. А помню его во времена его проживания в Москве, так как мое детство совпало с его глубокой старостью. Уникальным стариком был мой дедушка Мендел Борухович. Любимым занятием его было мочиться в кухонную раковину, когда в кухне не было соседей. Дедушка вынимал из расстегнутой ширинки свой старый вялый член, спускал его в раковину, а чтобы замаскировать свою хитрость, пускал из крана воду. При этом он оборачивал свое полное старческого маразма лицо к кухонному окну, спрашивая меня: «Унучка, погляди, кто там идет?» Потом, не застегивая ширинки, он сам подходил к окну и дребезжащим старческим тенорком сумасшедше кричал в приоткрытую форточку: «Арон, ты уже здесь?! Я сейчас выйду!» Никакого Арона там не было и в помине. «Что ты сказал? — спрашивал дедушка. — Нет, про Двойру я ничего не знаю. Кто такая Двойра? Это что, твоя жена?» Обернувшись на меня вполоборота и убедившись, что я внимательно прислушиваюсь, он продолжал этот странный диалог с несуществующим партнером: «Двойра? — вопрошал он. — Это ты? Подожди меня, я сейчас выйду». После этого он выносил на кухню Тору и важно, надев очки, садился читать ее в уголке возле мусоропровода. Приглядевшись, можно было заметить, что он держит книгу вверх ногами. Дедушка раскачивался и бубнил, водя пальцем по перевернутым строчкам. Еще он очень любил сажать нас с Рыжанской к себе на колени. Он усаживал нас на сухие старческие ноги, как можно плотнее прижав к ширинке, и все придвигал нас к себе, цепко вцепившись в наши детские гениталии. Однажды дедушке пришло в голову просить милостыню на Бауманской. Какие-то знакомые прибежали и сообщили нам об этом, находя неприличным, чтобы родственник интеллигентных людей с высшим образованием просил милостыню. Черт его знает, почему он взялся просить милостыню, мой дедушка. Вполне возможно, что ему просто нужны были деньги, чтобы покупать себе еду. Его дети — Фира, Фаня и Лозик — не очень-то пеклись о нем. Считалось, что они скидываются по десятке, чтобы кормить отца, но часто они отделывались какой-нибудь бутылкой киселя, или вареным яйцом, или тарелкой макарон, так что мой дедушка сам вынужден был добывать себе пропитание. Не хуже нас с Рыжанской он шарил по кастрюлям, вытаскивая из сармановской полную ладонь вялой, жирной капусты, из сковородки Штерлингов — какую-нибудь горелую котлету, из нашей — пару вареных картошек с куском сала, ну а все остальное время его любимым делом было жарить на сковородке селедку, которую он где-то непонятным образом раздобывал, в море ловил, что ли? Жареная селедка была дедушкин цимес. Кстати, она была довольно вкусная. Настоящий цимес он тоже любил, моя мама иногда угощала цимесом его и нас. Дедушка болтался на кухне как никому не нужная кухонная крыса, от него вечно разило мочой, он воровал чайные ложечки, куски пирога, кухонные тряпки, железные мочалки, которыми моют посуду, металлические ситечки для заварки чая, кусочки сахара, конфеты, компотные груши, блюдца, глубокие тарелки, рыбные скелетики, носовые платки и щипчики для рафинада. Он был очень верующий. Всегда ходил в синагогу. Однажды он заболел — и от него спрятали его пальто. А утром моя мама сбилась с ног, разыскивая мое старенькое драповое пальтецо. Оказалось, что дед ушел в синагогу в нем, бросил его там посреди синагоги и обратно пришел уже и вовсе без пальто. Будучи вдовцом, он имел обыкновение постоянно жениться начиная лет с восьмидесяти. Он приводил в дом тощих и толстых еврейских жен, вызывая бурный протест своих детей, которые никак не хотели семейного счастья моего дедушки. Всячески мешали его любовным утехам, громко возмущались тому, что он плохой отец, вместо того, чтобы отдавать все свои силы и весь свой разум воспитанию подросшего поколения, он сам хотел какой-то заботы и какого-то минимального ухода и человеческого, женского внимания. Я не видела более бесприютного старика, более жалкого создания, хотя он сам, видимо, не в полной мере осознавал свое положение. И когда он жарил на кухне селедку и тащил ее на сковороде в свою комнатенку, он бывал вполне даже счастлив.

Мое детство было солнечным, лунным, звездным, яблоневым, мракобесным, чудесным, полновесным, прелестным, голодным, фальшивым, искренним — словом, оно было прелесть что такое. Если учесть, что у меня были родители и брат, половина кровати, свой школьный портфель, коричневая школьная форма с залатанными локтями, школьный фартук с пришитым десять раз карманчиком, Витька и Сережка Сармановы. И музыкальная школа, куда я каждый день шмаляла с едкой ненавистью до Разгуляя, оттуда по Басманной, вплоть до теперешнего издательства «Художественная литература». Это было двухэтажное зданьице в глубине двора, зеленооблупленное, шкодливо-неприкаянное, нищенское, задрипанное, с деревянной скрипучей лестницей. Сама школа помещалась на втором этаже. Поднимаешься по лестнице с черной нотной папкой, пухлой от нотных сборников: маленькие прелюдии и фуги Баха, песни со словами и без слов, этюды Лемуана, сольфеджио, сборники песенок для хора: «как пойду я на быструю речку, сяду я да на крут бережок, погляжу на родную сторонку, на знакомый приветный лужок…» Училка пения Лидия Тихоновна, поджарая, красновекая, в черном костюме, гладко прилизанная, взрывчатая, бледная, вечно накидывалась на меня за то, что я плохо открываю рот. «Шимес, шире, шире! — орала она. — У тебя что, щепки во рту?!» Щепок у меня не было, я просто стеснялась своего большого рта. Это как в том анекдоте: «Скажите “виноград”. — “Изюм”, — говорит тот, к кому обращена просьба. “Как пойду я на быструю речку, сяду я да на крут бережок…” Шимес, разожми рот! Ты что, змею проглотила? Как пойду я на быструю речку, сяду я да на крут бережок, посмотрю на родную сторонку, на приветный родимый лужок… Ой, сторонка, сторонка родная. У дороги чибис, у дороги чибис. Он кричит, волнуется, чудак. Ах, скажите, чьи вы, ах, скажите, чьи вы и зачем, зачем явились вы сюда? Не кричи, пернатый, не волнуйся зря ты. Мы твоих не тронем чибисят. Вьется легкий искристый снежок. Под ногами снега, как огни. Догони, догони, догони нас, упрямый дружок. Догони, догони, догони. Хороший денек, погожий денек, скорей коньки под мышку, и марш на каток, нельзя сидеть под крышею в погожий денек. Лидия Тихоновна повторяла вместе с нами слова песни, не в пример мне широко разевая пасть, обнажая острые желтые зубы. И дирижировала при этом. «Шимес, да открой же ты рот. Погляди на Хмельникера. Погляди на Медведкову. Нормальные дети нормально поют». Весь наш садик свеж и зелен, распустилась в нем сирень, под акацией пушистой на земле прохладной тень. Тише, дети, тише, не орите так».

«Хочешь козла понюхать? — спрашивает мой муж. — Я вспотел как раз». Изображая кретина, хлопает себя по жирноватому загорелому животу. Булькая ртом и отрывисто похохатывая, он выходит из комнаты, а в моих ушах снова звенит ненасытное «у дороги чибис…». Музыкальное медовое счастье тех дней. А еще чуть раньше «Гори, гори, фонарик мой, гори, гори, гори…»: патефонный шедевр Дм. Дм. Шостаковича.

Гори, гори, гори,

Все ночи до зари

Гори, гори, фонарик мой,

Гори, гори, гори!..

А почему должен гореть фонарик? По причине военного затемнения в городе. А почему мы с матерью в кромешной темноте бредем в Банный переулок, натыкаясь на кирпичи и на прохожих? По той же самой причине. Окна бани тоже занавешены плотно. А в бане красота! В белесом горячем пару голые белые тетки молятся над круглыми дымящимися шайками. Можно сидеть в шайке, прямо в мыльной пене — это если у кого задница в шайку помещается — у меня всегда помещалась по причине худобы и детского возраста. А можно сидеть на склизской деревянной лавке, предварительно облив ее кипятком, и мыть в шайке голову, вычесывать вшей, просто водить рукой в мыльной грязной пене. Глазеть по сторонам. Как дерутся две голые бабы, шлепая по рожам мыльными мочалками, разглядывать их крупные розовые бедра, мощный пах, грубые оранжевые пятки. Особенно интересно глядеть на старух, высохших, как старые клячи, неистово дерущих лыковыми мочалами свои синие мослы. Имеются тут и младенцы мужеского и женского пола, которых привели мамаши. Для мальчиков это первое погружение в эротическую банную московскую стихию. Обливание после парки холодной водой. Клочья волос на лавках, огрызки драных мочал на полу, бурливая серая мыльная пена. Все струится, пузырится, втекает, утекает, нежится, холится, глазеет, тупеет, переполняется кипятком жизни, переливается через край, наслаждается, от вшей освобождается, выпрыгивает из гнета будней, из голода полудней, из фабричных ночных сменных дежурств, чинопочитания, говноглотания, настенных календарей, вшей, мокриц, этаких желтых некрупных животных, проворно передвигающих по стенам уборных сучковатые желтые полупрозрачные ножки. Как пойдешь в уборную — с треском раздавишь мокрицу. Банный день — это праздник, суббота, очищение, омовение, омыление, счастливое охуение в белой свеженькой простынке с синенькой каемочкой. Мать зверски трет мои мокрые волосы и влажную пропаренную плоть. Костлявые ключицы и ребра, выпирающие позвонки. Вокруг подходят бабы с номерками, суют номерки гардеробщицам в синих халатах, те открывают дверцы, за ними на гвоздях висят несвежие голубые и розовые байковые трико до колен, заношенные лифчики из мадеполама, нижние рубашки, скроенные наподобие маек, с кружавчиками или без. Со следами раздавленных клопов и мочи. Поверх этого виснут ситцевые крепдешиновые платья с толстыми ватными плечами и нищенские пиджачки военных времен с завалявшимися в старых карманах продовольственными карточками. Деточка, как хорошо, что вы не жили ни в войну, ни в послевоенные годы. Так много там было грязи и холода, так мало мелконарубленных буханочных кусочков, отрезаемых от больших буханок железным ножом огромной, проворной продавщицей хлебного магазина: берешь свой детский паек дрожащей от жадности рукой, маленький серый комочек, по форме напоминающий обмылок, и, шествуя домой с домработницей Маруськой, выедаешь из кусочка по очереди все составляющие его крошечки, не роняешь ни одной, смакуешь, сосешь их, раздавливаешь языком о небо, глотаешь. И когда подходишь к дому, в твоей руке нет уже ни крошки от 50 граммов серого блаженства, которыми одаряла детей в те времена советская власть. Маруська варила иногда картошку с салом, райски вкусную еду. Маруська приехала к нам из Ставропольского края, ей было 17 лет, и с ней мы иногда совершали заходы в громоздящийся по соседству, рядом с Бауманским сквериком, Елоховский собор, где старухи делали нам замечания, заставляя вставать на колени и креститься. Мы, две дурочки, большая и маленькая, крестились и хихикали, а потом шли к памятнику Баумана и рассматривали его интеллигентное великолепие. Все вокруг принадлежало Бауману — вся наша Бауманская, и Бауманский сквер с находящейся за ним 354-й мужской средней школой, и Бауманский (бывший Немецкий) рынок. И сад Баумана на Басманной улице, который и доныне здравствует в своих же пределах: скушнейший тротуаровый асфальтированный мешок с несколькими деревьями и чахлой травкой, с зелеными деревянными лавками, дымящимися на солнце возле публичного открытого лектория. С длинными тощими чердачными кошками, шмыгающими под ногами у гуляющих, топтущихся, грызущих семечки, жующих, пердящих, чинно ходящих парочками, распивающих водку и пиво, стоя у небольших мраморных круглых столиков. А посреди сада каменная горка со скульптурами двух козлов, окруженных витой железной решеткой. И всюду плакаты, плакаты. Всюду красивые транспаранты, уверения, обещания, угрозы, советы, наставления, расписания, метеосводки, перечисления публичных лекций, кинофильмов, выставок комнатных растений, детских рисунков, художественных изделий пенсионеров из клуба «Красный пенсионер», всюду огромные слова ТОВАРИЩИ, ВЫПОЛНИМ, ПЕРЕВЫПОЛНИМ, ВПЕРЕД К ПОБЕДЕ КОММУНИЗМА! ДОСРОЧНО, ПЯТИЛЕТКУ В ЧЕТЫРЕ ГОДА! ПАРТИЯ — НАШ РУЛЕВОЙ, НАШ НАРОД, ДОСТОЙНАЯ СМЕНА, ТРУДОВАЯ ИНТЕЛЛИГЕНЦИЯ, ТОВАРИЩ ЛЕНИН, НАШ ДОРОГОЙ ТОВАРИЩ СТАЛИН, КОЛЛЕКТИВ, ЗЕЛЕНЫЕ НАСАЖДЕНИЯ, ДРУЖБА НАРОДОВ, СОВЕТСКИЙ СОЮЗ, ПОБЕДА, СТАЛИНГРАДСКАЯ БИТВА, ДОСТОЙНО ВСТРЕТИМ. Маруська наша была смешливая, вечно мы с ней хохотали. Куски свиного сала в кастрюле, нежно-белые, с тонкой коричневой корочкой сочились, картошечка дымилась, а потом через какое-то время отец вдруг внес в дом нечто новенькое, небывалое, продолговатое — батон белого хлеба. Не помню, сколько стоили тогда первые батоны, зато помню, что квадратные пачки мороженого стоили тогда сначала 30, потом 20, потом 10 рублей. Но это было слишком редкое удовольствие в нашей семье. Куда ты делась, наша Маруська, даже не помню? Такая ты была симпатичная, кругломорденькая, веселая, так я тебя любила, провожатую мою в 353-ю женскую школу имени Пушкина, куда я была зачислена в первый класс и куда идти было недолго, но опасно, так как нашу грязную Бауманскую, постоянно грохоча, пересекали длинные дребезгливые трамваи. У нас в первом классе было человек 40 народу, мою первую учительницу звали Анна Васильевна, и у нее было простое русское, крестьянское лицо.

Мама Эсфирь Эммануиловна.

И звала она меня Ирочкой, что было неслыханной учительской лаской. На вопрос моих одноклассниц, сколько лет моей маме, я отвечала «15», потому что мне так, шутя, говаривала моя мама, и я этому верила: мне было что 15, что 45, в математике я никогда не была сильна. А когда одноклассницы принимались смеяться, я им рассказывала, не видя в этом ничего смешного, что у меня еще есть брат, которому 17. Да, моему брату в то время было семнадцать, и он поступил в Строгановское на отделение живописи и ходил в форменной черной длинной до пят шинели, похожей на те, в которых потом ходили ученики ремесленных училищ, и в полувоенных казенных американских бутсах. Любимым занятием моим в то время было разглядывание фотографии из журнала «Работница», на которой изображался товарищ Сталин с дочерью Светланой на руках. Девочка была причесана, как я: бантик в коротких густых волосах. Одета в простую шерстяную кофточку, в юбку, чулки в резинку и обычные ботиночки со шнурками. И долгие вечера, дни, недели, месяцы и годы я грезила, будто это не Светлану держит товарищ Сталин на руках, а меня, и будто это я хохочу от счастья, закидывая назад голову, и болтаю ногами в простых ботинках. Еще мне хотелось, чтобы товарищ Сталин подарил мне золотые часы, но он этого не сделал, и никто никогда этого не сделал, поэтому я сама однажды, будучи уже очень взрослой, купила себе золотые часы, и это было зашифрованным возвратом к яркому блеску моей детской мечты.

Перед моими серыми незаурядными глазами, устремленными в прошлое и в будущее, встает, поднимается из праха, пыли, дорожной приканавной грязи, вылезает из зеркальных отражений, смотрит с фотографий, машет платочками с ярко-зеленых газонов, печально помаргивает из предрассветных сумерок, нахально ухмыляется в полдневный зной, гроздьями свисает с тугих лоз моих воспоминаний сладкая, дружная, бесконечная череда моих поклонников. Ефим Друц, ты открыл этот список пронзенных сердец!

Ты стоял, овеваемый свежим морским ветром. Затхлый еврейский юнец, прыщеватый, с узкими сикилявыми плечиками, окруженный пустыми консервными банками на морском берегу. Расхлябанным нечистым ботинком он поддел пустую жестянку и зашвырнул ее в волны, сизые, дымчатые, и сплюнул туда же длинной мечтательной слюной, и протяжно романтически вздохнул, и разодрал на щеке ярко-малиновый прыщ, и оглянулся на меня нежно-зеленым глазом еврея-поэта, юного собирателя отроческих грез. И посвятил мне, десятилетнему недокормышу, первые в моей жизни обращенные ко мне гениальные вирши, вернее, одну строчку: «Ваши серые глаза блеснули мне на голубом небе». После этого, уйдя с белого песка, отвернувшись от громоздившегося моря, взявшись за руки, мы пешком вошли в дом 1/3, угол Бакунинской, где обитала двоюродная Фимкина сестрица, а моя ненаглядная подружка Ирка Рыжанская. Поднялись по плоским выщербленным ступеням нашего аристократического дома и трижды позвонили в 14-ю квартиру. Нам открыла Иркина соседка по прозвищу Бешеная и Дура. Из кармана полинялого передника у нее торчала откупоренная бутылка пива. Мы вошли. И стали играть в жмурки, любимую нашу игру. Фимке Друцу было 13 лет — это был уже взрослый молодой человек, но в детской невинной игре он имел свой кайф. Жмурки бушевали в полутемном, почти черном отсеке рыжанской квартиры, который примыкал к комнатам Дуры, Куфтыревых, и той малюсенькой коробке (комнатой именовать это было трудно), где проживала сама Рыжанская со своей мамой Софьей Александровной, машинисткой из Военной академии. Наши жмурки были упоительны. В черноте коридора мы прыгали над грубо сколоченными дощатыми столиками и кривобокими тумбочками, набитыми рухлядью. Фимка с завязанными глазами метался за нами и эротически хватал за лодыжки. Лодыжки кузины привлекали его меньше, чем мои, — это были грубо сколоченные лодыжки, мои же, нежные и тонкоперые, ему нравились несравненно. И вот я плыву, распластываясь в черном воздухе между столиками, грубо по-девчачьи хохочу, пихая в Фимкино лицо подошвами сандалий, а благодарный Фимка хватает меня за лодыжки, бурно дышит и тянет вниз, на грешную землю, на щербатый коридорный пол, который Бешеная нарочно посыпала мусором из железного ведерка, сопровождая каждое посыпание энергичным приплевыванием одинокой бездетной зав. цехом фабрики макаронных изделий. Фимка пытался меня поцеловать, возбужденный простыми играми с конечностями. В прошлом году, когда я снимала роскошную зимнюю дачу в Переделкино, к ней сторожем был приставлен Семен Яковлевич, представительный пожилой мужчина, русский богатырь. Однажды, когда мы с ним вышли вечерком погулять по прохладной весенней переделкинской улице, он вдруг грозно и гулко вздохнул и сказал мне фразу, от которой зашлось в бешеном хохоте все мое существо и которая совершенно неожиданно напомнила мне любовь и вирши Фимки Друца. Он сказал: «Эх, Ирина Михална, затащил бы я щас вас в кусты, и лобзал!» Мимо нас шли писатели, простая придавленная писательская публика. Сутоловатая и жидконогая. Испуганная, озирающаяся. Они недоуменно помаргивали на прелестный переделкинский закат, приветствовали меня, смущенно кивали Семену Яковлевичу, принимая его за моего супруга или родственника, и бежали дальше со своими нелегкими писательскими раздумьями, замыслами, строками, эпопеями, тяжеловесными романами — почти все напрочь убежденные, что делают большую литературу. Они убегали вперед и взад по переделкинским улицам, совершая знаменитые получасовые и сорокаминутные круги, и между ними часто вихлял знакомый задик моего приятеля Павлика Катаева, сына известного советского прозаика. Славный, плешивый, сорокачетырехлетний мальчик с черными, удивленными, обезьяньими глазками и вечно вскинутыми, удивленными бровками. «Я вас приветствую, господа!» — говорил он, останавливался, выпятив свой характерный задик, отрывисто похохатывал, рассказывая очередной анекдот, и приглашал нас с Пашей зайти в бар Дома писателей выпить пивца с маслинами. И мы с Пашкой, как всегда довольные встречей с нашим милым дружком, бодреньким, чистеньким, всегда приветливым, поднимались с ним в бар, где за столиками в скушном белом, но шикарно расписанном одной переводчицей с польского помещеньице уже сидело энное количество писательского люду.

С сыном Пашей в Переделкино. Конец 1970-х годов.

Там сидел гурман с огромным жирным брюхом Жора Ашкенадзе с синеватым моржовым затылком и глядел маленькими подслеповатыми очами на свою даму. Тут был и наш престарелый классик Арсений Александрович Тарковский со своей вечной палочкой и распрямленной в брючине протезной ногой, с длинноватым, суховатым, умным, ироническим, дворянским лицом, со своей женой, аляповато раскрашенной дамой лет 75, затянутой в тесные малиновые бархатные брючки и вычурно хохочущей над остротами Саши Ревича (Шиндеревича), поэта и переводчика, считающего себя гениальным и непризнанным, а также весьма гордящегося тем, что запросто величает Тарковского Арсюшей. Арсюша это ему позволял, как позволял и многим другим дружить со своей царственной персоной, и обласканные его милостью любили саживаться с Тарковским за один длинный обеденный переделкинский стол в переделкинской столовой (как войдешь, крайний левый у окна). Между прочим, столовая Дома творчества Переделкино всегда явно делилась на две половины, правую и левую: в правой сидели правые, в левой — левые. Правые были, как правило, приезжие, хорошо упитанные, в черных кожаных пиджаках, в широких брюках, в тренировочных пузырящихся синих костюмах, с красными каемками: с ясными, простыми, славянскими и дружбонародными лицами, с калмыцкими дикими рожами, с туркменскими замашками хозяев-беев, с грузинскими лауреат-ленинскими значками, с хорошим аппетитом. Мы тоже с Пашкой всегда туда садились, туда, вправо, хотя и слышали постоянно недоуменные восклицания наших друзей-евреев слева: «Почему вы сидите там? Там же правые». Нам нравилось сидеть справа, потому что там прислуживали две симпатичные официантки Люся и Нина. Люся всех своих правых величала «зайчиками» и «цыплятками». «Ну, чего будем кушать, кошечки мои?» — спрашивала она их, хитро подмигивая нам. А они, довольные, растаявшие от женской ласки, великодушно принимали из ее рук суп-пюре, украинский борщ и котлеты с картофельным пюре и назначали ей любовные свидания. «А она со мной говорыт, как будто я плохо слышу», — жаловался мне грузинский классик, лауреат Сталинской премии, автор многотомной эпопеи «Грузия в огне». А Люся снова моргала нам с Пашкой, боком подходила и краешком накрашенного рта сообщала: «Ой, надоели они мне все, сил моих нет. Ой, ну дураки, такие дураки. Умора! Вчера один говорит: «Ты замужем?» Я говорю: «Замужем». — «А пойдешь за меня?» Ну дурак, ну дурак. Самому небось сто лет: старпер, а все туда же».

Однажды мы имели счастье сидеть в целой компании еврейских писателей из журнала «Советиш Геймланд» — они все тоже поместились вправо. Тевье Григорьевич Ген уговаривал нас побольше кушать. Он был одет бедненько, в какой-то пропыленный лаб-сердачок, черные висящие мешком штаны и белый картуз времен Февральской революции. Он лукаво рассказал нам, что он пишет сейчас большой и сложный роман на идиш, где проводит новую интересную идею, что надо побольше кушать. «Я уже поправился на десять кило. Это все оттого, что я хорошо кушаю», — и смеялся, застенчиво прикрывая рукой длинные гниловатые зубы. «Почему же вы такой худенький?» — удивилась я. «Это я сверху худенький, — хихикал Тевье Григорьевич, — а снизу я очень толстый». И сам бывал доволен своей шуткой, и призывал нас взвешиваться на весах каждый день. «Это очень важно», — говорил он. Когда я стала оказывать ему дружеские знаки предпочтения, потому что он казался мне странным и беззлобным созданием, он принял знаки моего невинного внимания за ухаживание и честно, хотя и слегка испуганно, сообщил мне: «Ирина Михайловна (картавое «р»), есть писатели, которые любят бросать своих жен. Мне стыдно признаться, но я не из таких. Чем виновата моя старая жена? Она не сделала мне ничего плохого. Разве я должен ее бросать, как вы думаете? А другие бросают».

Главный редактор «Советиш геймланд» Вергелис три сезона подряд чавкал, как свинья, рядом со мной за «правым» столом. Он объездил весь мир, этот прыткий, энергичный, как динамо-машина, пятидесятилетний красномордый холерик. За едой он всегда тарахтел и смеялся, сверкая красным угреватым носом и золотыми коронками. Он считал себя очень изысканным и элегантным и был женат на дочери Катаева Жене. «Когда меня однажды спросили, что бы вы хотели, я им сказал: я хотел бы, чтобы евреев оставили в покое, не надо нам ни вашей любви, ни вашей ненависти: оставьте нас в покое». Этот гнусный лицемер, разъезжая по всему миру, ретиво проповедывал советский образ жизни и с пеной у рта доказывал на всех литературных конгрессах, что советским евреям живется замечательно.

Лев Израилевич Лондон. Похожий на верблюда старик, очень высокий, до неимоверности глупый, бывший главный инженер самых важных и престижных московских строек, как, например, комплекса СЭВ: «Вы не знаете жизни, — говорил мне Лев Израилевич. — А я знаю жизнь. Я прошел ее суровую школу, и мне есть о чем рассказать людям». Строчки из его романа звучали примерно так: «Галя вошла в кабинет и смело посмотрела прорабу прямо в лицо. “Мне нужен шифер!” — выкрикнула она. Лицо ее горело. Иван Васильевич устало потер высокий лоб, встал и немолодо прошелся по кабинету: “Галочка, ну откуда же?! Правление отказало нам в стройматериалах. Я и так ночи не сплю. Карцев торопит. Звонит каждый день. Вьюнков двадцатую телеграмму прислал. Аврал кругом! А вы шифер!” Галя поправила нежный золотистый завиток, выбившийся из-под косынки, и крикнула: “Люди устали ждать! Вы сами говорите: аврал кругом, а наш пятый участок простаивает уже вторые сутки!”»

Сквозь Баха (скрипичные рыдания Гидона Кремера), сквозь запах подгорающих макарон, бульканье шипящего постного масла, сквозь вечереющий день, сквозь останки прошлогодней травы, проросшей ярко-зеленым мохнатым ковром, сквозь круглые желтые головы одуванчиков, сквозь важность маститых лопухов, сквозь чириканье мелких птах, именуемых по-русски «воробей», сквозь воронье наглое хриплое харканье, сквозь беленый потолок с желтыми разводами и темной дырочкой посередине, сквозь колышащиеся жалюзи, сквозь ожидание врача, сквозь всплывающее пухлое тело тревоги, сквозь мое голое тело, валяющееся на диване, сквозь все это — куда? К началу, к истокам. В середину, к разливам. В будущее, к шапочному разбору. Дача Касаткиных помещалась в лучшем месте Подмосковья, в Палихе, Раздорах, Отдыхе, на Николиной горе — были мы там зимой, справляли Новый год. Собрались компанией, студенты и студентки, второкурсники. Взяли водки, пива и консервов. Дача огромная, министерская. Неуютная, как приемная высокого начальства. Холодная, чиновная. Выпили, закусили. Пошел секс. Андрей Безхабаев удалился с подругой наверх, уже на ходу задирая ей платье и сминая нижнюю накрахмаленную юбку. Остальные тоже разбрелись по темным углам. Мы с Андреем Касаткиным, сыном дачного владельца, оказались в огромной хозяйской постели. Пьяный Андрей стал домогаться моей любви.

Я отбивалась. В тот момент, когда я, кажется, могла уже и сдаться, потерять свою девическую честь в пьяном угаре новогодней ночи, под нашей кроватью послышался странный гулкий звук. Оцепенев, мы прислушались. Слышалось побулькивание, чавканье, шебуршанье, мы почувствовали толчки, и вдруг чья-то тощая нога в длинном сером носке стала медленно выползать из-под кровати. Потом показались белые изысканные пальцы с золотым перстнем-печаткой, узкая длань, вслед за нею раскинулось по полу тощее дирижерское предплечье, обернутое во что-то вязаное, потом из-под нас тихонько стала выдвигаться нежная херувимская голова, блондинистая, кудреватая, с оплывшим лицом, с полуоткрытым слюнявым ртом и влажно-поблескивающим внутри языком, с закрытыми, плотно сомкнутыми очами. Потом вылезло все остальное и разметалось рядом с нами внизу, всем своим видом показывая, что ему, этому выползшему явлению, нету до нас никакого дела, что оно живет какой-то своей особой жизнью, что у него свои планы, свое прошлое и будущее. «Кто это?» — прошептала я. Андрей нагнулся, перевернул голову лицом кверху, схватив ее за патлы, и воскликнул: «Еб твою мать, да это же Арсений! Ты что здесь делаешь, мудак?» Арсений вздохнул, вывалил язык, открыл мутный глаз, окатил нас спиртным перегаром и еле слышно выдохнул: «Доброе утро». «Мудила, — сказал Андрей. — Невозможно наедине с девушкой остаться». Арсений Касаткин вдруг встал и, не удержавшись на ногах, упал прямо на меня. «Падло! — сказал Андрей. — Отвали. Не трожь мою девочку». Арсений же вцепился в меня своими белыми клешнями и заснул на мне как убитый. Мы вдвоем с Андреем отволокли его в ванную комнату и кинули прямо в ванну. Но стоило нам вернуться к прежнему занятию, как из-под кровати показался тучный женский зад, и на карачках выползла такая же в стельку пьяная девица. Вслед за ней грузинского мрачного вида пожилой мужчина в черном костюме со смятой гвоздикой в нагрудном кармане. За ним две небольшие, на вид страшно порочные девочки-подростки в одних рубашонках на худых полурастерзанных тельцах, потом выскочил пыльный клоп, и подкраватную компанию завершило появление Фимки Друца, которого я не видела сто лет. Он был в голубых шелковых кальсонах, в черном ручной вязки свитере, как у Хемингуэя, в радужном шейном платке, с кучей рыжих, хорошо пропыленных под кроватью волос. «Фимочка», — спьяну обрадовалась я. Фима стал блевать желто-розовым месивом, в котором виднелись куски свиной колбасы, вместе с колбасой из него вылетали возвышенные слова: «Февраль… бл… достать чернил и плакать… бл… писать о феврале бэээээа… навзрыд». Он судорожно блевал на подоконник, в цветочный горшок. Остальные, медленно разминаясь, лежали в углах. Грузинский тип смачно целовал одну из девочек. «Сволочи, — сказал Андрей. — Сколько раз я папаше говорил: не давай ключа этому подонку, он нам дачу спалит». Одна из девочек вдруг очухалась и стала бегло играть на пианино прелюд Рахманинова. (Я знала, что Арсений Касаткин учитель в музыкальной школе.) «Молчи, сука!» — сказал ей Фимка. Потом мы все вместе продолжали кутить: Андрей принес из машины еще три бутылки водки и две банки баклажанной икры. Все обнимались, рыдали, блевали, Фимка читал стихи, мотая головой и громкой картавя:

Милый мальчик, ты так весел, так светла твоя улыбка.

Не проси об этом счастье, отравляющем миры,

Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,

Что такое темный ужас начинателя игры…

Девочки сидели у него: одна на правой, другая на левой ноге. Арсений тоже присоединился к компании, горбоносый, элегантный, аристократичный. Андрей был не слишком умный и не больно изысканный тип, но с ним было весело и престижно. Благодаря Андрею я объездила все московские рестораны на черном министерском ЗИМе, возил нас настоящий персональный министерский шофер. Чаще других мы посещали ресторан «Советский». Шикарный, парижского типа, с колоннами, высоченными потолками, золотом, огромными стариками-швейцарами. Сидя за круглыми столиками, мы уплетали черную и красную икру, копченую осетрину, маринованные маслята, киевские котлеты, поистине изумительное изобретение дореволюционной гастрономии, эдакое продолговатое куриное золотистое блаженство на легкой косточке. С другого краю украшенное белым бумажным резным венчиком. Разрезаешь котлетку, а из нее долго вытекает расплавленное, теплое сливочное масло. Когда мы там бывали, цыган там уже не было и в помине, а раньше ресторан «Советский» был «Яром», где пели цыгане. «А поедем, братцы, к “Яру”…!»

Мой двоюродный брат Алик, проживающий с моими тетей Раей и дядей Шурой в городе Харькове, был страшный ипохондрик, страдавший запорами. В молодости это был красивый атлет, мускулистый и стройный, спортсмен, обладатель кубков — с тайным обожанием я разглядывала маленькую фотографию, где Алик с круглой мордочкой в белой майке и спортивных штанах раскачивается между перекладинами брусьев. В детстве я тайно обожала кузена. Но потом обожание прошло. Алик приезжал из Харькова (а он постоянно приезжал к нам в Москву в командировки) и останавливался не в гостинице, а у нас, в нашей однокомнатной тесноте. Всегда мрачный, нахмуренный, отчужденно поблескивал стеклами чиновничьих очков с золотыми дужками, запирался на два часа в уборной, вешал свой зеленоватый аккуратный пиджак и идеально выглаженные брюки на спинку стула, ложился набок и спал. Лицо у него было недовольное. Смеялся он редко. И часто менял чистые рубашки, именуя их по-южному «бобочки». В общем, он казался мне страшно нудным типом. Казалось, уж с Аликом-то ничего интересного произойти не может. И вот однажды он является к нам на 2-ю Брестскую с огромным синим дерматиновым чемоданом. Вид у него возбужденный, всегда аккуратно застегнутый на все пуговицы пиджак распахнут, бобочка без галстука, волосы встрепаны, и в туалете он сидит уже не два часа, а всего-навсего 10 минут, выходит оттуда странной походкой и, не вымыв руки, идет к моему отцу, приглашает моего папу на прогулку и, передвигая свои небольшие конечности, заключенные в лаковые туфли, заглядывая моему папе в лицо близорукими, подслеповатыми глазками, и потирая свои запотевшие министерские очки с золотой каемкой, и вытянув пухлые красные губы, и касаясь ими почти в упор папиного волосатого уха (так что я лишь чудом слышу, что он там шепчет), сообщает моему папе, что он убил девушку.

Алик Кронгауз в Харькове, 1950-е годы.

Папа отшатывается, хватает меня за ладонь, странно вертит по сторонам головой, как будто разыскивая милиционера, дико глядит на Алика, потом на меня, потом снова на Алика, деланно хрипловато смеется, хлопает Алика по плечу. А тот еще сильнее вытягивает свою длинную потную шею, еще ближе подвигает к папиному свое разгоряченное лицо и говорит: «Да, да, дядя Миша, это правда. Она там, в чемодане». Папа нервно передергивается, выхватывает из кармана белый отутюженный платок, оглушительно сморкается и приказывает мне идти ложиться спать. Я, конечно, оцепеневшая от ужаса, никуда не иду. Я смотрю на Алика вытаращенными глазами, правду ли он говорит или так странно шутит, но круглое сытое лицо двоюродного брата покрыто каплями несвежего пота. Он вертит шеей, как будто ему тесно в бобочке, и говорит нам: «Кошмар какой-то. Я ее любил, понимаете, дядя Миша? Я ее любил больше жизни. Она была моей невестой». Мой папа говорит ему: «Успокойся». Он говорит: «Успокойся. А как поживает Раечка?» — «Она ела рыбу, — быстро и внятно говорит Алик. — Она подавилась, и я ее убил. Она была очень красивая. Самая красивая девушка во всем Харькове. Ее звали Оксаной. Пойдемте домой, я вам ее покажу». Мы все входим в подъезд. Поднимаемся по лестнице. Папа странно прихрамывает и нетвердо держится на ногах. Ему, кажется, неприятно, что Алик плотно и чутко держит его за локоток. Алик мелко дрожит. Мы входим в нашу комнату на Брестской и смотрим остановившимися взглядами на Аликин синий чемодан. «Что с вами?» — говорит мама. «Т-сссс!» — отвечает Алик, прикладывая палец к полным губам. Мы слышим доносящийся откуда-то отдаленный тихий стон. «Это она, — говорит Алик. — Я любил ее. Оксаночка, прости меня». Мама хочет оттащить чемодан к окну, чтобы он не мешал среди комнаты, но Алик хватает ее за руку. Папа делает маме какие-то знаки из глубины комнаты. Мама, недоуменно пожав плечами, отправляется на кухню за котлетами. По комнате, словно ветерок, проносится сладостный украинский вздох: «Ой, томно мне!» Я иду спать. Все тоже ложатся, выключают свет. Чемодан стоит посреди комнаты. Проснувшись ночью, я слышу тихое задумчивое девическое пение: «Дывлюсь я на нэбо, тай думку гадаю, чомуж я нэ сокил, чомуж не лэтаю…» Я вижу, как Алик тихо встает с раскладушки, босиком подбирается к чемодану, обнимает и гладит его руками. Его плотный зад туго обтянут шелковыми кальсонами. «Сердэнько мое», — шепчет он. На следующий день, разложив на письменном столе листы писчей бумаги, он пишет кандидатскую диссертацию, которую взял с собой из Харькова. Он в задумчивости глядит в окно и грызет авторучку. Мама ушла на работу, я делаю уроки, поглядывая на чемодан, и чувствую, что кто-то ноготками скребется по внутренней стороне его крышки. Алик нахмуренно глядит в диссертацию. Так мы живем неделю. За столом все дружно не глядят на Алика. Он сопит и сосредоточенно жует; видно, что ум его занят исключительно кандидатской. Папа последние дни с утра до ночи работает в Ленинской библиотеке, ночует у наших приятелей Фоссов. Беспечная мама два раза задевала чемодан ногой и несколько раз в шутку спрашивала у Алика, не золотом ли он набит. Алик хмурится и глядит в окно. На восьмой день он уезжает, волоча в одной руке чемодан, а в другой сумку с московскими гостинцами и частично написанной диссертацией. Мы провожаем его на вокзале, папа облегченно вздыхает и вытирает лысину, когда поезд Москва — Харкив трогается с места. Мама простодушно машет платком и кричит: «Не забудь поцеловать Раечку и Шуру!» Алик высовывается и машет рукой в солидном зеленом рукаве…

Опосля Бауманской мы переехали на Вторую Брестскую. Обменяли две комнаты, нашу Бауманскую и комнатушку жены моего брата, на огромную комнатищу в центре города. Да еще в придачу с огромным идиотическим канцелярским столом. Окно с балкончиком выходило на Белорусский вокзал. Поглядеть влево: как на ладони открывалась вся Белорусская площадь. Глянуть вниз — ревут грузовики и самосвалы. Тяжелым машинам запрещено было ехать по улице Горького, так они шмаляли по Первой и Второй Брестской. В нашей комнате стоял адский грохот. Балкон невозможно было открыть. Пылища, чад, зловоние. Но комната была царская. Мы ее условно разгородили на две части, даже сделали как бы маленькую прихожую. Стало уютно. Брат с женой купили себе кооперативную квартиру в одном из самых первых домов начавшегося в 60-х годах кооперативного строительства. И мы втроем — мать, отец и я — остались владельцами комнаты, страдавшей гигантоманией. Особенно это чувствительно было после Бауманской. В той прежней комнате, похожей на червяка, и разминуться было негде, здесь же пляши, устраивай балы, что я и делала, приглашая своих приятельниц и приятелей. Наконец-то я смогла спать одна, в собственной постели. Это торжественное событие произошло, когда мне перевалило за 22 года. А до сей поры с самого своего младенчества, как я уже говорила, я спала с матерью и под конец, уже став вполне половозрелой девушкой, довольно страстно обнимала во сне свою мать, принимая ее за мужчину. У нас над кроватью на Бауманской стоял высокий шкаф, а на шкафу хранились шедевры моего брата-скульптора. В основном пластилиновые головы. Однажды утром, проснувшись, я с удивлением обнаружила между своей и материнской головами лежавшую на подушке третью зеленую голову с обрубленной шеей, она таращила раскрытые очи прямо мне в глаза. А нос у нее был свернут набок. Эта дура вполне могла пришибить одну из нас. Кажется, это был мой портрет, который брат лепил в качестве курсовой работы. А однажды на нас свалился просто зеленый гигантский липкий ком, он склеил наши волосы, разметавшиеся по подушке, в единое зеленое месиво. Очень весело. Как поется в песенке Бачурина: «И повалились пионеры на породившую их мать…» Лежа в кровати рядом с мамашей, я глядела в окно на стену противоположного дома, где жил мой приятель Володя Лапский. Туда выходило окно коммунальной кухни их квартиры. Паразит Лапский без конца пялил глаза прямо в нашу с мамой общую постель со своего четвертого этажа. Встать и поправить занавеску значило обнажить сокровенные тайны своего юного тела, а Лапский все глядел, размазывая по стеклу свой липкий нос, корчил рожи и делал неприличные жесты. Моей матери было наплевать на Лапского. А я очень стеснялась. Я вообще не выношу, когда меня чужие люди видят спящей. А тем более Лапский. Хитрожопый красавчик, самоуверенный розовощекий блондинчик с косой челкой и надменным взглядом. Он очень унижал меня своим постоянным торчанием в кухонном стекле. Мать моя дрыхла себе. Лапский не сводил с нас взгляда, и мне ко всему прочему было еще безумно стыдно тесного убожества нашего жилья. И того, что я сплю с матерью, и отца на раскладушке, и клопов на стенках, которых Лапский уж точно разглядеть не смог бы при всем желании. Ненавижу, когда ко мне в душу подглядывают. С этим Лапским мы дружили в детском садике. Однажды вечером он важно и таинственно предложил мне поиграть в докторов, он наскреб со стены известкового порошка, и когда все заснули, мы в темноте откинули одеяльца и стали посыпать друг другу «глупости» известкой. Мы оба были очень довольны.

На Брестской-то была лафа! В окна никто не подглядывал. Только небо. И занавески были новые, широкие. И спала я на своей постели. Теперь, как говорится, спи сколько хочешь. Тут-то и начались у меня бессонницы. Да, лет эдак с 23. И долгие годы, пребывая в возрасте цветущей молодости, я частенько хаживала тощая и зеленая от постоянных недосыпаний. Наши родственники из других городов не оставляли нас в покое ни на Бауманской, ни на Брестской. На Бауманской им стелили на стульях и на полу, мне из-за них как-то, помню, постелили на подоконнике, благо подоконники были не такие, как теперь, а широкие, солидные. Гости иногда спали даже на обеденном столе. Все были очень довольны: и гости, и хозяева. Гости привозили подарки из далекого Тбилиси: ящик яблок, бутылку вина, связку сушеной хурмы, а из Харькова — какие-то совки для смахивания крошек со стола, стаканы в дешевых подстаканниках, портсигар с изображением на металлической крышке трагического конца крейсера «Варяг»: матросы в мятых широких штанах, в бескозырках зажимают люк с бурно текущей водой. Мой отец никогда не курил, да и брат не курил, но делать подобного рода подарки входило в обиход привычных гостевых действий. Моя тетя Рая поразительно отличалась по части выбора подарков, она могла привезти мне из Харькова ветеринарный термометр для измерения температуры у крупного рогатого скота, книжку текстильного направления под названием «Сукно», моей матери — круглые подвязки, которых и в Москве было пруд пруди и никто их уже не носил — считалось вредным, моему отцу — подушечку для булавок в форме ежика, а брату — идеологическую брошюру «Краткий курс лекций по ленинской этике». Эти восхитительные подарочки годами и десятилетиями пылились в нашем доме, и стоит мне иногда полезть в какой-нибудь ящик с ненужным барахлом, как я совершенно неожиданно для себя извлекаю из него некий стародавний тетераечкин шедевр: проволочную брошку, вышитую гладью, или крохотную настенную тарелочку с портретом Молотова, в овальном пенсне, со скромными усиками и в черной каракулевой шапочке, с черным же каракулевым воротником. Гости жадно селились у нас, ели, пили, помогая маме по хозяйству, все это безудержное тбилисско-харьковское гостевание прекратилось только со смертью моих родителей, мы с братом, пересыщенные родственным вниманием, ни тбилисцев, ни тем паче харьковчан к себе домой не звали.

Моя харьковская тетка Рая была отличною гадалкою, к ней пол-Харькова ходило гадать. За три дня до смерти Алика она нагадала его гибель. Мой двоюродный брат повесился в расцвете своих сорока лет. Сначала он долго страдал бессонницей, все лечился аутотренингом и все уходил из дому от своей жены и сына к матери, чтобы выспаться. Он ел и спал у мамы, гладкий, толстый, угрюмый, с хмурыми складками на лбу — он спал прямо в круглых своих очках, но уверял, что не спит, и все его раздражало. С женой он, видно, не ладил. И вот однажды он пришел к матери, чья светлая любовь его только и поддерживала на этом хмуром свете, и хотел, как обычно, пообедать горячим материнским борщом, запив его душистым компотом материнской любви, потом он хотел лечь на диван, чтобы поспать, но тут пришел с собрания пенсионеров дядя Шура и прогнал своего родного сына, сказав, что нечего женатому мужчине без конца околачиваться возле мамочки. Алик хмуро ушел, с женой он был в ссоре, на работе были сплошные неприятности. Альберт Александрович Кронгауз занимал довольно видный высокий инженерный пост в пересыщенном антисемитизмом, как компот сахаром, Харькове. Ему казалось, что все тычут в него пальцами и приписывают злодеяния, которых он не совершал. Какой-то его маленький просчет в работе казался ему самому, уже отравленному манией преследования, почти чудовищным преступлением, он хотел даже бежать на Север, бросив Харьков, да жена не согласилась. Словом, кругом были мрак и безнадежность, жена устраивала истерики, сын попал в дурную компанию и плохо учился — короче, когда жена пришла с работы, Алик болтался в петле под низким потолком все в своем темно-зеленом элегантном костюме, гладко выбритый, в натертых до блеска очках и ботинках.

Голубками прожили жизнь на свете тетя Рая и дядя Шура — хохотушка тетя Рая, маленькая, толстенькая, любительница анекдотов и игральных карт, и главный бухгалтер Харьковской железной дороги, человек солидный, скромный, с большими выпученными косыми глазами, дядя Шура, которого в молодости моя тетушка предпочла русскому полковнику, предложившему ей руку и сердце. В молодости она была очень хороша. Когда она в свои 16 лет игриво спросила полковника, чем она ему так понравилась, он сказал: «Тем, что вы такая чистая, Раечка». После этого тетя Рая стала каждый день стирать свое единственное ситцевое платье, чтобы постоянно оставаться на уровне. Чем довела свое бедное платье почти до нитяного состояния, до того, что оно стало просвечивать. Но пошла она, однако, за дядю Шуру, а не за полковника. И, видать, не ошиблась, им обоим сейчас лет по 85, а полковника все равно бы расстреляли.

Когда я училась курсе на третьем моего факультета прикладных искусств, наш факультет решил устроить объединенный вечер со студентами художественного отделения Полиграфического института в гостинице «Юность» — по стенкам были развешаны графические и живописные работы студентов, были какие-то эстрадные номера, танцы-шманцы, буфет, — и тут я встретила своего приятеля Женю Шитикова, длинного, тощего, как Дон Кихот, субъекта с маленьким обтянутым красной кожей черепообразным лицом. Очень доброго, немного заикающегося, с которым я часто проводила время, таскаясь по разного рода молодежным кафе, модным в конце 50-х — начале 60-х годов. Рядом с Женей стоял толстый молодой человек, будущий мой муж Витя Пивоваров. Я с ходу предложила ему, смешливо озирая его круглую конструкцию, устроить совместную пантомиму, и он с ходу согласился. Я в те времена занималась в студии пантомимы при Центральном доме работников искусств, и была на ней помешана.

С Витей, 1960-е годы.

То было время первых приездов Марселя Марсо, театра Барро, чаплинских немых фильмов, и наша студия жалкими своими усилиями пыталась поддержать великие достижения редкого искусства, но об этом я расскажу потом, это особая статья. И вот круглый человечек радостно согласился разделить со мной пантомиму. А через две недели мы уже ехали вместе с ним и с его другом Рубеном Варшамовым, и с подругой Рубена Валей в старинный русский город Владимир и, бродя по его старинным русским площадям, громко и хрипло каркали, подражая крику ворон. Наутро Витя сделал мне предложение, он сказал, что любит меня, я, конечно, перепугалась до смерти, всякие такого рода предложения я воспринимала только как посягательства на свободу — через две недели мы были уже мужем и женой.

Поглядите на нее, она такая красивая.

Ноги длинные у нее, платье короткое.

И муж у ней, глядите, рядом, вот образина, вот урод!

С такой красавицей идет.

Да это ж Витя Пивоваров, да как я не узнал его!

Такой талантливый художник, такой прекрасный человек!

Да, мой Витенька, мы прожили с тобой 12 с половиной лет. И, казалось, конца-края не будет нашему житью, но этот бурлящий, клубящийся, полный душистого варева жизни котел вдруг развалился — ехали, ехали на санках с высоченной снежной румяной горы, вот упали санки, и я набок — хлоп! Кубарем качуся под гору в сугроб.

Тропинкою несмелой, дорожкою крутой

Ходила я, мой милый, ходила за тобой

Извилистою дальней и близкою прямой

Ходила я, мой милый, ходила за тобой.

В далекую деревню однажды мы пришли.

Но только где деревня, деревни не нашли.

Сидели темной ночью, глядели мы вдвоем,

А был мороз трескучий, в глубокий водоем

И страшно становилось, и все остановилось,

И пелена крутилась и мы с тобой вдвоем

И зорька отражалась, и молча погружалась

В глубокий водоем.

Витя, мой дорогой, мой любимый муж прошлых лет, сангвиническое брюхо твое, толстые губы твои, крупная башка твоя, белые женственные, сужающиеся ножки твои, сладкая поросячья грудка твоя, нежные белые ручки твои, умный взгляд карих очей твоих, летящая походочка твоя — колобочком-колобочком катишься по улицам, по пыльным мостовым, по Богдану бежишь, да по Хмельницкому, мимо Сухофруктов бежишь до Химикалиев, мимо кафе «Маросейка», мимо булочной, мимо двадцатой сберкассушки, влево, влево перейти, милый Витенька, разогнаться-перепрыгнуть Маросеюшку, вбок нырнуть — уплыть по Комсомольскому, тут подвал стоит газоотводных труб, слева все окошечки с горшочками, справа в окнах кошечки с хозяйками, слева — на Армянский поворот, справа — во двор священный восхождение, слева — будка дворника угластая, ЖЭК воинственный, раскидистое дерево, как под снегом оно треснет, полинялое, как обломится могучая краса его, как покроют стену дома краской синею, как в детсадике, во дворике детки прыгают, на горшках сидят жопою голою, как за детским садиком тротуар в пыли, как покрыты грязью окна полуподвальные, уж как входишь в дверь пооблупленну, проглотив слюну, кидаешься по ступеням вниз, из-под ног все кисаньки разбегаются, все шур-шур шыр-шыр шуршат милыя, все глазами золотыми подло зыркают, ты спускаешься в темный плен к тебе, в закуток ночной, в нору сизую, там стоявши дверь с ваты клочьями, а за дверью ты, свет очей моих, свет очей моих, мрак души моей, основная жизнь, но прошедшая. Как три комнаты, как одна в другой, как дубовы полы, на стенах картин! Во стенах твоих исстеналась я, изрыдалась я, понаплакалась, полюбилися мне ножки тонкие, пузо толстое, пальцы мытые, а за окнами голубь, глядь, кружит, не один кружит, громко булькает, гуль-гуль-гуль — кричит сизый голубь тот, как проходит жизнь, светы-батюшки! Как уносит сор, уплывает срань, остается рань, зорька тихая. Кухня с занавесочкой, квадратный дубовый стол с Бауманской, самовар, подаренный мне Рудиком, полка с книжками — все Элюяр, все Аполлинер, все Бодлер да Пикассо, все Дали, Кокто, Беккет разный там, прочий грязный хлам, на столе сушки с маком, сухое киевское варенье в блюдце с красной каемочкой, брынза, аджика грузинская — уж как любила я тебя, Витенька, уж как преклонялась пред талантом пред твоим, душой заходилася, мы родили на двоих с тобой ребеночка, в честь Клее да Пикассо нарекли Пашею, а помнишь ли ты, друг мой Витенька, как мы браком законным в ЗАГСе сочеталися? Как при слове тетушки: «Поцелуйтеся», целоваться бросилась я с Рубеном Варшамовым, а приземистая та тетенька, благословивши нашу ячейку будущую, подошла ко мне боком жирненьким, прошептала мне шепотом сладостным: «Ой, невеста хороша, прямо дух берет! А жених-то твой так себе, милок. Так себе, милок, жить вам поживать».

Мастерская на Богдана Хмельницкого, кусок моей души, ты теперь уже не существуешь, занятая конторой Ювелирторга, но, пока мы с тобой живы, она тут, в нас: страшно грязные широченные окна, вечный вой голубей, подпрыгивание грязноногих девочек, ошалелые мальчики с рогатками, вечный мусор, сыплющийся сверху, дневной полумрак, вечерний уют, каждодневные гости, художники и поэты, красное болгарское вино в плетеных бутылках, поэтические сборища с чтением стихов, интеллектуальные беседы с припоминанием Бога и вечности, наши семейные нежности, Роберт с Ханой, их месячный младенец, роняющий соску под стол и грызущий несуществующими зубами кусок застаревшего голландского сыра; сухой, длинный, как вобла, Холин; пьяный Дриз с разметанными седыми лохмами, подаривший тебе, Витя, на день рождения свой поцелуй; жмурящийся, с румяными щечками, с хитроватенькой улыбкой Кабаков, наша подруга Вика, всегда сидящая так, что видны беленькие трусики (эпоха мини-юбок), грохочущий уверенный Сапгир, маэстро Володя Янкелевский, его рыжая жена Римма, Ракитины, Педрятины, Охуятины — кого там только не бывало. Иных уж нет, а те далече. Мальчишка Лимонов, свеже-курносенький, круглоочочковый, модно одетенький, снимает с меня мерку своих первых брюк в городе Москве, приехавши из Харькова. Он нашьет этих брюк пар с тысячу, а последними перед отъездом в Америку сошьет снова мне брючки полосатенькие или в клеточку и скажет, что уж там-то, в Америке, брюки шить он больше не станет, кому там брюки нужны. Дочка американцев роняла соску в грязь, а молодые наши американцы совали соску обратно в чистенький ротик, не протеревши и не обмывши. У Ханы в глазу плавало увеличительное стеклышко, маленькая линза. Роберт был прекрасен собой, молод, басовит и курил тонкие дамские голландские сигары. Мы с ним познакомились на вечере у Таньки Колодзей, он сразу мне понравился, а когда во время танца он сообщил мне с сильным акцентом, что его отец — еврей из Белоруссии, он понравился мне еще больше. И мы подружились. Кайзеры у нас часто бывали. За ними всегда приезжал хвост, и они оставляли свою маленькую красную машину где-нибудь возле метро и пешком шли к нам. Игорь Сергеевич Холин любил читать у нас свои романы. Когда он читал «С минусом единицу», нашпигованную матом, как аджика перцем, мы валились со своих стульев от хохота, потому что, кажется, такой чудовищный мат слышали впервые. Речь шла о русских художниках, приехавших в Париж. Кто только у нас не читал: Лимонов, Генрих Худяков, Сапгир со своим раскатистым «р», Овсей Овсеич Дриз, Ося Эппель, Алена Басилова. Бродский читал вслух роман Стерна «Жизнь и воззрения джентльмена Тристрама Шенди». Масса таскалась народу, чтобы поглазеть на модного художника Пивоварова. Витя вытаскивал из соседней комнаты свои огромные картины, писанные автомобильной краской, и комментировал, как будто был искусствоведом самого себя. Народ умилялся, восторгался, иногда даже плакал в экзальтации (женщины). Витины картины были хороши, мне нравились. Я им гордилась. Потом мы отплясывали, гоняли чаи, болтали с гостями, целовались, когда их не было. С тех пор прошло уже много лет.

Генрих Худяков, Бахчинян и Лимонов в Америке. Дима Савицкий, Кира Сапгир и Стацинский в Париже. Олег Кудряшов, Саша Пятигорский и Саша Некрич в Англии. Сам Витя вот уже четыре года как живет в Праге, а я все прозябаю в Москве в роли популярной детской писательницы, любимого автора малышей и их восторженных мамаш. Роберт давным-давно написал книгу о России и прославился, жена его Хана занимается тем, что освобождает уголовных преступников, их дочь выросла, наш сын тоже. Моему ребенку на днях стукнуло 19 лет.

Нырнем-ка снова в воду поглубже. Светло-зеленая с пузырьками, она становится мутноватой, грязно-молочной, приобретает оттенок бурой глины, то ли смешанной с илом, то ли сама уже ил, водоросли, камни, песок, ржавые консервные банки, красные от ржавчины остовы железных коек бывших времен, развалившихся в воде примусов, превращенных в сырой порошок глиняных пупсов, а вот и кусочки сармановского зеркала, битые стеклышки, тусклые и матовые. Не поглядеться в них более Витеньке Сарманову, не послюнявить губки о свое отражение, не причесать золотой вихор Яков Денисычу пластмассовой залихватской гребенкою, нет более ни гребенки, ни вихра, ни самого Якова Денисыча. Помер Яков Денисыч от рака несколько лет назад, перед смертью звонил моему дяде Лозику на Бауманскую, прощался. Стал Сережа Сарманов Сергей Яковлевичем, зав. отдела строительства ЦНИИ Москгорпромбрапрох. Стал Витенька Сарманов Виктор Яковлевичем, раздобрел, как батюшка, дважды женат, трижды подловат, рожа наглая, обветренная, на горшке больше не сидит, а помещается на стульчаке собственного туалета в собственной двухкомнатной квартире, читает, сидя на унитазе, журнал «Крокодил», самодовольно ржет, пердит и кричит через дверь жене: «Мариночка, ты только послушай! Вот хохма-то! Один англичанин сказал другому…» Сердитая Мариночка грохочет в кухне чайником, печет в духовке баранью ногу, завернув ее в фольгу, дети Борис, Яков и Варенька крутятся тут же, одновременно похожие на Яков Денисыча, Марь Иванну, Сережку и Витьку, неотъемлемых персонажей моей жизни. Виктор Яковлевич выходит из туалета, застегнув ширинку, солидно моет душистым мылом руки, идет на кухню, щиплет за задницу жену и гулко и сладострастно, будто свадебный голубь, булькает на ухо своей жене: «Ах, ты мой Муськин, ах, ты мой карапуськин! Ах, ты бл… любимушка моя!», понятия не имея о том, как все повторяется в этом мире, о том, что бывшее один раз повторится сотни, тысячи раз, и не вспоминая, и даже не зная о сладострастных купаниях-окунаниях его отцом Яковом Денисычем Сармановым своей жены в бауманскую ванну. Вон в ванной плавает заспиртованная нога Гитлера, сухая, в выцветшем галифе, с двумя ярко-красными лампасами, со стальной шпорой в виде свастики на рыжем потрескавшемся сапоге. Частенько мы играли этой ногой, дули в нее, как в трубу, прикладывали к себе и ходили так по квартире, как на протезе, отгибая правую ногу в разношенном домашнем тапочке. Мы скребли металлической шпорой известковую стенку, вбивали в ногу гвозди, пытались содрать с нее сапог, чтобы убедиться в том, что у Гитлера на ноге тоже были пальцы, как у всех людей, — и мы видели эти пальцы, их было семь, темно-коричневых, как засушенные опята, совершенно твердых, приятных на ощупь. Мы без конца пересчитывали их, щелкали ногтями, пробовали на зуб, пока дядя Лозик не отнял у нас ногу и не спрятал ее в ящик со спиртом, чтобы передать Музею Великой Отечественной войны. Долго эта нога снилась мне по ночам, полусогнутая, бравая, вражеская: она расхаживала по Бауманской, прихрамывая, раскачиваясь и брякая шпорой.

Эксгибиционисты. Эксгибиционистами мое детство и юность усеяны так же густо, как волосы послевоенного ребенка вшами и гнидами. Почему мне так всю жизнь везло на этих странных представителей рода человеческого? Казалось, за каждым углом меня ждал жадный, полуприкрытый взор этих вечно несытых существ. Молодые и старые, здоровые и калеки, они через равные промежутки времени вторгались в мою жизнь и наполняли ее очередной временной вонью, расползающейся не сразу, а то и сгустившейся где-то навсегда в одном из тайных, плохо проветриваемых отсеков моего сердца. Встреча с первым произошла на Бауманской, все на той же злополучной шкодливой Бауманской, на лестничной площадке между первым и вторым этажами. Я как ни в чем не бывало поднималась по полутемной лестнице и увидела у перил спиной стоящего ко мне человека. Мне стало страшновато, что там стоит какой-то дядька, и я даже заколебалась, проходить ли мне мимо него или повернуть обратно, как вдруг он сам повернулся ко мне, и я увидела, что брюки его расстегнуты и из них вываливается огромный толстый член. Я бросилась бежать, но он в два прыжка догнал меня, схватил за руку и сказал: «Ну что ты испугалась, дурочка. Ничего особенного. Я тебе не сделаю ничего плохого». Я вырвалась и убежала к себе наверх, но мое сердце бешено колотилось. Мне открыли, и, бросившись в ванную, я долго терла ку-скола мыла руки под струей воды, вспоминая тошнотворно-липкую ладонь этого веселого, упитанного субъекта. В следующий раз мы с матерью пошли в галантерею, помещавшуюся в нашем доме возле самого подъезда. Мы с матерью протолкались к прилавкам и принялись разглядывать всякого рода пуговицы, заколки, кнопки и застежки-молнии, руки я отвела назад, и вдруг мне в руку ткнулось что-то теплое и мокрое. Я инстинктивно сжала пальцы и обернулась. Надо мной склонилось сероватое худосочное лицо с закрытыми глазами. Странно заплетающимся языком он спросил меня: «Скажите, пожалуйста, сколько стоят две заколки?» Я ничего не поняла. Мне только страстно захотелось также броситься домой, что я и сделала, и дома я еще дольше, чем в первый раз, яростно мыла руки под краном, содрогаясь от омерзения, непонятности, обиды. С тех пор я встречала их всюду: в будках телефонов-автоматов, в московских перелесках, в трамваях, в булочных-кондитерских и прочих самых прозаических и обыкновенных местах. Как-то раз мы с моей дальней родственницей Наташкой Любомиловой шли по лесной дороге к нам на дачу во Фрязино. Дорога пролегала от Ивановского озера до наших садовых участков через цветущий весенний лес. Идти было весело. Прекрасный лесной воздух, напоенный ароматом распустившихся цветов, голубое небо с легкими белыми облаками, прозрачная лужица воды на песке дороги. Справа мохнатые черно-зеленые елки, слева цветущие кустарники, перемежающиеся яркими зелеными лужками. Мы громко пели. И вдруг прямо посреди очередной зеленой лужайки в густой траве, в шагах десяти-пятнадцати от дороги мы увидели развалившегося кверху пузом здоровенного детину, благодушно обратившего в нашу сторону большое розовое лицо и лукаво поигрывающего своим коротким полудетским членом: он эдак весело подкидывал его ладошкой и ласково улыбался нам. Белая майка на его брюхе была оттянута к соскам, под ней лоснилась ярко-малиновая гора живота. Сделав вид, что мы ничего не заметили, мы прошли мимо, взявшись за руки и распевая высокими чистыми голосами:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры — дети рабочих.

Близится эра светлых годов.

Клич пионера «Всегда будь готов!»

Нечего и говорить о том, что всю остальную дорогу уже мы неслись как бешеные, подгоняемые раздутым розовым видением среди ослепительного весеннего дня.

Другое подмосковное место. Пыльный жидкий лесок, корты для пинг-понга, огороженные крупноячеистой железной сеткой. Мы с подругой Ленкой режемся в пинг-понг. Лена пропускает мой, с силой пущенный шарик, он летит в угол пыльного корта, туда, откуда толпой вылезают крапива и одуванчики. Лена бежит за ним, поднимает шарик, выпрямляется, глядит за проволочную сетку. Она застывает на месте. «Ну чего же ты не идешь, Лен? Давай сюда шарик». Она не двигается. Только одной рукой почему-то странно обмахивает другую, как будто счищает с нее пыль. На руки при этом она не смотрит, ее взгляд прикован к чему-то за сеткой. Я подбежала к ней. Там, куда смотрела Лена, расплывалось странных очертаний белесое пятно. «Что это?» — толкнула я подругу. Лена молчала, ее зрачки застыли в одной точке, правая рука машинально счищала что-то с левой. Как ни манил меня пинг-понг, пришлось мне поневоле приглядеться. Странная была картина. И вдруг у меня зашевелились волосы на голове. Я поняла, что это расплывшееся огромное пятно напоминает мне перевернутое человеческое лицо. Кроме того, я увидела еще нечто куда более странное.

— Ленка, что это? — испуганно шепнула я. Подруга молчала.

Вдруг она пронзительно взвизгнула и бросилась бежать. Я помчалась за ней. Мы выскочили из проволочной дверцы и помчались по тропинке, петляющей между соснами. За нами кто-то бежал. Я мчалась так, как я никогда до того не бегала в жизни. Я задыхалась. И все время слышала за спиной топот. Мы бежали с Леной почти вровень. Вдруг она споткнулась об узловатый сосновый корень и упала.

Я услышала за спиной чудовищный крик: «Аааааа!», но не остановилась. Я позорно кинула бедную подругу. Ее отчаянные захлебывающиеся крики еще некоторое время доносились до меня. Топот за моей спиной прекратился, но я бежала, не оглядываясь, до самой дачи. На следующее утро Лена пришла ко мне такая же, как всегда. Белые носочки с синей полосочкой, красные сандалии, синяя клетчатая юбка, жидкий свитерок, туго заплетенная косичка. «Ну?» — спросила я. «Что ну?» — сказала она, пожав плечами и недовольно нахмурясь.

Однажды я отвела своего малолетнего сына в детский садик, который находился в лесу, на окраине Москвы. Я проходила мимо еловых сумерек и вдруг услышала характерное потрескивание. Там, в шагах пяти от меня, в сразу начинающемся лесу гнездился субъект с синими старческими глазами и розовыми прожилками на щеках. Загадочно и просительно заглядывая мне в лицо, он витиевато покручивал в правой руке свой длинный опознавательный знак.

— Ах ты мудак! — сказала я бодро. — Ща как милицию вызову!

— Иди, иди, — сказал он, не сводя с меня тревожного синего взгляда.

— Хоть бы постыдился! — сказала я.

— Дура, — сказал он.

— Ща как дам, мурло ты эдакое!

— Дура, дура, дура! — крикнул он и, пригнувшись, на полусогнутых ногах побежал, натыкаясь на влажные от дождя кусты.

Или еще раз, в отрочестве моем человек, идущий мимо кучки женщин и детей с лыжами (я была в этой кучке), — он просто прошел себе, и больше ничего. Но на меня вдруг пахнуло какой-то ядовитой резкой вонью. Я даже оглянулась: странно, человек как человек, не грязный, одет обычно, и только когда мы с матерью катились на лыжах по искрящемуся белому, ослепительному склону, я снова увидала его — скорчившегося под раскидистой заснеженной веткой, посинелого от холода, дрожащего, с невзрачным вялым членом в красной ладошке.

Мой приятель Володя Сорокин шикарно отобразил этот момент моей детской биографии в семейном альбоме Андрея Монастырского, нашего общего друга, поэта и художника-концептуалиста. На листке белой бумаги изображена спиной к зрителю девочка в вязаной шапочке с помпоном, с двумя косичками в бантиках. Она стоит в короткой шубке, на лыжах, по которым вьется слово «мечта», а перед ней под деревом стоит грубая пошлая действительность с полуспущенными штанами и с толстым плотоядным хером.

Огромный косматый черт витал над Бауманской. Его острые закорюченные когти вонзались в крыши домов и запросто сдирали их, обнажая испуганные переходы каких-то комнатенок, вонючие клозеты, чад керосинок и примусов, и как мой отец выходил на черный ход чистить ботинки — густой сапожной щеткой и гуталином. Я выходила вместе с ним, чтобы приучиться к отцовской аккуратности. Этот черт, шаля, задувал пыльные ветры на Басманной, Бакунинской, Большой Почтовой, облачившись пылью, сплошным лохматым клубком носился по Разгуляю и по Карла Маркса, заглядывал в бакалейные магазины, в лавку скобяных изделий (острая характерная скобяная вонь), закидывал полы шелковых юбок газировщиц, восседающих у своих перевозных устройств на колесах с балдахинчиками, а сами вороватые газировщицы с накрашенными губами (поверх ватников — грязные белые халаты, залапанные на брюхе отпечатками чертовских лап) лили в плохо промытые стаканчики ярко-малиновый сироп и разбавляли его щекотливой белой пузырчатой влагой, солененькой и терпкой. И черт мешал воду с сиропом в стакане грязными пальцами и, осерчав, плескал кому-нибудь в харю. Какому-нибудь, ни в чем не повинному рабочему, шоферу, сов. служащему.

Однажды возле этих газировщиц мы с моей подругой Нинкой Разщупкиной познакомились с элегантным пожилым слепцом, который осторожно, дрожащими глотками, пил воду из стакана. Нинка Разщупкина была мила моему сердцу, как тряпичная кукла, с которой возятся целыми днями, кормят, нянькают и кладут спать в бесколесную тележку, тыкают ей пальчиком в голубые облупленные глазки, расчесывают гребешком кудри из пакли на ватной голове, шьют рубашечки и штаны на сикилявое матерчатое тело. Уж ты меня вряд ли помнишь, Нинка Разщупкина! Я была барыней рядом с тобой, барской дочкой. Я жила в высоком терему, в позлащенных хоромах. Мы с тобой закидывали удочки во двор из нашего окна на Бауманской и ловили на тоненькие крючки голопузую мелочь, вечно шляющихся там подозрительных детишек, ободранных, обосранных, голодных и матерно выражающихся. Головки, конечно, были полны вшей, это ясно. Мы все были вшивые в те времена. Стоило поехать в пионерский лагерь, как головы наши покрывались мириадами белых гнид и кишели шустрыми, длинноватыми, лапчатыми вшами, которые сваливались во время урока из головы прямо на разлинованную тетрадку, где мы подчеркивали волнистыми и прямыми линиями приставки и суффиксы. Мы быстро прикрывали их руками и щелчком скидывали с парты или с треском прищелкивали ногтем. В обязанности наших классных санитарок входила проверка завшивленности. Мне мать мазала голову керосином, чтобы истребить этих насекомых, кусавших мою неумную детскую голову. Сидела я тогда со Светкой Тепловой на одной парте, и чистюля в белых кружевных манжетиках и белоснежном отложном воротничке кривила свой желтый маленький нос и, брезгливо отворачиваясь от меня, говаривала: «Фу, опять примусом несет!» В пионерском лагере у нас был специальный час для вычесывания вшей. Мы садились отрядом в пионерской комнате, где на покрытом красным бархатом столе стояли перевернутый золотой горн и бюст Ленина, мы располагались кругом, раскладывали на коленях большие газетные листы и костяными желтыми гребешками расчесывали над газетами свои зачумленные волосы, с которых так и сыпались насекомые. Они сыпались с легким треском, весело, коллективно и сразу же бежали во все стороны. Тут же стоял большой таз с водой, куда надо было успеть их скинуть. И на поверхности воды плавали наши детские, послевоенные вши и, неохотно оседая, тонули. Но вшей у нас от этого не убавлялось. И когда я рассматривала на просвет свои шелковистые, длинные, приятного пепельного оттенка волосы, я различала в них силуэты приклеившихся к волосам белых личинок, и это не вызывало у меня никакого раздражения, а воспринималось как данность — подумаешь, гниды. Даже и ругательства «гниды» тогда не было. К гнидам относились, как к чему-то своему, домашнему, теплому, привычному. У Нинки Разщупкиной были прямые, довольно длинные волосы, сплошь покрытые гнидами. Была моя Нинка косоглазой, от ее школьной формы и портфеля всегда несло резкой болотной гнилью. Нинка с матерью и отцом жила в подвале. В совершеннейшем, глубочайшем, гулком, как бункер, сыром, как положено подвалу. Электрическая лампочка горела у них и днем, и ночью. Отец был слесарь — положительный и солидный человек. И деревенская мать. Я обожала запах гнили, исходивший от Разщупкиной. Мне нравилось косоглазое плебейское лицо, эти железные заколки в волосах, эти редкие брови уголками, и эти деревенские куски сала, от которых мне разрешалось отрезать вместе с хозяевами. Знакомство со слепцом произошло, когда мы уже учились в десятом классе. Он рассказал нам волнующую историю о себе — он был учителем химии и, оставаясь после уроков в опустевшей школе, ставил опыты в своем химическом кабинете. Однажды колба разорвалась у него в руках, и он потерял зрение.

Разщупкина влюбилась в слепца, она стала ходить к нему домой, мыть полы, стирать слепцу белье. А когда она возвращалась, почему-то всегда завязывала шею красной вязаной косынкой. Так и ходила, почти не снимая. Слепец целовал ее в шею — об этом мы все узнали далеко не сразу. Нинка была скрытная и молчаливая особа. Не больно она вдавалась в секреты своих сексуальных отношений со слепцом. А слепцу нравилось не только целовать Нинку в шею, но и щекотать ее под подбородком своими длинными острыми ногтями, которые он специально выращивал на разъеденных химикалиями, синеватых пальцах. Кончиками ногтей он щекотал Нинку, а потом потихоньку вдавливал ногти в шею, так что Нинке бывало очень больно, но она терпела, любя его. При этом он заставлял Нинку шептать: «Я вас обожаю, обожаю…» Хорошо, что слепец не видел, какая Нинка косоглазая и некрасивая. Может быть, ему и не захотелось бы таких изысканных ласк. Он дарил Нинке заколки, подарил даже крестик, светящийся в темноте. Нинка показала мне его и призналась, что старик — член какой-то религиозной секты, играет где-то на фисгармонии и поет высоким тенором. А дома он целовал Нинку в шею, царапал ее ногтями и дарил заколки. Скоро Нинка забеременела от старика. По настоянию нашей классной руководительницы Нинку выгнали из школы, чтобы она не позорила честь класса. Нинка родила недоношенного младенца и явилась с ним в свой бункер. Через месяц они со стариком расписались, и сейчас Нинка работает воспитательницей в детском саду, имеет несколько грамот за отличную работу, является лучшим воспитателем Ленинградского района, членом партии и членом Совета народных заседателей при Верховном суде СССР. Старик давно помер.

Мишка, Мишка, где твоя улыбка,

Полная задора и огня?

Самая нелепая ошибка, Мишка,

То, что ты уходишь от меня!

Сегодня туман. Внизу в серой пелене завывает музыка. Высокие хлопцы со спортивными прическами, соскочивши со своих дощечек на колесах, отплясывают с наголо обритыми девицами в прозрачных туниках сногпагтаун. Их матери и отцы, высунувшись из окон и перегнувшись через балконные перила, жуют бутерброды с солями и запивают красным вином. Сережа Мамонтов в красной американской майке сноптируется с Алкой Пугачевой. Экстаз. Глаза у обоих закатились, партнеры бледны до зелени. На губах розовая пена, рты выдавливают булькающее причмокивание, только и слышно время от времени хриплое: «Гунг-Ша! Гунг-Ша!» Другие парочки заняты тем же. Собственно, это уже не танец. Все вперемежку извиваются на земле. Из дома номер 14 выходит лифтер Исидор Ферапонтович Залпов — он дает оглушительный залп по любовной площадке. Литературный критик Соломон Залман нервно облизывает губы, косясь на игрища, и, сиротливо озираясь, скрывается в подъезде. Володя Скоморохов, вынув член из широких штанин дубликатом бесценного груза, исступленно кричит: «Смотрите! Завидуйте! Я — гражданин Советского Союза! — «Гунг-Ша!» — стонет его партнерша Оля.

…Оцените эти дикие сплетения. Охватите эти детские увлечения. Оцените это адское сладострастие. Придите к нам, все удалые разгульные, молодые огульные, розовощекие и юные!

Танцуем танец сногпагтаун. Потанцуйте, танцари, извивайтесь, вертлявые любари, любари с хлюбавочками, шайками-шаечками-шаюшечками. Бейте, пейте, танцуйте, гуляйте. Хиляйте, шмаляйте, охуевайте. Хлюбари, хлюбари, хлюбари с хлюбарушками. Вартигуйчики узкозаденькие. Потебряшечки с брехуечками. Полигулечки с первоцветами. Уж кому сказать, жила барынька. Так, не барыня-царевна, а лягушечка. Узковыйчата охуюшечка. Брихуя, брихуя, брихуянчики. Все перформенсы, да боди-арт. Супермаркеты, суки-матерны. Сногпагтаун мой танец ебаный. Все пузырчатый, да матерчатый. Все пупырчатый, да трезвончатый, все трезвончатый — сабель стуканье. Сабель стуканье — гулек гульканье. Гулек гульканье — шавок чавканье. Шавок чавканье — шляки мразные. Шляки мразные — гусли звончаты. Гусли звончаты — поелозики. Поело-поело-поелозки. Заело-заело-заелозили. Забело-черно, кругом синь-снега. Кругом синь-снега — богатырь-тайга. Ну, понятно, это сногпагтаун. А это кто? Это я, Эдичка. Эдик Лимонов.

В совершенно пустом саду

Собирается кто-то есть.

Собирается есть старик

Из бумажки какое-то кушанье,

Что-то вроде бы творожок,

Нечто вроде бы творожок.

От метро «Юго-Западная» мы шли вбок, вправо, вправо, потом прямо, прямо, влево-вправо, влево-вправо: тут оказался 9-этажный блочный дом. В нем Эдик снимал комнату со своей юной женой Еленой Щаповой по прозвищу Козлик. Вот мы поднялись по лестнице. Вот позвонили в дверь. Вот нам открыла Козлик. В прозрачной тунике, приплясывая сногпагтаун. Ее лобок ярко рыжел при лучах заходящего солнца. Подмышки издавали модный запах «Клима». Вот она поворачивается к нам задиком — задик беленький, тощий, тельце худое, неимоверно длинное, головы почти нет. Слева фотография — голенькая Леночка в позе Лотоса. Над ней Эдичка в кожаном костюме. Леночка сидит на огромном серебряном блюде. Эдичка в круглых очочках загадочно глядит в объектив. Комната полна оживленными дамами. Леночка торгует своими разношенными тряпками. Они собираются уехать в Америку. Я хочу купить у нее две мечтательные розовые кофточки, полусонные прозрачные трусики и штаны из искусственной замши в обтяжку. Милый Козлик гарцевал в них на лошадях. Штанишки потерты, но пикантны. Козлик феноменален. Бесконечная длина приводит в полное недоумение. Красавица это или уродина? Девочка-умница или просто змея? Дамочки извиваются. «Девочки тоже змеи» (цитата из «Алисы в Стране чудес») — в соседней комнатенке за дверью Эдичка пьет чай с черным хлебом и пишет стишок. Очень важный, он обмеривает мои стройные бедра клеенчатым сантиметром, записывает на бумажку. Меряет задницу и в паху. Эдичка, это будут последние сшитые тобой штанишки в городе Москве. Ах, как хороша Леночкина кофточка на моей груди третьего размера! Вся темно-синяя в желтый и красный цветочек. Бесконечно идет. Под-мышки-то скоро порвутся, их не зашить, но все мужчины меня обожают. От меня тоже несет «Клима». Первая Эдичкина жена, Аня Рубинштейн, которую он бросил ради Козлика, встретилась мне восторженная и шумная на коктебельском рынке. Она долго тискала меня в объятиях. А потом повела в свою каморку и показала маленькую цветную фотокарточку, вставленную в свой паспорт. Она простила ему измену. Она приняла христианство и стала писать акварелью и продавать это в салоне под видом народного художника. Она сказала мне, что уехала бы хоть сейчас, да не с кем. А при Эдичке она торговала сумками и мелко спекулировала, кормя ненаглядного, который тогда еще не выучился самостоятельно шить брюки. Анечкина коктебельская каморка была черненькая с покатой крышей, с большой белой кроватью, с большой малиновой подушкой, вся увешанная акварелями. Там же стоял и крест с иконкой. Аня угостила меня сизыми сливами, вывела во дворик, крытый серым асфальтом, где плавали в воздухе кусты цветущих роз и гроздья винограда. И указала мне на ослепительный закат над Святой горой. «Мой Эдичка там, — вздохнула она. — А я здесь. Но это ничего не значит. Душой мы всегда вместе». Мимо в наступающих благовонных сумерках прошел помочиться в сортир молодой красивый курортник в шортах. На ходу он цитировал из Хайдеггера, почесывая кудрявую черную лодыжку и томно обернувшись к нам взглядом. Анечка зажглась, но потухла. «Мой Эдичка лучше всех, — сказала она. — Я каждое утро молю Бога за него». Потом я спускалась по пыльной перегретой улице, и за мной бесшумно бежали три собаки — большая хромая и две толстые рыжие. А на ходу к ним присоединилась четвертая — белая по имени Астма. Она тяжело и сипло дышала. Я шла мимо садов, переполненных запахами акаций и сортиров, увешанных розами и черешней, утыканных вьющимся горошком, озвученных присутствием тесной курортной сплоченности, означенных чавканьем многодетных семей за деревянными столами, пропыленных лунным светом и морским ветром, наполненных благовониями жарких степей и сухих крымских взгорий. На бревне возле ворот обнималась полуголая парочка. Какие-то супруги, пройдя мимо, окутали меня многозначительным взглядом. Улица спустилась к морю. Море разинуло темно-синюю пасть, осыпало свой край мокрым настилом зеленоватых камней, оно разлеглось и шепталось, ленивое и томное, горячее, как тело женщины во сне. Баюкая запеленутый скелет хамелеона, отражая зубчатую коричневую гору, и поглощая все звуки суеты, усталости, злобы, и одаряя беспечностью. Там на лавочке, напротив белой балюстрады сталинских времен, в густейшей тени ночной акации я сидела, поджав под себя ноги, и любезничала с очередным сероглазым королем, на время взявшим мое сердце в крымский плен, бездарным художником и довольно-таки порочным типом, в машину которого, стоящую в пыльном саду поэтессы Махониной возле недостроенного клозета, постоянно лезли предлагающие бесплатную любовь женщины, пылая от его чар. Упругая в те времена Махонина бродила по своему захламленному дому, где в большой комнате висели три шикарные волошинские акварели, а по столам валялось множество тряпок, грязных чайных ложек и гнилых яблок. Какие-то приживалки вылезали из всех щелей и с осторожностью нюхали ночной воздух. Русская шаль с цветами покрывала мощные поэтические плечи Махониной. Выражение поэтической неги, некоторой томной скуки не сходило с ее лица. Она брала карандашик и рисовала профиль, и профиль оживал, морщил нос, ощеривал зубы и моргал глазом. В один из коктебельских ясных дней мы отправились с кучкой избранников в Волошинский дом, где тогда еще обитала его вдова Мария Степанна. Нас было человек десять. Среди нас находился мэтр Женя Евтушенко в цветастых трусах, полосатой майке, бритый наголо, с неврастеническим, слегка подергивающимся острым носом. За ним шествовала моя подруга, популярная советская писательница Вика Токарева с лоснящейся туповатой рожей, с холеными розовыми ляжками, в синем сарафане и соломенной шляпе. За ней следовал восходящая знаменитость В. Леви с волевым маленьким личиком, хилой скучающей походкой и замашками Чайльд-Гарольда. Гипнотизер, психиатр и популяризатор. За ним — остальные, не столь выразительные и знаменитые. По очереди мы поднялись по деревянной узкой лестнице на второй этаж, вошли в святая святых — мастерскую давно почившего художника и поэта, расселись там в небрежных художественных позах, поскольку каждый считал себя крупной знаменитостью, уникальной личностью. И тут психиатр и популяризатор предложил нам, скучающим и знаменитым, устроить в этом духовном гнезде, в этом эпицентре бывшей духовной жизни некое действо, так называемую психодраму, взятую напрокат у американцев, которые при помощи этой самой психодрамы пытались излечить своих неврастенических и просто полоумных пациентов от неврозов, навязчивых идей, маний, страхов, фобий и прочих гадостей. Маленький Володя рассадил нас всех в должном порядке, грациозно прикасаясь к каждому небольшими смуглыми перстами, и, томно задирая голову на знаменитого мэтра, распределил роли будущего спектакля. Евгений Александрович, наш крупнейший поэт, который старался при первой возможности прикоснуться то к моему плечу в желтой вышитой кофточке, то к руке, а то и ненароком к затянутой в джинсы ляжке, вызвал у В. Леви желание назначить его в этой, еще не известной нам инсценировке моим сыном, пионером Васей. Меня, соответственно, Васиной мамой, мадам Патрицией Хольман, американской миллионершей. Марью Степанну Волошину он назначил быть Временем, мою подругу Вику — Часами-Кукушкой. Мадам Изоргину, местную коктебельскую аристократку и содержательницу культурного салона, прихилявшую вместе с нами в этот вертеп былого русского вдохновения, Володенька назначил нести роль, именовавшуюся загадочным словом Нечто. Кем были распределены остальные — не помню. После того, как мы все получили свои заглавия, Володя, бывший режиссером мистерии, приступил к таинству массового гипноза. Для коего он приближался быстрыми, норовистыми шагами к каждой персоне, пронзительно глядя ей в лицо, повелительно вскрикивал: «Спать!» — и дул в лоб, куда-то между глазами. Все, кому было уже скомандовано, стали быстро засыпать на своих стульях и табуретках. В том числе Евгений Александрович даже-таки храпел, картинно раскинув руки и ноги. Но когда психиатр-режиссер подошел ко мне и с победным видом распорядился: «Спать!», меня внезапно пробила дрожь истерического хохота, и вместо того, чтобы спать, как все нормальные люди, я принялась бешено хохотать, чем раз-буркала уже заснувших и привела в неожиданную радость еще не дунутых в лицо. Словом, все пришло вместо оцепенения в движение, и, может быть, поэтому спектакль, который мог стать грандиозным, превратился в немножко жалкий фарс, где все в какой-то полной расхлябанности бродили по мастерской Волошина, трогали чужие старинные книги, разглядывали чужие авангардистские картины, нюхали сухие пыльные букеты крымских трав и играли из рук вон паршиво. Словом, мы все должны были изобразить пассажиров трансатлантического лайнера типа «Титаник», который вдруг среди бела дня принялся тонуть. Наша задача состояла в том, чтобы по очереди выйти на палубу и сказать свое предсмертное слово. Правда, перед гибелью «Титаника» мы еще должны были какое-то время создавать видимость непринужденного общения в салоне парохода. Мы ее изо всех сил создавали. Как то: пионер Вася жался к своей мамочке Патриции Хольман, ласково заглядывая ей в прозрачные американские глазки и приговаривая: «Моя мамочка, ах, моя дорогая мамочка!» Мадам Изоргина, изображавшая Нечто, как-то шумно и дико куковала, спутав свою роль, кто-то отпускал какие-то невзрачные вялые остроты, я в смущении гладила именитого Васю по голове, а Марья Степанна, поникнув морщинистым желтым лицом, благополучно спала в своем кресле-качалке, как и полагается застывшему Времени. А Токарева плотоядно хихикала. Леви, как важный паучок, прогуливался между всеми. И вот настало время тонуть «Титанику» и всем издавать нечто многозначительное в свой последний миг. Мадам Изоргина, выйдя на палубу, воскликнула: «Прощайте! Господа! Я кану в вечность. Я ухожу. При жизни я был Некто, теперь превращусь в Ничто!» Паша Сиркис, ухмыляясь, с трудом извлек из себя какую-то заплеванную остроту. Вика Токарева, иронично и ошалело поведя очами, расхохоталась не к месту и не ко времени и выкрикнула: «Ку-ку!» — от чего Марья Степанна вдруг проснулась и спросила: «А? Что?» Госпожа Патриция Хольман тоже повела себя не лучшим образом, она промямлила какую-то пошлость типа: «Прощайте, товарищи! С Богом, ура!» И только пионер Вася не ударил лицом в грязь. Подергивая носом, он бодро вышел на палубу и крикнул во весь свой мощный хриплый пионерский голос: «Пусть всегда будет солнце!!!» Это прозвучало как залп из десяти орудий. Это было свежо и остроумно.

… Фальцетом завизжал худой, дочерна обгорелый безумец и с треском разодрал на себе тельняшку. Под полосатой тканью обнажилась мелковолосая грудь. Пульсировали жилки на шее. Человек, ощерив длинные желтые зубы и растянув в улыбке суховатый рот, вытянувши руки со скрюченными пальцами, стал приближаться к посмертной маске Волошина. Ноги у него подгибались, лицо стало из желтого бледным. Он прижал маску к своей груди и швырнул в маэстро. Кровь залила бритое темя. Синие глаза исступленно молчали.

— Хотят ли русские войны? — раздался приглушенный, хрипловатый голос, —

Спросите вы у тишины.

Спросите у моей жены.

Они едины и верны.

Они страшны в тупорылы,

Они миляги и кутилы,

Они бедняги и повесы,

и Афродиты, и Зевесы.

Владимир Львович снова погрузил меня в забытье, и мне представился маленький вонючий коридор, ведущий в столь же вонючую кухоньку и ответвляющийся в крашеную кисельного цвета ванную комнату. Я рыдаю. На белом кафельном краю. Мои плечи трясутся. Мне 22 года. Я плачу, всхлипываю в безутешном, бесконечном, истерическом, слезном натиске.

Вы самцы и самки,

А я катаю санки.

Дурочка малолетняя,

Двадцатидвухлетняя.

Я плачу час. Второй. Третий. Четвертый. Пятый. Я реву белугой, все мое лицо перетекло в слезы, оно багрово, а в комнате мать, отец и брат. Они меня обидели. Почему меня всегда так обижают? Почему все меня так обижают? Почему мне так больно, так одиноко? Почему меня никто не любит, не понимает? Я плачу, как дитя, чтобы меня приголубили, прижали к горячему сердцу, утешили — возьмите меня, возьмите на ручки, унесите из ванной, положите на мягкий диванчик, в нежную постельку, утрите мои слезы, любите меня, любите, ловите меня, ловите! Играйте мне на клавесине Баха, утирайте шелковыми салфетками алые уста мои, устала я плакать, обидели меня — какие вы жестокие, злые, вас много — целый мир, а я одна. Маленькая, нервненькая, брызжущая. А я девушка статная, крупная, брызжущая. Я в институте учусь. Способный художник. Все меня хвалят. Вешают натюрморты в коридоре институтском напоказ — мамочка, приди ко мне, пощади — я захлебываюсь, я не могу больше плакать, а она не идет, они там трое, и старший брат — проходит часов шесть, десять, двенадцать, пятнадцать, я плачу сутки, меня уже нет, осталась лишь лужа воды у подножья берез, и тут стучится моя мать, она пришла меня утешать. Ванная полна слезного пара. Моя мать говорит: «Ну, ладно, ладно, успокойся». Она гладит меня по голове. И я, половозрелая, 172 сантиметров росту, ценительница Бодлера и Рембо, поглотительница Дебюсси и Стравинского, тычусь в материнское плечо и глухо замираю от долгожданной материнской ласки. Я еще продолжаю всхлипывать, но это уже так сладко, так сладко, так сладко… Меня пожалели. Мама, мамочка, ты меня любишь, и я тебя люблю, ты добрая, ты меня пожалела, такая добрая, такая жалостливая! — так кончались все наши ссоры с тех самых времен, когда я стала сознавать себя, я всегда бесконечно плачу, всегда бесконечно жду примирения — и вот оно приходит, кайф сладости, успокоения.

Видимо, что-то такое испытывал Достоевский во время эпилептических припадков: озарение, прозрение, размягчение души. Душа — рыхлая, мокрая земля, теплая, исходящая паром, в нее сыпется теплое семя любви и мира, и прорастает, и растет, и колышется — зеленеет до потолка высокий ярко-зеленый овес, и тут же редкие синие васильки, а над потолком — там солнце, горячее, сладостное, ну сколько можно плакать? Ирочка, перестань.

О, мама, я уже не плачу!

Как много я на свете значу,

Ведь я твоя, ведь я твоя

И ты ведь любишь так меня.

Моя любимая, простая,

Я от любви твоей растаю,

Росой алмазною сверкаю.

Убогий, грязный коридор.

Блестящий свет. Пустынный двор.

Там голуби шныряют тихо,

Там кошки бегают вовне.

О, ты, любви моей портниха!

Они там в Тбилиси разбили трюмо. Софа прислала письмо. Дядя Иосиф заболел бедный. Щас чай будем пить. Овсяное печенье. Бедный, бедный. Сладкий чай. Павлик. Павлик. Где Павлик? Не хотите ли пройтись? Ирочка, перестань. Моя бедная. Моя девочка. Миша, подойди, звонят. Да-да, алле. Неужели. Бедная, бедная Ирочка. Над Москвой циклон. Две недели дожди. Дожди, дожди. Жди меня, и я вернусь, только очень жди. Жди, когда наводят грусть темные дожди. Клопы, клопы. Остоебело. Когда я выйду замуж? Когда я рожу своего Пашку? Пашенька, любимый мой, где ты? Любарик, любословчик мой, любезный.

Ватрушки вышли хороши. Овсяное печенье, тягучий рассвет за окном. Кашляет отец. Это я кашляю. Я просыпаюсь. Владимир Львович, хилый демон с желтыми глазами, нежно вытягивает из меня, как длинную тягучую соплю, мои любимые неврозы, один за другим. И я сопротивляюсь, брыкаюсь, мотаю головой, не хочу.

Не хочу никаких гостей.

Не хочу никаких вестей.

Я построю себе сарай

Из обглоданных старых костей,

Из табуреток без ножек,

А также из драных кошек,

Из щепок, из шляпок, из щебня

И буду в нем жить смущенно

Во времени жить смещенном

Со своим дорогим Ущербом,

Со своим хромым и горбатым,

Со своим дорогим и щербатым,

Надоевшим и едким как мыло,

Со своим ненаглядным и милым.

Я лечу распластанно над кухонным столиком. Фимка Друц хватает меня за лодыжки. Мы взмываем к потолку. Мы ложимся на потолок и целуемся, опутанные розами любви, присыпанные мелкими зелеными листьями. Зеленые острия травы проталкиваются у меня в подмышках и между ногами. В коричневом полумраке кружатся белые бабочки-капустницы, порхают острокрылые пташки, лепестки роз, лепестки, лепестки — розовые, красные… Какой аромат. Фимка закрывает глаза. Я лежу, укутанная негой его объятий, его рыжие, рыжие патлы, его тощая куриная шея, его сикилявые плечики — я впиваюсь в них пальцами, я целую красные Фимкины губы. Мы одно. Кто со мной, о Боже? Витя, это ты? Или это ты, Игорь? О да, это ты, мой Игорь. Мой муж. Мой красавец. Голова твоя крупная, как у породистого жеребца, голая, как колено, по краям мягчайшие черно-седые волосики. Душистая твоя голова! Тяжелая, как бревно. Душистая твоя голова, тяжелая, как бревно. Душистая твоя голова, тяжелая, как бревно. Горячие плечи твои закрыли от меня весь мир. Оооооооооо, не могу. Не могу больше. С ума сойти! Ааа-ааааа… Игорь, Боже мой, о Боже, Господи, Боже мой! Игорь, Игорь, с ума сойти, не могу больше. Ммммммммммм. Провел рукою по ее лицу, лиловое и желтое возникло, цветы картофеля растут в ее глазах, она прополотая, мягкая, сырая, и черная и теплая земля. Цветы картофеля растут в ее глазах. Цветы картофеля качаются над ней. Цветы картофеля растут в ее глазах. И клубни наливаются в груди. И корни белые буравят ей живот.

УУУУУУУУУУУ — с ума сойти. Какой он весь горячий, весь жаркий. Горячо от тебя, жарко. Ты кипяток. Задыхаюсь я, уйди, обожгло, обжигает. О Боже мой! Уйди. Не уходи, нет, не уходи. Нет, нет, нет, прошу тебя, не уходи! Куда ты, зачем ты отвернулся? Ну что я такого сказала? Опять я болтаю черт знает что. Нет, нет, не уходи, прошу тебя, любовь, не уходи.

Что мы делаем здесь, на потолке? Фимочка, это ты? Тощий еврейский юнец на берегу моря? Какая здесь грязь. Сколько дохлых мух! Сколько пустых ржавых консервных банок. Клочки бумаги с летящим косым женским почерком, клочья желтоватой ваты, они катятся под ветром безумными клубками, как перекати-поле. Фимочка, где мы? Сколько лет прошло? Ваши глаза сверкнули мне на голубом небе. Фимочка, это ты? Или это ты, мой Витя? Мы идем с тобой по темнеющему переулку. Центр Москвы. Весна. Цветут яблони в темноте. Каменный детский сад за синим заборчиком. Деревянный огромный гриб-мухомор, под ним желтый песочек со следами детских подошв. Слева — желтоватое конструктивистское строение. За ним дом, похожий на парижский, с резными черными балкончиками. Мозаика, стиль модерн, стеклянные двери. Витиеватые окна с черными рамами. Мы страшно смеемся. Мы так влюблены. Мы идем, взявши друг друга за руки и вытянув их вперед. Мы танцуем менуэт. Прямо тут, в переулке. Мы шествуем по переулку в медленном пылком менуэте. Помнишь, мой пузатый Витенька: Пара-рира-рим-пам-пам, пам-пам, пам-пам, пам-пам! Пара-рира-рим-пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам-пам! Пааааааа-рарим-пам-пам-пам-пааа-аа-рарим-пам-пам-пам! Паааааа-ра-рим-пам-пам-пам-паааа-аааа-ам! А-а-ам! Навстречу нам знакомый. «Привет, детки. Как дела? — засунув руки в кармашки, сверкая глазенками. — Витя, потрясная книжечка вышла у тебя. Я купил. Какое издательство? Детская литература. Офигительно».

Поглядите на нее.

Она такая красивая.

Ноги длинные у нее,

платье короткое.

Мы танцуем менуэт.

Знакомый с папкой удаляется. Нам встречается тончайшее дерево. Оно все состоит из одной гибкой ветки. На нем несколько белых яблоневых цветков. Я перевожу с нее взгляд на узкую белую длань, похожую на руку моего сына. Передо мной висит картина. Динарий кесаря. Копия. Какая хорошая копия. А я толстомордая жопия. Я сижу на поблекшем диванчике. По-турецки согнувши ножки. Фарисей — вылитый разбойник. С красной серьгой в ухе, жуткой коричневой буйволиной рукой протягивает монету. Крючковатый нос, крупный лоб с залысинами. Вот тебе копеечка, ну, что скажешь? Скажу, что вижу. А что ты видишь? Все вижу. А что ты знаешь? Все знаю. А что было? Все было. А что будет? Все будет. А что сейчас? А сейчас, голубчик, терпение. Терпеть надо, голубчик. Терпеть надо, мой милый. Девочка, голубчик. Надо терпеть. Научись терпению. Ты многое умеешь. Но никогда не умела терпеть. Вот и учись. Для того и посылаю. Для того и одаряю. Для того и осыпаю. Ты смотришь мне в глаза, только не уходи.

Входит полковник, ухажер мамаши Рыжанской. В руках он несет картонную перевязанную коробку. В коробке рыжие сандалии для Рыжанской: они ярко пахнут кожей, они поблескивают в сумерках. Софья Александровна, мать Рыжанской, распахнув круглые еврейские глаза с загнутыми кверху ресницами (загибает специальной машиночкой, а мы упоенно глядим), принимает дар белыми руками — «Иренок, что тебе принесли! Что тебе принес Сергей Павлович!» Верхняя губа Рыжанской надменно морщится. «Иренок, нравится?» — «Не нравится». — «Почему?» — «Потому что я не выношу вонючего Сергея Павловича. Сколько раз я тебе говорила, сколько раз запрещала с ним встречаться!» Сергей Павлович сконфуженно чешет живот в форменном кителе. Мы с Фимкой перестаем целоваться, смотрим вниз, ждем, чем кончится эта сцена. Мы знаем, чем она кончится. Рыжанская швырнет сандалии на Бауманскую прямо на рельсы, под бегущий трамвай. Рыжанская неистовая. Она не выносит поклонников своей матери. А мамаша одинокая. Муж Аркадий погиб на войне. Хочется любви и ласки. И большой военной зарплаты. Рыжанская царапает ногтями живот Сергея Павловича в бессильной ярости: «Сколько раз я вам говорила, чтобы вы сюда не шлялись! Неужели вы дурак?» — «Мудак он», — подсказывает с потолка Фимка Друц. И цитирует из себя: «Там, в темно-розовой дали тлел закат утомленный. И глаза мои увидали твой облик, печальный, влюбленный…»

Сергей Павлович, обиженно скрипя начищенными сапогами, поворачивается и уходит, отдав честь Софье Александровне, — хлопает дверь, лестница — бывшая лестница Института благородных девиц — полого спускается, пахнет мочой и кошками. В дверь 13-й квартиры напротив входит Дина, Дина Александровна, злобная дочь тети Мани. Тетя Маня, седая и круглая, жарила на сковородке манные котлеты и читала мне лекции по хозяйству: «В доме ничто не должно пропадать, Ирочка. Из прокисшей вишни можно сварить компот, из рыбьей кости сделать иголку…»

Почему она так боится снов? Как она ухитряется дрожать от страха даже во сне, когда ей приснится что-нибудь, напоминающее плохую примету. Она говорит себе во сне: фу, это плохая примета. Как плохо, что мне это приснилось. Не надо, чтобы мне это снилось. Экая гадость. Заячьи ушки. Ведь это так плохо. Кто-то когда-то мне сказал, что это страшно плохо — это к болезни, к беде, к испытанию. А вареная капуста? Вареная капуста — это просто кошмар! Это к войне, к убийству, к обмороженным пальцам ног, к отрезанному уху. А горящее здание Большого театра в конце темной улицы? Вообще-то очень красиво. Широкая темная, может быть, ленинградская или лондонская улица, может быть, Невский проспект или Риджент-стрит. А может, дело и в Праге. В Праге, что ли? Нет, не в Праге. А может, и в Праге. Нет, кажется, не в Праге. В конце темной пустой улицы взрываются черные клубы дыма. Война, что ли? Наверное, война. Ну и хорошо. Ну и черт с ней, ну и пусть. Из черных клубов вырывается яркое желтое пламя. Горит белый Большой театр. Почему такой высокий? Горит колесница с конями. Клубится черный дым. Красивый пожар. Плохая примета. Огонь — плохая примета. Когда-то кто-то сказал. Или не сказал. Или сказал. Или просто подумал. Или мне показалось. Почудилось. Дура ты, вот кто! Надоела мне вся твоя дурацкая мнительность, вся твоя трепетно-боязливая склонность к приметам. Что ты боишься черных кошек?

Ну что ты трепещешь перед голенькими детьми, писающими в горшок? Плохая примета. Или хорошая? После горящего театра снился мальчик, писающий в горшок. Приятный младенец. Прозрачная желтая моча. Нежная детская пиписька. Дура ты, дура. Чего ты всего боишься? Нельзя же вечно дрожать от страха. Один страх тянет за собой другой, другой приводит третий, третий подгоняет четвертый, как у Метерлинка в «Синей птице» идут страхи густой серой толпой — а, аааааа! а-а, а-ааааа! Меряй себе температуру, делай клизмы, дурочка. Слушай, сиди себе по-турецки, прикрытая двумя клетчатыми пледами. Слушай, как за дверью по кухне двигается толстая, благодушная твоя, седая твоя, любимая твоя свекровь. Что ты сердишься, дурочка? Что ты раздражаешься? Не бойся страха. Люби старушку Эмму Николаевну. Вообще всех люби. Ты всех полюби. Ты просто люби всех. Ты люби все. Ну что ты любишь только себя? Это очень вредно. Это плохо для здоровья. А тебе надо поправляться. Тебе надо наполниться радостью, как воздушный шар горячим воздухом. Тебе надо подняться над вонючей бренностью — нет, не над вонючей, дурочка, не над вонючей надоевшей обыденностью, над горячей пульсирующей жизнью, — и не надо над ней подниматься, надо в нее окунаться, надо ей пропитаться, надо ею питаться, надо пытаться, пытаться, пытаться. Что она там делает? Зачем она там хлопает в свои сухие ладошки? У нее ум, как у мошки. О чем она говорит? Чайник, чайник, чайник. Сыр-сыр. Редиска. Какая хорошая погода. Но ведь это и есть жизнь, дурочка. Твоя свекровь — сама жизнь. Вот она ходит, с умными карими прекрасными глазами, ножки у нее синие, как у курицы, брюшко у нее отъевшееся. Она круглый день жует своим круглым ротиком. Когда она подходит ко мне со своим очередным идиотским вопросом, она преисполнена благодушия, как подушка ватой. От ее благодушия веет безумием и безразличием. А тебя ведь все должны любить. А ты ведь такая прекрасная. Самая прекрасная в мире. Ты талантливая, яркая, неповторимая. Ты ценная, бесценная, единственная, красивая, благовонная, благострунная, благостройная, встроенная, перестроенная, устроенная, расстроенная, солнышко мое, вот ты кто! Я тебя очень люблю! Ты такая хорошая. И все тебя любят, все обожают. И все такие хорошие. И за тобой ухаживают. Укутывают в горячее полотенце. Варят курицу. Покупают редиску. Сажают картошку. Полют, сеют, веют, курят. Покупают, торгуют, гуляют, размножаются, перемежаются, воркуют, ругаются, сколачивают, размолачивают, зафигачивают, околпачивают. Ах ты, милашка! Но мне не хочется на дачу. Ах, вам не хочется на дачу. Но я надеюсь на удачу. Конечно, дочка, на удачу. Мне по плечу решить задачу? Вам по плечу решить задачу. А много ли я на свете значу?

Да, много я на свете значу? А мало я на свете значу? Да, мало я на свете значу. Но все же я чего-то значу? Но все же я чего-то значу. А вдруг мне хочется на дачу? Нет, мне не хочется на дачу… Вот интересно, как захочется кого-нибудь полюбить, вдруг взял и полюбил.

Дядя Лозик отвез ногу на трамвае. В музее ее поместили в большой стеклянной витрине. Ее можно обойти и разглядеть со всех сторон. Вот пришла девушка, склонилась и глядит. Простая русская девушка. Курносая, в белом платье. Возможно, Валя Приходько. Возможно, Нина Коноплева. Возможно, Рая Залман. Когда я родилась, ее еще не было на свете. Когда я училась в школе в седьмом классе, ее родители познакомились в летний день в Парке культуры и отдыха. Он был в серых широких штанах и в сандалиях на босу ногу. Она была простая русская девушка в белом платье. Борис угостил ее мороженым, и она лизала его длинным розовым языком, и густые белые капли падали в разогретую выемку платья и на асфальт в тополином пуху. И на сандалии серьезного Бориса. Под мышкой у него была свернутая трубкой газета. Во рту сигарета. Он глядел на нее прищуренным взглядом. Он шел с ней рядом. К пруду. Синему пруду. Они оглядели запруду. Они вдвоем сели в лодку. Он обнял свою молодку. Она ущипнула его за бородку. Она лизала мороженое длинным своим языком. Он показался ей давно знакомым. По пруду плавали утки. Что-то бурчало в желудке. Они пошли в пельменную, заказали по порции пельменей — он с уксусом, она со сметаной. Ах, какие славные пельмешки. Горячие, на железных плоских тарелках. Тут с ним что-то произошло. На него снизошло. Он стал ей читать газету. Передовицу. Удавиться! «В нашем планировании должны сохраняться тенденции к всемерному увеличению роста трудящихся, повышению высокого качества уровня производительности, высокоудойности коров, поскольку — как говорят в народе — зима не ждет. Как говорится, готовь сани летом, а телегу зимой. Крепить ленинские принципы трудовой солидарности! Да здравствует хуй!» Они сели на лавочку. Кусты закрывали их от взглядов. Он обхватил ее за плечо. Она склонилась к нему. Он поцеловал ее. В губы. И почувствовал сметанный привкус пельменей.

Мухи летали. Комарики пели песни. Он погладил ее колено. Босоножка упала с ее ноги. Она обвила его шею горячими руками. Они снова поцеловались. «Давай распишемся», — сказал он. «Давай». — «Давай поженимся». — «Давай». — «Давай полюбимся». — «Давай». — «Давай повьюжимся». — «Давай». — «Давай пойдем к тебе». — «Давай». — «Давай будем вместе по вечерам читать журналы». — «Давай». — «Давай устроимся в одном депо». — «Давай». — «Давай вместе вставать по гудку. И одновременно входить в проходную». — «Давай». Он поймал комара. Она почесала лодыжку. Он вынул из нагрудного кармана свой паспорт, перелистал его. «Семенов, Борис Владимирович». Играл радиодинамик. «Лебединое озеро» Чайковского. Они закружились в вальсе. Они споткнулись. Они упали. Он цепко приналег на нее. Она не сопротивлялась. Девушка, рассматривая экспонат, думала о далеких годах войны, о нашей героической победе, о том, как простой советский лейтенант Лазарь Менделеевич Хасин, первым ворвавшись сквозь озверелую пальбу недобитых эсэсовцев в логово врага, в густом пороховом дыму мощным рывком оторвал эту ногу у лежащего на кожаном диване отравившегося фашистского диктатора. Со славным трофеем под мышкой Лазарь Хасин вернулся в боевую часть и с той минуты не расставался с этой ногой, вплоть до того момента, когда он торжественно передал ее Музею Великой Отечественной войны. Лазарь Хасин — это мой дядя, прошедший всю войну пешком от Москвы до Берлина. Он жив и поныне, ему 72 года. Счастливо избежав грозных превратностей судьбы и вернувшись живым и здоровым с войны, он работал механиком в автобусном гараже, а сейчас самоотверженно ухаживает за своей женой Магдалиной Иосифовной, уже шестой год разбитой параличом.

Сойдитесь, соберитесь, мои мысли, мыслишечки! Сойдитеся, слетитеся, крупиночки, сокровища! Слетитеся, скопитеся, скопитесь, соберитеся во одну гору.

Когда мы сегодня вышли на улицу — вернее, не на улицу, а в нашу длинную речновокзальскую аллейку, земля вся была белая и мягкая от тополиного пуха.

На Мосфильме, начало 1960-х годов.

Голуби ходили с намотанными на красные лапки белыми клубками, как будто в пуховых толстых носках. Белый пух, перемешанный с зелеными листьями, — очень красиво. Появились два розовощеких мальчика и горящими спичками подожгли белую пушистую пелену. Кучки мелких оранжевых огоньков устремились в разные стороны. Живые эти язычки слизали кусок белого поля и мгновенно потухли. Густое месиво пуха летело в воздухе.

На Второй Брестской нашим соседом был алкоголик Коля. Маленькая злая старушонка, его мать, подрабатывала у нас в массовых сценах на «Мосфильме». Коронной ее ролью была роль бабки с петухом: старухе велели держать петуха, и она его держала.

Коля сдавал пустые бутылки. Он толкался на Тишинском рынке, очень добродушный и пожилой, нищенски одетый, подбирал окурки, в квартире от него воняло нестерпимо. Квартирка была малюсенькая: Колина со старушонкой комнатка, да наша большая, да Зориных.

Геленджик, 1968 год.

Оттуда, из квартиры, выкатился однажды ко мне мой лучезарный ребенок, и я вскрикнула у входа, увидев себя, двухлетнюю, неимоверно уменьшившуюся, как Алиса в Стране чудес. У моего сына в детстве был очень лукавый вид, у меня у самой, повторенной, был очень лукавый вид. Я выбежала навстречу себе в синих домодельных штанишках и нелепой курточке, сшитой бабушкой. С какими-то позолоченными пуговками. Я страшно обрадовалась сама себе. Алиса большая и Алиса маленькая глядели друг на друга в радостном остолбенении. В моих загорелых руках был чемодан, я приехала из Геленджика. Где росли реликтовые сосны, испуская над каменными тротуарчиками острый древний запах. Много было этих курортных мест и местечек. Дома отдыха, подмосковные, южные. Комнаты на несколько человек. Женщины, надевающие и снимающие лифчики и ревниво оглядывающие свои незагорелые груди на загорелом теле. «Ой, девочки, а пошли на танцы. Ой, девчонки, я втрескалась, не могу. Вы его видали, интересный такой, чернявенький. В синих джинсах. Классно в пинг-понг режет». Пыльная спортплощадка, транспаранты, в столовой натюрморты с фруктами и морские дали. Ковровые дорожки на лестницах. Смертная скука. Вечерние танцы. Утренние морские купания. Разогретые деревянные лежаки. Ой, девочки, чего вчера было. Тамарка из пятнадцатой с Юркой со своим идут, а в кустах кто-то лежит. А это зав. санатория. Пьяный в дребезину и с девчонкой обнимается. Девка тоже пьяная, рыжая такая. Он ее специально в одиночную перевел. Чтоб удобнее было. Девка рыжая такая, Валькой звать. Дура. В ресторан ходили. А сам женатый. Двое детей. Они есть садятся, а у них Петер на столе. Они об него руки вытирают. Прямо об головку. Во рту у Петера солонка, ротик приоткрыт. Он голенький сидит, прям на столе. Не могу, девки! Из носика горчицу выжимают. Жена мужа гусем кормит, а он косточки обсасывает, да Петеру в головку, в щелочку, в копилочку. А потом о волосики руки вытирает. А тот рад. Глазки синие, сам невидимый. Фамилия немецкая. Купили в Германии. Ножки голенькие. Главное, девки, его не видно совсем. Просто посолить захочешь — сунул ему в рот руку, и на тебе. А в щелку — всякий мусор. Умора, девки! У него в животе пластинка крутится. Тирольская песня. «Петер Шметтер». Немцы таких в каждом доме держат. А ест только рыбный суп. Да и то чуть-чуть. А Тамарка Зуева из третьей с зам. директора целовалась на танцах. Он ее тоже в отдельную. Ой, бабник, девки! А сам интересный. Говорят, хорошо это дело делает. Тамара из 25-й говорила. Тамарку знаете? Интересная такая. Жопа во, ножищи во! А Борьку Пастернака знаете? Ну как же (говорит Сашка, хозяин нашей дачи в Переделкино). Носище — во! Сапожищи — во! Я всех знаю. Хороший мужик был. Я у него кадку чинил. А Катаева знаете? Выпивали вместе. От выпить любит! Я у него забор починял. Как придешь, сразу: «Шурка, разломим поллитру!» А этого, как его. Каверин еще. Хороший мужик. Культурный. У него жена еще, Софья Марковна. Я у них чердак крыл. Больная женщина. С сердцем там у нее что-то. А сама все ко мне: «Шурочка, Сашенька… почини мне крыльцо». Я недорого беру. Я мужик добрый. Другие ломят, а я нет. У Евтушенки теремок строил. У него собака злющая. Как кинется — а я ее в рыло сапогом. Я не погляжу, что он Евтушенко. У него один ребенок дефективный. И второй тоже. А сам он мужик отличный! Мы с ним пиво пили. В «Сетуни». Еще эта, как ее… Ахма… как ее назвать-то. Татарка-то. Ахма-брюлова. Вобще татары — народ хороший. Муж у нее веселый. Еврей. Мне Валька моя говорит: «Чтой-то все по татарам да по евреям ходишь?» Рождественского знаешь? У него в доме голые бабы живут. Прямо так живут, раздетые. Штук тридцать. Он им специально баню отгрохал. Я строил. Все упитанные такие, интересные. Он, что ни ночь, с новой бабой. Так, говорит, на Востоке положено. У них прям, знаешь, на участке два дома — и написано «проспект Бобика Рождественского». Он, говорят, с Брежневым знаком. Он с Брежневым рыбу удил. Солнце светило. Брежнев приехал в желтой соломенной шляпе. Брежнев шел по улице с двумя перекинутыми через плечо удочками. В летнем белом костюме. На ногах сандалии. Леонид Ильич шел ловить голавлей. Он вышел на пологий берег переделкинского пруда. Вдали дымил трубой завод презервативов. Леонид Ильич сел в лодку рядом с нашим дачным хозяином Шуркой. Шурка взялся за весла. «Поехали!» — скомандовал Леонид Ильич. Лодка плыла по серебристой воде. Слева — лесистый берег отлого подымается. Там, возле самой воды, — дачники-купальщики. Привстав с махровых полотенец, все машут платками. «Ну как водичка? Хорошая?» — «Очень, Леонид Ильич. Теплая вода. Искупнемтесь?» — «Я бы рад, товарищи, да некогда — вот голавлей с Александром Трофимычем поудить решили. Хороши голавли-то больно. Отменно хороши». — «Чудак ты, Леонид Ильич, ты что ж на мормышку-то ловишь? Голавлей сеткой надо брать. Взял его, этакого, да прям свеженького в ушицу. Голавля хорошо свеженького брать. Голавль — хитер он, брат. Только по утрам клюет. А как, Леонид Ильич, вобще дела?» — «Да что наши-то дела, вы лучше о себе расскажите, Александр Трофимович». — «Да вот собака у меня странная, Леонид Ильич.

Все кота нашего обхаживает. Представляешь, Лень, прям на грядке у меня, в моркови ебутся». — «Проблема! А как Валя ваша?» — «Растит огурцы. А как же — ща мы под голавля водочку с огурчиком. Валька с парника килов пять огурцов приволокла. И дачников позовем. У нас дачники снимают, Леонид Ильич. Хорошие, интересные. Он Игорь, она Ирина. Сынок у них Паша. Говорит, от первого мужа. Я ей верю. Способный мальчонка, все рисует, рисует. Она литератор, Леонид Ильич, для детей пишет». — «А чего пишет-то?» — «Стишки всякие. Хорошие, я читал.

Жил-был синий, синий вечер

С белой круглою луной».

— «Интересно получается. Что же они, как муж и жена жили?» — «Ха-ха-ха. Юморист вы, Леонид Ильич. Как муж и жена! Сидят на террасе, чай пьют. Наша бабка у них спрашивает: “Вы, видать, некрещеные”. Говорят, да. Этот Игорь типа грузина, то ли армяшка какой. Глазищи круглые, так и зыркает. Мы с ним водку пили. Они пришли дачу снимать и говорят: “А как вас, хозяин, звать?” А я говорю: “А Сашка”. А они: “Ну, Сашка как-то неудобно”. — “Ну тогда Шуркою зовите”, — смеюсь. Так и стали жить. В магазин ходят. Намедни купили арбуз».

Окна террасы открыты. Я рисую акварелью. Под террасой пруд синий посверкивает. В пруду плавают презервативы и дохлые рыбешки. Я сажусь на деревянные влажные ступени у самой воды, изумительные зеленые ветки свешиваются в воду. Цветет черемуха, или уже отцвела. Цветет желтыми цветами чистотел, или уже отцвел. На живой воде солнечные блики, или это лед. Подплывает маленькая серая рыбка — или она уже сдохла, отравленная заводскими водами. А вода все сверкает, так тепло, и солнечно, и тенисто, так изумительно вечереюще, прохлаждающе, тающе, плавающе и летающе. Я плаваю вдоль берега в зеленоватой мутной воде. Страшно много ряски, но это так удобно — вылезешь из воды и тут же дома и, мокрая, вытираешься у себя на террасе. В большой комнате под образами даже днем горит лампадка. Желтющая, совсем высохшая старушка подходит к нашему крыльцу, расставляет ноги и писает прямо в землю. Вот она стоит, писает. Ты что, не видишь ее? Девяностолетняя бабушка, бывшая служанка баронессы Остен-Бакен. Где баронесса? Нет ее. Где ее Остен-Бакен? Нет его. Где ласковая переделкинская старушка? Нет ее. Где коллега-литератор Даниенбург? Нет его. Где Леонид Ильич Брежнев? Нет его. Где Юрий Владимирович Андропов? Нет его. Где Константин Устинович Черненко? Нет его. А кто же есть? Горбачев — молодой, лысый, с пятном на лбу, подающий надежды.

Я сижу у воды. У самой воды. Подплывает лодка. С Леонидом Ильичом и Александром Трофимовичем. Они выгружают из лодки свежих трепещущих голавлей, весело отфыркиваясь, вытаскивают удочки. Леонид Ильич без пиджака, в модной рубашке с короткими рукавами. Вежливо подмигивает мне.

«Ну как, Михална (Моисеевна)? Пошли, примем по стопочке? Где твой Ричардыч-то? Неужто на работе? Вот сердешный. Целыми днями на сейсмостанции! Все землетрясения да тайфуны, все циклоны да ураганы». Эх, Игорь сердешный. Да что вы, товарищи, вот он. Мы идем с вами и Пашку с собой берем. В гости к Сашке на ту половину. Ба! А в гостях-то кто! Борис Леонидыч Пастернак, Евгений Александрович Евтушенко, Валентин Петрович Катаев, Дмитрий Дмитрич Шостакович, Валентин Дмитриевич Берестов, Эмма Эфроимовна Мошковская, Агния Львовна Барто, Константин Устинович Черненко, Александр Трофимович Твардовский, Александр Сергеевич Пушкин, Михаил Юрич Лермонтов — полна комната гостей. Гости пьют водочку, закусывают селедочкой. Среди стола — парные огурчики. На сковородках жарятся голавли. Леонид Ильич, распаренный, довольный, обмахивается платком. Тянется к гитаре. Снимает со стены. Нежно, властно проводит по струнам. Пятиструнка издает нежный стон. Гости вздыхают, чокаются. «Выпьем, — предлагает Дмитрий Дмитриевич. — Выпьем за наш народ, нашу партию. За цветущие наши поля, за широкие наши равнины». — Все поддерживают, шумно чокаются, закусывают парным огурчиком.

Вилками едят жирных голавлей. «Вкуснотища!» — говорит Агния Львовна Борису Леонидычу. «Да», — говорит Борис Леонидыч.

Где дом с простою злой собачкой?

Где с огородом сорный сад,

Где наш хозяин Шурка с тачкой

Ходил под мухой, жизни рад?

Я, Борис Леонидыч Пастернак, светоч поэзии русской. Я жил в большом коричневом доме — перед окнами березы, за березами кусты, за кустами гора, на горе церковь.

Прощай, лазурь Преображенская

И золото святого Спаса,

Смягчи последней лаской женскою

Мне горечь рокового часа.

Я сочинил много хороших стихотворений. Я написал несколько романов: «Смерть в табакерке», «Кусты и души», «Рояль», «Сегодняшнее и сны», «Одурь». Это мои романы. Циклы стихов: «Сумерки», «Зарево сердца», «Алеют снега», «Сирокко», «Блеющие оркестры», «Блюющий солдат», «Блажен, кто верует», «Блок», «Цикады и я», «Цикорий», «Цитрусовые», «Циммерман и К°», «Асфальт под ногою», «Нерукотворное», «Белые следы», «Узкоплечье», «Безумство и рукопожатье», «Бледность — не порок», «Береза в сладостном тумане», «Бердичев», «Пегий олень», «Пижмы и фижмы», «Афоризмы», «Мои университеты». Стихотворения:

«Куда?» («Куда, куда вы удалились…»)

«Зачем?» («Зачем открыты двери сада…»)

«Конешно» («Конешно, я о вас забыл…»)

«Любовь» («Любимая, придите, молю…»)

«Зеленый стол» («Он, восходя над гривой сосен…»)

«Папироса» («Она сидела на полу…»)

«Амур» («Молчи, скрывайся и таи…»)

«Сельдяная бочка» («Смеркалось. Выходя в аллею…»)

«Ты» («Ты снимала халат, упадая…»)

«Две руки» («Две руки притаились во мгле…»)

«Роман с Андромедой» («Блуждая во тьме полусонных мечтаний…»)

«Безумие» («Как безумие красиво пляшет с разумом вдвоем…»)

«Житель смерти» («Житель смерти пришел и лежит…»)

«Потасовка в ночном» («Широко раскинулось ночное…»)

«Травы и нравы» («Блюститель спокойствия выходит на ринг…»)

«Округлый листок» («О, округлый листок!..»)

«Любодарное» («Я плакал в Храме голубом…»)

«Черные очки» («Жди меня, и я вернусь…»)

«Колибактерин» («Уж коли бактерии, так…»)

«Бефунгин» («Бифидум, бификол…»)

«Нежная грязь» («Нежногрязная даль безоглядная…»)

«Плечо» («Спустилась бретелька на гладком плече плоскогорья…»)

«Голубь» («Полоская тела в синеватой купели…»)

«Суффиксы» («Сумерки суффиксов стынут устало…»)

«Дуня» («Дуй в меня, узкоплечая дева!..»)

«Властно» («Прошел, сминая ряд созвездий…»)

«Ленин» («Мальчик резвый, кудрявый, влюбленный…»)

«Сталин» («Стальной цепочкой обовью…»)

Я сидела на лавочке. Бирюзовой, грязной. Рядом с красным кирпичным детским садом. Тек тополиный пух, он утекал мимо, вправо, и земля была покрыта длинными пуховыми гусеницами. Гусеницы пересекались, образуя узор, а за решеткой зеленела трава, а из нее поднимались отдельные безвестные стебельки, из коих мы в детстве делали петушка и курочку — сдерешь рукой со стебелька серебристые ости, и образуется фигура — если с малым хвостиком, то курочка, если с длинным, то петушок. Эй, Володя, маленький демон, приди, подуй мне в лоб — я не буду смеяться, я буду вспоминать. А, да, да. Вот оно — маленькое эстонское местечко, блаженный северный рай. Серое, тяжелое море. Да-да, это — то. Пух летит. Сквозь пух — стена кирпичная. Сквозь стену кирпичную — кусок сада. Сквозь кусок сада — серое, тяжелое море. Выйти на мол. Он узкий и длинный. Раздеться. На одежду положить камешек, чтобы не сдуло. Резкий ветер. Медленно, осторожно спускаться по мокрым, крупным камням, опустить одну ногу до колена в блаженную серую воду. Встать обеими ногами, войти поглубже — не бойся, под ногами песок. Песок. Песок. Песок. Плывешь. О, это изумительное забвение себя в воде! Это погружение в воду, и в свою душу, и выход из души вовне, наружу. В холодноватую или теплую субстанцию, колышущуюся — опускаю лицо, смотрю вглубь — то темное золото, то черное серебро. Пузырьки, пузырьки… Рука белая, как в тумане. Тело длинное и белое, как в тумане. Доплываешь до большого, торчащего из воды камня. Трогаешь мокрый бок, оглядываешься. По молу идет семья, едет велосипедист в жокейской шапочке. Эстонский мальчик — белобрысый и надменный. Кучка эстонских детей, непонятно галдящих, таинственных, плохо к нам, приезжим, относящихся. Мы им мешаем, они на своей земле, а мы чужие. Мы как скользкие гады, мы им не нужны, они нас ненавидят. Они преследуют меня, когда я иду одна, громко что-то орут — я, естественно, не понимаю, — а когда я сижу и перышком рисую с натуры разрушенную церковь, они садятся рядом, хохочут, поют и пукают. Очень громко пукают, нарочно. Любите меня, любите. За что вы меня ненавидите? Владимир Львович дует мне в очи. Я поворачиваюсь к детям и говорю им тихо, но внятно: «Дети, вы — жопы». Хохот и пуканье прекращаются. Обескураженные дети шопотом переговариваются. «Шопы?» — слышу я недоуменное среди эстонских фраз. Мои слова произвели сакральное действие. Преследования прекратились. Теперь меня встречают уважительные взгляды. Со мной даже начали здороваться.

Как странно, только что пух летел вправо, а теперь летит влево. Теперь сумятица, разнобой: и вправо, и влево, и вверх, и вниз. «Шопы». В эстонском языке нету буквы «ж». Как передать весь кайф, все чудо прогулок по густому северному лесу? Он пуст, людей не видно. Комары, да густые черничные заросли, да беловатые длинные грибы. Да величественные, обросшие зеленым мохом, стволы сосен. Да я. Да вы. Да все со мной. И всё со мной. Да Верка Митурич со своей капризной, черноглазой дочкой. Идем, болтаем. Гога Кизевальтер, Андрей Монастырский, Коля Панитков — какие прекрасные имена! Гога Кизевальтер, Андрей Монастырский, Коля Панитков. Гога Кизевальтер, Андрей Монастырский, Коля Панитков. Ой, что было однажды ночью! Ой, что было на громадном сером камне! Ой, что случилось на камне по имени Слон! Ой, хорошо это было, ой, смешно! Ой, смеху-то было, ой, хохоту! А что было? А мы сидели вдвоем с одной девчонкой наверху, на камне. Ой, с трудом нас туда втащили. Чуть руки не выдернули. Ой, мы сидим на теплом камне. Две женщины. Две молодые. Две красивые. А те, кто втащили нас, тоже молодые и прекрасные. Андрюша Монастырский, Колька Панитков… Ой, что они устроили. Как бешеные краем скакали они. Козлами скакали по камню они. Орали, визжали, как черти, по камню они. Чух-чух-чух. Растопыривши руки и ноги, надув щеки и вытаращив глаза, под причитания, под безумное стихоплетство, вылетающее из уст на ходу, на скаку, под заклинания, магические слова — бешеная скачка по краю. А Слон высотой с дом. Мы все как будто на крыше. Слон гигантский, серый, монолитный.

Яблочки красные, груши перепрелые

Крючковато крючковато крючковато

Клочковато клочковато клыкобрюхо, сладко-вымя

Мерзопакостюшечки-костяшечки

Сухо трутся, сухо трутся

Да по краю, да по краю

Да поскачем, да поскачем

Смерть-житуха, смерть-житуха, смерть-житуха!

Черепаховые ножки шебуршали, шебуршали…

И вот мы пришли и сели, и рассыпчатая влага раскинула вокруг свои цепкие лапки, и мы глядели и слушали, как девочка с голыми ногами в короткой белой юбке и красных носках свистела в стручок акации, и бегавший рядом черный щенок с высунутым розовым языком, и белая кошка, мирно ходящая, и два палевых голубя прошли, мотая головами при каждом шаге, и один остановился, капнул на землю, и другой клюнул что-то, и стал чистить крыло, и пух еще летит, и вдруг один поджал лапки и лег на землю, грелся на солнышке, и копошились рядом тени листьев, тени длинных веток двигались и переливались на рыжем песке, и островерхая куча песка была насыпана в детской песочнице, а голуби представляли собой мирную семейную пару, а пух все летел, и кирпичная красная стена напротив просвечивала, и сквозь нее те же тени, и та же трава, и белые люпинусы — белые конусы на зеленых ногах. Черезвычайно пусто и очень наполненно. В совершенно пустом, переполненном саду собирается кто-то есть. Кошка перед нами гуляла по зеленому столу, вырывалась из наших рук, розовые уши светились, из бумажки какое-то кушанье — обнюхиваясь с собакой — нечто, вроде бы творожок. Куда он полез? Уже взрослый мальчик, а лезет на дерево. Что-то, вроде бы творожок — взмахнув крылышками — крылышкуя золотописьмом тончайших жил — другой пришел и в кузов пузо уложил — ремешком хлещет первого на дереве — подскакивает — гулкий звук ремешка — прибрежных много трав и вер. Детский сад. А бедный-то Ремизов! С обмороженными руками в госпитале. Второй все хлещет ремешком. А первый все лезет и лезет на дерево — никак не залезет, — а на Слоне среди ночи — среди светлой северной ночи, похожей на день, — мы веселились и плясали, и чертили свои вычурные письмена в светлеющей ночи, расписывались пальцами, носами, плечами, животами, ногами. Оставляли росчерки дикого смеха, витиеватые росчерки повисали между соснами — так хохотали, пели исступленно, горячий огромнейший камень, вечереющее утро. Длинный Колечка на камне. Красивый Андрей на камне. Дико пляшут на камне. Расписываются в вечности, накапливают росчерки жизни, прочерченный воздух визгами, песнями, смехом, бормотанием, притоптываниями, прихлопываниями. Вошло ли в тело камня? Вошло. Ушло ли в небо эстонское, серое, ночное? Ушло. Осталось ли во мху, в песке, в мыслях, в руках, головах, ногах, грибах, чернике, спящих эстонцах, дремлющих пнях, зрячей траве, стынущих бревнах? Осталось. О волшебные ночи в Кясму! О простые деревянные сараи — длинные, с многими дверьми. Серые. Вдоль заборов. Плиту зажгешь, сковородку поставишь, сбегаешь в лес, нарвешь грибов, вымоешь и жаришь. От сковородки до грибов — пять шагов. От грибов до моря — пять шагов. От моря до сторожевой вышки — пять шагов. От вышки до пышных кустов малины — пять шагов. В кустах малины бормотать… О свинцовое море! О ловля закатов! Ежевечернее упоение. Успокоение. На мысу, на молу, где мокрые камни, где сухая ржавая трава, где пучки желтых мелких цветков, где вдали остров, называемый Портов, где утонула старушка-курортница, где столько змей, столько змей. Где вьется, жужжит, плавает, хлопает, попискивает, поскрипывает, тренькает, дышит охваченное, подхваченное, дарованное, чудесное, копошится, ползает, остается и не остается, детский пароходик зарастает травой. Железный остов во дворе детского сада. Дети спят. Запах яичницы сладкий. Разметались руки и волосы. Чисто, нежно, слегка потненько. Постелька к постельке — все белое. Воспитательница — строгая девушка. Смотрит хмуро в окошко.

Не будите, не будите, не будите

Засыпаю засыпаю аю аю

Ао а-а-а

Берег красный

Наверно горячий

Трогаю рукой

Гладкий какой!

Руку трудно оторвать

Указательный палец

Попадает в ямку

Прорастает

Зеленеет

Рука — ветка

Шея — ветка

Лопаются почки возле уха

Какое горячее утро

Пружинят под ногами камни

Соседка тетя Маня смотрит и кивает

Она же умерла

Почему она мне все время снится?

Она поправляет волосы и смеется.

Тетя Маня Штерлинг, соседка, Мария Соломоновна. Замужем была за Александром Степанычем. У них комната большая была, метров сорок. Там щас Магдалина Иосифовна, параличом разбитая, мучается. А раньше — большой рояль, черный — я все играла, бывало, «На дороге жук, жук» и «Ах, вы сени, мои сени». Александр Степаныч, маленький такой, хороший, в очочках, незаметный да тихий. И вдруг событие — у Александра Степаныча, тихого и скромного, вдруг вылезли изо рта две длинные белые глисты. Взяли и вылезли прямо из горла. У простого бухгалтера-счетовода. А тетя Маня, толстенькая, пышная, все манные котлеты жарила и приговаривала: в хозяйстве ничего не должно пропадать — из рыбьей косточки иголку можно сделать. Из ночного горшка — кастрюльку отличную с крышкой. Из манки — румяные котлеты манные, да еще с киселем. Из протухшего творога — коврик вышитый. Из вышитого коврика — химическую реторту. Налить в нее мочи немножко, нагреть, взмахнуть рукой — получится суп картофельный, на мясном бульоне с фрикадельками. Из тряпки — лифчик с бретельками. Из кошки — собаку. Из собачки — отличницу консерватории Марианну Аксэрт, из ее неумолчного шума — чистое золото невроза, расплавленное, тягучее. Ах, неврозики мои, цветики степные, что глядите на меня, темно-голубые? И о чем вопите вы в день веселый мая, среди солнечной травы нервами играя? Хорошо бы без неврозов, без психозов, но тогда и без творчества. Хорошо бы без творчества, да не хочется. Тетя Маня с моей мамой ругались на кухне. Ой, орала моя мать, визгу было-то! Истеричная была моя мама женщина. Довести до крику ничего не стоило. Бывало, соседки заведут, злые нехорошие, а мама моя кричит-распаляется соседушкам на радость.

Они решили поехать на теплоходе, они купили билет до Горького, в здании Речного вокзала — о, что это за здание, господа! Целая эра, эпоха, 30-е годы, серый асфальт, сзади длинная прямая река. И на берегу стоит длинный каменный корабль, у него высоченная мачта, а на мачте большая красная звезда. Звезда поворачивается вокруг своей оси под ветром, в стены корабля вставлены большие керамические тарелки, на них изображения первых советских строек, Днепрогэс, ранние советские самолеты: в облаках, с красными звездами на крыльях они совершают головокружительные виражи, из них выглядывают в самолетных очках и в шлемах знаменитые советские летчики: Чкалов, Байдуков… Согнув руку в локте и приставив ладонь козырьком к очкам, они глядят вперед, белозубо улыбаются, они видят в отдалении лет такого же белозубого Гагарина и серьезного Титова и эту бабу — как ее? — Терешкову. Терешкова несется ввысь в ракете. «Милая Валя, вы согласны стать моей женой?» — шепчет Валерий Чкалов. «Да, я согласна, родной». Ты мой берег, мой меховой воротник, мое сгущенное молоко! Я посажу тебя в ракету, и мы с тобой достигнем космической высоты, в высоте мы расстелим белую скатерть на круглом столе, поставим на нее желтые и красные розы, откупорим шампанское. И выпьем за здоровье Иры и Игоря, которые справляют свой медовый месяц, плывут по каналу Москва — Волга в комфортабельном белом теплоходе «Максим Горький», в двухместной каюте второго класса, он и она, налитые соком, страстные, горячие, как ватрушки из печки. Чем они там занимаются в каюте своей? Ясное дело, любовью. Они пыхтят от страсти, как два самовара, они целуются, обнимаются, шипя, вонзаются друг в друга, пронзают друг другу сердца и тела кинжалами, идут в ресторанчик и долго сидят в ожидании мучных оладьев с повидлом и жидкого чая с лимоном, и, наевшись, возвращаются к себе, и снова любовь, и поздняя осень в окне, тянутся ярко-оранжевые и густо-малиновые берега, начинает падать ноябрьский снег; кружится в воздухе белая пелена, а мы плывем по реке, а вместе с нами волны, волны, а за нами чайки, и вдруг прямо посреди реки из воды торчит церковь, только купол затопленной церкви, а где-то в Угличе или в другом приволжском городке я вижу на причале в толпе Марь Иванну Сарманову, она глядела очень задумчиво куда-то вдаль, одинокая и затерянная, но вся оттуда, из моего детства, пышнотелая еще и почти не изменившаяся. «Марь Иванна! Марь Иванна! Я это, я, вы узнаете меня?» Увидала, узнала, улыбнулась, замахала рукой.

О, Бауманская! Страшилище моих ночей! Там за стеной с одной стороны жили Дина со своим мужем, и каждый вечер, и уже в постели, и колупая ногтем обои, я слышала, как они воркуют. Он ее называл «кочка». Он говорил: «Ах ты кочка, ах ты кочка!» «Кочка» значило котичка. И раздавалось всякое пошмякивание, пошлепывание, постукивание, побрякивание, почесывание, поохивание, поахивание, зевота, смех, хихиканье, прение, мрение — «кочка» была очень довольна. Ее муж был бывший военный, Дина со своим мужем дружили с дядей Лозиком и его женой Магдой, Магдалиной Иосифовной. Потом дядя Лозик устроил Фридленда, мужа Дининого, к себе в гараж. Фридленд пошел повышаться по службе и стал начальником гаража. Лозик работал у него под началом. «Ах ты, моя кочка! Ах ты, моя кочка!» Постукивания, позвякивания, побрякивания, похрюкивания, утробное урчание, мурчание, фырчание — я живо представляла себе, что там происходит, колупая ногтем выпуклые обои, которыми изредка проползали жирные клопы. А с другой стороны, тоже было очень весело. Там, в другой квартире, совсем другая лестница, все другое, и мы не знали этих людей, не видели их, но мы знали о том, что они там живут, догадаться было очень легко, потому что там жила ярая пианистка. Познакомились потом. Узнали — девушку зовут Марианна Аксэрт. Эта Марианна Аксэрт была отличницей консерватории, она без конца барабанила по клавишам, с ума сходила от счастья, барабанивши. С утра до ночи она неистово колотила обоими кулаками по клавишам, была отличницей, старательная была девушка, красивая, румяная, здоровая. И вот она, вставши с утра пораньше, принималась колотить. Не было покоя в нашей комнате ни на секунду. Бум-бум-бум, трах-трах-трах. Все тряслось. Вся комната наша сотрясалась. Трясся стол квадратный наш, на нем трясся канделябр церковный, из этого канделябра была сделана настольная наша лампа под оранжевым абажуром. Шкаф трясся — в стиле модерн, плохонький, и стиль уже ширпотребный, разъезженный, расхоженный, в каждом семействе в те времена стоял эдакий шкаф, и в шкафу подпрыгивала посуда и дребезжала, а за стеной Марианночка Аксэрт дубасила нежными кулачками по клавишам, и дрожали клопы, дрожали семейные фотографии, все дрожало даже в соседней комнате, у Дины со своим Кочкой, с Фридлендом. Даже слышно было все через ихнюю комнату, в кухне. Звуки проходили неистовые, могучие, через две наши комнаты и оказывались в кухне, и дедушка Мендел не мог их заглушить, бубня свою Тору, держа ее на коленях кверх ногами. Словом, веселая жизнь. Когда к нам приходили гости, они имели счастье тоже послушать этот бесплатный концерт, бесконечный, неугомонный: пьесы Рахманинова, «Масляница» Чайковского (особенно «Масляница» Чайковского!); Бетховен, Моцарт — какие еще есть композиторы? Гайдн, Шуберт, Шуман, Майкапар, Черни. Какие еще есть композиторы? Соловьев-Седой, Римский-Корсаков. Мало ли на свете всяких композиторов? Чудовищное количество. Крамской, Репин, Суриков, Айвазовский Иван Иваныч — композитор известный, знаменитый, словом — могучая кучка. Очень старательная была ученица! Как она любила «Могучую кучку»! Как могучая кучка любила ее! И могучая марьянина жопа выдерживала могучую Марьянину устремленность, и могучие марьянины кулаки поддерживали взвешенный в нашей комнате невроз. И я со своей мигренью в постели вынуждена была наслаждаться вместо тишины чудовищными звуками «Могучей кучки», и этой могучей жопы, и этой могучей отличницы. Очень было весело. Поболеть спокойно нельзя было в комнате. Вот к нам приходили гости — они частенько приходили, это было принято часто ходить друг к другу в гости — и постоянными свидетелями этих гостей бывали клопы и «Могучая кучка». И гости наслаждались видом ползущих по стене красножопых тварей и услаждались бесплатной музыкой, которая щекотала им нервы, потому что спокойно нельзя было слушать эти оглушительные звуки. С тех пор я очень люблю тишину. Много лет моей жизни прошло под оглушительное дубасенье, под жуткие стуки. С одной стороны, тихонькое похрюкивание парочки этой любовной, а с другой стороны, вечные звуки, звуки, звуки. Марианночка весной открывала окно, и звуки заполняли весь наш двор, и соседний, и еще целую цепь соседних дворов. Но я, увидев в окне (она иногда высовывалась в окно) ее облик, я полюбила ее сразу, безоглядно. Она почему-то мне дико понравилась, так она мне понравилась, мне показалось, что она изумительная красавица, и несмотря на то, что я ненавидела ее за то, что она исполняла, полюбила ее при этом со страшной силой. Как она мне казалась хороша собой, необыкновенно, изумительно! Она казалась мне таинственным, потрясающим созданием. А я, девочка, которую она терзала своими нудными вывихами, казалась сама себе маленьким детским клопом, незаметным и ненужным, а она такой талант, такая неистовая, целеустремленная, и пианино у них не в пример нашему. Когда я скребла по нашему пианино пальцами, мне всегда было стыдно, что меня слышат за стенкой. Я старалась играть как можно тише, я была уверена, что очень плохо играю, а Марьяночке что было стыдиться, она не срамилась ничего, ведь она же была отличница самой консерватории! Шутка ли — попасть в консерваторию, шутка ли — стать там отличницей! И все это было на нашей шее, на моей шее, на шее моего отца, моей матери, которой, кстати, эта музыка совершенно не мешала, на шее моего брата, который тоже не замечал ее, на моей шее, которая наслаждалась с утра до ночи, с утра до ночи, с утра до ночи. О, Бауманская, страшилище моих ночей! О, постоянное воспоминалище! Ну тебя, не хочу тебя вспоминать, уйди из моей памяти на хуй, уйди из моей судьбы на хуй, как сказала та женщина. Но куда уйдет из моей судьбы улица, на которой я родилась и на которой прожила двадцать два года? Ничто не уходит из нашей судьбы, ничто, ничто, ничто. Даже мы сами не в силах покинуть нашу судьбу и не уходим из нее, а остаемся в ней навсегда, навсегда, навсегда, мы частичные сотворители своей судьбы, частичные ее исполнители. А сейчас дождь идет за окнами. И мы опять решали проблему: ехать ли на дачу? Страшно неохота ведь туда ехать-то, потому что дача темненькая, хмуренькая — то ли день был такой? Но далеко она больно. И здесь оставаться тоже очень неохота, надо менять обстановку, а здесь окошко пыльное, и тоже несколько все поднадоело. Один сынок мой, вечнозеленый, вечноменяющийся, мой сынок, мой сынок, мой сынок, мое разнообразие. А вдали видна наша церковь на фоне зеленых деревьев, а за церковью видны балконные дома, пятиэтажные и девятиэтажные, а за ними кирпичные, а за кирпичными высотные строительные краны.

У меня есть несколько двоюродных братьев и сестер. Про Алика, двоюродного брата со стороны отца, я рассказывала, а теперь расскажу про Гарика, двоюродного брата со стороны матери, Гарика Индина, сына тети Фани. Тетя Фаня, между прочим, мамина шибздоватая сестра, она жива и поныне, ей 85 лет, она носится по экскурсиям, полуслепая. Она главный член клуба пенсионеров, она устраивает благотворительные концерты, водит своих пенсионеров по зеленым лужайкам, по театральным спектаклям. Вечно они кучей гуляют по снегу, катаются на лыжах, острят, ходят друг к другу в гости, ухаживают друг за другом, читают стихи. Тетя Фаня, выйдя на пенсию, стала вести такую бурную жизнь. Благодаря ей она жива и здорова. Как личность тетя Фаня не представляет из себя ничего необыкновенного, она очень резка, неприятна… ну, о ней и говорить неинтересно — человек как человек, со своими дурными сторонами и, может быть, даже и хорошими. Может быть, у нее есть и хорошие стороны, я их лично не знаю. А вот сын ее Гарик — существо интересное. Был другой сын, Саша, но он умер в возрасте 23 лет. А Гарику сейчас 50. Он только что развелся со своей второй женой. Гарик — существо необыкновенное, он большой говорун и мастер поговорить на любые темы, он может рассказать вам, как сеют репу, как строятся атомные ледоколы, о том, что такое гравитация и координация и что такое аэродинамика, и о том, на каком уровне люди должны общаться друг с другом, и как устроены их тела, и как устроены их души. Гарик, когда его видишь, он болтает беспрерывно, и все это очень остроумно, и сам он ржет как лошадь. При этом мамаша его говорит, что дома из него слова не выжьмешь. Вот какой наш Гарик интересный тип. Он, когда был молодой, был очень уродливый, а чем старше становится, тем интереснее. Интересный мужчина. Он развелся с женой и стал совсем интересным мужчиной. Судьба у него скромная, он многого не добивался. Он преподает то ли математику, то ли физику, то ли радиотехнику. А когда умер его отец Яков Германович, Гарик так долго носил в своем портфеле урну с прахом своего отца, что совершенно свыкся с нею. Он носил вместе с урной пакеты молока, бутылки кефира, батоны, кульки с мармеладом, деловые бумаги. Он то ли не знал, что эту урну надо захоронить, то ли знал, но ленился, и времени у него вечно не хватало. Короче говоря, он так несколько лет таскал урну с прахом в портфеле, потом наконец подумал, что зря он таскает ее в портфеле, тяжело слишком таскать ее вместе с кефиром. Он урну выгрузил и поставил на шкаф. И с тех пор она много-много лет стоит на шкафу. И вот сейчас наш интересный Гарик развелся со своей второй женой и, должно быть, урну с прахом отца оставил у жены на шкафу, потому что он все оставил своей жене, а жена, видимо, уверена, что это обычная ваза, и поскольку каждая женщина любит вещи, и чем больше оставляет муж (а нормальный мужчина оставляет все; как говорится, настоящий мужчина уходит с одним чемоданчиком), так вот она, видимо, очень довольна, что и эта ваза осталась вместе с нею. «Ну, — думает, — может быть, на черный день загоню ее где-нибудь там на толкучке за пятерку, мало ли что». Вот такой наш Гарик, мой двоюродный брат. У него была, знаете ли, собака огромных размеров. Он купил ее на рынке, когда она была еще щенком. На птичьем рынке, там, где продаются кошки, собаки, черепахи, птицы. Он купил свою собаку и 200 грамм червей, которыми он хотел покормить своих рыбок.

Если подняться на лифте на последний этаж огромного сталинского строения, напротив планетария по Большому Садовому кольцу, то, выйдя из лифта, можно услышать за коричневой массивной дверью заливистые стоны скрипки и гул разнокалиберной, но, судя по всему, весьма элитарной толпы. Многие голоса говорят на нездешних наречиях. Другие перемежают хорошие русские слова с плохими. Третьи выражаются исключительно матерно. А скрипочки стонут, а сквозь стоны слышно рюмочное цоканье, чудные запахи жареной баранины и молодого картофеля, пряностей, красных маринованных помидорчиков, пупырчатых огурчиков, маринованного грузинского чеснока, принесенных с Центрального рынка, — скорее же, скорей позвоните в звонок! Ах нет, не звоните, дверь не заперта. Она приоткрыта. Если ты приглашенный, если ты художник, писатель, поэт или представитель иностранного дип. корпуса — входи, не стесняйся. Салон Ники Щербаковой. Очень веселенькая Ника с немолодыми вишневыми губами и плутоватыми карими очами выплывет к вам, окруженная стаей хищных поклонников, любителей дармового угощения, бородатых, неопрятных, гениальных леваков. Мужчин, а также абсолютно невероятных, каких-то экзальтированно-захрюстанных дам, метущих пол шлейфами юбок, перекроенных из ночных сорочек. В пятикомнатной квартире рыдают три скрипки. Гости с маринованными огурчиками в руках, с тарелочками а-ля фуршет сладострастно ухмыляются жареным цыплячьим ногам, нанизанным на вилки. Музыка бормочет что-то невнятное, рыдающее. Что-то архиправое. Что-то, что клеится к обстановке, как фантик конфеты «Ласточка» к картине Репина. В следующей комнате морщинистая пухлая дама одесского покроя, закатывая выпуклые бледно-желтые глаза с рыжими ресницами и брякая руками по клавишам, прорицает одесский романе. Потом течет плавная песнь на слова Есенина: «Ты жива еще, моя старушка?» Греческий дипломат роняет слезы на лакированную крышку пианино. Представитель баснословной авиационной английской компании окунает кусок шашлыка в ткемали и смачно жует. Стол покрыт множеством закусок. Все очень обильно. Модная московская рвань гуляет, гордясь соседством со знатными иностранцами. Иностранцы счастливы заглянуть в зоопарк, прямо за решетку — пантеры и тигры ручные, не кусаются, правда, некоторая жуть берет. Тут весь наш интеллект. Тут элита, черт подери! Тут громко орущий, картавящий, с масляным подбородком, с седыми кудрями Генрих Сапгир. Рядом пьет водку его жинка Кирка. Тут меланхолически поглаживает худощавое лицо князь Андрей Голицын. Тут с видом лукавого, но затравленного волка Виталий Стацинский, который вот-вот уедет на днях насовсем, поселится в Париже, купит дом, и в этом сюрреалистическом прогнившем на корню доме, где в полах зияют дыры, где с потолка свешиваются сталактиты плесени, он будет заводить пластинку Шульженко с песней «Я тоскую по Родине, по родной стороне…». Тут писатель Вася Аксенов, знаменитый, маленький, веселый, тоже намылился уезжать, но никто еще пока об этом не знает. Рядом с ним лупоглазый, чванливый актер Казаков в элегантном костюме, тут же нежная поросль московских концептуалистов — Никита Алексеев и прочие. Тут же пьяные оборванцы вроде Плавинского и Беленка. И все это — вернисаж выставки. Чьей? Моей и моего мужа, Игоря Яворского. А что ж за выставка такая и почему такое буйное празднование и ликование? А в маленькой комнатке на одной стенке мои рисуночки, в основном домики, а на другой — абстрактные акварели Игоря. Непонятно как-то. При чем тут дипкорпус? Однако меня все страшно увлекает. Я в восторге. Пьяный поэт Лен с плебейской рожей, при галстуке-бабочке, долго и настырно объясняется мне в любви. Возле моих картинок мелькают иностранные созвездия, в мои домики вглядываются гении и интеллекты. Вежливо хвалят, пьют водку. Смеются. Болтают. Жуют. Слушают скрипичные трели. И одесские песни. Ника спрашивает нас с Игорем, в какую мы ходим церковь.

И где мы собираемся справлять Пасху. Соседние комнаты увешаны работами московского авангарда. Кто-то из поэтов начинает завывать свои стихи. Ба, да это Фима Друц! Это он, мое сокровище. Отрада нежных детских дней. Он ноет и бубнит свои стишки. Сам-то он теперь не фунт изюма, он — руководитель известного в Подмосковье литобъединения. Растит вульгарные стихи и пестует сомнительную прозу. Отбубнивши, он предлагает мне участие в своей книге о московских знаменитостях. Он предлагает мне, известной всем Ирине Пивоваровой, написать о себе главу, или две, или три, желательно побольше. «А как поживает Рыжанская?» — спрашиваю я. «Я у нее бываю», — важно отвечает Фима. Греческая посланница захотела купить у меня рисунок. У Игоря покупают какие-то западные немцы. Когда я беседовала с греческой посланницей, в комнату втерлись, игриво похохатывая, два типа. На вид рядовые инженеры. Они стали делать вид, что глядят в окно, при этом неотступно следя за нашим разговором. «Ха-ха-ха, какой вид, какой вид! Боря, погляди, какая прелесть! Вова, тебе понравились эти работы? Мне очень, а тебе? А где вы учились (вопрос ко мне)? Извините, мадам (поворот к греческой посланнице). А кем вы работаете? А, да-да. Такой колорит, такая композиция! А Яворский — кто? Ваш брат, товарищ, муж? Он что, член МОСХа? Прелесть, прелесть, не правда ли, мадам? Боря, гляди, гляди. Вова, ну ты подумай! А где вы живете? А как зовут Яворского? Ну конечно, конечно, извините, мадам. Ирина, вы — прелесть, прелесть. Это правда, что вы детская писательница? Вы член союза? Извините, мадам, да-да, конечно». Они смешали меня с этой посланницей в одну кучу, сунули в какую-то кастрюлю, сверили, проверили, сварили. Позвонили, записали, зафиксировали, запомнили. Оценили, взвесили. Извините, мадам. Вы прелесть, Ирина. Вообще у всех, кто знает Нику, существует твердая уверенность. Хотя она уверяет всех в обратном. «Все говорят, я в КГБ служу. Но это неправда».

На вернисаже я стала свидетелем смешной ссоры малознаменитого, но именитого Андрея Голицына с неименитым, но знаменитым актером Казаковым. Возбужденный Андрей, приревновавший к Казакову Нику, что-то горячо доказывал ему. На что тот долго, мрачно молчал, а потом, не выдержав, брезгливо сбросил руку князя с лацкана своего пиджака и крикнул: «Что вы мне все пальцы тычете?! Все пальцы, пальцы!..» — и разгневанный ушел. Да, диковинный скандальчик учинил мне Игорь после вернисажа. Наутро он ехал в электричке со своими друзьями-концептуалистами и увидел еврея-переводчика Трахтенберга, которого он почему-то принял за князя Голицына («у него была аристократическая удлиненная челюсть…»). «Поглядите, это князь Андрей Голицын», — сказал Игорь своим друзьям. «Давай подойдем», — предложили друзья. Они подошли и заговорили о вчерашнем. «О-о, было изумительно, замечательно! — сказал переводчик. — Молодец, Ника, молодец. Иностранцев полно, жратва знатная. Люди потрясающие. Ирочка Пивоварова была, знаете? Симпатичная такая! Вы ее знаете, знаете? Как, вы ее знаете? Правда, интересная женщина?» Игорюша вернулся домой и рассек мне голову топором из-за этого еврея. Вот такие вот дела. Вообще Игоречек мой постоянно терзал меня всевозможными скандалами. Особенно в первые годы нашего брака. Когда был диковинно и страстно в меня влюблен. Однажды у нас разгорелся сыр-бор из-за того, кто сказал «А». Эта ссора так и вошла в историю наших отношений под кодовым названием «Кто сказал “А”?» Ночью Игорь проснулся из-за того, что я сказала «А». «Что ты сказала?» — спросил меня Игорь и разбудил. Я разозлилась, что он меня разбудил. «Что ты сказал?» — «Это не я сказал. Это ты сказала “А”».

— Я спала, я не говорила «А». Это ты сказал, что я сказала…

— Нет, ты сказала «А» и разбудила меня!

— Ты сам, видно, сказал «А» во сне.

— Хватит врать! Это клевета. Это ты сказала «А»…

И так далее, и тому подобное.

— Садитесь, пожалуйста, вы будете макароны?

— Нет, спасибо, я не хочу.

— Почему?

— Если можно, я поем немножко каши.

— Вы любите гречневую кашу?

— Нет, я не очень люблю гречневую кашу. В детстве меня всегда заставляли есть гречневую кашу. Я, знаете, всегда считала это своей повинностью. Меня мама заставляла, она говорила, что есть гречневую кашу — это очень полезно.

— Да, конечно.

— В ней очень много витаминов. Но я, знаете, тоже не люблю гречневую кашу. Ой, у вас крошечка упала на костюм. Какой красивый костюм. Вы покупали его или шили? Ой, знаете, мне с этим костюмом страшно повезло. Мы его купили, представляете? Да что вы говорите. Интересно, а сколько он стоит? Можете мне не поверить, но он стоил всего 65 рублей. Как, не может быть! Такой прекрасный костюм, и всего 65 рублей. Вот никогда бы не подумала. Вам так идет. Да, мне все говорят, он мне очень идет. А тут такая строчка удачная на воротничке. И так далее, и так далее… и тому подобное, и тому подобное. Меня всегда поражала эта бессмысленная бесконечность человеческих диалогов. С одной стороны, в этом есть приятный аромат жизненности: сидят две женщины, болтают о пустяках, обмениваются вежливостями. Но Боже мой, сколько вязкой пустоты, сколько бессмысленного словощелканья, обрыдшей скуки! Разве не должен один человек что-то сообщить другому, то, что тот, другой, не забудет через пять минут? Но поскольку я чувствую сомнительность этих рассуждений, вернее, их полную неправомочность, вернее, ведро скрытой в них раздражительности, кастрюлю яда…

Мы познакомились с Игорем поздней зимой, не помню, какого года, в темноватой, пропахшей табаком и роялем квартире. Он был с тетей. Тетя была широкозадая и большеглазая. У тети на лице четко сидели крупные круглые брови и большой нос. Она шутила и смеялась. «Какой молодой у нее любовник», — подумала я про Игоря. Он был тогда толстый, с мощной шеей. У него были здоровые кулачищи.

Игорь Яворский, середина 1970-х годов.

Он брыкался по комнате, подходя к картинкам и разглядывая их с напускным великодушием. «Упитанный, — подумала я. — Бугай. Вот стерва, какого молоденького заимела». Мне он не понравился. Эти большие желтые масляные глаза. Толстая шея, лысина. А Мнацаканова все шутила довольная. А Ирка Нахова, владелица комнаты, была тогда совсем молодая, лет восемнадцати, в квартире жил сосед милиционер, варил на кухне щи. Срать я на все хотела! Клопы бегают с бархатными подушками под мышками. Сбоку стоит голый мужчина, из револьвера целится. А баба глядит на картину. Ребенок срет на горшке. Срать я на все хотела!

Таперича, значит, так: он подошел, а она ему говорит: ты, говорит, не теряй последовательности, не забывай, что у Ирки Паховой дело было. А я говорю: а что было, а ничего и не было. Посидели и разошлись. А эта Мнацаканова, она пишет стихи. Заумные. На любые темы. В основном на загробные.

Лунные колики блики блякали блюкали

Крем-брюле…

Он на меня поглядел, но я не заметила. Я выпила чаю и ушла. А он подумал: грудастая баба. Симпатичная. Видно, спортом занимается. А потом мы уж встретились во второй раз, у Ирки, у той же. На Большой Грузинской. Там уже был другой коленкор. Там уже я была разведенная. И он поперся меня провожать. А по дороге сказала, что развелась. Намек, значит. Он всю дорогу болтал о каких-то мертвецах, о какой-то мрачности и жутко не понравился. А когда к дому подошли, я ему дала телефон. А к дому подошли — вроде ничего, симпатичный. Надо телефончик дать. Вот вам, говорю, телефончик, можем встретиться, в музей сходить. А я сразу поняла, что он сделает мне предложение, что он на мне женится. И мне стало от этого скучно. Он мне позвонил. Мне нужна радость со всех сторон.

Звоночки резвые звенели,

Я лежала в постели.

Смердело. Внутри. Смердело. Звоночки резвые звенели. Какая сложная жизнь. Сложная, слаженная. Сглаженная. Отлаженная. Вспоротая. Раскровавленная. На стекле пятнышки на нашем. След ладошки на пыльном. Клочок сероватой травки. Зажатой в руке, в кулаке. Камешек дымчато-серый. Видимо, коктебельский. Бежала я бегом по берегу. Вдоль санаториев. Вдоль дома отдыха. Вдоль нового пансионата. Аппассионата. Я бежала по холму, где запечатана могила Юнга, впечатывала в песок мои следы, песок перемежался с камнем, галькой, бесхозною галькой, некрасивою, серой, ничейной. Море выплескивало кусочки водорослей, куски черноватой мокрой прибрежной земли. Пробежались мои следы над черной землей, далее снова песок, снова камешки, ракушки, голые подошвы слегка увязали, зеленела осока строгая слева, ручей перебежчивый плелся, холодился, струился, плескался — помнишь, как мальчики на фото на фоне ручья застыли, хохочут. Животики голые. Падают. Штанишки короткие. Мальчики милые. Бедный Ремизов с обмороженными руками в госпитале в Оренбурге, как ему больно. Паша сидит за столом за машинкой. Я бежала по берегу, начались возвышения, холмики, скалы, покрытые ржавой пустынной травой. Было утро. Одинокий в рубашке зеленой, в коричневой грязной кепке, закидывал сетку в коктебельскую воду, ловил рыбу.

Чуть не споткнулась о веревочки тонкие на берегу. Мимо бегу. Дальше, дальше. Там, где пустынно. Там, где земля черна, солона, где я одинокому не видна, выскочу где из одежды, в воду втеку. Не бойся, под ногами — камни. Камни, камни, камни. Плыву. О, это изумительное забвение себя в воде! Это погружение в воду и в свою душу — и выход из души вовне, наружу, в холодноватую или теплую субстанцию, колышащуюся, дрожащую, плотную, колючую, мягкую — опускаю лицо, смотрю вглубь — темное золото, черное серебро. Пузырьки, пузырьки. Рука белая, как в тумане. Тело длинное и белое, как в тумане. Доплываю до большого, торчащего из воды камня, трогаю мокрый бок, оглядываюсь.

Плыву обратно.

Люди уходят, и больное место затягивается, как ранка на руке: кровоточило, саднило, страшно болело. Глядишь, кровь перестала идти, гноя все меньше, появляется грубоватый рубец, заменяется нежной кожицей, впадина зарастает, невинное белое забвение покрывает ушедшую боль. Даже трогаешь, надавливаешь, щупаешь: болит? не болит? Странно, неужели прошло? Прошло.

Умер человек много лет назад. Когда он был жив, разве приходило в голову, что можно прожить без него? Конечно, можно было, но думать об этом не хотелось. Думать об этом было невозможно! В полной возможности смерти была полная ее невозможность.

Это был человек немолодой, седой, с вьющимися легкими волосами. Насколько я помню, почти всегда он был пьян, что сообщало некоторую таинственность, отделяло его от земли и от нас, грешных, тяжелых и полных заботами, и помещало в несколько возвышенную плоскость, как бы облегченную, он как бы летал не слишком высоко над землей. Он пел. Пьяный пел. Не тяжело, угрюмо пьяный, а так, навеселе. Всегда навеселе. Насколько я помню. Он приходил к нам на Новокузнецкую, где мы с мужем снимали комнату, поскольку нам негде было жить тогда, вся мебель была в чехлах, сероватых, парусиновых. Диван в том числе. Он садился на диван, собирая под собой гармошку мелких серых складок, и пел. О чем — неизвестно. Он пел по-еврейски. Примерно это звучало так: «Бум, бум, бум. Трала-бала-лай. Лай-лай-тралай-трала-балалай». Почти все на одной ноте. Непонятная была песня: то ли грустная, то ли веселая. И непонятно было: то ли грустно ему, то ли весело. Теперь-то мне понятно, что люди не пьют, когда им весело, и поют, когда им грустно.

Потом он начинал читать стихи. Тоже по-еврейски. И трудно передать ощущение от этих звуков непонятной речи, как будто цепенело все вокруг: комната, трюмо, чехлы, чехлы, чехлы на креслах, на диване, даже на абажуре. Трещина, пересекающая по диагонали индонезийское посольство напротив. Комната цепенела, свет цепенел, пыльные обои, грубый хозяйский шкаф с большим зеркалом, где отражался поэт с закрытыми глазами, откинувшийся на спинку дивана, положивший ногу на ногу и медленно перебирающий в воздухе пальцами, как будто трогая невидимые клавиши….

А вот мы ползем втроем по улице. Он, поэт, старый человек, и мы, почти дети, влюбленные друг в друга и в него. Падает снег, он открывает рот, и слова тяжело вылетают и кружатся вместе со снегом, и длинная полость слов вылетает из теплого рта и, смешиваясь с холодным воздухом, оседает на землю.

Холодно и горячо. Зной его темной крови бьется в черных блестящих зрачках, в синих жилах на руке, в долгом картавом «р». Да, я помню эти медленные и тяжелые стихи поздним вечером и их медленный, тяжелый русский перевод.

Умер столяр Абрам Гирш.

Вот он лежит на столе

и руки его, как сучки,

и ноги, как топорища без топора.

Он нас, кажется, любил. Особенно моего мужа. Муж иллюстрировал его стихи, и иллюстрации ему очень нравились. Кроме того, он ему, кажется, кого-то напоминал: то ли сына, то ли племянника. А может быть, ему просто было приятно бывать с нами, потому что мы были страшно молодые, бедные и незамутненные еще житейскими заботами. Мы знали, что он пишет стихи по ночам, в кухне — в комнату его, видно, не пускали. Там царила «мамочка», его жена, Лидия Сергеевна. Страж домашнего уюта и мещанской благопристойности. Однажды мы пришли к нему домой, где увидели его в неподобающей роскоши домашних растений в глиняных горшках, циклеванного пола, тюлевых занавесок и картин, изображающих восход солнца где-то над Средиземным морем в желтом багете. После мы все-таки удрали в кухню, где было попроще, и он рисовал нам на бумажке портрет дамы с лисицей на шее, причем лисья мордочка была повернута к зрителю, а лицо дамы — в противоположном направлении.

Дорогая Маша!

Я получила от тебя письмо, все в милых цветочках, как это ты умеешь, — в середине буковки, вокруг цветочки, можно их поменять местами, тоже будет хорошо.

Я обещала тебе ответить. Попробую, не знаю, что получится. Думаю, что и письмо толком не смогу написать, потому что ни фига вообще не могу сейчас, маята во мне, дорогая ты моя, маята, суета, пыль столбом, какой-то пыльный буран. А отчего? За что, за какие грехи это нашло на меня, накатило и не съезжает, село на голову, как черная туча? Наказание прямо. Поэтому, знаешь, уж если я тебе написать обещала, так напишу, но ты уж не обессудь, буду пороть ахинею, все, что на ум придет. Чтобы ты не подумала, что я тебя не помню, не люблю, вот тебе мои слова в конвертике, не сердись, если они тебе не придутся, покажутся адской пустотой.

Передо мной подоконник. Белый, чистый. За стеклом — зима. Белая, тяжелая, опостылевшая. Никогда так долго не тянулась эта нудная стылая песня, никогда так много не выпадало снегу, а он все идет, сыплется, падает, черт его дери, он всю душу мне засыпал. Я закрываю глаза — черно, открываю — бело, закрываю — бело, открываю — черно. Только работа имеет смысл, только сознательный труд, дисциплина — стук-стук-стук на машинке, только мчишься, мчишься, бежишь по накатанной лыжне, по ласковой скользской, глядишь вперед и в себя, и по сторонам и ничего не видишь, — и все знаешь, и не зря живешь, время не убегает, не тает, оно твердеет, странным образом превращается в маленькие черные буквы и в строчки, и во что-то живое, Боже мой, что имеет смысл. Бред я порю, моя дорогая, но мне невыносимо болтаться так и дальше, не черта не делая, пребывая в прострации и не зная, как из нее выкарабкаться.

Я даже, знаешь, на хитрость пошла. Решила сама себя обмануть. Думаю, дай-ка спрошу, как это у других бывает, вот такая вот творческая пустота, этакий, как это называется, творческий кризис, что ли? И как из него выползти, как убежать из этой серой тюрьмы на Божий свет?

Тут есть один, мой коллега, детский писатель Иванов Сережа, примерно моих лет. Я его отвела в сторонку, говорю ему: Сережа, ты можешь дать мне совет? Он, по-моему, немножко испугался. У него вообще слегка вид испуганный. Он парень здоровый, но вид почему-то довольно робкий, даже как бы заикается. Но это к делу отношения не имеет. Мы вышли в коридорчик из столовой, сели в кресла. Солнышко светило в стекла. Зеленые растения пылились рядом, весьма казенные, китайские розы, пышные такие и скучные, в деревянном ящике. Писатели ходят в тренировочных штанах, все полный о’кей, все сытые, пообедавшие, да и сама я бульончик съела с пельменями, с ушастыми, сырники какие-то, компот, Господи, почему это все так обрыдло? Почему такой тоской веет из стакана с желтоватой сладкой жидкостью? Почему все так однообразно? Почему так неинтересно мне все, так заранее известно? А потому, что бесы, дорогая, кусают меня в задницу, потому что это не по-божески, надо радоваться, от счастья выть, что компотик этот на столе, что за окном сосульки мощные и февральское солнце, светит же в конце концов, оно светит, светит, и мы живем, ведь не в могиле же валяемся. Вокруг, слава Богу, люди ходят, плохие, хорошие, умные и дубари, все как в жизни, только как в ней. А вон и самолет летит, пролетает между верхушками елок, и в нем тоже люди, и на деревьях снег, на березах, на соснах, а между деревьями зеленоватый деревянный дом. Это все прекрасно, дорогая Маша, надо подскакивать, плакать от радости, вот он — дар, вот она — жизнь, на снегу — розовато-оранжевые полосы между кустами, ах, как хорошо, так отчего же тоска, моя милая Маша, отчего такая горечь, такая чернуха у меня в том месте, в котором бьется и вопит моя неспокойная, моя изъеденная сама собой, вечно встревоженная и не знающая покоя, душа?

Однако, мышка моя, мы отвлеклись несколько.

И вот мы сели с Сережей в кресла. Я ему говорю: «Ты подвинься, разговор будет интимный». Он опять испугался — ну, думает, что же это начнется сейчас, господа? Женщина выдаст, видать, что-нибудь уникальное — признается в любви моему другу или мне или что-нибудь в этом духе. Но он, милашка такой, сел и принялся меня слушать. Я говорю ему: «Сережа, я полное говно. Я хочу работать, но у меня ничего не получается. Все, к чему я прикасаюсь, лишается смысла, проще говоря, у меня не клеится моя жалкая литература, стишки не пишутся, рассказы не льются, двух строчек не могу склеить, что делать, а? Скажи, ради Бога! Помоги. Может, ты знаешь, чем можно с места стронуться? Какой звук произнести? Что шепнуть? Промямлить, выдохнуть?» Учти, моя милая, что все это я говорю человеку, с которым едва знакома, который мне не друг, не сват, а так, отдаленный как бы приятель, что ли, да и даже приятелем назвать трудно, слишком сильно сказано, вот гуляли как-то несколько раз тут же, в Переделкино, по дорожкам, поболтали о том, о другом, вот и вся дружба. Но что-то в нем есть детское, в этом человеке, что-то расположило меня вот на этакую откровенность, может, то, что он заикается? Не знаю. Во всяком случае, заикается он весьма по-человечески. Я почему-то думаю, что если человек заикается, то у него должна быть какая-то своя боль внутри, вроде как у того, кто плохо слышит. Но это, конечно, необязательно.

Сережа, надо отдать ему должное, выслушал меня внимательно и даже как бы разволновался. Он стал мне советовать: пиши то, делай так-то. Он сказал, а ты пиши просто так, пиши, что хочешь. Это же так просто! Ничего себе просто! Тут у меня прямо чуть слезы не потекли. Человек участвует, проявляет жалость. Это, собственно, видать, мне и нужно было, чтобы меня пожалели. Вот, мол, бедная она, ей, конечно, плохо. Но, с другой стороны, не совсем понятно, что ей нужно, может, она и придуривается. Машенька, мне и самой не совсем понятно, что мне нужно, может, я и придуриваюсь. Я придуриваюсь, Машенька! Я придуриваюсь! Если бы я точно знала, что мне нужно, я бы не ломала эту комедию. Я ломаю ее, я устраиваю спектакль, мне хочется движения, заострения, пусть комедии, пусть трагедии, но выраженной человеческими словами, потому что они, как воздух, потому что они, как жизнь… Когда ты говоришь с другим человеком, ты совершаешь великий процесс обмена, ты участвуешь в общем круговороте. Ты уже не сам по себе. Короче говоря… Ой, какая банальщина, Господи! Вот поэтому я и не пишу, боюсь писать, потому что как доходит до дела, начинаю отчего-то торжественно вещать прописные глупости. А отчего это, так и сама не понимаю. Хотя внутри как бы и понимаю все, вроде умной собаки.

Пока мы так славно беседовали и я, уже прослезясь от жалости к себе, продолжала доказывать Сереже, какая я бедненькая — что вот, мол, все вы писатели, а я одна ничего не умею, — подошел Миша Рощин. Он шел себе обедать. Проходил мимо по коридору своей обычной слегка расслабленной, вялой, элегантной и немного порочной походкой. «Здрасьте, Ирочка, — сказал он. — Что это вы тут сидите?» — «Да вот беседуем, — сказал Сережа. — Присядьте, Михаил Михалыч». Миша в синем свитере, оборотил к нему розовое, сильно морщинистое лицо, вяло и устало сказал: «Да я вообще-то хочу есть. Мне бы пообедать. Я сегодня много работал и устал.» Но, однако, сел отчего-то в соседнее кресло, этот вялый, непостижимый, мягкий Миша, еще одна человеческая загадка среди многих человеческих загадок. Он сел в кресло и беспредельно спокойно, вяло и элегантно обратил на Сережу непостижимый взгляд, полный то ли печальной усталости, то ли усталой печали. Нас стало трое. Мы образовали треугольник. Двое мужчин и одна женщина, мы сидели на равном расстоянии друг от друга. Радостный плотный Сережа в темно-бордовом, Миша в темно-синем, я в серо-голубом. Это было странное соединение. Расстояние между нами было точно так же далеко, как и близко. Мы видели видимое нам и слегка угадывали невидимое. Я думала: когда это они успели познакомиться? Видно, Сережа общителен, о Мише этого никак не скажешь. Миша вроде и прост, а вроде бы и барин. Он как бы вроде простой барин. Простой, ласковый и безразличный барин. С болью, с болью, барин с усталой давней болью. А Сережа? Что же Сережа? Сережа вроде бы простой малый, душа парень, но ведь и это не совсем так. Не совсем это так. Сережа — здоровяк, а почему же он тогда заикается? Сережа сказал, приветливо заикаясь:

— Вот, Михал Михалыч, как вы думаете, как быть в таком вопросе? У меня есть один знакомый. Он жалуется, что ему не работается, не пишется. Спрашивает у меня, чего делать? А я и не знаю. А вы как думаете?

— Не пишется и не пишется, — сказал Миша. — Раз не пишется, и писать нечего.

— Но это его мучает, — сказал Сережа.

— Раз мучает, пускай пишет, — сказал Миша. — Чего зря мучиться?

— Вот как говорит писатель, — сказала я. — Сидят двое счастливчиков и не представляют, какие бедные барашки бегают по свету. Значит, Миша, как я поняла, вам всегда пишется, верно ведь?

— Да прямо не знаю даже, как бы успеть все записать, — вяло сказал Миша. — Времени не хватает.

Спазм зависти перехватил мое горло.

— А вообще-то мне тоже не пишется, — сказал Миша. — Вот вроде хочу написать что-то очень важное, а пока подберусь, время пройдет, и глядь, это важное уже вроде и неважное стало совсем. Прямо чепуха какая-то. Вот и сидишь, не знаешь, что делать.

— Значит, вам тоже бывает тяжеловато? — спросила я, слегка приободряясь.

— Еще бы, — сказал Миша. — Это Льву Толстому хорошо было. С женой, с Соней поругается, раззадорится, на лошади поездит, нажрется гречневой каши, и Анну Каренину тебе, пожалуйста, за три месяца выдаст. Потом, правда, переписывает сто раз.

— Хороший сюжет, — сказала я.

— Да, ему хорошо было, — сказал Сережа. — Никаких проблем.

Мы все радостно засмеялись.

— А я не так пишу, как Лев Толстой, — сказал Миша. — Мне вообще хуже. Я без черновиков пишу. Можно сказать, набело. То есть если у меня предыдущая строчка плохо сделана, я вообще дальше писать не могу. Поэтому я черновик просто выкидываю. Напишу строчку как надо и выкидываю черновик.

— А я с черновиком, — сказал Сережа, вежливо удивляясь Мишиному своеобразию. — Хорошо все же быть писателем, пишешь себе!

— Ага, — сказал Миша. — Интересно все-таки у Толстого получалось. Он начинал по-одному, а кончал совсем по-другому. Только клочки от старого оставались. Я сличал. Ничего общего. Разные вещи. Ну я пошел, однако. Есть охота.

Милая Машер, я продолжала бы нести тебе треп в таком же духе, но мне тоже уже охота отвалить. Устала я. Поспать, что ли? Ну, дорогая, пока, моя милая. Ты помни, что я люблю тебя, и прости мне, пожалуйста, весь этот сумбур. Не знаю, было ли тебе интересно. Думаю, вряд ли. Однако лучше что-то, чем ничего. И в молчании не всегда есть смысл. И сквозь бестолковое жужжание пчелы иногда, глядишь, и пробивается другой, не менее понятный, но почему-то не менее важный звук.

Вот вам рассказ, как она чуть не умерла в двадцать два года. Могла погибнуть по собственной глупости и по стечению странных обстоятельств, но не погибла, слава Богу, а осталась жива и невредима, что долго приводило ее потом в удивление.

В тот вечер она собралась к брату в гости. Просто так, от нечего делать. Настроение хорошее, погодка славная, довольно тепло, кажется, была майская весна. Вечерело. Она вышла из квартиры, спустилась по лестнице со второго этажа. Дом, где она жила, был четырехэтажный, довольно высокий, старинный, бывший Институт благородных девиц. Снаружи он оставался еще с тех, прежних времен довольно-таки привлекательным, строгим и благородным видом напоминая собой хорошо воспитанную, мягкую классную даму, имея строгие и сдержанные украшения, как то: резные фронтончики, небольшие колонны, лепные украшения, а главное, редкой приятности входную лестницу, пологую, каменную, с небольшими расстояниями между ступенями. Благородную лестницу. Лестницу интеллигентную, не утомляющую, не вызывающую натуги ни при спуске, ни при подъеме.

Она спустилась со второго этажа и по привычке остановилась на площадке между вторым и первым. Тут она всегда останавливалась. Вернее, иногда останавливалась, воровато и стыдливо озираясь, не идет ли кто сверху или снизу, а иногда, закрыв глаза, без передышки мчалась мимо больших сакральных изображений на ярко-синей стене между вторым и первым этажами. В этот раз она остановилась. На стене над желтоватыми каменными благородными ступенями, слегка выщербленными с тех, бывших времен, когда по ним ступали мягкие башмачки благородных девиц и начищенные до блеска сапоги высшего начальства, было нарисовано красной масляной краской огромное влагалище с раздвинутыми в стороны, внезапно обрубленными ногами и с черными прямыми волосами, поднимающимися дыбом с паха. Рядом нарисован тоже огромный, направленный в сторону влагалища раздутый красный член со свисающей мошонкой. Под ним было написано кривыми печатными буквами: хуй, под влагалищем: пизда.

Изображение отличалось притягательной силой. Оно было ужасным и привлекательным. Она остановилась, подняла голову. При свете грязной тусклой электрической лампочки гигантский член на стене ожил, начал пыхтеть, раздуваться и шевелиться, раскачивая то странное, что было подвешено под ним. Член вибрировал и издавал зловоние. Влагалище кровожадно распахивалось и ухмылялось. Глядеть было очень страшно. Долго не выдержишь. Она закрыла глаза, помотала головой и бросилась вниз.

На улице было все в порядке. Прохожие, густая толчея, квадратные красные, яростно дребезжащие трамваи. Метро рядом, пройти несколько шагов налево, лавируя между людьми. Идти приятно, легкая одежда уже сменила зимнюю, на ногах желтые остроносые замшевые туфельки, краса и гордость, только что купленная в комиссионке возле Курского. Она поглядывала на свои туфельки и радовалась их легкости и своей молодой длинноногой легкости тоже. Сейчас она приедет к брату, похвалится его жене удачной покупкой, они будут пить чай, весна на улице, весна, весна на улице, весенние деньки, как птицы заливаются трамвайные звонки. Народ торопится в метро. Тут у входа всегда толчея особенная. Метро «Бауманская». Родное метро, возле, прямо сказать, и родилась. Она живет во дворе рядом с метро. Под домом ходят голубые поезда. Кровать, на которой она спит со своей матерью, трясется, когда под домом идет поезд, и вся комната трясется, и вся их общая многосемейная квартира с соседками Марьей Иванной, Марьей Соломенной и Магдалиной Иосифовной с их мужьями и детьми трясется тоже. И все соседки трясутся в кухнях и на кроватях, и их мужья в сортирах и за столом, и их дети вместе со своими школьными учебниками и на горшках. Дети, кстати, были только у Марьи Иванны. Сережка и Витька. Сережка постарше Витьки года на два. У него из уха вырастала длинная, тонкая, нежная мочка, и был он, Сережка, худой, бледный мальчик с косой светлой челкой на лбу. Витька же был ребенок визгливый и вредный, бил старшего Сережку и обожал сидеть на горшке, наводняя всю их шестнадцатиметровую комнату, выходящую окнами на улицу с оглушительным трамвайным лязгом, мерзкой вонью, от которой сам он получал видимое удовольствие. Он никак не желал сползать с горшка, сколько его оттуда ни стягивали. Он вопил и брыкался, а когда его оставляли в покое, ездил на горшке по комнате, собирал раскиданные по полу игрушки, обкладывал себя ими и часами, приклеившись жопой к горшку, любовно раскладывал вокруг себя кубики, зеленых мотоциклистов на красных мотоциклетках, вялых расхристанных куколок и прочую детскую дребедень.

Она вошла в метро, не глядя по сторонам. Чего глядеть, пусть глядят на нее, она девушка красивая, высокая, стройная. На ней, кроме новых туфелек, новая, приятного болотного цвета шерстяная кофточка. На кофточке воротничок, очень миленький, на воротничке две тонких белых полоски по краю, а у самой шеи две маленькие белые пуговки, не для застегивания, а так, исключительно для украшения, очень маленькие нежные пуговки, приятно поглядеть, такие нежные и так к ней идут, очень идут к ее нежной длинной шее и мягкому подбородку. Она девушка красивая, ничего не скажешь, очень симпатичная девушка, высокая такая, стройная, мало таких приятных девушек по улицам ходит. Снизу на кофточке тоже по краю две длинные белые полоски. Кофточка со вкусом. Тоже в комиссионке куплена, в магазине такую не достанешь, да, оказывается, такой зеленоватый болотный цвет ей к лицу, очень даже. А туфельки вообще просто прелесть. Они такие светлые, почти одного цвета с чулками, от этого ноги кажутся еще длиннее.

Она уже взяла в кассе билет за пять копеек, тут к ней обратился какой-то парень, что-то сказал, она не разобрала. Она сказала удивленно: «Что?» — и поглядела на этого парня. Парень был в синей куртке и держал что-то в руках, завернутое в газету. Он сказал: «Девушка, вам не нужна импортная вещь?» — «Какая вещь?» — удивилась она. «Вы не торопитесь? — сказал парень. — А то я вам показать могу. Очень хорошая вещь. Английская». При словах «английская вещь» сердце у нее екнуло. В те времена, в конце пятидесятых, в Москве еще очень мало было импортных шмоток. Одеты все были весьма убого, только «штатники» и «фарцовщики» ходили в заграничном, так что можно понять, при словах «английская вещь» ее девичье сердце затрепетало.

— Ну покажите, что там у вас? — нетерпеливо сказала она.

— Здесь неудобно, — сказал парень. — Отойдем.

Они отошли в сторону от кассы, но парень тянул к выходу из метро, и она пошла за ним, удивляясь, что английская вещь так непрезентабельно завернута в простую советскую газету, причем довольно старую и растрепанную. Вот они вышли из метро. Оглядываясь, парень развернул газету, там лежало что-то невзрачное, какое-то беловатое шитье, то ли красноватое, она уже не помнит. «Нет, спасибо, — сказала она. — Мне не нужно». И хотела пойти, но парень ее остановил. Он сказал: «Девушка, у меня есть очень хорошие вещи, только они не здесь. Я сюда побоялся принести, ну вы понимаете». — «Да конечно, — сказала она с готовностью понимания, — но мне надо идти». — «А вы далеко живете?» — «Нет, недалеко». — «А где?» — «Да здесь, рядом». — «Тогда пойдемте, я вам покажу, что у меня есть. Махеровая кофточка, красная, французская, закачаетесь. Ну и другое кое-что. Чулки американские со стрелкой. Это я сюда так просто принес, для виду. Здесь опасно, ну вы понимаете». Опять он взывал к ее пониманию. «А как вас зовут?» — сказал он. «Неважно», — сказала она. «Пойдемте, девушка, тут рядом. Вы такая симпатичная, вам пойдет». — «А куда идти-то?» — «Да ну совсем близко, в соседнем переулке, дом двадцать». Она как дура пошла за ним. Чего она поплелась за ним? За этим незнакомым, довольно подозрительным типом, который не глядел в глаза и как-то довольно странно усмехался. Почему она пошла за ним? Она вовсе не была какой-то особой тряпичницей, шмоточницей, довольно-таки скромная девушка, интеллигентная, из скромного советского трудящегося семейства.

Но тут чем-то запахло, какой-то непонятностью, какой-то будоражащей неясностью, что-то странное, дразнящее ударило ей в ноздри, как будто ей сделали укол наркотика, будоражащего и одновременно притупляющего все опасения. Она тащилась за этим парнем. Молча они шли по темнеющей улице, завернули куда-то, потом еще куда-то, она уже не понимала, где идет, и ей почему-то было смешно и весело. «Попала в приключение, — думала она. — На черта мне американские чулки? На черта махеровая кофта? Да у меня и денег с собой нет. Это все очень странно. Почему я иду за этим фарцовщиком? Куда он меня тащит? Что это за места? Не узнаю. Но раз иду, надо идти, поворачивать уже неудобно, этот тип подумает, что я испугалась». «Послушайте, у меня денег нету, — сказала она. — Я у вас не смогу ничего купить, только зря вам голову морочу». — «Потом отдашь», — сказал он не оборачиваясь.

И вот они вошли в большой темнеющий двор. Откуда-то появились еще двое. Выделились из темноты. Приветствовали того, оглядели ее. Она не помнит, о чем они быстро переговорили друг с другом. Да она и не разобрала. Перед ними оказалась дверь подъезда. «Вещи там, дома, — сказал первый. — Надо подняться». Ей стало не по себе. «Боишься, что ли? — сказал кто-то из них. — Тогда не ходи», — и хмыкнул.

«А чего мне бояться?» — сказала она. Ей было неловко показать, что она и в самом деле боится, но и в то же время как-то неудобно показать людям, что она боится их. Ей перед ними было неудобно, как бы они не подумали, что она может плохо о них думать, вот что. Вот ведь дура какая. На свете еще, наверно, таких дур не бывало. Таких деликатных, таких интеллигентных дур. Она побоялась обидеть чужих людей своими мыслями и поэтому, уже полная страха и нехороших предчувствий, стала подниматься по крутой лестнице, которая, как она вскоре поняла, оказалась лестницей черного хода, поскольку на площадках стояли повсюду в темноте мусорные ведра. И все-таки она шла, поднималась с этажа на этаж, и спереди шел один, а сзади двое или трое, ей уже невозможно было, как ей казалось, убежать. Черный ход. Если и крикнешь, не услышат, не откроют. Только кошки шныряют, да мусорные ведра поблескивают крышками. Веселенькое дело.

Она шла уже как обреченная. Шествие происходило в полном молчании. Она уже понимала, что если крикнет, то ей зажмут рот. Так они поднимались, наверное, пролетов семь. В почти сплошной темноте. Она еще попыталась о чем-то бодро у них спросить: где же, мол, ваша квартира, или еще что-то в этом роде. Так же бодро ей ответили. Да сейчас придем. И тут она поняла, что ее ведут на чердак. Это открытие ее уже не поразило. Парни распахнули перед ней маленькую железную дверь, которая, кстати сказать, уже была открыта, и ввели в просторные чердачные апартаменты, где сбоку стояла одна железная койка, покрытая брошенными на нее грязными одеялами. Кроме койки и тусклой электрической лампочки, свисающей сверху, она не заметила ничего. Но, видимо, был еще стол. Не мог не быть. И на столе пустые бутылки. Не могли не быть.

Кто-то из мужчин развернул сумку с грязными скомканными тряпками и сказал: «Выбирай». — «Мне ничего не нужно, — сказала она. — Отпустите меня, пожалуйста». Они засмеялись. Их было трое или четверо. Нет, кажется, все-таки трое. Самое странное, что их предводитель был еврей. Это ее очень поразило. Не тот, который предлагал ей шмотку возле метро. Он подошел уже во дворе, деловой, энергичный и даже как бы довольно интеллигентный, по крайней мере ей так показалось, и сразу взял дело в свои руки. Частично из-за него она постеснялась с ними не пойти. Немыслимо было предположить, что от еврея можно ждать чего-либо худого. Во всяком случае ей это не приходило в голову.

— Так, — энергично сказал еврей, — с кем из нас ты останешься?

Очень странно, но именно эта фраза поставила окончательно для нее все на свои места. До этого она, видно, все-таки на что-то еще надеялась. На еврея этого, что ли?

— Пустите меня, — сказал она. — Я ни с кем не останусь. Вы что, насильники, что ли?

Они грубо захохотали. Один еврей лет двадцати восьми, по одежде смахивающий на штатника, другой здоровенный малый неопределенного вида, но никак не бандитского, и третий, тот, что стоял у метро, внешность его совершенно испарилась из ее памяти.

Она поняла, что попалась. Она поняла, что на еврея нет надежды. Она поняла, что все. Конец. Никаких особых мыслей не было. Все было очень просто и ясно. Она оглянулась, увидела в углу небольшое распахнутое окно, вырвалась из их рук и бросилась к окну. Мигом она влезла на подоконник, вот уже она, молодая, длинноногая, в новых плоских туфельках, которым она для красоты пришила по переливающе-сверкающей чешской бусинке, бежит по коньку крыши, по самому краешку крыши, не огороженному даже самой малой решеткой, останавливается и глядит сверху вниз, в темный, совсем темный двор, почти ночной уже двор, куда она сейчас прыгнет. И странно, что нету страха. И даже как-то смешно немного. Вот, мол, какая дурацкая ситуация. Надо же! Вот не знала, что так бывает! Просто чушь собачья. Бред какой-то. Страх пришел позже.

Они все тоже бросились к окну. Их головы смутно виднелись в распахнутом его темном проеме. Один даже попытался вылезти на крышу, но, видно, испугался и раскорякой полез обратно. Они стали ее звать: «Ты что, сдурела?! Иди сюда. Не бойся, мы тебя не тронем». Но она не шла, а, схватившись за какую-то трубу, смотрела вниз и по сторонам. Вот сейчас… И в то же время ей не верилось. Они там, в окне, видно, сильно перепугались. Кто-то снова попытался полезть в окно и снова не решился — такие уж они были смельчаки. Приглушенными голосами они стали обещать ей, божиться, что не тронут. «Сумасшедшая ты девка. За кого ты нас принимаешь? Мы тебя и пальцем не тронем. Очень надо с тобой такой связываться».

Все это было опять довольно смешно. Чувство юмора почему-то не покидало ее в этой чудовищной пиковой ситуации. «Умора, — думала она. — Это ж надо же, как они боятся! У них даже голоса дрожат. Тоже мне, насильники. Смех и грех». Она сказала детскую фразу, опять внутренне усмехнувшись ее полной нелепости, нет, она не усмехнулась, она расхохоталась прямо-таки, услышав свои слова.

— Дайте честное слово, — сказала она. — Дайте честное слово, а то я спрыгну.

— Честное слово, — залопотали они в окне, обрадовавшись. — Старуха, честное слово тебе даем, — их голоса немного дрожали. И вот она лезет обратно в окно. Ей подают руки, ее обхватывают, снимают с подоконника. И тащат к постели.

— Сволочи! — кричит она. — Паразиты! Как вам не стыдно, вы мне честное слово дали! — Она дерется с ними, яростно отбивается. Один из них сдергивает с нее сумку, роется в ней. Двое валят на койку. Она вопит, орет благим матом». Надо кричать, — думает она. — Так будет лучше». И она кричит, хотя сроду не кричала так, в полный голос. Орет: а-а-а! а-а-а! Ей хотят зажать рот, но она мотает головой и вопит, как резаная, продолжая неотступно внутренне за собой наблюдать и отдавая дань полной абсурдности, ирреальности, но в то же время вещественной плотности происходящего.

Краешком глаза она видит, что еврей вынул из сумки ее студенческий билет и читает его. «Студентка, — говорит он. — Ребят, вы потише, она студентка. — Чего орешь? — говорит он ей. — Целка, что ли?» А между тем двое уже задрали ей юбку, и один пытается сдернуть трусы. Она не знает, что такое «целка». «Я девушка, — говорит она жалостно. — Не трогайте меня», — и принимается (это она помнит очень точно), принимается громко и театрально рыдать. «Так надо, — думает она. — Так надо. Так надо». «Рап-по-порт Вера, — по складам читает еврей. — Студентка. Ребята, она целка, — говорит он. — Туда не надо. В ноги давайте». Она не понимает смысла фразы или, может быть, уже догадывается, но продолжает кричать и рыдать. — «Что это значит, “в ноги”», — думает она.

«Чего орешь? — говорит кто-то из них угрожающе. — В рот захотела? Можно дать». К счастью, этого она вообще не понимает. Она думает: «Дура я, дура, какой был хороший Юрка Чибалашвили! Почему я ничего себе с ним не позволила?» Далее происходит все быстро и непонятно. Двое ложатся на нее по очереди, обливая ей ноги чем-то теплым. Еврей наблюдает за исполнением. «Эй, мурло, не лезь, — напоминает он. — Целка она. Под вышку захотел?» Сам он, кажется, вообще отказывается от удовольствия. — «Не стоит», — объясняет он. Потом он протягивает ей сумку со студенческим билетом. «Они тебя не тронули, — объясняет он. — Я им не дал, поняла?» Она говорит ему: «Эх, ты! А еще похож на человека!» — «Дура, — говорит он. — Они тебя не тронули».

Потом все это быстро рассасывается. Еврей и здоровенный малый в обратном направлении тают в подворотне, а тот, первый, снова ведет ее по темной улице. Они даже о чем-то переговариваются. Верней, говорит она, тот отмалчивается.

Она говорит потому, что все позади. Кошмар окончен. Можно двигать ногами, дышать. Только ноги липкие какие-то. Все липкие, от колена до паха. «Пронесло, — думает она. — Пронесло». И уже ничего не боится. Страх приходит позже.

Это был человек с лисьей мордочкой, с острыми чертами лица, чуть сутулый, лет тридцати двух — осматривался сразу, как входил. Мы тут сидели все как на ладошке. Помещеньице маленькое, всех видать. Метров 20 комната, а в ней столы и стулья — маленький зальчик театральной библиотеки. Столы и стулья за столами занимаются юные и красивые, будущие художники, будущие артисты и режиссеры. Он входил, слегка сутулый, осматривался, осматривал всех, и было во взгляде что-то приветливое и липкое. Серый костюмчик. Высокий. Люблю высоких. Липковатое что-то. Тихо въедливое, прилипчивое. Перхотца похоти покрывала его голову и плечи. Липенькое, въедливое, улыбочка. За спиной маленькие и серенькие крылышки. Так, не крылышки — туманности в виде крылышек. Так, не туманности — туманчики похотливых блужданий, и над головой, и в лице. Узкие губы раздвигались, слегка улыбались — ласково, ласково. Мужчина. Библиотекарши без ума. Хромает, что ли? То ли одной ноги нет, то ли руки. То ли двух пальцев на руке. Вошел, огляделся, вынул платок. На руке нет двух пальцев. Высморкался. Тихо и ненахально. Я девушка молоденькая, сразу влюбилась. Это не то, что сейчас, сижу понурая, тощая, съеженная, карякаю рисуночек в саду детского сада, некрасивая и немолодая. А только что была красивая, красивая, красивая. Высокая-высокая. Длинноногая. Ноги, как дороги. Как две речки длинные. В глазах печальная вода. «Плывут, плывут передо мной твои печальные глаза, и повесть грусти и тоски гвоздем царапает меня…» А у него глаза темные, вожделенные, чуть на выкате, чуть враскос. Пальчиков нет, бедняжка. Хромает, что ли, радость моя, чуть сутуловатый. А я копию делаю с древнеегипетского рисуночка. А я девица чистая, беспорочная. Но считающая, что пора. Девица взрослая. Библиотекарши все замлели за своей стойкой, когда он подошел. Рыжая немолодая Валечка стала заикаться от счастья безудержно.

В окнах падал снежок. Туманная изморозь по краям закрывала стекла. Туманчики крыльев распухали, раздвигались. Одно прошелестело надо мной. Крылышко. Пропело ласковую песенку.

Спи, мой бэби,

Сладкий, славный бэби…

Оно провело рукой по моей голове. Закрой глазки, люби меня. Закрой серые глазки, я тебя потрогаю. Люби меня, дорогая, я тебя люблю. Ты молодая, а я хромой, 32-летний мужчина. Библиотекарши сомлели при виде меня — видишь, какой я хороший. Я тебя поглажу, только поглажу. Проведу рукой по твоей мордочке, по грудочке, по животику, по твоим длинным, как речки, ножкам. Я опытный очень. Знаю толк во всем этом. Я женщин люблю, ты женщина, ты будешь женщиной. Сероокая, глаза твои поголубеют от любви. Я коснусь тебя, дурочка, не бойся. Крылышком поглажу, крылышком, пальчиком сладким поманю в кусточки — тем, которого нет, и вторым, которого нет. Взмахнули мои крылышки серенькие. Голубь я, голубь сизокрылый, твой любимый. Отдайся, дурочка.

Наклонился надо мной и трепал по плечу крылышком. Запахом лосьона и начищенных туфель несло от него. Ах, какой вы милый. Взрослый какой. Настоящий художник. Хочу любить тебя. Люблю, трясусь вся. И вот мы по улице идем себе. Прихрамывает, хлопает крыльями. Херувимчик ты мой, серафимчик. А улыбочка дьявольская, хитренькая. Ты будешь мой, а я твоя. Потому что я влюбилась, втрескалась до потери сознания. А за окошком зима, зима. А в комнате очень тепло. И все впритык. Студентики разные. Девочки, мальчики. Читают. С карандашиками возятся. Пересматриваются, переглядываются. А ты, мой возлюбленный, хромаешь. Идем по снегу, идем по траве, идем по тополиному пуху.

— Куда же ты пальчики свои дел?

— Одна женщина откусила в порыве страстной любви. Меня ведь очень любят дамы. Ты ведь еще не знаешь, какой я. Но ты узнаешь.

И вот мы в маленькой деревянной комнатке. Вдвоем, нестерпимо вдвоем. Душно в маленькой. Вдвоем чего-то пьем. По маленькой. По большой. Допотопная комнатка. Чуть ли не с печкой. Ты красивый мой, хромой и беспечный. Как жук в комнатке этой, как в коробочке. Под кроватью женские тапочки. А в шкафу стоят женские туфельки. Ты мужчина мой, я люблю тебя. Пальтецо дамское замшевое в уголочке висит, слегка обтрепанное. Жучок ты мой крылышкуйный. Я боюсь, понимаешь, боюсь. Не бойся, дурочка, вставай, отряхайся. А ты боялась, дурочка. А ничего страшного. Правда же?

Надрались мы до смерти. Сколько я там выпила водки этой проклятой? Забыться чтобы. И забылась. Ни фига не помню и не знаю. Заснула девушкой, проснулась женщиной, неужели все — фу, облегчение какое. Гадость какая. Даже блевала во сне. Фу, гадость какая.

Я на следующий день жду звонка твоего, а ты не звонишь. Я с ума схожу, а ты испугался. Испугался, что я девушкой была, невинная. Вся наполнена березовой водой. Девица трепетная, интеллигентная.

Я жду, а он не звонит. Вот мои детские стишки:

Любовь молчала в отблесках заката

Любовь не шла…

Как разрывается мое сердце от тоски. О Боже, как я люблю тебя, мой лисенький. Где ты? Не знаю. А потом я поехала на практику в Минск. И в Минске, на улице, увидала заспинное, туманное колыхание. Он подарил мне керамического петуха и мороженое. Мы пошли в театр на оперу «Яугений Анегин». По сцене ходил Пушкин, ревновал и был убит. Девушка Татьяна с толстыми грудями с ума сходила от любви. Долгими путями, сквозь синеватое стекло, дальнозорко прищурясь, витиевато глядели на золотой порошок (цитата из К. Ноклэмэри).

Я отвешивал порошочки в бумажке, зеленые и желтые шарики, витамины моей любви — наши шарики бодрые, скачут зеленые шарики, золотой порошок, серпантин. Толстогрудая девушка белая. Я аптекарь, здравствуй, моя девушка. Был старик, гнедой и застиранный, стал я юношей, ласковым, Пушкиным. Умер я из-за девы проклятой. Стал я ребенком белесым, в колясочке, в небо гуляючи, тыкаю пальчиком, бабушка пегая рядом с колясочкой. Костенька, Костенька, куда ты пошел? Я иду, бабуля, в младенчество. Я бреду, родная, к материнской груди. Молоко я чмокаю сладкое, розовый сосок у меня во рту. Брызжет, брызжет молочко. А был я аптекарь, синие колбы взглядом прощупывал, знал я немецкий, латынь и идиш. Все позабыл, только гуль да гуль. Гуль-гуль-гуль, гули-ба-юшки, мальчик мой. Ой, покакал ты, моя умница! Белую пеленочку желтым замарал.

А в Минске, в Доме моделей шла моя практика славная. Тупорыльчатые эскизы костюмов, манекенщицы с гладкими жопами. Закройщик — старичок еврей. Я людям служу своими примерками. А Минск — скушный город. Мы живем вчетвером в одной комнате. Спим по две девушки в постели. Все влюблены. Одна выйдет замуж за дипломата, уедет в Непал. Другая — за капитана грузинской волейбольной сборной. Третья поступит на «Мосфильм» и умрет. Самая жилистая, здоровая. Первую в Непале украдут, продадут в рабство. Она выйдет замуж за вождя, родит ему трех детей и меднокожей англичанкой со светлыми стальными глазами встретится Борхесу в сновидениях.

Он решил меня развлечь. Стал показывать мне свои работы. На одной картинке было изображено море — зелеными и синими карандашами были нарисованы волны. На волнах качалась лодочка. В лодочке сидела девушка. Видимо, его возлюбленная. Это не я, другая девушка. В руках она держала кошку. Белую кошку. Снежную королеву. Обратившись, кошка глядела в упор желтыми, ярко-желтыми глазами. На кошке была надета матросская шапочка. По ленточке вилась надпись: «Миноносец «Верный». На шее алая ленточка. Приглядевшись, я увидела, что это пионерский галстук. Кошка была огромная, толстая. Девушка щекотала ей шею, смеялась. Кошечка лениво мурлыкала. На другом рисунке была аллея, пустынная и темноватая.

На практике, 1950-е годы.

С плохо нарисованных деревьев свешивались голые ветки. В чахлой траве копошились змеи. Они были похожи на туго сплетенные веревки. По дорожке шла женщина в длинном белом платье. В руках она несла кошку. Белую. Женщина улыбалась загадочно, кошка обнимала ее за шею. По трупикам листьев, по кожистой спине дорожки шла надпись:

Печальная эта аллея

Была холодна, холодна…

И, медленным платьем белея,

Печально проходит она.

Недавно мне исполнилось 35 лет. Какой я уже старый! Незаметно промелькнуло время. Я был мальчиком. У меня были мама и папа. Моя мама любила одеваться в синее. Мария Сергеевна звали мою маму. Мой папа носил двубортный костюм. Степан Ильич звали моего папу. Как я любил своих родителей! Вечером мы сиживали под лампой с большим оранжевым абажуром, пили чай с баранками. Я молился на эти твердые, удлиненные, коричневые бараночки.

— Сашенька, испортишь зубы, — говорила мама.

Потом я влюбился. Ей было пять лет. Я привел ее к отцу и сказал: «Папа, это моя жена». Нам отдали большую комнату в нашей квартире. С утра до ночи мы играли в куклы и в кубики. Риточка — звали мою жену. Соседи отравили ее семечками — она поела и умерла. Риточка была очень хороша собой. Она так любила кошек, особенно белых. Мы ходили в Большой театр, слушали оперу «Чио-чио-сан».

Кто идет, кто идет, Ритуля, угадай.

Кто поет, кто поет: Баттерфляй, Баттерфляй!

Потом меня взяли в армию. Риточка долго плакала, провожая меня на вокзале. Ее тоненькие ножки сверкали в лучах заходящего солнца. Она подарила мне маленькую плетеную корзинку. Знаете, такие маленькие, детские плетеные корзиночки?

Разноцветные, красно-зелено-желтые. О, это кайф! Я уложил в такую корзинку свои пожитки: военную шинель, толстый кожаный ремень. Я положил в нее голубой конверт, надписанный Риточкой. Из конверта торчало легкое белоснежное письмо.

Милый Сашенька! Золотой мой муж!

Мне не жалко для тебя ничего на свете. Не сердись на меня — свою Риточку. Хочешь, я отдам тебе свою белую кошку? О, как пушиста она, как смела! Как резвы ее белые ножки! Как огненны ее карие глазки! Какое дыхание нежное, словно вздох розы вылетает из ее рта. А этот розовый язычок! Сашенька! Этот розовый язычок, утыканный маленькими острыми шипами! Уколи меня, кошечка, своим язычком! Приголубь меня, милая, карим зрачком. Утоли печаль мою, пустынная белая киска. Лепестки ссыпаются, печальная белая киска! Кошечка моя, кошечка! Моя драгоценная головка! Рита.

А эта мне не нравится. Ну что она какая-то длинная, я ее себе завел — оказалася невинная. Смешно даже. В наше-то время. Окончил я художественное училище с отличием. Я учился на отделении прикладной графики. Я влюбился в педагога Васильева. Он рисовал меня голеньким. Обогревал синим рефлектором мою нагую красоту. Мы целовались под звуки пластинки. С тех пор я обожаю Гайдна. Однажды он откусил мне два пальца. Я простил ему, ведь он любил меня. Мои детские пальчики. А эта мне не понравилась. Верзила какая-то, смешно даже. Зачем я ее потащил к себе? Глупо все вышло. Облевала все вокруг, стерва. Перед хозяевами неудобно. Марь Иванна вошла: «Это кто лежит?» — «Да так, — говорю, — тварь поганая». Столько нарядных женщин на свете, столько приятных мужчин! И в подъезде темном стоять хорошо, держась за оголенный свой хер, и пугать молодых девушек. И услаждаться, и пугаться самому, и радоваться. Вот я расстегнул штаны, стою, держусь. Опять она. Что она мне все время попадается? «Дурак», — говорит. Сама дура, лучше сюда, сюда погляди, здесь хорошо, здесь свобода, любовь, балда ты. Я мальчик с пальчиком, а ты девочка с мизинчиком. Будем любить друг друга. Не хочешь? Вот и я говорю: сука ты. Конечно, сука. По пустынной аллее шла ты, кошку в руках держала. На качелях качалась, паскуда! Кошку ласкала. Срать я хотел на твою кошечку! Ах, как хорошо стоять в темном подъезде на вонючем каменном полу! Ах, как хорошо глядеть на нарисованную мною декорацию! Вон она разевается. Вот она, матерая пизда. Вот он, хуй мелкотравчатый. Вот они смыкаются, сливаются. И я с ними. С вами, с вами! Я родной вам, ваше сокровище! Опять она, тварь такая, по ступеням спускается. Прижимает меня к себе, не дает стоять спокойно. Увидела, обрадовалась. Хуй с тобой, радуйся. Я подарил ей глиняного петуха за ласки-прелести. Я мороженое ей дал. В Минске, столице Белоруссии. В суровом городе каменном, скушном. Я декорации там делал для «Евгения Онегина». Кто за меня сделает? Пушкин? Пушкинзон? Абрамович? Вот идет маленькое дитя, четырехлетнее. На меня глядит — Ооооооооо! Хорошо! Небось маме скажет: «Стоял дядя с пальчиком». Небось бумажку возьмет, нарисует еще. О-ооооооо! Риточка, Ритулечка моя! У меня штучка есть, такая красивая. Как одену плащ, шляпу свою серую, как выйду к метро «Бауманская», как увижу двух харюшек миленьких. Харюшки мои восторженные, детки сливочные, мордочки измазанные! Глазок хлопанье, ручек вертешенье, ножек топанье. Девочки, Ритулечки мои, жены мои, красавицы. Рыжанская, ты куда отскочила? Иди ко мне, на коленки сядь! Я поглажу тебя по тельцу бархатному. Ооооооо, я в поле вопию, в поле чистом. Оооооо! Задушит меня страсть, нега томная. Оооооо, пойдем со мной в подъезд, на ступень присядь, расстегни-сними драну кофточку, обнажи-покажи мне плечики детские. О, простите меня, люди советские! Я такой же, как вы, только лучше вас!

Мы сидели, ели на Бауманской. Картошку вареную с салом. Семейное блюдо. Маруся приготовила, моя нянька. Вошел Сережка Сарманов. Сел рядом. Стал собирать крошки со стола и в рот класть. От еды отказался. Сытый. Марь Иванна стучит: «Эсфирь Эммануиловна, можно к вам? Мой Сережа не у вас? Эсфирь Эммануиловна, одолжите 30 рублей. На машинку не хватает. Хочу машинку швейную купить. А Магдалина Иосифовна с Марьей Соломоновной вчера про вас всякие гадости говорили. Говорили, что вы в уборной мимо толчка писаете. Я говорю: да не писает она. А они: нет, писает. Вот вам булочка с корицей, только что испекла. Ваша Ирочка славная, умница. Как она над корытом вчера целый день стояла. И что вы ее стирать заставляете? Бедная девочка. Отличница, а стирает целыми днями. Как вам не стыдно?»

Я ем булочку с корицей. У нее плетеная спинка. Как пружинит моя белая булочка, как тихонько и томно мурлыкает. Я в нее вонзаю зубы, а она глядит на меня глазами золотистыми, коричными. Сережка в носу ковыряет, дергает себя за мочку длинную. Мы идем с ним к подружке Наде Яковлевой, где гора подушек на огромной белой постели. Где белая скатерть с витой бахромой. Где мы смотрим альбом с пасхальными открытками, где мы играем в школу и в больницу. Снимаем с кукол штаны, рисуем крестики на попках, осторожно колем в крестики иголкой. Где Надя Яковлева, пухловатая, с толстой косой, неопределенная, загадочная, сотканная из эфира моего детства, угощает нас разноцветным липким монпансье из железной коробочки. Мы сосем конфеты, пускаем слюни, чмокаем. Потом в коридоре кидаемся веником. Кричим из окна: «Дядька — дурак! Тетка — дура, дура! Э-э-э-э-э-э!» (показываем язык). Потом мы едим картофельный суп из белых тарелок. Кусочки картошки, морковки, клочки рыбки.

Пасхальные открытки, а на них корзиночки витые, золотцем присыпанные, яички фиолетовые, и лиловые, и желтые. Девочки с мальчиками целуются, поздравляют: «Христос воскрес!» Над тарелками поднимается белый пар. На день рождения Наде Яковлевой я подарила книжку «Алитет уходит в горы». А сейчас мы с Пашей вслух читаем Борхеса, потому что прошло много лет, а мы все в детском садике на скамеечке в саду сидим, рисуем и читаем Борхеса. Крупный писатель. Ясная голова. Рядом золотится куча песка. Я рисую картинку. Паша читает вслух Борхеса.

На картинке стоят существа: женщина с толстыми руками и птичьей головой, мужчина в трусах спиной к зрителю с воздетыми руками, женская древнегреческая голова на ножках, горящее яйцо. Между ними летает птица-насекомое. Действие происходит на берегу моря, берег посыпан галькой.

Берег посыпан галькой. Жаркий полдень. Игорь Сергеевич Холин, худой, как треска, лежит на коктебельском берегу. Рядом его любовница. Она беременна и жалуется мне, какой Игорь Сергеевич больной и слабый, как она его щадит и за ним ухаживает. Вот подходит коллекционер картин в красных трусах.

Я родилась в роддоме имени Крупской в 10 часов вечера 3 марта 1939 года. Смутный и беспокойный мой характер объясняется не только генами, но и тем, что по гороскопу я Рыба и в то же время Кошка по другому гороскопу. Во мне моя когтистая, бурая тварь, вечно алчущая, ненасытная, чердачная и драная, постоянно гложет, жрет и не может сожрать мою рыбу, и эта рыба, серебристая и толстая, вырывается, уплывает в темные сточные воды, и вертится там, и хихикает, и бьет скользким хвостом, вспучивая зеленый ил и тину.

И сумеречный час моего появления на свет, и день на грани зимы и весны, ни зима и ни весна, не вечер, не ночь, весенний снегопад, предвесеннее томление, плотные кучи отсыревшего снега, ноздреватого, слегка отдающего мартовской мразью, мгой, весенним тяжким бураном, судороги зимы, рождающей, но не родившей еще — мучительные потуги медленных родов. Все это обеспечило мне постоянную тягу к меланхолии, зыбкость, неопределенность, нерешительность, вечное колебательное движение, повисание в пространстве между стульев, боязнь упустить то и не нагнать это, стремление ухватить противоположное, смятенность, смешанность, робость, непроявленность чувств и непостоянство.

Я напоминаю себе дерево с вечно колеблемой листвой, трепетливую стрелку компаса — туда, туда? Нет, сюда. Но и туда, и сюда. И сразу всюду.

Кто я такая? Существо ни в мать, ни в отца, длинноногое, сентиментальное и двоякое. Вечное ни то ни се. Постоянная мужская тяга к творчеству при ярко выраженном женском характере. Ни иудеянка, ни христианка (хотя и то и другое), ни добрая, ни злая, ни умная и ни глупая. Сочетание детского эгоизма и чувственной неги к окружающим предметам. Почему я так четко вижу листву деревьев? Почему я готова лизать языком эти листья — острые, сладко-пахнущие. Я помню себя с двух лет, уже когда мы жили в эвакуации, в маленьком вонючем башкирском городке Белорецке. Мое первое воспоминание из мира форм, цвета и запаха — белое блюдце с земляникой.

В два-три года я, плача, упрекала мою мать, что она плохо кормит меня и поэтому я так медленно расту, тогда как моего брата кормят гораздо лучше, и он намного больше меня. Удивительно, как черты характера проявляются в раннем детстве. Страсть к упрекам сохранилась во мне на всю жизнь. Сначала я упрекала во всех смертных грехах моего папашу. Когда он умер, стала упрекать мать, страстно чувствуя справедливость своих упреков. А после ее смерти эпицентрами упреков стали мои мужья, первый и второй. Весь мир виноват передо мной. Примерно в возрасте 10 лет я додумалась до того, что мысленно ставила моим родителям в вину, что они родили меня, не спросивши моего желания. Кто им позволил так распорядиться мною? Лишь много позднее я поняла кто. Основной едой нашей эвакуированной на Урал семьи была болтушка — крупа с водой и хлебом.

Я вижу эту болтушку в какой-то круглой миске посреди стола деревенского деревянного дома, где были печь и большая кровать с подушками, где по комнате ходил согбенный хозяйский дед, выпускающий из себя длинные, тягучие слюни, которые никогда не кончались. Прошло 44 года или чуть меньше, но передо мной в воздухе все тянутся две прозрачные слюнявые нитки. Мы жили в эвакуации в русской семье — мать, брат и я. Однажды я заболела трахомой и две недели лежала в больнице ослепшая. Но Бог оставил меня зрячей. Смутно помню состояние постоянно закрытых глаз. И прекрасно помню, как во время другой болезни (это была простуда) мама дала мне стакан чаю и положила на тарелку кусочек черного сухаря, намазанный черемуховым вареньем. Мне было плохо, и я отказалась от сухарика. Наутро его уже не было. О, невосполнимость утраты! О, первая тяжелая потеря — прекрасное, что могло свершиться и не свершилось, приснившееся, но забытое по пробуждении стихотворение. Мерцающая чернота сладких черемуховых ягод, пористый неровный бок подгорелой корочки! Чудесное смешение горечи и сладости, несопоставимое сопоставление яркого хлебного вкуса и терпкой сладости варенья. Что я наделала?! Зачем я отказалась от этого кусочка? Среди тысяч и миллионов кусочков, аппетитных и лакомых, он будет манить меня своей незавершенностью, своей недоступностью, детски-вкусовым миражом, и ничего в жизни до сих пор нет вкуснее того неизведанного островка блаженства, кусочка заскорузлой мечты! Было, не было, ушло. Было, было! Не было, не было.

Мой тринадцатилетний брат работал библиотекарем, а мать — на проволочном заводе. Я ходила в ясли, шествуя с коллективом по деревянным улицам Белорецка, мы пели песню «Тра-та-та, говорит пулеметчик, тра-та-та говорит пулемет». Деревянная улица, заросшая травой, дома по обе стороны, и между домами я с голоногой девочкой Лидой, и первые блаженные рифмованные, ни на что не похожие слова:

Что болтушка Лида мол

Это Вовка выдумал.

Не знаю, кто прочел мне это первое детское стихотворение, оно застряло во мне (оно и пара других) и потрясло идентичностью окончаний «мал» и «мол», «Лида, мол» — «выдумал». Феноменальное открытие!

Из историй времен эвакуации помню на слух, как на рынке башкирцы торговали лошадиными ногами с подковами и как брат съел клопа во сне.

Двухлетняя, я сижу на плечах у матери, мать бредет по густой черной грязи, еле вытаскивая ноги. Дует ветер, я держу на матери голубой берет. Мы едем с ней на огороды, где посажена у нас картошка.

Мы вернулись в Москву в 1944 году. Отец бежал к нам по пустынному перрону. В поезде добрые люди угощали меня дыней, я не ела и плевалась. А потом был детский сад фабрики «Красная работница», мои постоянно болевшие глаза, красные и воспаленные. И вот я чищу репку ножичком и отдаю очистки детям, которые тут же их съедают. Детский сад фабрики «Красная работница» состоял из двух-трех комнат, наполненных шторами, глиняными пупсами, кубиками и стульями. Во время еды дети дрались за право обладания горбушкой. Хлеб полагалось выщипывать, а не откусывать. Эти кусочки были безумно вкусны. Я имела прозвище Коси-коси-ножка, потому что носила тогда фамилию материнскую (Хасина), созвучную со словом «косить». Коси-коси-ножки были худые, высокие пауки, которым полагалось отрывать ножку, чтобы она дрыгалась отдельно от обладателя. На уроке музыки мы в неистовстве разевали наши детские пасти, а толстая музыкальная руководительница била по клавишам. Я совершила первую и, может быть, последнюю кражу в детском саду — я стащила плюшевого медвежонка у рыжего мальчика Васи и спрятала его за батарею. Весь день меня мучила совесть, а когда я решила вернуть медвежонка, его за батареей не было. Я неистово любила этого чужого медвежонка, мое отношение к нему было совершенно фетишистским — он был живой, волшебный и разговорчивый. Он делился со мной медвежьими тайнами, и его исступленный шепот доносился до меня из кармана Васиных штанишек и из его потного кулака. За батареей ему не понравилось, он обиделся на меня и на мой плохой поступок.

Когда я разговаривала со взрослыми, то леденела от адской застенчивости. Парами мы гуляли по улице. Иванов с Кулаковой, Мицрухин с Матюшиной, Сергиенко с Ушаковой. Все мы были в одинаковых серых халатах, с бритыми головами. Каждому оставлялась только челка — и девочкам, и мальчикам. На фотографии я вижу восторженную, застенчивую девочку-лягушку с лицом круглым, как тарелка, и длиннейшей нелепой улыбкой от уха до уха. Мой восторг относится к подруге, которую я обнимаю за шею.

Это называлось там «показывать глупости». Кроме горбушек и игры, общая уборная была средоточием наших интересов. В туалете не было дверей, а писать и какать там можно было и мальчикам, и девочкам. Это писанье и каканье на глазах друг у друга вызывало болезненный восторг у представителей разных полов. «Показать глупости» значило поднять юбку или спустить штаны — постоянно слышались доносительские восклицания: «Анна Сергеевна, а Петров глупости показывает!» Вообще там было очень хорошо. Я плавала в первых коллективах, как рыба в воде. Я с наслаждением скакала в белом балахончике и шапочке с длинными ушами, изображая зайца на Новый год. Я в ажиотации трясла детский бубен и с треском колотила в него кулаком. Я с благоговением постукивала тоненькой палочкой по музыкальному треугольнику. Я упоенно перебирала ногами и взмахивала руками и кружилась, когда дети пели песенку:

Ты, синица, где была?

Где ты гнездышко свила?

Я была синицей. Мне дикое удовольствие доставляло быть синицей, избранной, летающей, свившей гнездышко и тоненько отвечающей детям:

Все летала по лугам,

Все порхала по лесам,

Тут и там…

В тихий час, когда нас раскладывали валетом на раскладушках, и, укрытая белоснежной простыней, я намеревалась сладко заснуть, Вова Тихомиров начинал третировать меня угрожающим шепотом: «Глупости, глупости! Вижу все твои глупости!» А потом приходила маленькая, сгорбленная, ветхая старушенция по имени Евгения Фабиановна, вытаскивала меня из теплой постели и тащила к себе на дом, где в огромной комнате первого этажа с укрепляющими потолок колоннами под руководством Евгении Фабиановны я разучивала на рояле «Ах вы, сени, мои сени…» и «На дороге жук, жук…». Короче, когда мне адски хотелось спать, спать мне не давали, а потом уже я и сама разучилась спать нормально, как все люди. И всю жизнь я волочу крест бессонниц, полусонниц, ночных кошмаров и прочей мерзости.

Зачем меня таскала к себе старушка упражняться на музыкальном инструменте? Считалось, что я музыкальная и люблю музыку. На самом деле я ее ненавидела. Просто у нашей соседки Марьи Соломоновны был рояль, и мне нравилось тыкать пальцами в клавиши и дергать за струны. Собственного музыкального инструмента у нас долго не было, и я занималась у соседки. Огромный черный рояль стоял в гигантской, 40-метровой комнате. Как сладостно гудели в нем струны, если провести по ним рукой под открытой крылообразной крышкой! Под струнами висели мешочки с нафталином. Как сладко пах нафталин, как таинственно сверкали металлические кишки в животе музыкального ящика! Потом мне купили отвратительный «Красный Октябрь», издающий деревянные, гробовые звуки. А там, у тети Мани, за роялем, за ее черным Беккером с золотыми поношенными педалями у меня был свой укромный уголок, где я играла в куклы, где они у меня спали в коробочке из-под обуви, а гуталинные круглые крышечки служили им тарелками. А химические белые тигельки служили чашками, а размешанная с водой известка была супом и молоком, а дивные кусочки тетиманиного печенья были хлебом и пирогами. Дивный, потаенный уголок — там и сейчас я сижу на корточках, баюкая лупоглазых тряпичных куколок, обожаемых до одурения, до кружения головы.

Между тем в нашей квартире шла набитая битком жизнь, подрастали соседские дети, дедушка Мендел шлялся по коридорам, наводняя запахом мочи все закоулки огромной неряшливой квартиры, дядя Лозик дарил мне ко дню рождения иностранные открыточки, посыпанные золотом и серебром, которые он в виде трофея привез с войны. Эти открыточки доводили меня до любовного исступления, до пароксизма страсти, я гладила их пальцами, целовала и писала большими буквами на оборотной стороне «О. К.» (что значило «очень красивая») или «не О. К.» (что значило «не очень красивая»). Я и сейчас трясусь от восторга, глядя на них. Они все кажутся мне О. К. Они кажутся мне лучше всех замечательных картин, которые мне случалось видеть. Мое убогое, счастливое детство озарено лучезарным сиянием глянцевитых открыточек. Милые мои, дорогие, картинки красивого мира, роскошные букеты цветов, чистенькие мальчики в желтых рубашечках, сложившие ручки, и целующиеся детские парочки, и голубки, и еще много всяких восторгов. Фантастическая яркость цветов и золотые иностранные письмена. Ну и, конечно, детские книжки с таинственными рисунками, среди них Сетон-Томпсон и «Мой приятель Алеша», и Андерсен, где, в середке, на картинке была нарисована Смерть, пришедшая с косой к королю. Я так боялась этой Смерти, что пролистывала сразу страниц двадцать, чтобы не видеть ее. У меня была целая тумбочка детских книжек, доставшаяся мне от брата. В основном это были тоненькие, изумительно пахнущие постаревшей бумагой книжечки из тогдашней детской серии «Книга за книгой».

Жизнь в квартире номер 13 бурлила. Соседки склочничали на кухне под визгливое стенанье крана, моя бывшая нянька Маня стирала по субботам в корыте кучи белья, Мария Соломонна пекла манные оладьи, огромный Яков Денисыч строгал дощечку, дядя Лозик чинил трофейный мотоцикл, а я влезала в его упругое кожаное седло и хваталась за руль, изображая отчаянного мотоциклиста.

Мой отец умер в возрасте 76 лет. Пошел на работу, упал на улице, и чья-то прелая старуха долго свешивалась с балкона, вглядываясь в солидно одетого пожилого человека, валявшегося на тротуаре.

Мой отец был еще жив, спасти его можно было, но никому это не пришло в голову. Так лежал он совершенно один минут тридцать-сорок, и лишь потом в нем узнали мужа моей матери и послали за ней.

С мамой и папой на юге.

С мамой и папой.

Но когда она прибежала, он был уже мертв. Перед его похоронами мать вдруг сказала мне с большой обидой, что может теперь спокойно есть чеснок и не ожидать окриков со стороны отца.

Мой отец начал мне сниться. Он приходил по ночам и мучал меня. В одну из таких ночей я стала молиться прямо во сне, потому что ужас раздирал мое сердце и я не знала, как стряхнуть его.

Было это в ночь после спиритического сеанса с мадам Гретой. А мадам Грета была богатой австриячкой, коммерсанткой, и у нее помер муж, и она с ним общалась при помощи магнитофона. Включали магнитофон, круги вертелись, мадам Грета спрашивала:

— Фриц, ты меня слышишь?

— Слышу, — говорил Фриц.

— Фриц, как тебе там живется?

— Хорошо, — отвечал Фриц.

— Фриц, ты хочешь, чтобы я пришла к тебе?

— Еще бы! — ржал Фриц.

— Ты меня любишь, Фриц?

— Еще как! Давай скорее жми сюда! — отвечал Фриц.

Фрау Грету это очень умиляло. У нее было несколько катушек записей потусторонних разговоров с мужем.

Приехав в Москву по коммерческим делам, фрау Грета предложила нашим общим друзьям Северным подзаняться магнитофонным спиритизмом. Наши друзья Северные пришли к нам в мастерскую с магнитофоном «Грюндиг» и с фрау Гретой. Меня всю трясло от волнения. Включили «Грюндиг». Мадам начала задавать свои вопросы. Круги вертелись.

— Фриц, тебе нравится наша компания?

Молчание, круги вертятся.

— Фриц, ты хочешь с нами поговорить?

Молчание, круги вертятся. Фрау Грета многозначительно указала на них — там сейчас записываются ответы. Меня уже колотило всю, а не трясло. Потом Сережа Северный включил магнитофон, и все жадно стали вслушиваться. После вопроса фрау Греты: «Фриц, ты нас слышишь?» — раздался какой-то отдаленный, трансцендентный, как бы гитарный стон. На один из вопросов — как будто вздох и неразборчивое слово. Поскольку ответов, в сущности, никаких не было, я перестала так бояться и слегка освоилась.

Мадам Грета сказала, что сеанс прошел не очень удачно. Но, судя по тому, что было со мной дальше, он все же прошел удачно.

Кстати, мой сын, которому тогда было не более 3–4 лет, страстно не пускал меня на этот вечер — он плакал и умолял остаться дома. Я с трудом оторвала его от себя, и мы ушли. И вот чем дело кончилось: ночью мне приснился мой недавно умерший отец, в виде трупа, точнее, в виде скелета с пустыми глазницами, который хватал меня острыми фалангами пальцев, щекотал и расхохатывал, отчего я так хрипло и с отчаянием хохотала, что слышала этот свой страшный, хриплый и отчаянный хохот. Это продолжалось так долго, мучительно долго — этот злой дух, который, конечно, не был моим отцом, истязал меня своей щекоткой. Кроме того, я боялась взглянуть ему в глаза. Я знала, что они окажутся пустыми. А он призывал меня поглядеть ему в глаза. «Не бойся, дурочка, чего ты боишься?» И я взглянула ему в глаза, и они действительно оказались пустыми. И тут я начала молиться прямо во сне: «Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!», и этот чудовищный фантом стал отходить от меня, отдаляться, явно пугаясь молитвы. А я, обессиленная, опустилась на пол, как бы потеряв сознание, и, когда я в себя пришла — там же, прямо во сне, — я только чувствовала страшную легкость от покинувшего меня ужаса и понимала, что лежу на чем-то прохладном, приятном, освобождающем.

Я лежала, раскинув руки крестом, на паперти церкви, слегка припорошенной снегом. Я подняла голову и увидела в открытых дверях церкви своего мужа Витю, которого старушки обряжали в какой-то кружевной наряд, похожий на одеяние католического священника. И мы встретились взглядами и улыбнулись друг другу. Мы с Витей скоро разошлись после этого, и я начала молиться днем и во сне, когда меня одолевали кошмары. И каждый раз во сне я поражалась, какое сильное действие производит моя молитва. А днем я стала произносить эти сакральные слова, чтобы унять внутреннюю боль, которая терзала меня. Потому что как-никак я продолжала любить своего мужа, и развод с ним был для меня мучением.

Потом у меня в руках оказалась книга Блаженного Августина, и я удивилась совпадению слов молитвы Августина и моей. Однажды во время приступа острой душевной боли я принялась так молиться, стоя на коленях в маленькой комнате. Мне казалось, что я нахожусь в крошечной, тесной клетке, где нечем дышать. И вдруг дверь, в которую я так долго и тщетно стучалась, открылась. И меня охватило такое счастливое, блаженное ощущение, что я заплакала, но уже не от боли! И мне показалось, что вся грудь, и все легкие, и весь мой живот наполнились воздухом, и мне стало легко и спокойно дышать.

Так я молилась дома, одна, в тишине. А церковная моя жизнь началась так: в один из апрельских дней (как оказалось, это было Вербное воскресенье) я отправилась с весьма смутным чувством в переделкинскую церковь, потому что жила тогда в Переделкино и была в тяжелой ссоре с моим вторым мужем, с которым у нас все не клеилось и разваливалось.

Я вошла во двор маленькой, прелестной церкви на горке, и сразу стало очень солнечно, и я увидела, что все вокруг стоят с веточками вербы. Вышел толстый священник в сверкающей ризе, он окунал веничек в серебряную чашу и кропил веничком направо и налево. И тогда я подумала, что сейчас он окропит меня святой водой, и я вся напряглась в радостном ожидании. Священник взглянул на меня, окунул веничек в чашу и буквально облил меня, окатил меня святой водой. И все лицо у меня стало мокрое. И так заиграло и засверкало у меня внутри, и такой чистотой наполнилось вокруг, такой радостью, что я повернулась и пошла себе с мокрым лицом. И весь день ходила счастливая, в беспричинной радости.

Вот так я и стала ходить в переделкинскую церковь, а потом стала захаживать в нашу красную, кирпичную церковь на Речном вокзале и каждый раз получала то, за чем шла, — успокоение и радость. А после само собой получилось, что в случайном разговоре с одной знакомой она вдруг предложила мне креститься и даже предложила быть крестной матерью, и я была уже готова к этому. Я была, как чайник с толстым слоем накипи внутри и жаждала очиститься. Все совершилось довольно быстро. 14 июня 1980 года я стояла на коврике босиком в пустом подмосковном храме, и крестил меня молодой краснолицый священник, который сам предложил стать моим крестным отцом.

И вот мы живем на даче. В 1985 году, месяца августа. Уж как мы на эту дачу боялись ехать, уж как шли дожди и холодало все московское лето, и мы таскались с Пашкой по аллейке у нас, на Речном, взад и вперед, взад и вперед. И сидели возле песочницы в детском садике с рисованием в руках, и мучились морально и физически, шизически и химически. Вдруг настала адская жара в начале месяца августа, и я поняла, что задохнусь немедленно в Москве, в нашей прогретой, как железный мешок, квартире. И мы собрались наконец, и уехали, и въехали в зеленое брюхо природы, в ласковую сень сосен, в бревенчатый дом с интеллигентными хозяевами. И снова потянуло писать и воспоминать, хотя этого давно не хотелось. И вот я вдруг вспоминаю, что в такой же жаркий июньско-августовский день мы приехали с Витенькой Пивоваровым в такую же жаркую зеленую сень и сели на похожей лавочке возле дачного большого дома, двухэтажного и желтого, мы сидели и ждали, когда проснется хозяин дома, Корней Иванович Чуковский, известный в нашей стране всем и каждому. Нам сказали: вы подождите, Корней Иваныч спит. И вдруг в доме заплакал какой-то ребенок. И мы с Витькой сказали друг другу: Корней Иваныч проснулся. Мы слегка робели. Витя вез в папке иллюстрации к «Тараканищу» — мы боялись, а вдруг не понравится. И вдруг нам говорят: он проснулся. Идите в дом. Он вас ждет. И мы пошли наверх по деревянной лестнице, мы прошли через комнату, заставленную множеством книг и игрушек, и вышли на открытую террасу, где под ветром тоненько побрякивал висящий на веревочке серебряный колокольчик. Он сказал нам: «Ну, показывайте». Очень высокий, интеллигентный старик. И лицо умное, без маразма. И нос крупный, и седая челка, и длинные прямые ноги, и язвительная речь, и отсутствие чая и какого бы то ни было угощения. Иллюстрации ему понравились. Мне он сказал: «А кто вы по профессии?» — «Художик-модельер», — смутилась я. «То-то и видно», — сказал он, выразительно взглянув на мои пляжные резиновые вьетнамские босоножки, состоявшие из одной резиновой подошвы и перекинутой через большой палец петли. Дело в том, что по дороге, выйдя из дому, я сломала каблук своей лакированной малиновой босоножки, а другой летней обуви у меня не было. И пришлось ехать к Великому Мастеру в пляжных тапках. «Сапожник без сапог», — сказал он. Он звал меня «госпожа Пивовариха». «Пивоваров, а где твоя Пивовариха?» Он читал нам Вагинова и других обэриутов. Он мне страшно понравился. Это был первый глубоко интеллигентный человек среди писателей, которого я встретила. До тех пор мне такие не попадались. Мне приятна была его умная едкость: ироничных и острых людей среди писателей тоже не так-то много. А вокруг был огромный лесной участок, и на нем росли земляника и грибы. Я поглядела на фотографию молодого мужчины в комнате. «Какой у вас симпатичный сын, как на вас похож». — «Неужели? — притворно сердито удивился он. — Это сын моего дворника». Тоненько позвякивал колокольчик. Мы были такие молодые тогда с Витей. И мы ему тоже понравились. Уже со второй встречи он перестал быть язвительным и ироничным, и беседовать с ним было одно удовольствие. Я подарила ему мою единственную книжку «Тихое и звонкое» и написала на ней: «Хорошему учителю от плохой ученицы», хотя на самом деле вовсе не считала его учителем, а себя плохой ученицей. Когда сгорела потом детская библиотека Чуковского, вся состоявшая из книг, подаренных Чуковским и Чуковскому, я долго искала на мокрой обгорелой земле, усеянной лужами, пропахшей отвратительной гарью, свою книжку. Я подобрала кучи дарственных обгорелых книг, но своей не нашла. Собственно, я не помню ни одного слова из наших разговоров, кроме того момента, когда он читал нам стихи Вагинова и Олейникова.

Гладкая кожа, ест не спеша.

Боже мой, Боже, как хороша!

Он прочел характерно по-чуковски, с каким-то причмокиванием, приквакиванием, стихи Олейникова. Он рассказал нам о расстрелянном Вагинове. От него осталось ощущение добротного человеческого существа, очень полноценного и насыщенного жизнью — ему было 65 лет, это было незадолго до его смерти. Он так мне понравился, что, вспоминая сейчас его, я не могу сказать почти ничего, кроме того, что он мне понравился, — это был мой родственник, мой глубокий родственник. Он попросил Витю нарисовать ему Уитмена в его переводах. До этого Уитмена ему иллюстрировал, кажется, Збарский. От Витиного Уитмена он пришел в восторг. Он написал нам письмо — маленькое историческое письмо, — которое мы, видимо, должны были хранить как святыню, но мы его потеряли.

Выходя из его дома, рассерженные тем, что он неизменно не предлагал нам поесть, ни даже выпить чаю, мы нахально по-детски садились у его ворот, вынимали бутерброды и демонстративно принимались есть. Нахально мы ели и смеялись.

Потом он помер, а как жалко, господа! Такой экземпляр, какой прекрасный человеческий индивидуум!

Евгений Александрович Евтушенко — тоже фигура знаменитая. Любая прелая парикмахерша, любой застаканенный директор столовой знает, от школьника до академика — всем известна эта фамилия. Сейчас, правда, школьники, может, и не знают. А лет еще десять назад слава его горела, как огонь, по всей нашей державе. И я сподобилась чести знать, и довольно близко знать нашего мэтра. Вон-вон-вон-вон-вон-вон оно, то времечко. Протерло в окне дырочку. Гляжу в стеклянный коридорчик — длинный. И вот что вижу: ходит высоченный и бритоголовый, и в шортах в цветочек, и в заграничной майке. По Коктебелю. И весь Коктебель жужжит: Евтушенко, Евтушенко… Странное дело, если он близко, то все только о нем и говорят, и враги, и друзья, как будто само имя, сама фамилия — допинг. Сказать «евтушенко» значило приобщиться к таинственному костру славы. Вот он там ходил, махая длинными ногами, позыркивал, как и на всех прочих дам. Высоченный и надменный, неприступный, недоступный, и простой, и человечный, бесконечный и конечный. Вот в конце, в конце коридорчика что происходит! Холин его привел ко мне, на террасу восьмого корпуса. Где пол был кафельный, в бело-коричневую клетку. Мы сидели на террасе, пили красное вино. Он рассказывал. Как Пикассо дарил ему картины. И как он, Евтушенко, плевал Дали в кофе. Они пили из стаканов, я — из крышки графина. Поджарый седой Холин с близкопосаженными зрачками сидел слева, мэтр Женя сидел справа. А я в центре восседала — в розовой старой кофточке и в синих джинсах. И вот он волочиться стал за мною, не скрою. Левый поэт Димочка Савицкий советовал назначать ему свидания в горах, очень высоко, а самой не приходить. Или где-то у моря, под звездами, и приходить на свидание с другим. Евгений Александрович в целях завлекания сочинил для меня шуточное любовное послание:

Я люблю вас вместе с сыном-ангелочком

Я люблю вас вместе с мужем-бугаечком…

Что такое Коктебель? Что такое майский Коктебель? Майский Коктебель — это нечто такое, это нечто, имеющее форму и содержание. Форма: огромный, набитый фантастическим воздухом прозрачный шар. Содержание: это густые розовые и белые гроздья акации, свисающие отовсюду прямо к вам на голову, лезущие в ваше лицо, это дикий острый тончайший запах лоха — дикой маслины, это ветер, горячий и полный запахами цветущей горной травы, чабреца и мяты. Это ветер с моря, это ветер из степей, это ветер с гор одновременно. Это несравненная волнующая острота. Это вечно меняющиеся краски. Остановись на мгновение, открой глаза, закрой глаза, и ты уже не тут, и краски из желтых стали красными, и ветер из пустынного стал небесным, и сосед из дубаря-письменника превратился в великана-красавца и глядит туманными и пристальными очами. Это шныряющие, орущие писательские дети, по прозвищу деписы. Это второстепенные дамы в цветастых нарядах — жописы. Это вечный запах жратвы вокруг писательской столовой на набережной. Это приветливые официантки, узнающие тебя в лицо и знающие тебя по имени, — из года в год ездишь. Это собаки, собаки! Черные, и пегие, и серые без конца! В основном черные. Это набережные полуболонки, бегающие сами по себе! Это высокогордые собачки, владелицы пятачка возле столовой. Это художники на набережной, торгующие картинами, это ракушечные китчевые коробочки и бусы, восхитительные и приводящие в трепет, — до сих пор моя квартира увешана кучами подобных бус. Боже мой, да что ж такое Коктебель? Это рай земной. Как же там хорошо! Как же там выразительно! Как же там дышится! Поразительно. Там ослепительно, офигительно, подобно чуду! Там на рынке вишни величиной с кулак! Там море как море на Капри, оно бирюзово, там плавает в море отдаленный хамелеон в виде покойника, запеленутого в сияющей одежде. Там у людей кружатся головы, там разбиваются супружеские пары, там варят уху в скалистых гротах, там подбирают полудрагоценные камни, устилающие твой путь, там яшмы, смарагды, рубины и сапфиры сверкают из-под ступни! Там светская пустая ерундовская болтовня сменяется высокоумной беседой на балкончиках и террасах писательских коттеджей. Там пьют и гуляют, ржут и строят глазки. Там цветы тычутся в вас отовсюду. Там такой парк, что с ума сойдешь! Там среди лета — весна, среди весны — осень. Там черные собаки — зачарованные колдуны. Там ходит Евтушенко, носит свою гордую голову в поднебесье, острым носом водит влево и вправо, глаза его — проницательные глаза естествоиспытателя, — он не видит никого, но видит сразу всех женщин. Он никого не хочет, но его хотят все. И он хочет всех, сразу всех, сразу все. Там бродит толстый упитанный Слуцкий, обжора и сплетник, и талант. Там загорелый тощий длиннопядный Холин с вафельным полотенцем лежит на грязном берегу. Там какие-то Нутовичи, Мутовичи, Жгутовичи, Смарагдовичи, Петровичи, Ивановичи. Там куча московской богемы и черносотенного цветенья. Там жгучие хитросплетенья. Романы и тайные вздохи. Худосочные идеалисты и мелкотравчатые выпивохи. Там на пляж пускают только своих. Там в парк пускают только писателей. Там столько говнятелей, прихлебателей, прожигателей, поджигателей! Там шахтерские жены, пузатые из последних сил. Налитые заработками своих шахтеров, ругают всех жидами. Там писатели действительно одни жиды. И откуда их столько берется на свете? Можно подумать, что жиды всего мира съезжаются в д.т. Коктебель. Там на ветках, в цветах, в небесах, в струеньях воздушного пара, в блистаньях летучих лучей поет вся поючая тварь, летучая рассыпающаяся груда, летучая перистая туча, клочковатая — и каждый клочочек это птичка. Откуда столько птичек небесных? Столько трелей? Чудо мое птицы! Птичулёчки мои, благослови вас Господь! Утренние свистопения. Величанья, солнцесловья, свирисчанья, дымчатые радостные воркованья! Вот он, вышел на балкон, нюхает розу, в носу таит угрозу. У него день рождения! Мы с Викой Токаревой сорвали в саду большую казенную розу. И советскому гению дали ее. Ах, Евгений, ты — советский гений. Пошли вечерком к Марье Николаевне в салон. Я, да он, да Холин, да Пашка, да коллекционер картин Нутович. Он там читал стихи про Россию, называя ее «она» и делая вид, что это женщина, что-то вроде того: «Люблю я ее… я ее, я она меня» — короче, не помню точно. Потом у них с Нутовичем разгорелся адский скандал. Холин мне мигнул: два генерала подрались. У Марьи Николавны Изоргиной притон элиты, московской и ленинградской. Притон в самом высоком смысле слова. Народу куча, как собак нерезаных. Грязь непролазная. Мух до черта. На террасе стол гигантский, деревянный, на столе — банки-шманки, куски-муски, огрызки, клочки, кусачки, чашки, кастрюльки, гвозди, гнилые яблочки, карамельки, черные чайные ложки, фантики, куски хлеба, крошки, сомнительная литература. За столом — евреи в очках, без очков, аристократы, дамы в сарафанах и без, курят, пьют белое крымское вино, гогочут, острят, иронизируют, уходят купаться, мажут обгорелые носы кремом, красятся, сморкаются, читают стихи, картавят, грассируют, хвалят старушку Изоргину — она ест тут же рыбный суп из кастрюльки ложкой, светлые голубые глаза, простота обращения, обаяние. Димочка Савицкий, наш дорогой, красавец, низенький, хорошо сложенный, бородатый, коктебельский завсегдатай, как и прочие, пьет молоко, улыбается карими очами, на чердачке ночами устраивает маленькие оргии. За террасой, внутри — сеть комнаток, в хозяйкиной — рояль, картины, гардины, протертые креслица, запыленные салфеточки, хромая собака с разинутой пастью, три кошки. Пустые стены каморок, где живут приезжие. Марья Николаевна дает концерты — поет под рояль романсы. Все это очень мило, и тянет побывать еще. Потому что весело и необыкновенно. Дима пьет молоко — сейчас-то в Париже пьет, зараза. Кривулин читал стихи там, Витя, кудлатенький такой. Тамара Жирмунская читала. Ей аристократка Наталья Васильевна Голицына сказала: «Девушка, у вас талант. Надо попробовать печататься». Сад большой и сорный. А в прошлом году я пошла туда с журналистом Рюриковым. Мария Николаевна меня очень оживленно узнала, хотя я не была в Коктебеле пять лет. Она пожаловалась, что стало намного скушнее. «Евреи уехали, — сказала она. — Без евреев скушно».

Без евреев, правда, скушно. Но и с евреями тоже. Бывают такие евреи — сдохнуть можно от тоски. Такие нудные, глупые, развязные. А бывают замечательные. Я сама такая — замечательная. Очень незаурядная, очень. Красивая до одурения. Особенно сейчас. Как из концлагеря выползла. Евреи хорошие, но и плохие тоже есть. И хорошие. Кусаются. Зубами платья рвут. Хнычут, сморкаются в подол. Молоко пьют прям с пенками. Чешутся неприлично. В носу ковыряют. Плюются, харкают, матом ругаются. Разве можно ругаться матом? Нельзя, это грех.

Вот Марья Николаевна никогда не ругалась. Она в курсе всех московских и ленинградских новостей. Хоть и живет, не уезжая из Коктебеля. Она доброжелательна, мила, равнодушна, приятна, умна, не очень, очень. Только дом ее далековат от моря. А Евтушенко очень любит шампанское. Пьет его и угощает, но вообще, говорят, что он скупой — похоже на то.

Вот приехал ко мне туда Витя на три дня. И у нас, в девятнадцатом корпусе, в нашей комнате, на террасе устроили чтение Евгения Александровича. Евгений Александрович был в ударе, у него замечательный хрипловатый голос, и читает он божественно, так что стихи даже кажутся хорошими, и все впадают в транс — все покачиваются, как зачарованные обезьяны. И он, собака, это знает — колдует вовсю. Все покачиваются, покачиваются. Да самый захудалый гипнотизер это может. А у всех челюсти отвалились, глаза мутные — эйфория! Вот он читает, читает, про какого-то брата-лебедя, про какие-то камни, море. И вдруг вбегает мой сын с распухшим глазом. А за ним ревущий Петя Евтушенко. Оказывается, Петя зафигачил моему сыну камнем в глаз и сам от этого расстроился. Они оба прибежали расстроенные. А тут зачарованная публика на террасе, все бледные, с отвисшими челюстями, покачиваются. Вите Пивоварову и то стихи понравились страшно. Когда я потом эти стихи читала отдельно, они мне уже совершенно не нравились — стихи как стихи. Но тогда, на террасе… — трансуха! Господа, так этим нельзя пользоваться. Это нечестно. Я хитренькая, я тоже знаю — можно так прочесть, что завоют в голос. Чуть-чуть хитрости и артистизма. Плакать будут, в истерике будут. Благодарить будут, излияния всякие говорить, хорошие слова. Женя, Женя, где твоя улыбка, полная задора и огня? Паша нарисовал Евтушенко с теннисной ракеткой во рту — и тот страшно обиделся. Мы хотели ему этот рисунок подарить, а он не взял. Маленькая слабость великого человека.

Однажды — это было уже задолго после Коктебеля — мы встретились с ним на Красной Пресне, он обещал помочь в кое-каких моих делах. Дело было к вечеру. Он вошел в пустой телефон-автомат и стал на всю Красную Пресню орать о каких-то английских ботинках, вернее, о партиях английских ботинок, и о прочем непонятном. Дело в том, что мэтр Женя задумал в те времена революцию в СССР, как в Португалии. Я не знаю, в чем заключался секрет португальской революции, меня это никогда не интересовало. Я вообще равнодушна к революциям. Но Женя собирал сторонников, чтобы свергнуть правительство, и, кажется, намеревался стать новым главой государства. И вот он орал кому-то зашифрованные речи об английских ботинках, а рядом с телефон-автоматом ошивался какой-то тип и явно вслушивался. Потом он подошел к нему и сказал: «Тише, парень. Тебя услышат», — это было сказано на блатной фене. «Ты что, работаешь по обуви?» — «Да, — гордо сказал Евтушенко. — Моя гордость — обувь». — «Может, зайдем, — предложил парень. — Я тут рядом, недалеко. Заглянем на чаек?»

Нас повели во двор, потом в какой-то подвал. Явно в скульптурную мастерскую, где стояли укрытые мешковиной странного содержания двухфигурные композиции. Кажется, это были композиции, изображающие лесбийский акт. «Вы что, скульптор?» — спросила я у парня. «Ясное дело», — криво ухмыльнулся он. Парень откупорил бутылку вина, поставил ее на чемодан. Банка консервов была уже вскрыта. Разлил. Там оказался еще один тип. Разговор потек исключительно на блатной фене. Я не понимала ни слова. Евтушенко очень уверенно владел этим видом разговорной речи. Они говорили, кажется, о партиях обуви, похоже было, что хозяева мастерской выспрашивают гостя, чтобы узнать, кто он. Женя бахвалился, как петух. Он врал напропалую. Я еще не чувствовала дурного, я только не понимала, что происходит. «А знаешь, что в этом чемоданчике?» — вдруг спросил один. «Золото», — четко ответил Женя. — «Хочешь взвесить?» Сразу видно, чемодан был очень тяжелым. «А теперь говори, кто ты такой, иначе отсюда не выйдете. И хватит нам голову морочить!» — все это было тоже на фене, но я поняла. Я несколько задрожала. «Сказать им?» — спросил меня Женя. «Скажи». Я уже понимала, что мы вляпались в историю, судя по выражениям лиц хозяев мастерской, которые к скульптуре не имели ни малейшего отношения. «Я — Евтушенко», — гордо сказал Женя. Те захохотали. «Могу показать мой членский билет», — Евтушенко вынул из-за пазухи писательскую книжку. — «Знаешь, парень, ты нам мозги не крути, много вас таких ходит». Парни не сомневались, что документ подделан, но они были потрясены наглостью, которой надо было обладать, чтобы подделать билет именно на Евтушенко, о коем они бесспорно знали, в этом не приходилось сомневаться. «Они мне не верят, — сказал он мне. — Скажи им, кто я». Я сказала: «Да, это Евтушенко». Парни призадумались на секунду, с враждебным недоверием оглядывая Женю. В воздухе уже веяла наша гибель. От стен мастерской, от недопитой бутылки вина, от килек в томате несло чужеродным губительством. Мне уже было страшно. Но Женя не волновался ни капли. Он играл, и игра доставляла ему наслаждение. «Если ты не Евтушенко, мы тебя убьем», — сказали они. «Я могу вам прочесть свои стихи», — и он стал читать какое-то свое стихотворение. «Нет, мы сделаем вот как», — остановил его один. Он был в расстегнутой ковбойке, в майке, и очень решительного и хмурого вида. «Сейчас я прочту тебе начало стихотворения, и если ты знаешь его конец, то ты Евтушенко. Эти стихи никто не знает. Эти стихи его мать дала моей тетке. Они нигде не напечатаны».

Жене всегда везло. Могли и прикокнуть. Они приняли его за афериста, за подсадную утку, за стукача. Ежесекундно могли всерьез расправиться с ним, да и со мной заодно. Тип начал читать стихи. И остальное очень торжественно и громко продекламировал Евгений Александрович. Он был доволен, что народ его знает и любит.

— Да, парень, ты — Евтушенко, — пораженно протянул тот, кто читал стихи. — Как же это вас сюда занесло?

— Вы сами нас позвали.

— А ты стуканешь?

— Что за вопрос. Конечно, нет.

После этого они отперли замок, предварительно закрытый на два оборота. И с самыми распрекрасными чувствами проводили нас, говоря: «Приходите еще, ребята. Приятно было познакомиться». «Откуда же ты феню знаешь?» — удивленно сказал один из них. — «Я жил на станции “Зима”. Мои друзья были блатные».

И вот мы вышли на свободу. И он тут же забыл это приключение, поскольку таких приключений, видно, было полно в его жизни. Чего не скажешь обо мне. Для меня это приключение осталось одним из самых загадочных и опасных в моей жизни.

Очень высокий, похожий на застарелого гимназиста, в круглых гимназических очках, бледный телом и узкоплечий, с лицом серьезным и педантичным — Олег Чухонцев. А с ним его приятель Юзеф Алешковский, плотный, загорелый, невысокий, брутальный, с лысым загорелым черепом, со светло-зелеными глазами, язвительный, нахальный, отбривающий всех какими-то короткими, отрывистыми, чуть ли не матерными обрывами. А в общем-то, добряк и весельчак. Эти два дружка прогуливались по Коктебелю, говоря о высоком. А я ходила рядом и внимала с симпатией этим мужским разговорам. Они брали меня на перевал, и мы шли между землей и небом, двое мужчин — высокий и низкий, и одна женщина, и мы видели сразу два моря — сзади и спереди. И мы видели шикарные горы вокруг. И разогретые кустами терновника, дорожной пылью, синим небом, колючей травой и умопомрачительным видом этой огромной бурой горы и этих скал, коричневых и острых и крайне романтичных, и соседством друг друга, мы были счастливы. Я тащила свою сумку сама, потому что мужчины эти считали недостойным волочить за дамой ее груз. Ну и пусть, все равно было хорошо. С такими умными, с такими сложными, разнообразными человеческими существами. С такой богатой в них жизнью. Бывший павловопосадский парень Олег, где в Посаде — огороды, да капуста, да деревянные избы, да павловские расписные рукодельные платки, где ведра, топоры, русская жизнь, водка да закуска. Да сельская школа. И Юзеф, городской человек, прошедший наши лагеря, и сохранившийся физически и морально, и увековечивший себя в ставших народными песнях: «Товарищ Сталин, вы большой ученый…», «Советская лесбийская…» и прочее. Это было лето, наверное, 1976 года, мы очень дружили втроем, о чем, думаю, уже ни Юзеф, ни Олег не помнят. И тот и другой переженились. Юзеф уехал в Америку, прославился там, у Олега вышла наконец его многострадальная книжка. А тогда Юзеф давал мне «Николай Николаича» — нет, пардон, это было уже в следующем, 1977-м. И я тряслась от этого «Николая Николаича» в безумном хохоте — такой насладительный, вычурный, изысканный мат, такая густая песья, плебсовая речь, неподдельность полная. Органика. Да и сюжет смешной, мой муж, чистоплюй Игорь, не стал читать этой книжки, сказал, что похабная. А по-моему, вещь чистая, озорная и лукавая. В то же лето Юзеф женился на женщине, похожей по описанию на женщину-врача из «Николая Николаича». Я со своим даром прорицательницы сказала ему на следующий день его знакомства с этой Ирой: «Ты на ней женишься». — «Женюсь», — сказал Юзеф. И они уехали втроем, увезя с собой моего пятилетнего жениха Данечку, сына Иры. Юзеф пил страшно до приезда Иры. Я списала к себе в блокнотик его стишок:

Дрожу от похмельного страха,

В душе моей горечь и яд.

Жизнь тянется, как черепаха,

А деньги, как птицы, летят…

Но утром я вновь оживаю

И грешные песни пою,

И бабочки кайфа слетают

На бедную душу мою…

(цитирую по памяти, неточно).

Он мне сказал, Юзеф: «Ты — декадентка». Я тогда очень воспротивилась. А сейчас думаю, что он был прав. Чухонец тайком ухаживал за какой-то длинной дамой, женой кинорежиссера. Приходил ко мне на террасу и читал длинную поэму о ревнивце. Там было что-то, как этот ревнивец, которому изменяла жена или хотела изменить, разбил витрину мебельного магазина пьяный и заснул на расставленных там диванах. Это красивая история, не знаю, выдумана ли она. Но мне сразу вспомнились две невыдуманные, замечательные переделкинские истории о пьянице, рассказанные мне за столом поэтом Ваней Николюкиным.

Героем этих историй был его друг, тоже поэт. Однажды, будучи в белой горячке, друг Вани Николюкина, советский алкаш поэтического склада, услышал голос: «Слышишь, Коля, мир скоро погибнет, но ты спасешься, для этого ты должен выпрыгнуть из своего окна (а жил Коля на втором этаже) на маленькую площадку перед домом. Не долетая двух метров до земли, ты вознесешься. Дерзай». Коля, как истинный литератор, сперва решил спасти свою пишущую машинку. Для этого он швырнул ее из окна на пятачок под окнами. Потом прыгнул сам. Не долетая двух метров до земли, ударился копчиком о спинку деревянной лавки и потерял сознание. Его отвезли в больницу. Машинку конфисковали милиционеры. Когда Колю выписали из больницы, он пошел спасать машинку. Милиционеры долго не отдавали ему машинку, а потом — с досады — добили ее молотком.

Следующая история. Друг Коля шел по мосту через Москву-реку. Он был с похмелья. Его томила жажда. Внезапно он услышал бодрый, громовой голос, пронесшийся над всей Москвой-рекой: «Коля, давай, давай сюда!» И увидел, как из воды поднялись тысячи рук, и в каждой была полная кружка пива, подернутая густой белой шапкой пены… Не размышляя, Коля кинулся с моста.

Юзеф Алешковский пел нам на балкончике третьего корпуса под гитару свои песни. Было умопомрачительно странно слышать знакомую с детства песню «Товарищ Сталин, вы большой ученый…» и понимать, что вот перед тобой небольшим хриплым голосом под гитару исполняет ее сам автор. С меня достаточно было бы, что Юзеф сочинил одну эту песню. Поразительное дело! Вообще обитатели Союза писателей при всем их убожестве выдавали и выдают нам время от времени прекрасные человеческие экземпляры. Благодаря многим поездкам в дома творчества мы с моим сыном Пашкой, которого я вечно таскала с собой, познакомились со многими замечательными и даже потрясающими людьми, многие из которых стали нашими друзьями. Вот Иван Иваныч Ром-Лебедев, высоченный импозантный старик с палкой. Простой, как семилетний ребенок. Незатейливый, умный и занимательный. Обаятельный до крайности. Светлоглазый. Похожий на цыгана, как я на сосну. Но тем не менее цыган. Основатель цыганского театра «Ромэн» в Москве, один из первых его актеров и драматургов. Послушать его истории — закачаешься! Вот, к примеру, история про черепа.

В годы Гражданской войны в Киеве у Иван Иваныча был некий приятель по имени Гарри. Этот Гарри ходил за город, в заброшенные каменоломни, где большевики расстреливали буржуазию. Там он собирал полуистлевшие головы убитых. Как-то раз, например, он нашел череп с длинными золотистыми женскими волосами. Рядом стояли изысканные парчовые туфельки. Он приносил головы домой и варил их в котле. Получив чистый череп, он насухо вытирал его полотенцем и клал под подушку. Ночью обладатели черепов являлись ему, называли свои имена, рассказывали о своей жизни. С этого момента Гарри называл тот или иной череп только по имени, у каждого было свое место в специальном шкафу. Гарри имел обыкновение вести со своими друзьями продолжительные беседы, сидя в кресле у этого шкафа. Был у него и такой трюк: за занавеской висел скелет. Гарри усаживал гостя за стол, а сам садился напротив. Дергая за потаенный шнурок, он заставлял медленно приоткрываться занавеску за своей спиной, а сам хладнокровно наблюдал реакцию собеседника. Потом скелет начинал подергиваться, а в глазницах зажигались специально вставленные лампочки. Вторая история про Гарри звучала так: в одном из уличных боев в Киеве был случайно убит брат Гарри. Через несколько суток, светлым снежным днем, Гарри сидел у себя в квартире. Внезапно за окнами показался убитый брат. Он прижался лицом к стеклу и долго смотрел на Гарри. Последний погрозил ему пальцем. Брат то ли укоризненно, то ли в нерешительности пожал плечами, поднял воротник пальто и ушел.

С милым Иван Иванычем и его женой мы, оккупировав одну из дальних заброшенных лавочек переделкинского парка при Доме творчества, разжигали в мусорной урне костерки и пекли в ней картошку. Поворачивая картошку, Иван Иваныч непременно что-то тихонько, сипловато рассказывал. Приходил Леня Лиходеев, знаменитый фельетонист шестидесятых годов, смеялся длинным ртом, острил, запахивался в клетчатую куртку из пледа. Подходил поэт Вышеславский, симпатичный старик, религиозный. Я встретила его в переделкинской церкви молящимся. Тоже рассказывал уникальные истории. Как во время войны его с родителями повели на расстрел немцы, а он убежал, и его спасли монахи, укрыли, чуть ли не в тех же киевских каменоломнях или в каких-то пещерах, и воспитывали. Чего только не уживается в наших людях? Через год Леонид Вышеславский стал лауреатом Государственной премии. Оказывается, у него среди прочих есть стихи о космонавтах, и другая дребедень. А человек очень симпатичный и, кроме того, Председатель Земного шара. Друг Хлебникова (забыла фамилию), которому Хлебников передал по завещанию это высокое звание, передал его в свою очередь Вышеславскому. С будущим носителем этого пышного титула мы тоже знакомы. Это Леня Жуховицкий, публицист и драматург. Вышеславский счел его похожим на Хлебникова, хотя, уверяю вас, господа, сходство весьма сомнительное, он похож на Хлебникова, как корова на седло. Но Жуховицкий заранее гордится (а может быть, он даже уже ему передал?) — что ж, есть чем гордиться. Оказывается, до Хлебникова, если ему верить, было уже 317 председателей, что мы узнали только вчера из воспоминаний Бунина о Хлебникове.

«Ешь, Паша, — говорил Алешковский моему сыну в столовой дома творчества. — В лагере так не кормят».

Арсений Алексаныч Тарковский. Однажды, гуляя с Пашей по переделкинской улице, бредя позади Тарковского, хромающего рядом со своей супругой, я сказала Паше: «Старик Тарковский нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Дай Бог здоровья Арсению Александровичу, будем надеяться, он доживет до 100 лет, но он действительно благословил меня. Я долго хотела и не решалась прочесть ему мои взрослые стихи. Я, автор многих напечатанных детских поэтических книжек, не очень торопилась вытаскивать на свет свои взрослые творения. И уж, казалось мне, из переделкинской публики их вряд ли кто поймет и оценит. Я раз пять договаривалась с Тарковским, что он их прочтет, но робела и читать ему не давала. Пока он сам не сказал: «Ну, где же ваши стихи?» А было это под лестницей в Доме творчества Передел-кино, на первом этаже, там, где «курить воспрещается», но все сидят и курят. Я притащила рукопись и стала читать. Тут же набралась какая-то публика. Успех был полный. Тарковский прямо сомлел весь. «Да вы, голубушка, поэт, — сказал он, гладя меня по плечу и ласково заглядывая в глаза. — Вы должны обязательно все это напечатать». — «Их никто не возьмет». — «Я напишу вам письмо. Вот у вас тут запятых нет нигде, все запятые вам расставлю — и везите. Может, еще успеете в план 1984 года». Рукопись с его письмом я отвезла. В первой рецензии на книгу было сказано, что это будет новое слово в русской поэзии, а во второй, примерно, что это бред, пустота и ерунда и что такие стихи можно писать только от скуки. Словом, рукопись лежит в издательстве до сих пор, и о судьбе ее я ничего не знаю. Мне недосуг сейчас бегать по издательствам. Еле ножки волочу. Да и плевать мне на издательства, надоели они мне хуже горькой редьки! Намыкалась я с ними за 20 лет моего существования в качестве детской писательницы. Началось наше знакомство с Тарковским с маленькой японской сказки, рассказанной Арсением моему сыну, где была одна женщина с совершенно круглым и пустым, как яйцо, лицом. Потом он рассказал анекдот из серии «Склероз монархов»: Александр Первый после роковой ночи выходит из спальни: «Папа! Папа! Ах, да!..»

После этого к нам подошла какая-то старуха и стала громко вопить о том, как она любит стихи Арсения Александровича. «Не слышу, — язвительно сказал Тарковский. — Я плохо слышу. Говорите мне в другое ухо».

Вот история Тарковского: один его друг повел даму в ресторан (интересно, что все эти истории не о самих рассказчиках, а о друзьях).

— Осетрину фри отведаете?

— Не-а.

— Может, хотите шампиньоны в сметане?

— Не-а.

— А как насчет супа жюльен?

— Не-а.

— Так что же вы хотите?

— Хочу лапшо-о-вник.

Вот стишок другого его приятеля:

Стали мы староваты,

Вместо баб и вина

Аденомы простаты…

Когда я спрашивала Тарковского: «Арсений Александрович, как вы себя чувствуете?» — он, вставая со стула, опираясь на палку и вытягивая протез в синей брючине, неизменно отвечал: «Условно». «Арсений Александрович, мы с вами земляки, — сказала одна дама. — Я из Тарков». — «Очень вам сочувствую, — сказал Тарковский. — В Тарках одна грязь да шваль».

Одной поэтессе, очень взволнованной выходом своей книги и подарившей эту книгу Тарковскому, и с трепетом ожидавшей, каков будет отзыв великого маэстро, он, выйдя из комнаты, позевывая и почесываясь, лениво сказал: «Вы мне оказали хорошую услугу. Я стал читать вашу книгу и уснул». Ходя по мокрым дорожкам после дождя, Арсений Александрович, с трудом наклоняясь, подбирал червяков и вежливо откладывал их в сторонку на обочину. В фильмах своего сына он ни черта не понимал, равно как и его жена, переводчица. «Арсений Александрович, как вам нравится “Сталкер”?» — «По-моему, белиберда какая-то. Ничего не понял». Он вообще о сыне предпочитал не распространяться.

Миша Рощин, знаменитый драматург. Собранный и одновременно разваленный. Когда меня впервые с ним познакомили лет 10 тому назад в Дубултах, он мне показался гуляющим русским купчиком, что было совсем не так. Миша — работяга и герой. Симпатичная личность. Я видела его «Валентину и Валентина» — мне не понравилась эта пьеса, кажется, я ушла. Но проза у него хорошая. Он подарил мне «Южную ветку» с надписью «Ире в день рожденья, на память о всей нашей переделкинской вязи». Мне пришлось долго доказывать мужу, что там написано не «связь». Мишенька — барин. Сибарит. Демократ. Либерал. Он с простыми смертными писателишками не якшается. Только ходит мимо в столовую в вельветовых синих джинсах. Вид утомленный и задумчивый. Расслабленная походка красивого мужчины. Любимец всех дам. Неотразимец. Мне сказали: «Бойся Рощина. Можно незаметно потерять голову» — одна моя приятельница вот так вот и втрескалась до умопомрачения, и не только она одна.

Ася Дубинская. Высокая, подслеповатая, вернее, совершенно почти слепая старуха с маленьким детским личиком и приплясывающей походкой. Театровед, что ли? В 1920-х годах плясала пантомимические танцы на эстраде — «Долой буржуазию! Да здравствуют рабочие!». В 1983 году она пошла в Министерство культуры к министру и предложила станцевать «За мир!». Ей было уже порядка 76.

Солоухин пригласил меня к себе в люксовые апартаменты, которые всегда занимало одно начальство. Жилье, состоящее из трех комнат и предбанничка, обклеенное шикарными обоями, и с большим личным холодильником. Он предложил мне стопку коньяку, говоря на «о». «Будьте уверены, Ирина Михайловна — хорошо на душу ляжет». А был он в зеленой ковбойке, черных валенках и вид имел основательный и уютный. Пока я пила маленькими глоточками коньяк, он сел за стол, надел очки и стал читать мне стихи Набокова — книгу его стихов. Я запомнила замечательное набоковское стихотворение о том, как он каждую ночь возвращается в Россию и его расстреливают в овраге, где цветет черемуха.

«Я сейчас борюсь, Ирина Михална, чтоб Набокова у нас печатали. Такой писатель хороший. Истинно русский». Так мы вроде бы подружились, но довольно быстро и поссорились. После Нового года он вез нас с Пашей на машине в Переделкино, и я похвалила его сонеты, которые он нам подарил, но сказала при этом, что он несправедливо плохо относится к поп-арту. «Это все шарлатанство, этот ваш поп-арт!» — разгневался Солоухин. И дальше у нас пошел спор о современном искусстве, и он совсем уж разозлился. «Всякие там Штеренберги, Шагалы — это что, разве русское искусство? Это все фокусы! Головы людям морочат!» Я, конечно, тоже рассвирепела. Когда ругают мое любимое, да еще с антисемитским душком, я пустилась во все тяжкие возражать, чего душа властителя дум народных не стерпела. Он рассердился и даже перестал со мной здороваться. А вообще-то он был обаятельный, по крайней мере внешне, в зеленом свитере, в черных валенках, с низким густым голосом — этакий просвещенный Ванек. Я спросила его, верующий ли он, ходит ли он в церковь? «Мы люди не обрядовые», — ответил он. Однако годика через три после того разговора я встретила его у нас в церкви на Речном вокзале. Он стоял у входа, долго стоял, потом ушел. Ходили слухи, что он владеет богатейшей коллекцией икон. Потом он вообще надолго поселился в Переделкино, кажется, разводился с женой и говорил, что жить ему негде. В Переделкино время от времени кто-нибудь обязательно разводится, и ему негде жить. Вообще в Переделкино все друг про друга всё знают. Например, знают даже частности самого интимного свойства. Однажды гардеробщица, неодобрительно глядя в сторону одного худощавого литератора, сообщила мне, что он живет с дочерью. Что у него была молодая жена, которую он увел от другого, и что жена эта с тоски повесилась. И он эту молоденькую жену похоронил и продолжал жить со своей толстожопой дочерью. Они действительно постоянно приезжали вместе в Переделкино. Писатель довольно известный. Его все чураются, и гардеробщицы с ним не разговаривают. Как я туда хочу, видит Бог! В это родное логово, где меня тоже все знают, где все любят моего сына Пашу, зная его лет с шести. Обслуживающий персонал настроен там вполне семейно. Своих ругают и клянут, но при этом все так давно свои, что и сомнения в этом нет. Каждый год приезжают одни и те же. Наш приятель, красноглазый высокий азербайджанец-поэт в домашних тапочках, угощающий нас домашним вином и гранатами. Переводчик Дмитриев, абсолютно глухой старик, с кудрявенькой женой Терезой Федоровной, обожающий играть с Пашкой в шахматы. Он не слышит своего голоса, но постоянно что-то говорит резко, раздражительно и капризно. «Плехо, плехо! — говорит он, когда проигрывает. — Очень плехо!» Тереза Федоровна мотает кудряшками, вздергивает подведенные бровки и зовет меня кататься на лыжах. Поэт Эдуард Асадов, как известно, полностью слепой, в черных наглазниках, быстро и четко постукивая палкой о край дорожки, ходит взад и вперед от главного корпуса к калитке, выходящей на улицу Серафимовича. На пути ему лучше не попадаться — сметет с дороги. Так он однажды сшиб какую-то старушонку-переводчицу. Поэт Гриша Горин, наш большой приятель, добрый, седой. Миша Квиливидзе, с которым мы в свое время крутили блюдечко на спиритическом столике, очень симпатичный, большой, грузный, с маленькими черными глазами. «Вы смотрели «Древо желания»? — спросил он у нас по знакомстве. — Это я там читаю текст». Голос у него действительно славный, хрипловатый, мягкий, и истории его не хуже историй других обитателей Переделкино. Вот одна его история, поразившая меня чрезвычайно.

Однажды, по его словам, за ним стала приударять немолодая литераторша. Было похоже, что она в него влюбилась. Она краснела при встречах и опускала глаза. Что отчего-то Мишу приводило в бешенство. Поэтому он, Миша, дождавшись, пока литераторша отправилась смотреть телевизор, вошел к ней в номер и залез под кровать. Он лежал там, под кроватью, пока не вернулась женщина. Потом она стала раздеваться на ночь, надевать ночную сорочку. Тут к ней явился какой-то хмырь в пижаме из соседнего номера. Она сказала, что устала и хочет пораньше лечь спать. Он ушел, и она легла на кровать. Миша полежал-полежал, ему стало скушно, он взял и вылез из-под кровати. Он стал посреди комнаты и стал счищать с брюк налипшую пыль. Литераторша метнулась прыжком из кровати в кресло. «Что вы здесь делаете?» — ее трясло. «Ничего, — сказал Миша, — вот пыль счищаю. Очень пыльно там. Спокойной ночи», — и ушел. Такова была рассказанная мне история, в коей я потом долго пыталась разгадать разные моменты. Финал этой истории был неожиданный: как говорил Миша, эта писательница потом долго рассказывала всем, как она хороша и как ее не оставляют в покое молодые грузины.

Собственно, обитатели Переделкино интересны не сами по себе, а тем, что они рассказывают. А они напичканы огромным количеством историй о себе и о других. Послушаешь все это — закачаешься.

Вот история, рассказанная женой Володина (Пузиса). В одной бедной семье женщину разбил паралич. Они жили в крайней нужде и в большой тесноте. Мать делала какие-то знаки, показывая на матрас, на котором лежала. Но дочь ничего не понимала. Потом мать умерла, матрас вынесли на помойку. А когда дочь вернулась с работы, увидела, что вокруг помойки раскиданы кучи денег и что дети убегают с пачками купюр, прижатыми к груди.

Другая история. Один человек нашел в подворотне старинный стул. Но стул был очень грязный, и жена не пустила его со стулом в дом. Тогда он повез его в реставрационную мастерскую и через некоторое время привез новенький и красивый. Жена осталась очень довольна. И вот месяца через три он едет в трамвае и слышит позади себя разговор. Один говорит другому: «Ты не поверишь, Вань. К нам один тип принес в мастерскую стул и велел перетянуть, мы сняли сукно, и как посыпятся оттуда бриллианты. Мы уже три месяца, как не просыхаем». Хозяин стула весь похолодел, а вернувшись домой, сказал жене: «Что ты наделала?» Жена, кажется, получила инфаркт. Что касается подобных находок, я вспоминаю еще одну красивую историю: одна девушка нашла на помойке старинный сундучок, набитый сверху пожелтевшими старыми бумагами. Под бумагами оказалась куча больших серебряных монет, хрустальное яичко и тридцать метров черных кружев «Валансьен».

Раньше, где-то примерно в 1960-е годы, все мастерские художников обставлялись вещами с помоек. Причем обставлялись изысканно и весьма художественно. Где, как не на помойке, можно было найти трехстворчатый шкафчик красного дерева, глубокое мягкое кресло, обитое старинным плюшем, всякого рода диванчики, столики, стулья. Мы тоже вечно таскали к себе этот прекрасный хлам, в нашу мастерскую на улице Богдана Хмельницкого. Тогда же на помойках валялась еще куча прекрасных книг, и можно было подобрать чуть ли не Библию с гравюрами Дорэ. Славные были времена.

Часто ли сбывается мечта? Нечасто мечта сбывается. Как долго я мечтала пожить зимой в теплом загородном доме. И вот в прошлом году, где-то в начале октября, не совсем оправившись еще от гриппа, приехала в Переделкино, на улицу Серафимовича, дом 8, вошла в калитку рядом с большими массивными воротами и оказалась в волшебном саду, золотом, осеннем, где сосны перемежались с яблонями, где слева стройный ряд берез, где под ногами — асфальтовая дорожка, усыпанная листьями, — скорей закрыть калитку, иначе волшебство неполное, иначе мир не разделен еще на житейский, будничный, и волнующий, сказочный. Обособленный. Куда входишь в маленькую волшебную дверь. Дверь в пустоте, в воздухе, мягком мираже мечты… Какой дом! Разве в таком доме можно жить долго? Нет, это не для нас, грешных. Это для каких-то других, вполне обычных, вполне заурядных, но, видно, заслуживших, заслуживших это блаженство ежегодного возвращения в свое бархатное, деревянное нутро, овеянное ароматом чисто выскобленных деревянных ступенек лестницы, ведущей на второй этаж. Свет входит в большие окна как хозяин, а не как гость, а за окнами — сад, живые деревья, узловатые руки и ноги стволов. Там живет огромный, благодушный кот Степка, с него коричневая шерсть свисает до земли. Он ходит, он смотрит, он кротко разевает маленькую пасть, издавая тишайшие, прерывистые звуки. Он спит на деревянной лестнице. В большой кухне два окна, а в окнах — большие березы. И тараканы тихонечко шуршат возле помойного ведра. Шур-шур-шур. Нужна горячая вода? Зажигаешь газовую колонку, из пузатенькой белой колонки льется горячая вода. Березы в окне, тишина, Степка пьет молоко из блюдечка. В молоке плавает таракан. Степка брезгливо дергает лапой. Вечереет. Я все никак не могу вылезти из своего гриппа и из кашля; мой муж где-то на юге, почти не пишет. Но я счастлива. Я окружена этими бревенчатыми стенами с длинными продольными расщелинами, я поливаю цветы — много-много цветов на окнах, я поливаю их из кофейника — как мне хорошо! Со мной мой сын. В соседней комнате — черное пианино. Мы импровизируем по очереди, мы играем что-то — тихое или громкое, якобы авангардное или якобы классическое — клавиши так послушны, звуки так послушны, они наши, музыка наша. Как ласковая собака, она трется возле наших ног.

В этой деревянной комнате — ощутить, потрогать ее рукой — воздух теплый, домашний такой, потолок деревянный, дубовый, некрашеный пол, кто-то звонит, сторож Семен Яковлевич в гости пришел. Он принес мне мелких серебристых рыбок в полиэтиленовом пакете, он их наловил в переделкинском пруду, и банку малинового варенья, и я жарю в сковородке рыбок, и мы пьем чай с огромным Семен Яковлевичем на пустой прекрасной кухне, — это было только что, это сейчас происходит. Не хочу верить что это ушло. Это не уходит. Потом пианино увозят — хозяйский сын, а в комнатах на первом этаже поселяются мои друзья Саша и Лёня. Теперь дом принадлежит нам пятерым: мне, Пашке, Степке, Саше и Лёне. Какое простое блаженство: добрые человеческие отношения. Никто не мешает друг другу. Все друг другу рады. Тебе признательны за то, что ты существуешь рядом. Сашенька — такой смешной болтун. Он романист. Все время пишет. Строчит дни и ночи. Он худенький, как мальчик. Благодушный и очень жадненький. Так трогательно жаден, как двухлетнее дитя.

С подругой, начало 1960-х годов.

На Мосфильме.

Витя, начало 1960-х годов.

Павел Шимес с собакой, 1960-е годы.

Рисование старика в Карпатах, начало 1960-х годов.

С Пашей.

Автопортрет в зеркале, начало 1950-х годов.

Паша, 1970-е годы.

В наибольший восторг его приводят кильки в томатном соусе из-за их неслыханной дешевизны. А помнишь, Сашенька, когда от тебя ушла жена, сказала тебе по телефону, что ушла к Сергееву, другу Лёни? Нет, ты не можешь этого помнить, ты надрался мертвецки пьяным и лежал в своей комнате рядом с огромным дубовым столом, покрытым клеенкой в мелкий оранжевый цветочек. И ты плакал и звал: «Лёня, Лёнечка, где ты? Не покидай меня, я не хочу жить!» А Лёня посмеивался и говорил тебе: «Ну ничего, ничего. Вот я поеду в город, зайду в ЦДЛ и привезу чего-нибудь вкусненького». Лёня любил пить молоко. Он покупал в переделкинском магазине много молока, вставал раньше всех по утрам, когда все еще спали, ходил по кухне в темно-синей майке и вельветовых джинсах, приятный, плотный, загорелый, со слегка скошенной нервической кривоватой улыбкой, с оттопыренными ушами, которые вовсе не портили его наружности, и нервным тиком у глаза. Приезжая из Москвы, он был такой усталый, что сразу начинал вырезать маленькие распятия из дерева и вставлял их в скорлупу ореха. Уж на что я суеверна, а почему-то прошляпила — ведь он подарил мне маленькое распятие, весьма недоделанное, на черном деревянном кресте, вставленное в скорлупку грецкого ореха. Удивительно дружно мы жили. Днем каждый занимался своим, а вечером в кухне травили истории. Особенно отличался Лёнечка. Один его приятель-художник сидел в Ленинграде и рисовал с натуры. К нему приблизился старый еврей. Долго смотрел, а потом сказал: «Вы знаете, был такой художник Левитан?» — «Да, знаю». — «И неплохо зарабатывал, как вы думаете?» — «Думаю, неплохо». — «Да-а-а. А знаете, есть еще такой диктор — Левитан?» — «Да, знаю». — «И тот, наверное, неплохо зарабатывает, а?» — «Наверное, да». — «Вы знаете, я тоже Левитан. Но я не нашел себя в жизни».

Лёня писал и все никак не мог написать пьесу. Называлась она «Соседка». Про одну пожилую даму, которая сдавала ему комнату. И которая пыталась его соблазнить. Вообще Лёнечка автор детский. Жизнь у него не слишком тяжелая. Он пишет приятную детскую халтурку то в журнал «Пионер», то на телевидение, то в кукольный театр. Он мастер на все руки. Приятно, когда человек занимается таким делом. Пишет для детей что-то беззлобное и малозначительное. Переводит «Слово о полку Игореве» для детей, пишет инсценировки по сказке Горького «Воробьишко» и даже собирается пересказать для детей Евангелие. Хотя сам ни капли не верующий. Лёня — гурман жизни. Он развелся с женой и живет в тихом блаженстве. У него есть девушка, которая даже в постели величает его «Леонид Львович». Она полна преклонения перед Лёниным творчеством, мечтает выйти за него замуж и на его вопрос, что она будет делать, ласково и застенчиво отвечает: «Гулять с собачкой». Эта девушка удивительная. Она русская, но у нее совершенно еврейское лицо. Длинный нос, удлиненные глаза и печальная улыбка. Она так влюблена в Лёнечку, что постоянно грустит. Или только прикидывается, кто ее знает.

Поэт Ваня Николюкин, Лёнин приятель, с чисто славянской непосредственностью спросил Лёню: «Ты что, жидовочку завел? Зачем тебе жидовочка?» Хотя сам Лёня имеет вид недвусмысленно еврейский. Хороший он человек. С ним спокойно и надежно. В его комнате висят на спинке стула брюки и куртка, на столе — штучек пять недоделанных распятий в грецких скорлупках. Машинка, в которую вставлена сцена пятая из пьесы «Соседка», где дама очередной каверзой пытается завлечь его к себе в постель. Лёня все время что-то делает, а еще больше об этом говорит. Он очень устает и живет со смаком. Каждый вечер он едет в ЦДЛ и сидит со своим другом Сергеевым и с незнакомыми женщинами за чашечкой кофе и рюмкой водки. Почему они с Сергеевым сошлись, непонятно. Как так случилось, что Сашина жена ушла к Лёниному другу, тоже непонятно. Мы все переплетены одной тонкой веревочкой, мы все зайчики в букетике. Как меня любят мои друзья, Саша и Лёня: я заболела, и они ни разу не приехали ко мне. И все равно они меня любят, я знаю. Пока мы жили на даче, разнесся слух, что Лёня женился на Ире Пивоваровой. Лёня этот слух не отрицал. Что-то не помню я более чистых отношений, чем отношения наши на переделкинской даче.

На переделкинской кухне Саша возбужденно пересказывал нам планы своих произведений. «Пашка, Пашка, слушай. Представляешь, вот они идут и ничего не знают. Она совершенно голая, лежит на песке. А он в плавках. А за ними следят. А дальше что, а? Как ты думаешь? Здорово, правда? Зеленым лучом следят с дальнего острова, а? Ир, как ты думаешь, листов на 40 здесь будет? Я собираюсь не меньше».

Он чудовищно много работал. Откуда только брались силы в этом тщедушном теле? Есть он почти ничего не ел, чаю не пил — и с утра до ночи буквально стучал на машинке. По жребию ему досталась столовая в переделкинском доме. Изумительная, просторная, с огромным резным дубовым шкафом, большим столом и диваном. Вечером приезжала его подруга Катя и редактировала написанное. Немножко жеманная Катя, немножко старорежимная, приятная, скромная, ничего не требующая, готовая прощать Сашеньке страстную любовь к супруге. Супругу Сашину я тоже видела. Это я ее прозвала Акула. Тело у этой супруги было крайне неприятное — очень худое, сикилявое, но сексуальное, обтянутое до невозможности белыми брючками и трикотажной маечкой. Плотоядное тело и плотоядная голова. С большими неискренними глазами и всасывающими губами, и хорошо прожевывающими челюстями.

И вот мы, переделкинские обитатели, пошли на Пасху. Саша с Катей, Лёня с Таней и я. Когда священник стал кидать крашеные яички в толпу, Саша поймал красное лакированное яичко. А потом мы шли все домой после долгой службы и, придя, устроили пасхальный пир — я сделала домашнюю пасху, у нас были маринованные соленые помидорчики, куличи, водочка, вино. Все были страшно довольны.

С Сашенькой и Лёней мы еще раньше подружились, до дачи, в Доме творчества — собственно, это я их представила друг другу и сказала, что они подружатся, — так и оказалось. Однажды я хотела читать стихи у Тамары Жирмунской в комнате и взяла и с бухты-барахты позвала молодого, симпатичного, незнакомого человека, сидевшего на диване под лестницей. Молодой человек сразу сообщил мне, что он доктор наук, что, видимо, должно было означать, что я не зря его пригласила. Мы пошли наверх к Тамаре, я читала стихи, и Саша проявил себя как самый страстный хвалитель моих стихов. Он страшно принялся их расхваливать, сказал, что это новое слово, сказал, что за этим будущее, что в моих стихах целый мир, у него очень тонкое чутье и он прав. «Вот увидите, увидите. Вы мне потом скажете. У меня нюх колоссальный. Я всегда все раньше всех секу». Другим, правда, мои стихи тоже понравились. Они вызвали, что называется, смех в зале — вот так. На чтении присутствовал один человек по фамилии Розанов, этого человека, никогда не зная, я знала с самого раннего детства. Он был героем моей любимой книжки «Приключения Травки», он был этим самым мальчиком со странным именем Травка. Между прочим, моего дружка Павлика Катаева я тоже знала задолго до нашего знакомства — маленькая затрепанная книжечка «Дудочка и кувшинчик» — сказочка, написанная Валентином Катаевым, тоже очень высоко ценилась в моем детстве, там, где маленький Павлик с пустым блюдечком, в котором была одна земляничка, в руках. Между прочим, я все ждала приглашения от Пашки Катаева в свой именитый дом — и вот оно поступило. Нас с Пашуней пригласили 1 января, на следующий день после Нового года. Мы пришли и остались очень довольны. Мы оказались в необычайно чистой, светлоокрашенной комнате с абсолютно белым выскобленным паркетным полом и с двумя маленькими картинками на стенах. На столе стояло огромное серебряное блюдо на тонкой витой ножке с фруктами, рядом поблескивали хрустальные высокие фужеры с апельсиновым соком и с джином, а посреди стола на плоском блюде лежал чудесный яблочный пирог, испеченный хозяйкой дома Эстер Давыдовной. Нас угощали пирогом и джином с апельсиновым соком, и это было так вкусно и так красиво, и в уголке горела елка с разноцветными огоньками, а престарелый хозяин дома в домашней темно-красной клетчатой куртке сидел во главе стола, его большое, узкое, бледное, отрешенное лицо изредка поворачивалось к нам с каким-нибудь светским вопросом, но в основном он молчал, а развлекали нас Павлик и Эстер Давыдовна, которая показалась мне очень милой любезной женщиной. Она живо интересовалась моим сыном, а Пашенька подливал нам коктейль в хрустальные рюмки. И все подкладывал яблочный пирог.

Вот еще любопытный переделкинский дом, все на той же улице Серафимовича, переделкинском Уолл-стрите (замечательно прозванной какими-то остроумцами «авеню Парвеню»). Когда мы гуляли по улице, мы всегда заглядывали в два его огромных окна, не занавешенных занавесками и освещенных мрачным красным светом. Нам казалось очень загадочным содержимое этого дома и его хозяин. Но когда мы там оказались, выяснилось, что ничего загадочного нет. Просто хозяева то ли из экономии, то ли еще почему-то любят тушить электрический свет, и внутри дома было неуютно и мрачновато. Хозяин дома, Иосиф Григорьевич (Лёня) Ольшанский, в очках, с плачущим выражением лица, немножко хныкающей интонацией угощал нас казенными вафельками к чаю. А чай был в каких-то столовских стаканах. Или в каких-то постных чашках. А кот Тишка, белый с рыжим громила, глядел на нас злобным прищуренным глазом и ужасно царапался, стоило взять его на руки. Говорили мы в основном о спиритизме. Хозяин хотел рассказать мне историю, как в его доме появляется привидение его умершей жены, но я испугалась. Иосиф Григорьич заинтересовался мной, ибо мы с Пашей ему понравились, на какое-то время он оживился и даже стал улыбаться и говорить комплименты. Что, видимо, было вовсе не в его натуре. В основном он любил жаловаться. Ольшанский — ведущий советский драматург, автор кучи известных и скушных кинопьес, вполне преуспевающий и, думаю, ему жаловаться — грех. С Ольшанским нас познакомил Жора Балл. Тоже странный довольно тип. Мой коллега по детской литературе Жора Балл попадал, как назло, в переделкинском Доме творчества в ту самую комнату, где драматург Шпаликов покончил самоубийством. Никто не хотел брать эту комнату. А она была очень уютная. И Жора, кажется, понятия не имел ни о каком Шпаликове. Про эту комнату мне писатель Толя Приставкин (экстрасенс) рассказывал, что однажды он, живя там, проснулся среди ночи и увидел у себя на кровати небольшое мохнатое существо. Существо заметило, что Толя проснулся, вскочило, побежало по стенке и юркнуло в дырочку. Хорошо, что Жора Балл об этом не знал, а то он в свое время много сидел в сумасшедшем доме и страшно боялся всего этого. Однажды он в этой комнате, разбинтовывая свои запеленутые тугими коричневыми бинтами больные ноги, прочел нам свой рассказ про человека, у которого была острая голова. Он порезал руку об свою острую голову, пошел в аптеку. Аптекарша, увидев его голову, упала в обморок. Дальше следовала фраза: «И он стал с этой аптекаршей жить». Ложась в постель, она завязывала ему голову полотенцем с петухами, чтобы не обрезаться. Она всегда плакала, глядя на это полотенце, потому что оно напоминало ей детство в далекой деревне. Жора Балл всегда ставил письменный стол на два ящика из платяного шкафа и, читая, наклонял лицо к самой поверхности стола.

В этой комнате часто живали и Мотяшовы. Он — критик детской литературы, она — преподавательница Литинститута. К ним каждый день залетала синица и спала на одной ножке на печке. Мирная и уютная синица. В этой же комнате мы с Пашей гостевали у эстетика Борева. Он кутался в плед, разглядывал нас, угощал нарзаном из буфета, немножко гнусаво говорил, не помню что. Что он первый ввел в советскую эстетику Дали, Магритта, Танги, Мондриана и других.

Однажды мы сидели за столом с доктором наук, театроведом Поляковым. Маленький, седой этот подвижный человек в прошлом был нашим видным шпионом — если не врал, конечно. В комнате у него стояла чугунная фигурка Мефистофеля, которую он всюду возил с собой. Он всячески меня обольщал, так как был сильно падок на молодых женщин. «Поляков и Борев, — говорила мне наша официантка Люся, — каждый день к себе девок таскают. У-у, бабники такие. Жуть! Каждый день, каждый день, ага. И все молоденьких, все молоденьких. Ну ты подумай!» Поляков однажды мне рассказал, как начальник КГБ при Сталине Абакумов стал ему чем-то угрожать. И тогда рассерженный Поляков сказал ему: «Ты умрешь через год на этом самом месте». Предсказание якобы сбылось. Проверить, к сожалению, не могу. У Полякова сын очень крупный и очень замечательный математик.

Я лежу под соснами на даче. На раскладушке. Как только меня сюда приносят и кладут, надо мной в воздухе возникают две осы — они висят, вибрируя крылышками. Похоже, что они меня разглядывают очень внимательно, глаз с меня не сводят. Одна побольше, другая поменьше, и я с некоторой внутренней усмешкой думаю, уж не души ли это моих умерших родителей. «Ирочка, здравствуй, ну, как дела? Болеешь, да? Ну, болей, болей, мы подождем». Пролетела над соснами стая каких-то птиц, наверное, ворон. Я всегда любила ворон, а сейчас не люблю. Как начнут каркать, дуры этакие. Вот вам строчки из моего стихотворения:

Зачем, куда ты делась?

Ушла в вороний парк

И как в броню оделась

В железный этот «карк».

Заснула и забыла

Под свист и трепет крыл,

Что буря голосила,

Что ветер доносил.

Сосна, та, которая поближе, которая надо мной, выпускает из себя обрубленные коричневые лучи — много, много твердых и крепких лучей. Это ее мертвые руки или обгорелые ребра. Какие-то ненужные ей конечности, которые она отсекла. Она отсекла их и вытянулась кверху, и дальше ее руки опушились колючими иглами, и много ее рук это и есть ее голова. Тело ее немного искривленное. Она, бесспорно, живая — слышит она меня? Видит она меня? Она покачивается. Чувствует она меня? Нужна я ей? Она покачивается. Но вообще похоже, что я сейчас мало кому нужна. Похоже, что мир прекрасно без меня существует. Он бодр, мускулист и динамичен. Люди, которые приходят из него, красивы, округлы и загорелы. Они наполнены живым человеческим мясом и теплом. Они красиво одеты. Вчера пришла Маша. Ее черные блестящие волосы завязаны узлом, как у египтянки. Платье на ней было блекло-голубое в благородный мелкий цветок. Она поразила меня своей красотой. Она тарахтела как динамо-машина: «Галя Федорова, Галя Федорова…» Кто такая Галя Федорова? Плевать я хотела на Галю Федорову! Сосны качаются. Машут мне руками: «Эй, ничего, ничего. Потерпи, старушка». Во всем заложен глубокий смысл. Они его видят, а я — нет. Я вижу бред и нелепость и совпадение случайностей. Но при этом я знаю, что случайностей не бывает. Надо мною небо цвета Машиного платья. Умереть мне ничуть не хочется. Все так живо вокруг. Особенно, когда я лежу под соснами. А вот и самолет. Очень красиво пролетает. У Паши на руке тикают часы. По шоссе за забором проехала машина. Сын владельцев дачи Саша ходит с лейкой и поливает грядки. Очень хорошо. Сегодня 4 сентября, комары летают, но не кусаются. А день такой солнечный и такой теплый! Один из таких дней, которые были во множестве раньше. Чего же меня так грызла печаль? Какое право она имела меня грызть в лучезарные солнечные дни? Печаль как печать. Постоянная доля горечи, может быть, она что-то прибавляет к полному ощущению жизни? Может, она как горечь в шоколаде? Может, она всегда не мешала, а помогала мне наслаждаться жизнью?

Я как чудовище пчела

Пью соки радостные дней

И сквозь меня проходят запах, вкус и цвет Меня, меня, меня Глядишь и нет Меня.

Малюсенький листик, кувыркаясь, спускается на землю. И березы сквозь сосны уже суховаты. Они испускают из себя маленькие желтые листья. Как прекрасные редкие мысли. Почему-то им тоже нет до меня дела. Во всем, в самом маленьком — такая тайна. Вы меня простите, но я вам расскажу свой детский стишок:

Я тебе открою тайну,

Никому не говори.

Если рано ты проснешься,

Если встанешь до зари,

Если тихо выпьешь чаю,

Если выйдешь из дверей,

Если ты пойдешь направо,

А потом чуть-чуть левей,

Обойдешь большой колодец,

Обогнешь засохший пруд,

Там, у старой водокачки,

Под забором две собачки

Громко косточку грызут.

Однажды мы гуляли с Пашей по улицам города, на Солянке. Я обещала Паше, что покажу ему удивительно таинственное место. Мы вошли во двор, откуда начиналось какое-то странное подземелье с круглым красным каменным входом. Это был огромный раструб, уходящий в землю. Войти в него мы оба не решились (оказалось потом, что это вход в целую сеть подземелий, где во время Сталина проводились расстрелы). До революции там были какие-то склады. Мы заглянули в него, поахали, поужасались, и пошли себе дальше, в глубь двора. Денек был радостный, солнечный. Вышли через проходной двор в какой-то еще и увидали старика, который стоял на шатком деревянном ящике и, вытянув руку, пытался открыть окно первого этажа. Окно выходило довольно высоко. Старик раскачивался на ящике, и похоже было, вот-вот рухнет. Я предложила ему свою помощь. Оказалось, что старик пытался влезть в квартиру через окно. Его сын-алкоголик закрыл дверь и отца не впускал. Бледная фигура алкоголика маячила за оконной рамой. Старик был в ярости и говорил, что завтра придут наконец-то брать сына в тюрьму. Старик оказался писатель Барков. Каким-то образом мы все трое проникли в его квартиру через дверь, там было много пыльной мебели красного дерева, огромный черный пыльный рояль и благородные картины по стенам. В прихожей на кухонном столе валялись консервные банки с кильками, пустые четвертинки и корки хлеба. Старик чертыхался. Алкоголик смылся. Старик обещал мне за помощь абонемент в Большой театр. Я сказала: «Я тоже писатель». «А я член союза, — сказал старик и показал красную членскую книжку московского Союза писателей. — Я все могу». — «Я тоже член Союза», — сказала я застенчиво. Я не могла ничего. Ни одного билета в театр через Союз писателей я не достала ни разу в жизни. Если мы и ходили с Пашкой иногда в театр, то только стреляя билетики за пять минут до начала спектакля. Я записала телефон этого гневного старика, внешне похожего на Бунина. Одет он был, как нищий, в каком-то зашморканном плаще, грязный, маленький. Но силы в нем было много. А потом мы шли дальше и смотрели, как ломают прекрасные дома на Солянке. И я плакала от жалости. Когда выламывают хороший дом, старый и прекрасный, и полный настоящей прошедшей жизни, и поражающий благородством своих сочленений, и перешедший безболезненно к нам из прошлых веков, и говорящий нам о том, что прошлое есть, что оно, сочное и добротное, рядом, и вот-вот в окно выглянет какая-то барыня или купчиха, или махнет платочком гимназистка в сером форменном платье с тугой черной косой, или выглянет худосочный чиновник, приложив козырьком руку ко лбу, или прочая какая проявится картинка на фоне московской, яростно бегущей толпы, потока машин, мотающих бензиновыми хвостами, торопящихся прохожих с ничего не значащими лицами, то делается очень больно и хочется крикнуть: «Не трожьте! Ради Бога, оставьте, ведь это живое, как сосны за городом!» Но никто знать ничего не хочет, бульдозеры вгрызаются в живые, каменные и деревянные нутра, было существо, а осталась груда, пыльная, бестолковая груда. Я уже полгода не гуляла по улицам. Не толкалась в метро. Да как же я ненавидела все последнее время город! И перепиханные толчеей вагоны метро. Да как же я злилась на толкотню, давку и тупую бессмысленность в лицах! И какая же я была дура! Эх, потолкаться бы сейчас! Среди своих, среди сограждан. Мои дорогие, родненькие, мои вечно занятые, всклокоченные, мои тупорылые, мои умные, злые и добрые, рабочие и колхозники, и трудящаяся интеллигенция, домохозяюшки мои сладкие, ветераны войны мои сердешные, учащиеся средних школ и студенты всех курсов мои ненаглядные, бухгалтеры, медсестры, проводники, водители автобусов, ослепительные девушки молодые, спесивые юноши в джинсах, мои люди, с которыми мучилась в метро всю жизнь! Ваши твердые и мягкие жопы, ваши трудовые кости, в кои вталкивала меня судьба, ваши сумки, рулоны, раскладушки, коробки с обувью, куклы, балованные девочки, капризно бегающие по вагону, толстоногие серьезные мальчики в клетчатых штанишках, злобные бабки и добрые старушки, сколько я насмотрелась на вас, с каким нетерпением, отвращением, снисхождением, раздражением, удовольствием, чувством уюта, растворенности, чувством неприкаянности, отчужденности. Я своя среди вас и не своя, да нет, я своя среди вас, и вы мои во мне. И вовне. И без вас я была бы, как Пелле, один на свете, маленький герой норвежской или шведской сказки. И я вас люблю. Я вас приветствую всех до единого! Я люблю вас всех.

У меня был друг, Рудик Антонченко. Мы дружили года два или три подряд. Он подошел ко мне в Музее изобразительных искусств имени Пушкина и сказал: «Девушка, какое у вас знакомое лицо. Я вас, кажется, где-то видел. Кто вы? Я вас знаю». «Я дочь сибирского секретаря обкома», — сказала я. И мы пошли в кафе. Этого Рудика у нас в доме величали Бедненький. В комнате нашей маленькой дачки во Фрязине были нарисованы на потолке следы и написано: «Здесь прошел Бедненький Рудик».

Зима. 1960-е годы.

А сейчас Рудик один из самых богатых, думаю, людей Москвы, потому что, когда я его бросила, он с горя начал коллекционировать пленки с джазовыми записями. И делал это очень настойчиво, и целеустремленно, и любовно, так же, как ухаживал за мной. У него было прозвище Осетрина. Он ввел меня в компанию московской фарцы, но сам был тихий и честный человек. Он шил мне наряды, он безответно был в меня влюблен. Если он приглашал меня на какой-нибудь концерт, то открывал прямо во время концерта банку консервированных черешен или еще чего-нибудь и кормил меня. Он шил мне все курсовые работы, которые мне полагалось шить на моем факультете моделирования одежды. Но мне он казался некрасивым, и я дура, что не вышла за него замуж. Впрочем, если бы я вышла за него замуж, то я бы родила другого сына, а не своего Пашу, и, может быть, я бы и любила его сильно, но не так. А Рудик мне говорил: «Ирка, давайте поженимся. У нас будет сын, рыжий, как Иисус Христос». Сам Рудик был рыжий.

Где-то в году шестидесятом вдруг объявили набор при Центральном Доме работников искусств в студию пантомимы. Я как с ума сошла. Мне страшно хотелось заниматься пантомимой, я влюблена была в Марселя Марсо. И вот вступительные экзамены. Братцы мои, сколько народу! Я вхожу в зал, где за столом сидят какие-то люди, и читаю сонет Шекспира, а потом меня просят станцевать канкан. И, голуби мои, вечно застенчивая, полная комплексами, как овощное рагу овощами, я его танцую с блеском, верчу жопой, подкидываю ноги, и рассмешенное жюри просит меня подойти поближе и улыбнуться, а улыбнуться на заказ я не умею и, конечно, стесняюсь своей длинной улыбки, но меня принимают и так. Мне говорят: «Вы прошли первым номером». И вот несколько лет институтской учебы сопрягаются с занятиями в студии, заброшены все свидания и развлечения. Я опаздываю на живопись, пропускаю композицию, плохо сдаю световедение и историю костюма, но до чего же прекрасно по вечерам стоять у балетного станка в стареньких, перекрашенных в черное рейтузах и обтягивающей черной майке и делать батман-тандю и кувыркаться через голову на уроках акробатики, и влезать, как белка, на плечи своего партнера Коли Карпенко, и победно стоять на его могучих плечах, расставив руки. И бегать по залу с черным плащом и рапирой во время уроков сценического фехтования: бац-бац-бац-фехтовац с Люськой Солянкиной, партнершей. И подгибать поясницу по системе Мейерхольда. И излучать силу и ловкость, красоту и веселье. Это была идея такая: создать театр пантомимы из нашей студии. Но кроме пошлых сцен из жизни угнетенных негров в Америке, пантомимической цыганщины, которая называлась «Радда и Лойка», какой-то там «Хористки» по Чехову, в которой я исполняла роль хористки и в которой все было так литературно и нелепо, и прочей дребедени — ничего хорошего создать мы не могли. А в это время уже существовал театр Румнева и ставил очень приличные пантомимические спектакли. А наш Гриппич, наш Алексей Львович, который остался другом моим на всю жизнь, несмотря на свою полную пантомимическую бездарность, то ли разочаровался в студии, то ли еще что, но ее, короче говоря, прикрыли.

Портрет Гриппича. Начало 1960-х годов.

Гриппич скончался в возрасте 90 лет, я поехала его хоронить, очень простыла, и, может быть, с этого-то и началась моя болезнь, кто знает. Хорошо было заниматься в студии, весело, друзья. Хорошо ходить в звездах. Хорошо делать импровизированные представления из греческой мифологии. Или там из Шекспира какого-нибудь. Я то Венера, то Гера, то леди Макбет. А то просто бегаю и прыгаю, как угорелая. Машу себе ножкой: раз-два, раз-два. И чувствую, какая я стройная, и молодая, и сильная.

Ай, ду-ду, ай, ду-ду, сидит ворон на дубу, он играет во трубу, во серебряную. Почему я так зримо это ощущаю? Во мне звучит музыка Ильи Саца к «Синей птице» Метерлинка. «Ай, ду-ду, ай, ду-ду!»

На Молодежной. 1966 год.

Такая пронзительно-печальная еврейская мелодия, в которой посверкивают чистые золотые крупинки радости. Она как будто песок на дне глубокого ручья, освещаемого солнцем. И еще я помню иллюстрацию Васнецова к этой милой русской потешке, вернее, я ее не помню, помню только ворона в сапогах с трубой на верхушке дерева. Но когда звучит этот тоненький счастливопечальный мотив из моей любимой пластинки, я так и вижу: струится сверху снег, огромные пушистые снежинки падают, мягко падают, и сквозь них черно-синий с отливом волшебный ворон и желтые сухие дубовые листья, и черное серебро посверкивает сквозь белый снег.

Ох, как мне больно! Я уже дней семь или десять, не вставая, лежу в постели. А сейчас опять надо мной возвысилась моя сосна. Раньше я знала только душевные страдания, если было физическое, то оно было краткое, ненадолго, возникало и проходило. Ай, ду-ду, ай, ду-ду! Я пою это в себе. Как мне хочется, чтобы все-все-все знали эту чудесную, детскую, чистую мелодию! А снег такой крупный! Каждая снежинка совершает плавный полет вокруг себя и вниз. И падает, и спокойно ложится на землю. Нет, этот снег не падает — он опускается и ложится. Ворона и не видать почти совсем. Только что-то черно-синее проглядывает сквозь белое. Живой ворон и живой снег. И вечно живая картинка. И живо бежит облако надо мной — так быстро, быстро. Я думала, это дятел справа долбит в коре, а это сосна скрипит под ветром. Я думала в детстве, я такая счастливая — у меня есть мама и папа, и в нашей комнате так сверкает паркет, натираемый мастикой по воскресеньям раз в месяц. Мама красит его мастикой, она горячая, дымится, мама быстро размазывает ее небольшой щеткой, ползая на коленях. Потом пол высыхает, и мы с папой принимаемся натирать паркет. Тогда механических полотеров еще не было. Мы натираем пол куском старого валенка или драной шерстяной кофтой. Папа, как заправский полотер, держит руки за спиной и широко водит перед собой ногой: слева направо, справа налево. Я очень любила своего папу. Потом прошло много лет, много-много лет, моя любовь сменилась раздражением, смешанным с любовью, потом прошло еще много лет, папы давно нет, а он мне снится по ночам, и все время оказывается, что он где-то все это время жил, а я не знала. Он не говорит где.

Здесь душно, душно очень!

Здесь душно очень так!

Открой окошко, няня,

И сядь скорей ко мне.

В окно влетает ветер,

Он вносит сор полей.

В окно влетает поле

С осколками ветров.

В окно влетает рама,

Пылинками полна.

В окно влетает мама,

Как смерть она бледна.

В окно влетает папа,

Свой шарфик теребя.

Ах, папа, как давно я

Не видела тебя!

Ах, где вы с мамой были

Вдвоем все эти дни?

Куда уйти решили

Совсем, совсем одни?

Не отвечает папа,

Он открывает рот,

Но только улыбается

И только слезы льет.

Как это много — мама и папа. Это самое многое, что может быть у человека, мама и папа, и брат, и все обедают, едят суп с клецками и картошку с котлетами, и пьют на третье компот, и это такое простое счастье — все вместе, и думаешь про себя: мы все вместе, мы все тут, как я всех люблю, хорошо бы так жить всю жизнь, не разлучаясь и друг друга не теряя. Но это все неправда, так не бывает. И ты знаешь это уже тогда. В далеком детстве. Я потеряла и отца, и мать, но возник мой сын, и возникли мои мужья — первый и чудовище-второй. Их давно предсказала мне по руке соратница по пантомиме Алка Коженкова. Она сказала: с первым ты будешь жить недолго, а со вторым долго. С первым я жила двенадцать лет, а со вторым живу уже лет восемь или девять. Четыре месяца назад мы с ним вдруг обвенчались, хотя перед этим формально развелись. Я уже несколько лет как просила его обвенчаться со мной, но он почему-то это сделал, только узнав о моей болезни. Мне давно уже говорил духовник, отец Герман: если ты будешь жить в невенчанном браке, то можешь заболеть. Так и случилось, мой муж крестился перед венчанием, но сделал это весьма формально. Вообще он чудовище, мой супруг. Какой-то компот из армянского деспота, пятимесячного младенца у сиськи и тончайшего, умнейшего человека, наделенного какими-то сложными телепатическими способностями, излучающимися из его рук и глаз. Он может быть очень добрым и мягким и жестоким и злым. Я не знаю второго такого странного субъекта. Я считаю, что моя жизнь с ним была почти целиком и полностью сплошным мучением, с редкими, но яркими проблесками счастья. Жизнь моя с первым мужем была куда более стабильна, понятна и тепла. По крайней мере первые девять лет. Не знаю, зачем я это говорю, никому это не интересно, это все такие частные дела: муж, муж… объелся груш. Кстати, эту пословицу я придумала. Теперь она давным-давно расползлась по стране. Но я думаю, всякая человеческая жизнь интересна. Не только жизнь великого человека. Я человек вовсе не великий, во мне нет никаких больших масштабов и грандиозных свершений. Ну и пусть. Мой сын со мной спорит, говорит: ничего подобного, ты — великий человек. А я маленькое, жалкое, хнычущее, страдающее существо. Я малодушна и пуглива, жизнь, как она есть, во всей ее полноте меня отталкивает. Я принимаю только ее хорошие стороны. И плохо справляюсь с плохими. От дурных людей я предпочитаю быть подальше. Я не хочу вступать с ними в спор или в драку. Это мне не по зубам.

Лет с восьми меня мучил один вопрос. Если грубо формулировать, он звучал так: где есть правда? Или: в чем есть правда? Меня томила какая-то постоянная загадка, особенно это свербящее душевное чувство усилилось в юности, мне хотелось жить, как надо жить, — не знаю, понятно ли это. Мне хотелось жить правильно. Но я не знала, как это правильно, и не знала, у кого спросить. Я видела, что у каждого человека, из тех, что меня окружали, своя правда. И, значит, надо было смириться с тысячью маленьких правд, ни одна из которых меня полностью не устраивала. Теперь я понимаю, что это было мечтание о Законе, о котором я и понятия не имела, что он дан людям. Ах, если бы с детства я знакома была бы с Законом. Что-то томило, никак не давало покоя… Я думала, хорошо бы нашелся какой-то мудрый старик, который обучал бы меня жизни. Я чувствовала, меня многому надо учить. Мои родители о самом главном со мной не говорили. Я думаю, что они и не задумывались с самом главном. Слово «Бог» полностью отсутствовало в лексиконе нашей семьи, да и вообще в окружающей меня жизни. О церкви, если и говорилось, то только с усмешкой. Лет в 17 я вдруг стала задумываться о том, не креститься ли мне. Тогда еще не было этой огромной волны моды, меня смущало одно: я — еврейка. Если бы в детстве у меня было религиозное еврейское воспитание, думаю, это было бы прекрасно. Но религиозного воспитания не было никакого. О синагоге я знала еще меньше, чем о церкви, церковь по крайней мере была под боком, полутемная, пахнущая ладаном, посверкивающая золотыми лампадами, играющая язычками свеч, влекшая, чуждая и недоступная. Почему я хотела креститься? Это трудно определить словами. Когда мы с Витей Пивоваровым поехали в Вилково, в медовый наш свадебный месяц, мы подружились там со священником староверской церкви, и он предложил нас крестить и обвенчать. «У тебя сразу пройдут твои головные боли. И спать станешь хорошо». Но мы с Витей только посмеивались. Мы ходили в гости к попу, ели жирную дунайскую селедочку и осетрину, и салат из свежих помидоров, с лучком, нарезанным продольно, залитый свежайшим растительным маслом, мы пили водочку из штофа и ели чудесный домашний мягкий белый хлеб. Но креститься не хотели. И венчаться тоже, дураки этакие. А в староверской церкви было так красиво! Сверху донизу она была увешана превосходными иконами южнорусской школы, очень, очень старыми. Звали священника Моисей Маркович, что очень не шло к его большому великорусскому лицу.

Вилково — местечко на Дунае, на границе с Румынией, где живут потомки бывших староверов. Некоторые из них сохранили свою веру до сих пор. В Вилково улиц нет, а есть узкие дощатые настильчики, а между ними течет в канавках зелено-коричневая дунайская вода, и каждая улица — это такая маленькая речка или ручей, и все они вытекают из Дуная. Удивительное местечко! По речкам ездят лодки с мальчишками, мальчишки удят рыбу. Оба берега соединяются круглыми мостками. Отец Моисей полюбил нас за что-то, может быть, за то, что мы скрашивали ему однообразное существование в прекрасном, но скушноватом Вилкове. Он даже приезжал к нам потом домой, шел по улице, запрятав косичку под шляпу, а сутану приподняв под плащом. Войдя в наш дом, он истово перекрестился перед иконами, развешанными по стенкам просто так, как предметы искусства. Мы скрыли от него наше еврейское происхождение и напрасно сделали — все было бы гораздо проще и лучше. Вообще с тех пор я знаю — никогда и ничего не надо скрывать. Потому что нету тайн в человеческой жизни, а если есть, то, как правило, они мелки, смешны и нелепы. Наверное, существуют тайны какого-то ужасного масштаба — один убил кого-нибудь и скрывает всю жизнь. Остальное все — мелочи. Хотя, впрочем, если один отобрал у другого все, что тот имел, и пустил его по миру, то это тоже убийство в некотором роде. Но об этом обычно все знают. В моей жизни нету тайн. Да и не скроешься перед Богом. Даже самую маленькую ложь я переносила с большим трудом, как булыжники таскала. В начале нашего знакомства с Касаткиным я наврала ему, что поступала на факультет журналистики, — и как потом я должна была думать об этом, оглядываться на это. Господи, какая ерунда! Честное слово, меня просто затравила эта моя маленькая врунливая попытка казаться более значительной, чем я есть. Странно, и ведь каждый, кто хочет, мог поступать на факультет журналистики.

Много желтых листьев. Восьмое сентября. С утра дождь идет. Я перебралась в другую комнатку. Тут деревянные стены крашены в буро-малиновую краску, над головой висит лампочка, крайне безвкусная, настенная. Это белый круглый колпак, металлическая изогнутая трубка. Кончающаяся лапкой, укрепленной на круглом металлическом блюдце. Сооруженьице в стиле сталинских времен. Все на даче крайне безвкусно и убого. Хотя хозяева — люди зажиточные. Комодик покрыт скатеркой: на желтом фоне, на ярко-желтом фоне бордовые огромные розы и зеленые листья. Маленький телевизор уныло смотрит в мир выжившим из ума экранчиком, распространенным в 1950-е годы. Только печка тут хороша. Белая русская печь встроена в стену, с железной дверцей и железной вьюшкой. Желтые кленовые листья. Только что мы с Пашей гуляли — и летел тополиный пух. Вот и лето прошло. Крыши домов мокрые. Люди заколотили дачи и уехали. Петухи на соседнем участке больше не орут. Четыре беленьких чистеньких петуха беспрерывно кукарекали весь август — что их, прирезали, что ли? Не взяли же их в Москву. Напротив меня на стене висит картинка в рамочке — дилетантское сооружение масляной краской: четыре березки в цвету, елочки, желтое поле с цветами. Все хорошо, господа. Стул предо мной. Очень напоминающий стул с Бауманской: большое квадратное деревянное сиденье. Обитое кнопками. Я, как корова, хожу на четвереньках.

Любите ли вы Брамса? Ах, мы так любим Брамса! Брамс такой красивый, толстый, в очках, с большой суковатой палкой, добрый человек, милостыньку подает, дома строит, дрова рубит. Любите ли вы Брамса? Ах, мы не любим Брамса. Ну за что же вы не любите Брамса? Брамс такой симпатичный, почтенный, с сединой. У него двое котят в доме живут. И семь кошек. Вы почему Брамса не любите? Мы не любим Брамса, потому что он вредный негодяй, потому что он мошенник и задира, потому что он алкаш и вертопрах. Вы не правы, он не вертопрах. Нет, мы правы, он плохой. Нет, вы не правы, он хороший. Брамс — чудесный, золотокудрявый, большеголовый, похож на мальчика из сказки о мальчике-с-пальчике. Он похож на мальчика-с-пальчика, Брамс, такой маленький, аккуратненький. Ну вообще-то мы тоже не любим Брамса. Мы предпочитаем Моцарта, с утра до ночи слушаем Моцарта. Моцарт-Моцарт, Моцарт-Моцарт, Моцарт и Сальери, или без Сальери, в основном один Моцарт. А Моцарта вы любите? Ну как же, конечно. Кто же не любит Моцарта, ведь Моцарт же — гений. И Пушкин был гений. И Лермонтов был гений. И Чехов.

Я, Борис Леонидыч Пастернак, великий русский поэт, вернее, советский. Родился в 1751 году в семье великого композитора Баха Иоганна Себастьяна… Но это слишком!

Я, Борис Леонидыч Пастернак, известный советский поэт, родился в тысяча девятьсот… примерно, втором году, в семье известного художника Пастернака, чьи картины висят в Третьяковской галерее. Несмотря на известность и признанность моего отца, мы жили очень скромно. Отец подрабатывал в мясной лавке, рубил мясо. Мать, мелкая советская служащая, инженер-экономист, работала на ткацкой фабрике. Брат мой окончил школу-семилетку с отличием и поступил в ФЗУ. Сам я трудился с детства. Я привык зарабатывать на пропитание собственным трудом. Я делал любую работу, которую мне предоставляла судьба. Я подметал пыльный двор храма Святого Владимира в Ленинских Горках, я печатал на машинке сборники стихотворений Симонова и Твардовского, я штамповал таблетки на фабрике медицинских изделий, торговал апельсинами, ездил в Тбилиси за зеленью, привозил зелень: кинзу и тархун, делил их на кучки и продавал на Тимирязевском и Коптевском рынках за 50 копеек кучку. На собранные деньги я издал сборники своих стихотворений, перечисленные выше. Советская власть одарила меня и моих детей, Лизу и Константина, всем, о чем мы могли только мечтать. Нам выстроили большой дом, для нас разбили большой сад, вырастили огород, на нашем огороде советская власть посадила репу, помидоры, капусту, в том числе брюссельскую и цветную. Морковь, огурцы. В саду у нас росли яблоки, сливы и груши. Еще у нас были цветы: флоксы, георгины. В общем-то, мы жили неплохо, но иногда приходилось мириться с тяжелыми обстоятельствами. Однажды заболела моя жена, у нее началось воспаление легких. Вызвать врача было не на что, и жена умерла. Остались двое сирот. Лизочка и Константин пошли работать. Они работали дворниками. Они хорошо умели орудовать метлой, потому что я приспособил их с детства к этому почетному и почтенному труду. Мы все втроем, бывало, подметали, и все втроем, бывало, напевали, мы пели песни, как синели дали, и мы, друзья, вовек не унывали. Хорошо подметать втроем спортивную площадку! Вокруг лавочки для зрителей, полощутся белые, зеленые, желтые флажки, бегают и тренируются спортсмены. Желающие отплясывают сногпагтаун. Здесь большое, ровное место для сногпагтауна. Мои дети тоже любят этот пикантный и замечательный танец. Чтобы отдохнуть и разрядиться после подметания тротуаров, они танцуют сногпагтаун.

Сногпагтаун, сногпагтаун, сногпагтаун, милый танец,

Милый танец, милый танец, милый танец, дорогой,

Дорогой наш, дорогой наш, дорогой наш сногпагтаун,

Мы лягнем тебя, лягнем тебя, лягнем тебя ногой.

Лизочка особенно красиво танцует. У нее чудесная фигурка, стройненькая, длинноногая. Моя Лизочка сероглазая, у нее прямой чудный носик. Она скоро выйдет замуж за своего брата Константина.

Да, моя жизнь была тяжела! Однажды я написал роман «Доктор Живаго» и за него получил Нобелевскую премию. Мне очень хотелось получить эти деньги, но мне их не дали. Я горевал, переживал и скончался где-то, примерно, на семьдесят третьем году моей жизни. Но меня все помнят, все знают и все ценят. Я почти что основоположник советской поэзии. На мне выросли многие известные поэты: Евтушенко, Вознесенский, Рождественский и присутствующая здесь Ирина Пивоварова — яркая, сложная индивидуальность! Еще был поэт Осип Эмильич Мандельштам, он был моим другом, мы сиживали с ним в ресторане, на террасе, курили сигареты. Осип Емильич любил покушать, он был драчун и задира, он ходил в канотье, в полосатых брюках, с бутоньеркой в петлице. Его жена Наденька варила нам кофе, мы подметали вместе церковный двор. Мандельштам тоже был неплохим поэтом. Однажды он сочинил стихи:

Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолетное виденье,

Как гений чистой красоты.

Думается мне, это очень хорошие стихи. Стоит только вслушаться в эти музыкальные строки: «Я помню чудное мгновенье…» Кроме нас с Мандельштамом, в свое время была очень известна Марина Иванна Цветаева. Это была бурная особа, истеричная, взбалмошная. Она постоянно влюблялась — то в меня, то в Мандельштама, то снова в меня, то опять в Мандельштама. Она была высокая, статная, синеглазая женщина. Всегда ходила в босоножках, а иногда босиком. Она любила пироги с корицей, и часто моя мать жарила для нее специально пироги с корицей на подсолнечном масле.

Еще был поэт Эдуард Лимонов. Кроме него — известный советский поэт Бутербродский, который потом эмигрировал за границу. У этого известного эмигрантского поэта тоже есть неплохие стихи. У каждого поэта, надо сказать, иногда встречаются неплохие стихи. У Бутербродского их достаточно, даже предостаточно.

Печатные пряники

На печатном дворе

Напечатал я в инее, в серебре.

Припечатаю я свой поцелуй

И тебе принесу на алых губах.

Не моргни, прими его, мой друг,

А то розы увянут,

Увянут во сне.

Это стихотворение написано под влиянием японской поэзии. Вообще Бутербродский любит использовать восточные влияния в своих стихах. Одна поэма начинается у него так:

Пруд осенний, застывший.

На пруду лед, полосатый, неостывший.

На льду стоит дева, босая, прекрасная.

На деве — шлафрок, неоглядный, синеющий.

На шлафроке — цветок, желтый, как лютик,

На цветке — лепесток, горячий, как заходящий день.

По-моему, это тоже неплохие стихи.

Итак, здравствуйте, друзья. Продолжаем нашу летопись, продолжаем нашу жизнь, будьте здоровы, ле хаим! А жизнь продолжается. Пашенька передо мной в драных брюках мотается, он идет на кухню, берет яблоко и наслаждается. А я-то, обратите вниманье, я-то красива и богата, сижу без халата, в короткой ночной сорочке. Курочка ты моя, Ирочка ты моя, дурочка ты моя, радость ты моя, сладость ты моя, гадость ты моя, любимая ты моя, зримая ты моя, полузримая ты моя. И что ж ты так исхудала-то, девочка, дурочка? Ребрышки на тебе виднеются со всех сторон. Ножки твои — палочки, ручки твои — ниточки, дурочка ты дурочка, поправляйся скорей, жирней, молодей! А уж Новый год позади, господа! Уж как мы его отметили славно-то: сидели за овальным нашим столом и ругалися, ругалися друг с другом, с Игорем сопрягалися. Елочка стоит в ведре. Ведро голубое, елочка зеленая, обмотана шнурочком с разноцветными лампами. На елочке-сиротке клочки ватки. Сиротка ты, наша елочка! А хорошая такая, как из военного детства выскочила, дурочка-елочка. Пашенька пошел на кухню чистить морковь. Он будет сок мне делать, ибо жизнь пошла занятная, господа. Что мы имеем в этой жизни? Мы имеем в этой жизни полную картонную банку мела. Мы покупаем мел в аптеке. Аптекарши удивляются: куда вам столько мела? Говорим: нужно. Кроме мела, мы имеем бутылочки, а в бутылочках — травы. А вместе с травами маслице. А вместе с маслицем ложечки. А вместе с ложечками пальчики. А вместе с пальчиками нарывчики. А вместе с нарывчиками раночки. А вместе с раночками пластыречки. Ой, Игорь ноет, болят мои пальчики, ноют мои пластыречки! Уж как я устал, бедненький, изработался, исхудал, бедняжечка!

Хорошо мы живем, ладненько. Сели за стол, борща поели. Десять месяцев уж я болею, господа, десять месяцев. Да. Вот и роман мы заново решили писать, а уж все было кончено, с романом покончено. Думаем: на черта нам его продолжать, этот гнусный романчик наш? Надоел до смерти. Глядь, а без него никак. Снова к нему возвращаемся, вот странность-то. Вчера приходила Лида Шульгина и принесла мне чудесный новогодний подарок: орех Каракатук.

А в орехе Каракатуке

Сидит котик в сапоге…

— Марь Иванн! А? Ты оладьев-то напекла?

— Напекла.

— А сложила?

— Сложила.

— А к Леонидычу-то пойдем?

— Пойдем.

— Ты помнишь, у Леонидыча-то именины сегодня?

— А как же. На то и оладьи. Вот оладьи возьмем с собой. Вот еще возьмем с собой тортяру. Вот пижамку возьмем с собой старую. У Леонидыча пижамки нету, продралась совсем.

— А в чем Леонидыч спит?

— Леонидыч голый спит. Он барин, а все баре спят голые. Голым спать, Макаровна, очень пользительно. Когда человек спит голый, у него происходит воздухообмен. Он воздухом меняется. Он отдает кусочки своего воздуха, а получает взамен кусочки чужих воздухов.

Вот Борис Леонидыч спал однажды в саду, цвели розы, георгины испускали тончайший аромат, флоксы кидали кусочки лепестков на голубые небеса, жасмин тряс перышками. В них сверкают, в них полощутся, блещут, плещут золотые блики, кайф, жизнь молодая! Как нежная кожа на твоих предплечьях! Какие родинки покрывают твои щеки! На левой щеке твоей уместились три серебряные, карие родинки. Вот идет твоя жена, Розалия Ефимовна. В розовом шлафроке.

— Здравствуй, Борис!

— Здравствуй, Розалия!

— Я должна сообщить тебе пренеприятную новость.

— Какую, Роза?

— Умер твой сын, Борис.

— Да что ты! Отчего же?

— От свинки.

— От свинки? Ах ты, моя мурка!

И они поехали на бал, который давал князь Мышкин. Князь Мышкин Василий Федорович и жена его, супруга, княгиня. И вот они вошли в беленые мелом апартаменты. Картинки на стены господа Мышкины не вешают. У них другой стиль. Они клеят газеты, и гости, входя в залу, читают крупные типографские черные буквы. Газета «Правда», 15 сентября 1985 года. Товарищ Горбачев и премьер Рейган встретились на высоком уровне в городе Женеве. Они подали друг другу руки, вычистили ботинки, съели вместе по тарелке горохового супа и поехали в Токио играть на игорном автомате. Они остались очень довольны друг другом. Международные отношения стали намного лучше, они стали еще международнее, еще отношеннее. Ох, эти отношения между народами! Они так же сложны, как отношения между супругами.

— Розалия, а что мы будем делать сегодня?

— А сегодня мы будем играть в пинг-понг.

Мячик стучит по зеленому широкому столу. Целлулоидный шарик — цок-цок-цок. Борис и Роза устремляют свои ракетки ввысь и вниз. Вот он, белый шарик, — туда-сюда, туда-сюда. Хорошо, легко жить на свете! В окнах большого загородного дома желтые, тяжелые гардины. Поди сюда, Розалия, ложись рядом со мной, спрячь свои рыжие волосы, причеши их, убери их, заплети их в тугую ржаную косу. О, Розалия, твои волосы в горсти несу! Любимая, как хорошо вдвоем! Пыль, пыльца цветочная кругом. Белые облака спустились к самой земле. Розалия, твоя полная нога в босоножке… Ах, Розалия, твои прелестные ножки! Сними же халат, дорогая, я вместе с тобой упадаю, дерзаю, взлетаю ввысь. Ты вместе со мной поднимись. Туда, где рдеет багряный закат, где портреты товарища Сталина и товарища Ленина стоят, их освещает заходящее солнце. Ах, Розалия, взгляни-ка в оконце. Отодвинь желтую гардину нашу, видишь, идет сыночек мой Паша. Ах, впрочем, он не разрешает о нем. Ну ладно, тогда его подождем.

С каждым днем, с каждым днем крепло лето. Лето крепчало, лето наливалось. Взрастала трава потихоньку на грядке. Дом красили. Все комнаты пропахли масляной краской и новыми обоями. Мебельный гарнитур тоже решили поменять. Надя сказала: «Слушай, Вова, мне надоела наша мебель, давай купим плетеную, гнутую. Я люблю дачную, дачную, светлую мебель». И Володя согласился. Ему было некогда думать над такими пустяками, он писал докторскую, глядел в окно. Его расстегнутая рубашка в мелкую розовую клетку пузырилась на худеньких плечах. У Владимира было хорошее настроение. Работа клеилась. «Пузырчатые видоизменения клетчатых» называлась она. Это была теоретическая работа. Более теоретическая, чем практическая. Да, Володя был подающий надежды химик. Все клеилось. Молодая жена пекла пироги, сынок Ефимушка пускал паровозики. Старушка Георгиевна, нянюшка Ефимушки, плескалась тут же рядышком. Это была маленькая золотая рыбка. Да, она любила плескаться в ведре и, вылезая из ведра, целовала Ефимушку в льняные волосики. А Надя плясала, плясала. Надя — плясунья, хохотушка, говорушка, кругленькая полнушка, веселая такая — родители купцы, родители купцы. Стало быть, из богатой семьи, не из бедной. Володеньку обеспечивала, помогала ему, и докторскую переписывала, и на машинке печатала, наподобие Анны Георгиевны Достоевской. А может, и не Георгиевны. А может, и не Анны. Не помним, как звали женушку Достоевского. Словом, все чудесно. Достоевский тут же, он хмурится, он мрачнеет, он пишет «Бесы», он пишет «Идиота», он пишет еще что-то — «Братья Карамазовы», что ли? И почему он вечно все пишет, и пишет, и пишет? А денег-то все нет. Куда они деваются? Ну как куда? Пошел вот вчера, телевизор купил цветной. Сегодня ведро жена послала купить. Позавчера, хоть бутылки сдал, выручил полтора рубля, тут же просадил, проиграл в домино. Вот так вот. А два месяца назад решили купить новую картину. В доме явная нехватка картины. Пошел в магазин за картиной, купил, выбрал. Сюжет такой: стол, на столе банка, в банке — стеклянный шар, в стеклянном шаре… Что, что? Не слышу. Куда вы? Зачем вы отвернулись, я ничего не слышу. Нет, ничего не понимаю. Ну прекратите, что за блажь, что за дурь. Ерунда какая-то! Саша? При чем тут Саша? Какой еще Соколов? Паша? Саша? Не знаю такого. Какая-то Палисандрия, Шмалисандрия… Александрия.

Ну ладно, будем дальше.

Володя пишет диссертацию, нога закинута за ногу, на ногах мягкие тапочки. Володя глядел в окно и ласково улыбался. Он представлял, как вечером съедутся гости. У Ефимушки день рождения. Мальчику четыре годика. Георгиевна одела новое полосатое платье. Повязала платочек вышитый. Володя представлял, как вечером, часам к семи, явится чета Золотушниковых, Зоя и Марк. Как следом за ними в двери войдут Пироговы: всегда румяная Варенька, всегда веселая и нежная, как ангел, и супруг ее Лев-Олег. Лев-Олег Пирогов, по профессии художник-технолог, они работают с Володей на одном предприятии. Володя изобретатель, тема пузырчатых давно волнует его, с детства. Еще в детстве Володя увлекался пузырчатыми одноклеточными. Помнится, как-то в луже, зимою, под тонким прозрачным льдом он увидел замерзшее одноклеточное. «Мама, — позвал Володя, — подойди сюда, я тебе покажу кое-что». — «Ну что там?» — почти не удивилась Валентина Никифоровна. Она уже знала пытливый характер своего мальчика. «Мама, ты посмотри, какое удивительное, уникальное одноклеточное!» — Валентина Федоровна подошла, ласково положила руку на плечо Володи, неохотно взглянула на пузырчатое, отвернула свой серый взгляд, поправила складку на шарфе и увела Володеньку в дом, подальше от греха, ибо если оставить мальчика возле пузырчатого, то он не покинет одноклеточное всю ночь, а будет зорко и цепко следить за развитием щупальцев своими пытливыми голубыми глазами. Замерзнет, схватит грипп, подвернет ногу, вывихнет шею, получит радикулит. Володенька всегда был так неосторожен! Он отдавал науке все свое время. И только Пирогов Лев-Яков разделял с ним это удивительное пристрастие. Да, вечером съедутся гости. Это, однако, очень приятно. В доме пахнет пирогами. С утра возится Наденька у печки, она вынимает ухватом изумительные, толстенные, румяные рисовые пироги. А то и с курагой! А то и с вареньем! А вот пирог с фейхоа. А что же запекли в этот маленький пирожок? Неужели пузырчатое? Да, это особый разряд питательных одноклеточных. На стол стелят хрустящие крахмальные скатерти, на скатерти ставят сияющие хрустальные рюмки. Хрусталь преломляет электрический свет, блики рассеивает по серебряным вилкам, по фарфоровым тарелочкам с узором из мелких голубых цветков. Винегрет. Салат оливье. Салат из крабов. Маринованная рыба. Грибы. Шампанское. Армянский лаваш. Пудинг… Ну да, пудинг.

И вот наступает долгожданный вечер. Жаркое азиатское солнце льется в окна сакли. Ковер, новый, абсолютно новый ковер, огромный, семь на восемь — постелен на полу. Гости сидят, поджав под себя ноги! Пирогов курит глиняную трубочку. Его жена Матильда мешает палочкой рис в пиале. Настюша Вертенева порхает между гостями, ухаживая то за одним, то за другим. Пироги с рисом имеют гигантский успех. Маринованная рыбка также. Позвоночно-мелкотравчатое ползает по полу, весело играя с гостями. Оно помахивает прозрачным хвостиком, к кончику которого подвешен серебряный колокольчик — тринь-дринь-дринь — раздается нежный звон. Одноклеточное лукаво улыбается розовым ротиком. Володя доволен. Сбылась мечта его жизни — ожила мелкая, ползучая тварь. Он почесывает макушку, как делал его папа, как делал его дедушка, как делал его прадедушка. Он дергает себя за кончик носа, он в восхищении глядит на свою жену Вареньку. «Варенька, пойди-ка сюда! Ты глянь-ка, глянь, что выделывает, бестия! Как живая! Можешь потрогать даже. Чувствуешь, какая у нее шелковая спинка? Осторожно, укусит. Ох, с этими тварюшками особый подход нужен! Одна меня искусала во время опытов. Вот посмотри. До сих пор кровь сочится из пальца». Володя поднимает палец. На нем следы укуса неизвестных миру зубов. Из них сочится голубоватая Володина кровь. Подлетает муха, садится, пробует, улетает. Гости налегают на пироги. Армянского лаваша уже нет. Ваза с винегретом стоит наполовину пустая. Шампанское выпито. Вертенев засыпает на своем табурете. В кресле притулился старичок Мелко-бравов. Варвара Осиповна Вертенева, тяжелая, грузная женщина, с вязанием в руках, задумчиво смотрит в камин. Ее собака Джон лежит возле ее парализованных ног. «Джон, а ты помнишь?» Джон смотрит понимающе, он все помнит. Огонь в камине лижет толстые поленья. В комнате жарко натоплено. Полумрак. Когда глядишь в огонь, то поневоле приходится вспоминать: солнечная сакля, Настенька, порхающая Верочка, легкобровая Тамара. Как давно это было! Как давно! Химия, господа, далеко ушла вперед. Куда там, мелкотравчатые-пузырчатые! Сейчас ползают даже трактора. Если вы хотите оживить мертвеца, то вам это легко удастся. Вы идете со своим знакомым мертвецом в мастерскую по оживлению трупов, вы заходите, выписываете квитанцию, кладете мертвеца на тахту, покрытую серой парусиной, подкладываете ему под голову мешочек, выходите из комнаты, далее маэстро быстро делает свое тонкое дело, и через пять минут вы обнимаетесь с дорогим вашему сердцу мертвецом. Да, господа. Это двадцать первый век, что вы хотите? Время идет вперед. Лампочки разноцветные висят на елках. Новый год все тот же, елочки все те же — общипанные, обдрипанные, рубль пятьдесят — тридцать сантиметров, рубль восемьдесят — сорок пять сантиметров, два пятьдесят — метр. Да что такое человеческое устройство? Что за чудо такое, что за комнатка такая помещается за стенкой лба? И комнатки-то никакой нету, а набито там много всякой трухи, всяких непонятных, непонятных совершенно вещей. Да, — мозг, какие-то трубочки, палочки, какие-то капиллярчики, сосудики, сосудики, сосудики, а в них и ум, и достоинство, и честь, и слава, и героизм, и мужество, и в них, страшно сказать, Бог! Да, господа. Как странно мы перетекаем друг в друга. Дети перетекают в родителей, родители перетекают в детей… Вернее, дети никогда не перетекают в родителей — родители перетекают в детей, перетекают, перетекают, перетекают… Как речки, как ручейки.

— Надюшенька, кто вам дал рецепт этого изумительного салата?

— Ха-ха-ха, вы же и дали, Валентин Петрович.

— Да что вы, вот не помню. Какой прекрасный салат! Так бы и ел весь вечер, остановиться не могу.

— Вот и ешьте, Валентин Петрович, кто же вам мешает? Я сейчас еще подложу. Да подождите, ведь еще горячее будет. Нет, нет, нет, больше салат не ешьте. Сейчас будет гусь, господа, гусь.

— Гусь! Гусь! Гусь! Неужели с яблоками?

— Да, господа. Гусь, господа. С печеными яблоками.

— Ура! Ура! А винца?

— И винцо будет, господа. А как же? С корицей.

— С корицей? Какое счастье! С корицей это нам неизвестно, с корицей мы еще не пробовали. Вот с лимонными корочками водочку — да.

— Да, знаете, настоять еще можно с шишечками такими, можжевеловыми.

— Ой, а я пил, знаете, у моего двоюродного брата, его теща накидала в бутылку ну столько всякой ерунды. Я так смеялся!

— Расскажи, расскажи, Володя, что там, что там было? Небось не ерунда, а сущий цимес, как евреи говорят.

— Ой, не могу! Да, сущий цимес, сущий! Знаете, что там было, вы не поверите: десяток пуговиц, таких пластмассовых, в четыре дырочки, какой-то проводок, знаете, кажется телефонный шнур, на кусочки нарезанный. Там, по-моему, еще какая-то орденская планка была, да, господа, ну это просто смех и грех, орденская планка, знаете, такая щипчиками так раскаряканная такая. Просто удивительно! Вообще-то я нахожу, что это надругательство над святыней. Я считаю, это нехорошо.

— Да бросьте вы, бросьте!

— Ну что бросьте, что бросьте?! Можете как угодно ругать власть, но я считаю, что это цинично.

— Володя, ну, знаете, в наше время никто уж так не говорит.

— Что значит «не говорит»?! Власть, которая вас кормит, поит и содержит, и надругаться!.. Так над ней ругаться, так изгаляться, как делают нынешние современные молодые люди, нет, нет, господа, я с этим не согласен, и орденские планки в бутылки я бы кидать не стал, я бы таких молодчиков, знаете, покидал куда следует, это да!

— Вообще-то вы правы, Володя, — задумчиво протянула Верочка, поднимая свои тонкие-тонкие задумчивые брови и хмуря нежно-бледное лицо. — Вообще-то вы правы, Володя. Вы всегда удивляли меня своей интуицией.

— Ну уж что-что, а интуицией меня Бог не обидел, — довольно проговорил Владимир Павлович.

— Да, интуиция, знаете, вещь редкая в наше время.

— Редкая, редкая, — заголосили гости. — Редкая в наше время вещь — интуиция.

— Да, на рынке интуицию не купишь. Знаете, вот еще в 1960-е годы, когда мы участвовали в спиритических сеансах, очень модно было, знаете ли, масса по Москве было кружков, да салонов, салончиков, где, знаете, крутили тарелочки, столики подпрыгивали, и вот мы там задавали всякие вопросы духам, и мы спросили одного духа, что такое интуиция? И знаете, что он нам ответил? Он сказал на букву «жэ».

— Как на букву «жэ»?

— Вот так, на букву «жэ».

— А что он сказал на букву «жэ»? Жизнь? Интуиция — это жизнь?

— Нет. Я не могу вам передать этого грубого, бранного слова на букву «жэ». Да. По-моему, это был не дух, по-моему, тарелочку дергала рука моего соседа, да, и он, сосед, он и выразился на букву «жэ».

— Слава Богу, не на другую букву, — засмеялась Верочка, и все гости засмеялись: — Слава Богу, не на другую букву! Не предавайте большого значения. Не огорчайтесь.

— Да, это было в шестидесятые годы, в наше время таких грубых и беспардонных личностей уже нет, уже нет… Да-а-а-а, уже нет таких прекрасных людей в наше время! В наше время уже все не то. В наше время не боги горшки обжигают, в наше время построены крытые стеклянные рынки, а раньше разве они были, разве были крытые рынки? Что вы, семечками торговали прямо на улице! Страшно сказать, люди ели соленые огурцы, а сейчас каждый дурак знает, что соленые огурцы вредны для здоровья и что надо есть только толченые сухари, вареную свеклу и моченую брынзу.

— А как же наш, как же наш винегрет, как же наш лаваш? Как же наш, как же наш, как же наш, как же наш.

— Как же ваш? Да, как же ваш? Никак же ваш — в рот возьмешь и прожевашь, а не возьмешь — не прожевашь, кто смел, тот и съел, каля-маля купил коня, денег нет, а жрать охота.

— Да, — сказала Софья Абрамовна Позолота. — Не те нынче времена.

И вот протянувши дрожащие руки и приложив кончики трепещущих пальцев к ободку, который находился на обратной стороне тарелочки, мы, зачарованно глядя на белеющий абрис фарфорового строения, обратив наши взгляды в центр круглого стола, вперясь в тарелочку и ощущая задницами, как сиденье под нами упруго, вперясь в центр стола, и волосы шевелятся от испуга… Ууууууу — что-то сейчас будет. Ууууууууууу, дух влетит, дух, страшный дух, ужасный дух!

— Что спросим-то? — говорит кто-то. — Кого вызовем-то?

— Вызовем? Сталина, — проносится шепот.

— Ой, Сталина, девочки! Давайте, давайте Сталина!

— А как, как вызывать-то?

— А надо так сказать: вызываем дух товарища Иосифа Виссарионовича Сталина.

И кто-то сказал так замирающим от волнения шепотом. И блюдце вздрогнуло. И поползло.

— Чего надо? — услышали все зловещий, мрачный голос с грузинским акцентом.

— Товарищ Сталин, вы большой ученый, — сказал кто-то.

— ПОШЕЛ НА ХУЙ! — был ответ с грузинским акцентом. — ЧЕГО НАДОТЬ, ГОВОРЮ?

— Товарищ Сталин, почем редька в раю?

— СУ-КА! — раздалось с грузинским акцентом. — ПОШЕЛ В ПП…

Да. Трясясь и белея, но не спуская пальцев с блюдца, все приподнялись с сидений, все переглядывались, пальцы приклеились к блюдцу, отодрать было невозможно, все стряхивали с себя это налипшее блюдце, волосы поднялись дыбом от ужаса, — ах, рты исказились зловещими, кошмарными гримасами!

— Товарищ Сталин, мы больше не будем, — сказал кто-то.

— ТО-ТО ЖЕ! — раздалось мрачно. И тут же блюдце отклеилось от пальцев, упало и разбилось! И тут же в комнату вбежал огромный черный кот с красным бантом, он вскочил на стол, прямо в середину стола, и стал пожирать эти сияющие, ослепительные черепки. Оглушительный мерзкий стеклянный хруст раздавался в комнате. Упали часы и разбились.

Вы любите стихи? Да, мы тоже любим стихи. Любимое мое стихотворение:

Каля-маля купил коня.

Денег нет, а жрать охота.

А вы любите Борхеса? Борхес? Кто это, Борхес? Бо-орхес, да его вся Москва уже прочла. О чем же пишет ваш Борхес? О-о, наш Борхес — интеллектуал. Дурак его не поймет, он очень сложный писатель. Он, знаете, пишет все в форме эссе.

— В форме эссе? Не хотите ли гляссе?

— Да, в форме эссе, а также в форме притчи, а также в форме рассказа. А также в форме новеллы, а также в форме драмы. Словом, это замечательный писатель. Он все пишет и пишет, он такой уже, знаете, старый человек, он плохо видит, он просто-таки слепой, и на черта все он пишет и пишет, денег у него нет, что ли? Непонятно, графоман он. Много авторучек у него, наверно. Непонятно, откуда такая страсть, такая безумная страсть.

Он разводит петухов. Любимый его петух — Борька, бойцовый петух, отважный петух.

— Ну что вы все о Борхесе, ей Богу! Борхис, Борхис какой-то… У нас есть свои, хорошие русские писатели. Солоухин, например, Борис Василич.

— Ваш Солоухин, между прочим, жуткое говно. Я знаком с его женой Розой, он от нее ушел, ни копейки ей не оставил.

— Вот вранье! Эта Роза ваша сама жуткое говно. Она отняла у Бориса Петровича всю коллекцию икон. А икон у него, примерно, на три миллиона рублей.

— Да хватит вам! Неужели вам интересен какой-то Солоухин? Когда… Когда…

— Что когда?

— Когда…

— Что когда?

— Когда…

— Что когда?!

— Когда… Мне плохо, господа. Звоните… звоните…

— Куда?

— Звоните, господа.

И вот все бросились звонить — звонили-звонили, звонили-звонили. И не дозвонились. А что произошло? Человек стал раскрываться, он стал медленно раскупориваться, как бутылка из-под шампанского, он стал расцветать, как цветочный бутон. О-о-о-ооо-оо, раскрывается человек, раскрываются его руки, лепестки, голова, плечи, шея, раскрывается его живот, человек расцветает, он расходится, он расплывается, он раскрывается. Ох, какой аромат! Какой аромат! Цветет человеческое существо, наевшееся винегрета и лаваша! Какие дивные воспоминания проносятся в этом цветке! Какие подлинные буквы начертаны на каждой тычинке: Матильда, Грета, Бетховен, Шварцвальд, Розалия Эммануиловна Криг! Наш герой родом из немцев. Его родители жили в Германии. Гейне, Шмей-не, Гете, Шмете. Питер Македонский, кажется, тоже немец? Нет, что вы, он был из Македонии, он был грек.

— Протяните мне кусочек поросеночка. Или маринованной рыбочки.

— Давайте я наложу вам. Что вам еще наложить?

— Наложите мне кильки в томате. А еще наложите шубу на вате. А еще наложите полную коробку новогодних игрушек: ручек, ножек и ушек. А еще положите в коробку ванильные сласти — люблю их до страсти.

Конец вечера.

И вот наступает конец вечера. Вечер был такой длинный, бесконечный. И вдруг подходит его конец. У него конец полосатый, как хвост у тигра. В его конце происходит вот что.

Все сидят довольные, наевшиеся, напившиеся, и вдруг вбегает Верочка. И Верочка бледна, как смерть, и у Верочки странно запачкано платье. И Верочка как-то странно неподвижно держится.

— Верочка, что такое с вами? Что торчит у вас за спиной?

Верочка поворачивается — в ее спине отчетливо видна рукоятка ножа. Верочка обливается кровью, падает на пол. Гости сбегаются к Верочке, наклоняются. Следом за Верочкой вбегает ее любовник Костя.

— Костя, зачем вы это сделали?

— Я не мог, я люблю ее! Она мне изменила.

Следом за Костей вбегает милиционер:

— Зачем вы это сделали?

— Я любил ее.

— Он любил ее. Она ему изменила. Присаживайтесь, товарищ милиционер. Выпьемте по стопочке.

Сегодняшний день был полон неожиданностей. В окно влетела огромная черно-синяя муха. На ее крыльях были развешаны гирлянды новогодней канители. Муха жужжала, прыгала, вращала глазами, вертела ногами, садилась на листья китайской розы, которая разместилась в кухне. Муха пела, муха трубно дудела, муха сучила маленькими грациозными ушками. Муха, это вы? Да, это я.

Мой сын Федор, наголо обритый, писал в кухне роман. Окно было раскрыто настежь. В окна лился запах левкоев. И резеды. Федор время от времени поднимал задумчивый взгляд, глядел в окно на грядки с капустой, вытирал со лба прозрачные капельки пота мятым клетчатым платком, поправлял пояс на животе (Федор плотно пообедал) и принимался снова строчить. Федор был графоман, он писал роман за романом, он писал новеллу за новеллой, стихотворение за стихотворением. Последнее его произведение было «Одноглазый капот».

О чем оно, было трудно судить. Это было авангардистское произведение. Кажется, речь шла о стройматериалах, о начальнике производства, об управдоме, о Раисе Михайловне, зубном технике Наппербауме и еще о какой-то прочей лабуде. Авангардизм этого романа выпирал из каждого его краешка. Строчки Федор писал не слева направо, а справа налево, и так их и надо было читать. То есть получалась полная ерунда, смысл уловить было трудно, потому что если прочесть справа налево слово «мел», то получится слово «лем», а если прочесть справа налево слово «творог», то какое слово получится? Даже трудно сообразить сразу. У Федора были белые зубы, его улыбка нравилась женщинам. Это был плотный, упитанный сангвиник с хорошо обтянутой брюками задницей. Он любил сидеть в полосатых креслах, положив ногу на ногу, любил вафельные пирожные, любил трюфеля, любил выпить чашечку компотцу из холодильника, словом, Федор был большой любитель жизни. Его лицо покрывало примерно с десяток маленьких нежных, аристократических родинок. Брови у Федора были, как вороново крыло. Они взлетали над его пристальными глазами так высоко, что, казалось, готовы были улететь со лба, но потом они прилетали, садились на переносицу, отдыхали, чесали лапки, клювики, ковыряли в носу.

— Федор, Федор, что ты там сидишь, иди к нам! — донеслось с теннисной площадки.

Вероника, помахивая ракеткой, звала его. Ах, уж эта Вероника — стройноногая, длинноспинная, коротковолосая, рыжекудрая! Ее золотые глаза неотступно, неотступно следовали за Федором. Она была поклонницей Федора Неониловича. Она любила его авангардистские романы. Ох уж эта проказница Вероника! Днем она играла в теннис, а ночью она занималась любовью с Федором Неонилычем в своей детской девичьей постельке. Федор влезал в окно, ибо родители строго следили за нравственностью Вероники, он закрывал окошко на шпингалет, подходил к спящей Веронике, толкал ее в смуглое плечо, покрывал поцелуями ее веснушчатую щеку…

1985–1986

Content

Круглое окно