София Волгина

Екатерина Великая. Владычица Тавриды

«Русский народ – особенный народ в целом свете, русский народ отличается догадливостью, умом, силою. Я знаю это по опыту своего царствования. Бог дал русским особенное свойство».

Екатерина Великая

© С. Волгина, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

* * *

Императрица Екатерина Великая, желая усилить свое влияние на события в Европе, предпочитала оставаться в своей внешней политике сдержанной и осторожной, как и в первые годы своего правления. Не в пример ей, Фридрих Прусский, казалось бы – просвещенный монарх, но во внешних делах отличается беспрецедентной агрессивностью. Желая расширить размеры своего маленького государства, дабы достичь своей цели, он, кроме частых вероломных вторжений со своим войском в чужие пределы, не гнушался никаких средств, включая и раздел Речи Посполитой, где он выступил инициатором оного. Екатерина такожде не терзалась угрызениями совести за участие в ее разделе, понеже мораль в отношении соседственных государств попросту отсутствовала. И есть ли бы, она, к примеру, отказалась участвовать в разделе, Фридрих бы нашел кого другого, и все равно сей раздел имел бы место. К слову сказать, та же мораль была и у противников России – поляков из магнатских и шляхетских кругов, коими двигало, надобно полагать, не едино их патриотизм, борющийся за национальную независимость. По крайней мере, участников Барской конфедерации не можно считать невинными жертвами расправы над Польшей. Еще до раздела, оные конфедераты сумели заключить договор с Османской империей, пообещав ей Киев, который отнюдь не принадлежал им. Себе же, в случае победы Османов, они желали заполучить русские города – Смоленск, Стародуб и Чернигов. Словом, себя они, вестимо, не желали обидеть. Екатерину заботила токмо собственная страна. Она прекрасно ведала, что торговля через Балтику не удовлетворяла хозяйственных нужд империи. Разновидность вывозимых товаров был не велик: лес, руда, чугун, пенька, холст. Земли северных губерний давали скудный урожай, едва-едва удовлетворявший внутренние потребности. Посему, надобно было везти рожь и пшеницу с центральной и южной части России за сотни верст к замерзающему на зиму Балтийскому морю.

На заседании Вольного экономического общества, руководимого князем Григорием Орловым, был зачитан доклад, в котором утверждалось, что губернии к югу от Смоленска, Костромы, Воронежа и соседственных городов, весьма заинтересованы в сбыте своей продукции через Черное море. Сухопутные перевозки обходились купцам в пятьдесят раз дороже морских. А путь к морю преграждало извечно враждебное Крымское ханство. Екатерина понимала, что с сим врагом надобно было бы предпринять нечто радикальное, окончательное и бесповоротное. Таковое, что навеки бы уничтожило угрозу со стороны татар, кою Россия терпела веками, отдавая, как дань, тысячи православных, плененных татарами Екатерина не уставала ломать голову, как усмирить набеги неукротимых крымских татар.

Союзник России, прусский король Фридрих, занимал двусмысленную позицию. Помогать Екатерине без выгоды для себя, он, понятно, не желал. Ей известно, что своему брату он доверительно поведал, что, к его монаршему сожалению, «Россия – страшное могущество, от которого через полвека будет трепетать вся Европа». Но он не против был способствовать ее усилению, понеже быв с нею в союзе, он всегда мог рассчитывать на какие-то дивиденды для своей Пруссии. Участвовать же в войне с османами или татарами на стороне России он не собирался, презрительно изражаясь:

«Я заключил союз с Россией… не для того, чтобы под русскими знаменами вести пагубную войну, от которой мне ни тепло, ни холодно».

Сердце «старого Лиса» обливалось кровью при выдаче из своей казны ежегодных договорных сумм для воюющей с Турцией России.

* * *

Размышляя о событиях последних лет, Екатерина усмехнулась: однако «хитрый Лис» и на сей раз не прогадал: выдвинув варианты о разделе Речи Посполитой, он отхватил себе кусок, что называется, пожирней. Да и Австрия не обидела себя. Одни британцы, заинтересованные в торговле с Россией и ненавидящие Францию, не чинили препятствий, пропустив в нужное время русский флот из Балтики в Средиземное море. Что ж, каков привет, таков ответ: война с Портой завершается и ни турецкому султану, ни прусским Гогенцоллернам, ни австрийским Габсбургам, ни тем паче французским Бурбонам, она спуску более не даст, допрежь не доведет своих намерений до достойного конца.

Екатерина была довольна результатами дипломатической работы, которую проводил под ее руководством Никита Панин, награжденный пять лет назад графством, хотя, как и многие иностранные дипломаты, почитала его весьма ленивым. Сам Панин говорил близким друзьям, что его нервы чрезвычайно ослабели и, что он уже не в состоянии много заниматься делами. Может статься, он готовит ее к своему удалению от службы? Как бы оное порадовало Чернышевых и Орловых! И сама бы она токмо порадовалась!

Все же, надобно отдать ему должное: Панин благороден и бескорыстен. Об том свидетельствует его поступок, изумивший всех окружающих. Отставив Панина от наследника, она щедро его наградила. Он же положил отдать почти половину в подарок трем своим преданным ему главным подчиненным чиновникам, не имеющим собственного состояния – Бакунину, Убри и Фон Визину.

Однако, война с Портой не кончалась, что весьма выводило Екатерину из равновесия. В связи с этим, ей приходится существенно укротить свои помыслы об освобождении христиан на Балканах, понеже в условиях войны с турками, при постоянном противодействии Австрии, всему тому, что требовала для себя победная Россия, трудно было думать о чем-то еще, тем паче, что по Уралу и Поволжью гулял с восставшим крестьянством опасный самозванец, донской казак Пугачев, всклепавший на себя имя ее покойного мужа, Петра Федоровича. Ей надлежало пока отложить неотступное свое желание отвоевать у Османской империи Дунайские княжества, дабы предоставить им независимость.

Екатерина была благодарна своему послу, Алексею Михайловичу Обрескову, недавно освобожденному султаном из турецкой темницы. Он подсказал ей форму отношений с балканскими христианскими народами таковую же, что имеет и турецкий султан, который считается духовным владыкой всех мусульман, независимо от их государственной принадлежности. Обресков посоветовал ей заиметь подобный статус владычицы по отношению к православным, живущим во всем мире, и потребовать, подобно султану, признать на них ее духовные права. Екатерина хвалила себя, что она сразу же подхватила и использовала здравую мысль своего опытного дипломата. Посему одна из важнейших статей будущего мирного договора долженствовала содержать идею религиозного покровительства христианским подданным султана со стороны русской государыни.

Алексею Обрескову было поручено заняться длительной и, требовавшей немалого терпения, процедурой мирного урегулирования между двумя странами, и выдвинуть идею покровительства христианам Россией. Совсем недавно императрица получила от своего дипломата известие, что сей пункт оказался приемлемым для османов, разрешавших посланникам императрицы делать в пользу православной церкви разные представления, и содержала обещание султана «принимать оные в уважение яко чинимые доверенною особою соседственной и искренно-дружественной державы». В отношении Молдавии и Валахии, Высокая Порта соглашалась с уважением относиться к российским ходатайствам в пользу княжеств. Еще бы! Как им было не согласиться, зная, каковую силу в себе содержит Российская империя.

* * *

Новый 1774-ый год, Екатерина решила ознаменовать для себя возобновлением забытой на несколько лет привычки записывать в тетрадь свои мысли и основные события, которые будут иметь место в ее жизни. Она разложила перед собой свои бумаги с записями, и, по своему обыкновению, принялась размышлять, касательно итогов своего правления за минувший год, не забывая подвести итоги и приватной жизни. По всем своим оценкам у нее складывалось вполне благополучное мнение о своем пребывание на троне. Самое главное: за годы царствования и управления российским государством, благодаря военным победам, особливо последним, она многократно упрочила свое положение, как монархини. Императрица Екатерина, как она о себе понимала, царила везде и всюду. Она чувствовала, что имя ее было на слуху ежеминутно, народ ощущал ее присутствие всегда и во всем. О ней говорили при дворе, в армии и флоте. Не давали забыть о ней упоминания ее имени в ектеньях во всех церквях.

Все сословия, включая мещан и крестьян, боготворили ее. И было за что: как полагала не токмо она, под ее мудрым руководством, страна и народ медленно, но упорно шли к своему процветанию. Новые, руководимые ею, постановления правительства способствовали оживлению свободного предпринимательства, по ее указу было разрешено всем желающим без ограничений заводить ткацкие станки, заниматься ремеслом, который был по душе верноподданному. Действовал ее указ «О не запрещении промыслов и рукоделий, которыми городские жители сыскивают пропитание». Капитал становился главным показателем купеческой состоятельности. Оные меры способствовали притоку новых активных и деятельных людей в промышленности и торговле, росту числа вновь созданных небольших предприятий. Увеличивалось число владельцев, принадлежащих к третьей гильдии и, соответственно, уменьшилось число купцов второй гильдии.

Члены первой гильдии резко оторвались по богатству от второй и тем более третьей гильдий. Согласно «Жалованной грамоте городам» гильдейское купечество было освобождено от уплаты подушной подати, оно было также освобождено от рекрутской повинности и от телесных наказаний. Богатые и уважаемые купцы получили широкий доступ к городскому самоуправлению.

Польский вопрос пока более не беспокоил государыню. Теперь там уже почти два года, по совету прусского короля Фридриха, распоряжался барон Отто Штакельберг, отправленный туда ею в качестве российского впосланника и полномочного министра. Он же, вместе с прусским уполномоченным Бенуа, выполнил важную миссию, представив Варшавскому правительству декларацию трёх дворов – Русского, Прусского и Австрийского, поделивших между собой земли Речи Посполитой. Оба дипломата, таким образом, навлекли на себя ненависть шляхты.

Шестилетняя русско-турецкая война, долженствовавшая обеспечить России судоходство по Черному морю и, самое главное, занять подобающее место среди Европейских стран, можно сказать, близилась к завершению, что необычайно радовало Екатерину. Едино – надобно токмо дождаться подписания с турками мирного договора.

Сей зачинающийся год был особливым для нее годом не токмо из-за войны с турками и супостатом Емелькой Пугачевым. Он знаменателен для нее тем, что она прожила в России тридцать лет! Из них, вот уже более одиннадцати лет она правит российским государством. Исправно правит, раз политики изволят почитать ее обладательницей самой разумной головы в Европе. Однако, втайне, сама она так не считает: где-то она имеет упущения, коли по земле русской гуляет смутьян Емелька Пугачев и все еще не схвачен.

Записки императрицы:

Никита Панин уволен с должности воспитателя Павла Петровича, как достигшего совершеннолетия и более не нуждающегося в его опеке. Никите Ивановичу пожаловано звание, приравненное к фельдмаршальскому, жалованье со столовыми деньгами, восемь тысяч с половиной душ крепостных, сто тысяч рублев на меблировку дома. Теперь он будет упражняться токмо делами Иностранной Коллегии.

* * *

Мысли о том, что результаты ее управления бескрайней страны могли быть уничтожены каким-то Пугачевым, самозванным вождем бунтовщиков, под именем ее покойного мужа Петра Третьего, пугали Екатерину. Стало быть, не суждено будет свершиться ее искреннему устремлению к улучшению жизни в России, и непоколебимой вере в воспитании здесь нового человека. Понимание сего удручало ее. Ужели она не права, что мягкое управление и справедливые законы долженствовали в будущем уничтожить злодеяния, которые теперь учиняет чернь? Бунтовщики, теряя человеческое лицо, отрубают головы, руки и ноги у своих невинных жертв, насилуют женщин, не щадят ни малых, ни старых, ни даже священников и монахов. Тысячи людей оставленные без куска хлеба, обречены ими на голодную смерть. Как темно, оказывается, человеческое нутро! Как страшен их бунт! Крестьяне вовсе не покорная паства, а подлинно легковозбудимая масса, ненавидящая своих хозяев, готовая в любое время подняться и в ярости уничтожить их. Хотя мало кто из них не понимает, что их бессмысленный и беспощадный бунт будет иметь единый конец.

По всему видно, что события развиваются стремительно, время упущено, и срочно надобно трезво оценить обстановку. С октября прошлого года императрица Екатерина взяла на себя верховное руководство подавлением Пугачевского восстания, действуя через аппарат Военной Коллегии и ее президента – Захара Григорьевича Чернышева, а такожде путем рескриптов и переписки с командующими войсками, воюющих против Пугачева. Она внимательно изучала донесения своих губернаторов, карты движения бунтовщиков, выслушивала доклады своих генералов и главу Военной Коллегии, коей мнил, что Оренбургская крепость по людским и съестным запасам, также, как и оснащением оружия, могла выдержать зимнюю осаду. Что ж, сие, в каковой-то мере, утешало ее. Она издала манифест, по которому Пугачев был объявлен вне закона, и велела священникам читать оный в своих приходах. Однако, как доложили ей, призывы Пугачева просочились и в Москву. Там начались беспорядки, и мог бы случиться бунт, кабы не активные действия генерал-губернатора Волконского, коий выезжал, дабы успокоить их, чуть ли не в каждый уголок города. Чернь мечтала о свободе, и ее мог им дать, по их чаянью, новый добрый царь. Агенты Екатерины доносили, что многие дворяне тайно, но довольно слышно роптали, желая избавиться от чужестранной царицы, дабы на престол встал настоящий русский император, что восстановит старые порядки и обычаи.

Екатерина, сохраняя самообладание, велела пресекать всякие крамольные разговоры, виновных в распространение сплетен и слухов – хватать и вынуждать клясться верности императрице.

Во дворце же, где она учиняла законы и указы, проводила дипломатические приемы и проживала свою приватную жизнь, почти во все годы ее правления существовали и противоборствовали две партии, возглавляемые Никитой Ивановичем Паниным и братьями Орловыми. Однако, не ведая сего, они делали ей важную услугу, понеже их противостояние было на руку Екатерине: оно помогало ей не терять нить всех происходящих событий при дворе, внутри страны и позволяло, благодаря своей прозорливости и интуиции, поддерживать равновесие в своем близком и дальнем окружении.

Совсем недавно ее возмутило весьма неординарное событие: ее сын и наследник, Великий князь Павел, без каких бы то ни было намеков с ее стороны, отважился подать ей пространную записку с размышлениями о политическом положении России. В ней Его Высочество, в свои двадцать лет, тщился доказать несостоятельность всей внешней политики России. По его мнению, война с Турцией имеет быть пагубной для империи, близкие же отношения с Пруссией, напротив, – в интересах России. Чуть ли не в каждой строчке оной записки Екатерина примечала помыслы Никиты Панина и его близких сподвижников – секретарей Фон Визина и Бакунина, как раз тех, кои знали о заговоре Малого двора против нее, но донес о том лишь едино Бакунин. Императрица не позволила предать огласке оный факт, простила своему сыну и невестке, понеже другого лучшего выхода из той ситуации и не было. Сама же подача записки Великого князя говорила об уверенности окружающих его людей в своих позициях. Ах, как хотелось Екатерине доказать им противное от их уверенности! И она, вестимо, докажет, дайте токмо совсем немного времени!

* * *

Никите Ивановичу Панину, уволенному с должности наставника Великого князя и, посему, съехавшего с дворцовых апартаментов, Екатерина велела вести токмо чужестранные дела, что он и делал, как всегда медленно, но вполне успешно. Опальный брат его, генерал-аншеф Петр Иванович Панин, проживавший в Москве, фрондировал после отставки, высказывая в открытую свое недовольство государыней, вызывая тем самым ее неудовольствие и невольное презрение к его потугам вернуть себе должность в армии. Сей человек не знал, что «лишнее пожелаешь, последнее потеряешь». Так или иначе – Панины теперь ее мало волновали. Теперь она обратила все свое внимание на ослаблении влияния в придворных кругах братьев Орловых.

Сии прежние ее ангелы-хранители обладали значительной властью, особливо, князь Григорий Григорьевич. Он командовал артиллерией и ее личной стражей, Кавалергардским корпусом. Из четырех гвардейских полков, расквартированных в Петербурге, ему подчинялась Конная гвардия, Алексею Орлову-Чесменскому – Преображенский полк, Федору Орлову – Семеновский полк. Не было Орловых токмо в Измайловском полку. Григорий Орлов, исполняя свои обязанности, соответствующие его должностям, все еще вращался около нее, тем паче, что именно с ним ей, как женщине, было труднее всего расстаться, хотя его место теперь занимал совершенно пресный и, как оказалось, малообразованный князь Александр Семенович Васильчиков. Как она ни старалась привыкнуть к нему, ничего не получалось. Ощущение неприязни к молодому фавориту усиливалось, и ночью, как токмо Васильчиков уходил, она лила слезы, понимая, как с ним несчастлива.

На данный момент, к вящему неудовольствию Екатерины, все Орловы собрались в столице. Алексей и Федор прибыли из Архипелага в самом конце декабря. Но, они в скором времени вернутся командовать и далее флотом на Средиземном море. Алексей уже имел у нее аудиенцию, представил свои рекомендации касательно грядущего мирного договора с Турцией. Ему не нравились предварительные условия мирного соглашения. Он мечтал захватить пролив Дарданеллы и разгромить Константинополь. Аудиенция длилась долго, понеже государыня сама мечтала о захвате Константинополя, и возродить там православное христианство. Граф Алексей, зная о разрыве между ней и его братом, как бы прощупывал возможность наладить промеж ними отношения. Но от Екатерины повеяло таковым неодолимым холодом, что он отставил свои тщания на сей счет, понеже понимал: «берегись бед, пока их нет». До беседы с императрицей, в глубине души он не верил кардинальному повороту дел. Но после первой же аудиенции понял всю сериозность положения для их фамилии.

Екатерина чувствовала, что граф Алексей не оставил своих тайных мыслей по поводу своего желания самому завладеть ее сердцем. Холодность ее поначалу не особо принял близко к сердцу, полагая, что Екатерине надобно время, дабы забыть Григория. А попозже он сумеет отодвинуть теперешнего находившегося «в случае» – молокососа, князя Васильчикова. О позиции и планах графа Чесменского Екатерина догадывалась и весьма была рада, естьли бы он поскорее отбыл на Архипелаг. Орловы прямо-таки давили на нее своим присутствием. Тем паче, что князь Григорий Григорьевич продолжал исправно исполнять свои обязанности генерал-адъютанта, и часто нес дежурство во дворце. На стороне опальных Орловых были глава Военной коллегии, граф Захар Григорьевич Чернышев, фельдмаршал граф Петр Александрович Румянцев, генерал-прокурор князь Александр Алексеевич Вяземский и Иван Иванович Бецкой. Екатерина обдумывала, как ей намеками и прямыми беседами отрезвить сих орловских сподвижников.

Избавиться от их влияния было непросто: надобно было набраться терпения и постепенно довести их влияние до минимума. Что ж, «кто терпелив, тот удачлив». Великим благом было то, что герой войны фельдмаршал граф Петр Румянцев все еще находился в театре военных действий. Генерал-прокурор князь Вяземский и Бецкой всегда были более всего привержены ей, государыне. Решение касательно графа Захара Чернышева было простым: недавно она пожаловала его вице-президентом Военной коллегии с чином генерал-фельдмаршала, и он, в благодарность, оказался полностью в ее власти.

Иногда у нее появлялись мысли сумления: не срубила ли она сук, на котором сидела? Избавляясь от Паниных и Орловых, Екатерина понимала, что, по сути дела, она оставалась одна, и не было никакой уверенности, что все окружающие ее сановники станут поддерживать ее внутреннюю и внешнюю политику. Мало того, европейские монархи в один голос осуждали ее, как женщину без репутации. Прусский Фридрих, презирающий весь женский род, окруженный мужским двором, предвидя, что опала его приверженца, Никиты Панина, повредит союзу России с Пруссией, делал язвительные и непристойные замечания касательно императрицы, легко меняющей своих фаворитов. Многодетная, Австрийская королева благочестивая Мария-Терезия, даже не хотела произносить ее имени. Англия и Франция такожде, при всяком удобном для них случае, выражали свое презрение. Екатерине оставалось токмо игнорировать их мнение и думать, как же ей быть далее со своей приватной жизнью, которая ей самой была не по душе.

Что и говорить – не хватало ей острого ума братьев Григория и Алексея Орловых! Но к ним не можно было более обращаться, понеже она от них отказалась! Надобно было принимать государственные решения самой. Надобны были новые успехи, новые выдающиеся люди, кои могли бы обеспечить ей поддержку в управлении огромной страной. Ее возмутило изречение все еще гостившего у нее, Дидерота, коий высказал глупейшую мысль, якобы «Россия – колосс на глиняных ногах». Стало быть, ей надобно доказать ему и всей Европе, что Россия есть несокрушимая сила! Не инако!

Екатерина, смолоду испытавшая всю тяжесть многолетнего одиночества, никогда не была так глубоко и безысходно одинока, как теперь! Она нуждалась в сильном волевом и, вместе с тем, государственного уровня человеке, коий мог бы разделить с ней бремя власти, кому она бы могла доверять. Тем паче теперь, когда по Руси рыщет со своим сермяжным войском, бесцеремонно раскачивая ее трон, супостат Пугачев. Но где же взять такого человека?

* * *

Наступило послеобеденное время. Она позвонила и попросила статс-секретаря Козьмина пригласить в кабинет Мельхиора Гримма, коий наравне со своим другом, Дени Дидеротом, находился во дворце с утра до вечера, ожидая, когда императрица освободится. В последнее время она полюбила говорить с ним более, чем с его другом-философом, коий своими пространными рассуждениями о человеческой природе и бесконечными вопросами о крепостных крестьянах, изрядно донимал ее. Едино успокаивало Екатерину то, что француз-философ в скорости собирался уехать. Императрица с самого начала почувствовала большее расположение к Гримму – умному, образованному и обходительному, как и она, приземленному швейцарцу, коий ничем ей не надоедал. Фридрих Мельхиор Гримм получил образование в Лейпцигском университете. Екатерине нравилось, что сей господин, старше ее на шесть лет, окроме того, что обладал необыкновенным знанием людей и тактом в обращении с высокопоставленными лицами, такожде имел обширные знания и отвечал весьма полновесно на все ее вопросы. Говорил он и на французском, и на немецком языках.

– Давно хотела спросить, барон, как вы очутились во Франции? – любопытствовала государыня Екатерина Алексеевна.

Мельхиор с готовностью ответствовал:

– Я познакомился в Лейпциге с графом Шенбергом и, по его приглашению, поехал с ним в Париж в качестве воспитателя его детей.

– Вот как! Полагаю, вы прекрасный воспитатель. А как вам удалось познакомиться с д’Аламбером, Жаком Руссо, Дидеротом, Гольбахом?

– Благодаря моему положению в богатом семействе Шенберга, я стал вхож в дома оных господ.

– Стало быть, вы весьма известны во Франции! Чем вы там занимались, опричь воспитания детей?

– Поначалу, главным образом, принимал участие в музыкальной жизни столицы.

Музыка меньше всего интересовала императрицу, посему, удивленно приподняв бровь, императрица допытывалась:

– Токмо?

– Нет, Ваше Величество, – улыбаясь ее настойчивости, ответствовал Гримм. – Лет двадцать назад я начал упражняться литературой, литературной критикой и корреспонденцией.

Литературой, особливо, эпистолярным жанром, императрица и сама интересовалась изрядно! Беседа паки полилась в сем русле и заняла пол часа.

Часто после ужина Екатерина посылала за ним и, занимаясь рукоделием, разговаривала с бароном Мельхиром совершенно непринужденно, иногда до полуночи, о литературе и всем на свете.

В печальную зиму семьдесят четвертого, когда в стране бушевала крестьянская война, Гримм стал ее спасением, понеже она не хотела смотреть ни оперы, ни комедии, ни трагедии. Перестала ее увлекать и карточная игра. Все развлечения тяготили и усугубляли и без того невеселое настроение. Ее весьма удручало, что на ее предложение остаться на русской службе, барон Гримм, собиравшийся уезжать весной, ответил отказом, побоявшись, как он объяснил ей, начать все сначала в свои пятьдесят лет.

Екатерина с грустью размышляла о своей приватной жизни. Многолетний почитатель ее, граф Алексей Григорьевич Орлов, делавший всевозможные попытки сблизиться с ней, вестимо, горазд во всех отношениях, и он смог бы стать ее соправителем, но он брат Григория Григорьевича, поелику ни к чему ей лишние разговоры и раздор в их семье! Она выбрала, можно сказать, первого попавшего смазливого конногвардейца, дежурившего у ее дверей, но он скучен и все его ласки совершенно пресны. Ужели ей терпеть его до конца дней своих? Ни за что! Раз пошел таковой сыр-бор, и она уже известна своим якобы непостоянством, что ж – она будет искать того, кто будет ее устраивать во всех отношениях. Вот тогда она покажет всем, как она может быть постоянной, такой постоянной, что и не сыскать лучше ее. Не даром же говорят: «не привыкай к плохому, подожди хорошее» и «не унывай, на Бога уповай». Она не устает просить Всевышнего послать ей человека, коего она полюбит всем сердцем. А коли не встретит такового, то может статься, ей придется терпеть около себя Александра Васильчикова.

Раздумывая о своем одиночестве, мысли ее все чаще возвращались к кавалеру, коий был интересен ей со времени их первой встречи почти двенадцать лет назад. Генерал-поручик Григорий Александрович Потемкин – умница, острослов и красавец! Ей казалось, что сей недюжинный человек, мог бы справиться с любыми трудностями. По крайней мере, сумел бы изловить враля Емельку Пугачева. Весьма хотелось бы, дабы сей генерал-поручик оказался именно таковым.

Скорей бы он приехал, она почти уверена: Григорий Потемкин сумеет найти способ остановить сей бунт… Но никаких приватных отношений… По крайней мере, не стоит торопиться приблизить его к себе так, как она позволила себе, расставшись с Орловым, «случайно» обратив внимание на Васильчикова. Так случайно, так опрометчиво, что сей князь Васильчиков оказался «в случае». Неудивительно! Еще не то может учинить женщина, когда она в отчаяние! Она из тех, кто никогда не примирится со своим несчастьем, она будет искать и рано или поздно найдет свое счастие! А «без надежды, вестимо, что без одежды: и в теплую погоду замерзнешь». Возможно, Всевышний обделил ее сим, понеже слишком много дал ей и без того, но она все равно будет тщиться найти его, понеже бессчастная жизнь ей совершенно ни к чему. Вот уж, доподлинно, она отдаст полцарства за любовь!

* * *

Из осажденного с октября месяца прошлого года, Оренбурга, пришла с гонцом депеша от генерал-губернатора Оренбургской губернии Ивана Андреевича Рейнсдорпа, где докладывалось, что к крепостному валу были высланы казаки, сумевшие передать указ Пугачёва к войскам Оренбургского гарнизона с призывом сложить оружие и присоединиться к «государю». Крепость под руководством коменданта Рейнсдорпа продолжала делать вылазки. Многочасовые бои давали свои результаты, но солдаты проявляли робость и страх. Посему, дабы не дать возможность солдатам и казакам переходить на сторону Пугачева, было принято решение обороняться за стенами крепости под прикрытием крепостной артиллерии.

Пленные пугачевцы давали показания на некого пугачевского полковника Хлопушу, коий оказался бывшим уголовником – Афанасием Тимофеевичем Соколовым. Сей вор, Хлопуша, безобразной внешности, оказался весьма способным организатором и командиром, уведшим в свое войско работного люда с шестидесяти заводов по всему Поволжью. Токмо на Демидовских Авзяно-Петровских заводах он собрал пушки, провиант, деньги, сформировал отряд из мастеровых и заводских крестьян, а такожде взял с собой закованных в кандалы приказчиков.

Немолодой комендант Оренбурга, Иван Рейнсдорп, писал в Военную коллегию, что многие солдаты очень вяло ведут себя во время боя, не желая убивать своих братьев-бедняков. От оного известия Екатерина пребывала в большой растерянности. Оренбург, как докладывал глава военного ведомства, Захар Чернышев, – серьезный форпост, в военном плане был мощной крепостью. Вокруг города был возведён земляной вал, укреплённый десятью бастионами и двумя полубастионами. Высота вала достигала четырех метров и выше, а ширина – тринадцати метров. С наружной стороны вала шёл ров глубиной около четырех метров и шириною в десять метров. Гарнизон Оренбурга, имевший на вооружении около сотни пушек, состоял из трех тысяч человек, из них около полутора тысяч солдат. Радовало и то, что еще осенью семьдесят третьего, в Оренбург, из Яицкого городка, успел беспрепятственно подойти отряд из 630 яицких казаков, оставшихся верными правительству. В середине ноября туда пробился бригадир Алексей Алексеевич Корф с корпусом в две с половиной тысячи штыков. Теперь крепость защищали более шести тысяч солдат. Екатерина изволила написать указ со словами благодарности защитникам Оренбургской крепости.

На беду, с самого начала Пугачевского движения, надеясь на хорошую укрепленность и верность гарнизона, Сенат особливо не обеспокоился касательно движения пугачевского восстания. Фаворита Васильчикова такожде не беспокоило положение дел, он полагал, что сие вовсе не его дело, есть кому и без него разобраться, как изловить главного бунтовщика. Чего с него взять: молод еще, неопытен, поелику весьма постный во всем. Екатерина называла его про себя не иначе, как «холодным супом».

Сенат заволновался, когда в декабре стало известно о присоединении к пугачевцам огромного числа башкирцев во главе со старшиной Кинзя Арслановым. Башкиры, стало быть, составили около половины войск самозванца. Пугачевские атаманы Чика-Зарубин и Иван Грязнов осадили города Уфу и Челябинск, а такожде, пришло известие, что Пугачев ожидает подмоги от Казахского хана Нурали и султана Дусали. Везде, где проходили разношерстные войска самозваного, как называли его крестьяне, – «надеи-государя» Петра Третьего, российские города и веси встречали их с колокольным звоном и хлебом с солью. Сей факт был нестерпимо обидным для российской царицы.

* * *

Екатерина еще раз перечитала письмо губернатора Новгородской губернии Якова Сиверса, самого образованного и талантливого губернатора всей империи, коий приняв нищую Новгородщину, в короткий срок, сделал ее вполне знатной по всем показателям, особливо в сельском хозяйстве. Екатерина была ему благодарна пуще всего касательно повсеместной посадки в его вотчине земляных яблок и приобщения крестьянства к новому полезному овощу, вполне заменяющего хлеб. Яков Сиверс беспокоился о своей губернии в связи с грозными событиями в Поволжье. Придвинув лист бумаги, она принялась писать ему ответ:

«Два года назад у меня была чума в центре империи, теперь у нас на границах Казанского царства свирепствует политическая чума, которая доставляет нам много хлопот, с которой справиться нелегко. Все же, с Божиею помощию, надеюсь, что мы справимся с ней, понеже у сей сволочи нет ни разуму ни толку, ни порядка ни способности: это не что инако, как негодяи, во главе коих находится наглый обманщик. По всей вероятности, сие кончится виселицами. Какая перспектива, господин Губернатор, для меня, не любящей виселиц! Европа подумает, что мы вернулись к временам Ивана Васильевича. Такова честь, которой мы удостоимся вследствие оной выходки преступного мальчишки. Впрочем, я приказала, чтобы вся оная история не оставалась тайной, пускай люди знаюшие сообщат свои соображения по оному делу.»

Отложив письмо, она задумалась. Последние годы она увлеклась историей, проводила много времени с архивными документами. Мысленно окунувшись во времена царя Ивана Грозного, коий практиковал кровавые казни без суда и следствия, она подумала, что может статься и ныне стоило так расправиться с бунтовщиками? Но к чему все сие привело во времена грозного царя? Ни к чему хорошему: последовала смута, объявился самозванец Отрепьев, завладевший при помощи поляков русским троном. Настало безвременье, страшные беды и неимоверные усилия народа, чтобы изгнать нашествие польских захватчиков. Нет, лучше с огнем не шутить!

Вспомнился паки Иван Сусанин. И отчего не все таковые, зачем в народе нарождаются предатели, подобные вралю – Емельке Пугачеву? Где иваны сусанины? Боже Вышний, как много страшного ей еще предстоит перенести! Казни прекращены в царствование Елизаветы Петровны. И она, просвещенная императрица, никак не хочет их возобновлять. Но все вельможи вокруг нее токмо и твердят о непременной казни Пугачева и его ближних сподвижников. Как быть?

Сегодни, от напряженных мыслей у нее заболела голова, разыгралась мигрень. Тяжесть в затылке давила и Екатерина прилегла. Глаза закрылись. Перед сном замелькали мысли: как знатно, что сегодни приехал генерал-поручик Григорий Потемкин. Генерал, кажется, не примыкает ни к одной из придворных группировок и оное – изрядный плюс. Фельдмаршал Петр Румянцев прекрасно отзывается о Потемкине, да и Григорий Орлов говорил о нем всегда уважительно. Ей, царице, нужон сильный, государственный человек. Следившая за деятельностью Григория Потемкина с момента своего восхождения на трон, видя его усердную ревность к службе и особливое отношение к ней, императрице, Екатерина, намеренно помогая ему продвигаться по служебной лестнице, полагала, что сей кавалер вполне созрел и способен потрудиться на благо родному Отечеству. Брюсша постоянно твердит ей, что сей молодец, давно и страстно любит свою государыню, да и она не слепая: его отношение к ней отнюдь не просто уважительное. Она знала, что генерал-поручик Потемкин в недалеком прошлом пребывал в крайнем нетерпении в своем желании попасть «в случай» и стать ее фаворитом. Но она не забыла, как придворные были ошарашены появлением у нее нового фаворита Васильчикова. Все были уверены, что императрица будет всегда жить токмо и не инако – с красавцем Григорием Орловым, посадившим ее на трон, а тут малоизвестный молодец Васильчиков! Однако, как они плохо знают свою императрицу! Впрочем, порой ей кажется, что она сама себя вовсе не знает! Заснула Екатерина с приятной мыслью, что завтра она непременно встретится с прибывшим с театра военных действий Потемкиным!

* * *

Генерал-поручик Григорий Александрович Потемкин медленно поднимался по лестнице в приемную императрицы. Шел он, не спеша: его «Брегет» показал, что у него до аудиенции есть еще три минуты. Он не предполагал, что командир кавалергардов, Григорий Григорьевич Орлов, уже сам доложил императрице о следующей персоне. На широкой, покрытой красной ковровой дорожкой лестнице, появился спускавшийся вниз, князь Орлов. Встретившись почти на середине лестничного пролета, генералы кивнули друг другу, готовые разминуться.

– Что нового при дворе? – осведомился Потемкин.

Тот, пожав плечами, едва взглянув на него, ответил сухо:

– Ничего, окроме того, что вы поднимаетесь наверх, а я, как видите, спускаюсь вниз.

Сказав сии слова, Орлов продолжил свой путь скорым шагом. Потемкин с некоторым недоумением проводил его взглядом. Что он имел в виду? Неужто, доподлинно, звезда Орлова закатилась, а его – токмо начала свое восхождение?! Ужели пришла его пора, и нечего ему сумлеваться на сей счет? Знакомые, белые с позолотой, двухстворчатые двери широко открылись перед ним. Императрица Екатерина Алексеевна стояла посередине комнаты, лицом к входящему.

Потемкин почувствовал, как дрогнуло сердце, в ногах появилась слабость. Стиснув зубы и сжав губы, он сделал усилие над собой, дабы она не заметила его волнение. Он шел военным шагом и вдруг очутился прямо перед ней, понеже государыня шагнула ему навстречу. Ея Императорское Величество Екатерина Вторая приветливо улыбалась, глаза нестерпимо сияли.

– Отчего вы, Григорий Александрович, зная, что я жду вас, так долго ехали в столицу? По моим расчетам, вам должно было быть здесь, по крайней мере, еще неделю назад, – обратилась она к нему, заговорив своим приятным, с едва заметным акцентом голосом, окидывая его ласковым взором.

Исполинского росту генерал-поручику пришлось согнуться в три погибели, дабы поцеловать протянутую руку. Императрица показалась ему совсем маленькой, и он сделал шаг назад, дабы лучше видеть ее.

– Ваше Императорское Величество, и рад был, но почти месяц я упражнялся делами своего корпуса, устраивая полки на зимние квартиры. Спасибо, друг мой, бригадир Сергей Бредихин помог, как мог. Из Ясс я отправил ордер бригадиру Павлу Сергеевичу Потемкину: принять в свою команду пехотные полки корпуса. Я понимал, что вы зовете меня, но все же думал, что поездка моя будет, как и в прошлый раз, временно́й. Стало быть, надобно было покончить с делами, как они того требовали. Вы сами ведаете, война есть война, солдат просто так не бросишь…

Потемкин, оправдываясь, напряженно разглядывал императрицу, хотя хотел казаться веселым и непринужденным. Она остановила на нем строгий взгляд.

– Что ж, похвально, что так ревностно относитесь к своим обязанностям, генерал, – заметила она, глядя ему прямо в глаза.

– Как же иначе, Ваше Императорское Величество! Опричь того, – объяснялся он, – отпуская меня в столицу, главнокомандующий, Петр Александрович Румянцев, дал мне важное поручение: лично доложить моей государыне о нуждах армии и о мерах, необходимых для скорейшего окончания слишком затянувшейся войны.

Екатерина, слегка улыбнувшись, молвила:

– Что ж поговорим и о затянувшейся войне, генерал.

Показывая жестом руки на кресло супротив нее, она пригласила:

– Пройдемте к столу.

Шелестя складками тяжелого черного бархатного платья с белыми шелковыми кружевами, прошла к своему креслу. Выглядела она прекрасно: глубоко открытую грудь украшали жемчуга. Особливо красиво смотрелась нитка крупного индийского жемчуга обвивавшую середину высокой шеи. Красивый белый парик, украшенный маленькой диадемой, завершал роскошный наряд императрицы. Потемкин залюбовался ею, проницательно догадываясь, что она нынче одевалась именно для него.

– Слышала нарекания касательно главнокомандующего, – государыня пытливо посмотрела на Потемкина. – Может статься, они не бепочвенны.

Тот сразу же среагировал:

– Каковые могут быть нарекания, Ваше Величество? После того, как Суворов разбил турок под Туртукаем, сам Румянцев с корпусом в тринадцать тысяч штыков и сабель застрял под Силистрией. Засуха выжгла поля и луга, лошадей кормили камышом из речных плавней, начался их падеж. Дела на фронте шли худо. Поверьте, я там был! – воскликнул он. – Главнокомандующий вынужденно снял осаду и отвел войска на левый берег Дуная. Мы ведаем, что клеветники и враги его, принялись сочинять доносы, по причине которых Петр Александрович заметно пал духом.

Императрица слушала внимательно. Последние слова ее раздосадовали.

– Когда прекратится вечная людская зависть! Доложите генерал-поручик подробнее о нуждах армии и затянувшейся войне, о коих просил вас доложить главнокомандующий армией, граф Румянцев. Хотелось бы все услышать, стало быть, из первых рук. Потом уж я ознакомлюсь с его письмами.

Григорий изложил все коротко и четко.

Екатерина Алексеевна что-то отмечала у себя на бумаге. С минуту поупражнявшись письмом, она паки ласково обратилась к генералу:

– Стало быть, на фронте есть еще один Потемкин, ваш брат? – вдруг спросила она.

– Троюродный брат, Ваше Величество. Вполне толковый офицер, на четыре года младше меня, учился, как и я когда-то, в Московском Университете, военную службу начал в Семеновском полку.

Екатерина, пытливо взглянув на Потемкина, заметила:

– Вот как! Тогда, может статься, надобно найти ему применение достойнее. Полагаю, Григорий Александрович, он тоже, как вы, умен?

Потемкин слегка порозовел, но по-военному кивнув головой, сериозно ответил:

– Спасибо, государыня, за лестный отзыв об моей персоне.

Императрица помолчала, поправляя свои рукава, затем непроизвольно слегка коснулась рукой прически.

Потемкин выглядел совершенно возмужавшим, в сравнении с тем, какового она видела почти три года назад. Красавец, бравый генерал, мужественный, даже, кажется, неотразимый. Красивые губы и белые зубы, глаз не оторвать от роскошной шевелюры! Потемкина она ни разу не видела в парике. «Циклоп» как называла его Брюсша, выглядел слегка надменным, понеже больной глаз его с чуть прикрытым веком смотрелся слегка высокомерно прищуренным.

Наконец, она прервала молчание:

– Сказывают, вы тяжело болели несколько месяцев…

Потемкин скривил губы, показывая, что тема сия ему малоприятна.

– Да, Ваше Величество, государыня Екатерина Алексеевна, – ответил он неохотно. – К несчастию моему, эпидемия лихорадки не обошла меня стороной, но, благодаря моим друзьям-запорожцам и их старинному народному средству, как видите, ныне я жив и здоров. Они же меня уговорили записаться казаком в… Запорожскую сечь. Прозывают меня там Гриц Нечеса.

– Нечеса?!

Екатерина звонко рассмеялась. Улыбавшийся Григорий, заразившись, тоже весело засмеявшись, объяснил:

– Понеже, валяясь хворый, я редко расчесывал свою гриву. Вот и Нечеса…

– Ах, господин генерал-поручик, – иронично заметила императрица, – недолго вам оставаться под таким замечательным именем, понеже я собираюсь ликвидировать сию Сечь.

– Пошто государыня? Чем они вам не угодны? – удивился Потемкин.

– Не угодны! – подтвердила уже сериозно свои слова императрица. – Ни к чему нам войска, которые неизвестно кем и как управляются. Таковые войска могут явиться гнездом смутьянов. А вы ведь, генерал, знаете, какая ныне смута в государстве? Хуже некуда! Посему, я придерживаюсь народной мудрости: «с огнем не шути, с водой не дружи, ветру не верь».

Говоря сие, она на мгновение поднесла руки к голове, сжала виски. Видно было, не сладкие мысли посещали ее. Потемкин, жалея ее, импульсивно наклонился к ней, невольно выразив сострадание.

– Знатная поговорка, Ваше Величество!

Екатерина скользнула взглядом в его сторону. Увидев выражение его лица, улыбнулась.

– Но, допрежь у меня имеются в наличии таковые молодцы, как вы, Григорий Александрович, кои не забывают пещтись об Отечестве, то я не буду впадать в дешперацию.

Потемкин, вскочив со своего места, горячо воскликнул:

– Не надобно никакой дешперации, Ваше Величество! Я завсегда готов умереть за свою государыню и Отечество! Одно ваше слово, и я поскачу на край света, за ради нашей Северной Семирамиды, – последовал дерзкий ответ.

Императрица, улыбаясь, смотрела благосклонно на паки склоненную над ее рукой, голову отважного храбреца.

– Не так далеко, генерал! – молвила она. – Достаточно того, что вы будете давать зрелые советы, сей воюющей на два фронта Семирамиде здесь, в Северной Пальмире. Ибо о том, что делать с сложившимся положением я думаю уже не один месяц. Учиненные нами решения, как оказалось, неудачны. Мне надобна помощь мужественного и зрелого ума. Вы ведь знаете, что и мудрым людям надобен иногда совет.

– О, да! Я знаю, государыня-матушка, все подробности о втором фронте и о бунтовщиках в Поволжье. Мой друг, пиит Гаврила Державин, воюет в рядах нашего общего друга генерал-аншефа, Александра Ильича Бибикова. Он прописал мне о действиях генерала против Пугачевского движения. Я бы сказал, что, имея всего-то полтораста кавалеристов и около трех тысяч пехотинцев, Александр Ильич уже более месяца не токмо тщится защитить город, но и делает наступательные вылазки.

Глаза императрицы весьма оживились:

– Он необыкновенный человек! – воскликнула она. – И я всегда об том знала! – Полная противоположность, отстраненному мною, злосчастного генерала Василия Кара, коий и звание-то генеральское не должон иметь, – добавила она с презрением.

Екатерина замолчала, видя, что Потемкин что-то желает сказать. Тот не замедлил:

– А каково! Бибиков организовал в Казани дворянскую милицию! Город, почитая его, сформировал в помощь ему вооруженный корпус из дворян в триста человек, да и магистрат не подкачал – выставил конный эскадрон гусар!

Екатерина, удивляясь его осведомленности, с грустью добавила:

– Паче того, родственник Бибикова, генерал-майор Ларионов, взял на себя командование оными корпусом и эскадроном. Я была в Казани шесть лет назад, не поверю, что сей мощный город, сдастся на милость подлому самозванцу.

Она помолчала, ожидая, что скажет генерал, но тот смотрел на нее, и всякий раз, при встрече с ее взглядом, не отводил глаза.

– Однако, – прервала молчание Екатерина, – результатов пока нет. Мятежники, продолжают наступать. Трудно, особливо, с башкирцами. Подполковник Лазарев понес большие потери в схватке с ними.

Потемкин вдруг дерзко, но твердо заявил:

– Надобно выбить пугачевцев из Оренбурга и Татищева, переломить ход противостояния. Тогда, полагаю, легко будет овладеть бунтовщиками. Нужны дополнительные войска.

Озадаченная его искренним напором, Екатерина, взглянув на него с улыбкой, оглянулась на свой стол, заваленный бумагами и депешами. Позвонив в колокольчик, приказала принести кофе на двоих.

* * *

– Вы ведь, Григорий Александрович, любите кофе? – спросила государыня, обращаясь к нему с легкой улыбкой.

– Люблю крепкий кофе, Ваше Императорское Величество, – живо ответствовал генерал.

– Вот и ладно! Вкусы у нас здесь совпадают, – сказала Екатерина с некоторой ироничностью.

Потемкин не замедлил возразить:

– А я давно заметил, государыня Екатерина Алексеевна, у нас во многом вкусы схожи!

Екатерина паки иронично ответствовала:

– Схожи? Любопытно! – но тут же перевела материю разговора:

– Завтрева собирается Государственный совет, будем решать каковые войска слать против Пугачева и под чьим командованием. Я думаю о генерал-майорах Павле Мансурове и Петре Голицине.

Екатерина смотрела внимательно в лицо Потемкина, ожидая его реакцию.

– В князе Голицыне я не сомневаюсь, – заметил тот, – о Мансурове тоже слышал похвалы.

Императрица удовлетворенно кивнула.

– Однако, – добавил Потемкин, – я бы туда сразу направил генерал-поручика Суворова. Сей генерал покончил бы с бунтовщиками одним махом.

– Я такожде высоко ставлю Александра Васильевича, но война с турками еще не окончена. Турецкий фронт – моя главная болячка, понеже никак не можем заключить с ними достойный для нас мирный договор. А унижение России мне не с руки.

Лицо Потемкина сразу омрачилось.

– Согласен, милостивая государыня, согласен!

Оба паки помолчали, затем Екатерина молвила:

– Тяжело, вестимо, Александру Ильичу Бибикову, надобно поспешествовать ему помощью. Слишком дорог он государству нашему.

Потемкин вскочил:

– Ваше Величество, пошлите не медля меня к нему!

Екатерина Алексеевна посмотрела на него укоризненно.

– Полноте, генерал! Не для того я вас вызвала из пекла осажденной Силистрии! Нет у меня желания, дабы вы теперь воевали с чернью. Отдохните, придите в себя, а там мы найдем для вас и, кстати, для вашего брата, достойное применение.

Проговорив еще полчаса и выяснив все касательно армейских дел, императрица встала. Потемкин явно не хотел уходить, вымученно улыбнувшись, он приложился к руке.

Над головой своей услышал слова:

– Жду вас нынче, генерал, на представлении русской комедии в придворном театре. Сядете по левую от меня руку.

Потемкин вскинул повеселевшие глаза.

По лестнице он, можно сказать, скатился в самом радужном настроении. Остановившись на первом этаже, он убрал с лица улыбку: нечего выставлять свои чувства на обозрение всем встречным. Тем паче, что впереди у него должна была состояться сериозная встреча с первым, после императрицы, лицом государства – Никитой Паниным, надобно было передать ему письмо из Москвы от его брата генерал-аншефа Петра Панина. Ему же, малоизвестному генерал-поручику, будет полезно свести знакомство с сим вельможей. Авось, не станет мешать в будущем его сближению с государыней Екатериной Алексеевной. Тем паче, что тот, как ему известно, всегда был в оппозиции к Орловым.

Григорий Потемкин видел, что императрица не спешит приблизить его, во всяком случае, никакие знаки на оное он не приметил, чего он, впрочем, и не должон был ожидать, но на что в тайниках своей души весьма надеялся.

Записки императрицы:

После недавней смерти султана Мустафы Третьего, 21-го генваря сего 1774, года на трон взошел его родной брат, живший в продолжительном затворничестве, вдали от государственных дел, султан Абдул-Гамид.

Ныне имела место продолжительная аудиенция с генералом Григорием Александровичем Потемкиным.

* * *

Панин за чашкой кофе, вел, можно сказать, партикулярный разговор с коллегами о событиях внутри страны и за ее пределами, когда доложили о прибытии генерала Потемкина с пакетом для него. Встав и приняв пакет из рук генерала, Панин жестом пригласил его присесть рядом с братьями Чернышевыми и коллежским секретарем Фон Визиным.

– Думаю, вас не надобно представлять, давно друг друга знаете, – молвил он, многозначительно глянув на присутствующих. Потемкин согласно кивнул. Чернышевы улыбнулись. Серые выразительные, немного заплывшие глаза Фон Визина, смотрели изучающим взглядом. Читать послание брата Никита Иванович при всех не стал: положив его на стол, и приказав принести кофе прибывшему генералу Потемкину, он, тяжело ступая, вернулся к своему креслу, и, разместив поудобнее свое тучное тело, обратился к нему со словами:

– Вот, генерал-поручик, здесь ведется беседа о военной славе русской. Вы, как боевой генерал, присоединяйтесь. Мы утверждаем, что Семилетняя война показала славу русского оружия!

– А кто скажет, что нет? – горячо выступил, нахмурив брови, Иван Чернышев. – На седьмой год войны Восточная Пруссия была прочно занята нашими русскими войсками. Не много-не мало, а дисциплинированные немцы в кафедральном соборе Кенигсберга, забыв своего короля Фридриха, принесли присягу императрице Елизавете Петровне. Депутация дворянства и бюргерства посетила Петербург и выразила царице благодарность за гуманное поведение русских войск и управление краем.

Захар Чернышев, собрав густые седеющие брови на переносице на дородном породистом лице, глубокомысленно, звучным басом, спокойно отметил:

– Самое главное, сам Прусский Фридрих смирился с потерей провинции, понеже, как оказалось, его стратегический талант был неспособен справиться с грозной коалицией России, Австрии и Франции.

Потемкин, выслушивая тираду графа Захара, вдруг бецеремонно прервал его своим замечанием:

– Тогда говорили, что у него не было и ста тысяч солдат, противу более двухсот у нас.

– Что и говорить: Пруссия агонизировала! – гордо заявил Захар Чернышев, не удостоив молодого генерала взглядом.

– А наш император, в то же самое время, прилюдно театрально лобзал бюст Фридриха и бросался на колени перед его портретом, – говорил осуждающе с усмешкой Фон Визин.

– Думаю, самому Фридриху были странны сии пылкие чувства русского самодержца, коий не скрывал пренебрежение ко всему русскому, – заметил с сарказмом граф Захар Григорьевич.

– Сказывают, прусский монарх советовал Петру быстрее короноваться!

– Ну, что вы! Нашему царю было не до того! Даже своего идола Фридриха не послушал! Петр Федорович в то время готовился к походу на коварную Данию, некогда отторгнувшую у его голштинских предков провинцию Шлезвиг, – паки иронически заметил Панин.

– Он полагал, короноваться не к спеху: ему нечего бояться, дескать, он знает русских и держит их в своих руках, – презрительно хихикнул Иван Чернышев, поглаживая локоны своего парика.

– Однако, его в какой-то степени можно и понять, – заметил глубокомысленно Панин. – Он сын своего отца, герцога Голштейн-Готторпского Карла Фридриха, между прочим, двоюродного дяди нашей императрицы. Тот тоже планировал войну с Копенгагеном. Желая отвоевать Шлезвиг, даже женился на дочери Петра Великого – Анне. Он предполагал, что в приданое за невестой, помимо денег и соболей, получит еще русскую армию, а заодно и флот.

– Вот так замашки у деда нашего Великого князя Павла Петровича! И что же, получил ли он желаемое? – паки вмешался в разговор генерал Потемкин.

Панин горячо отозвался:

– А то! Теща оного герцога, императрица Екатерина Первая, сочувствовала его далеко идущим прожектам, и заявляла, что ничего не пожалеет ради любимой дочери! Снарядили линейных кораблей, фрегаты, галеры… К походу по суше готовился корпус в сорок тысяч штыков и сабель – и все это ради отвоевания у датчан неведомого солдатам и матросам Шлезвига.

Потемкин удивленно мотнул головой:

– Неужто все оные войска пошли завоевывать сей Шлезвиг?

– Смерть Императрицы Екатерины Первой помешала оному, – пояснил Захар Чернышев, бросив надменный взгляд на незадачливого, несведущего генерала.

Все помолчали.

– Ну, все знают, что было далее? – полувопросительно обратился ко всем Панин.

– Воцарилась Анна Иоанновна, – молвил Иван Чернышев, глянув исподлобья на брата. – Началась Бироновщина. Ничего хорошего.

– Однако интересы России царица Анна Иоанновна блюла, – резюмировал Никита Панин. – А вот после ее смерти, государственные дела пришли в полное расстройство. Фельдмаршал Бурхарт Миних арестовал ее полюбовника, регента Эрнста Бирона. Затем сам Миних, неожиданно для себя, получил отставку. Можливо вообразить, что происходило? – взволнованно обратился ко всем с сим вопросом Панин.

– А смешнее всего, господа, что годовалое дитя, – Фон Визин повысил голос, – стало быть, император Иоанн Шестой, возвел «своим» указом своего же отца, Антона-Ульриха Брауншвейгского, не нюхавшего пороха, в чин генералиссимуса.

Граф Иван Чернышев, оглянувшись на брата, хмыкнул.

– Ну и понятно, что вся сия возня вокруг трона породила ненависть русских к курляндцам и брауншвейгцам, – брезгливо резюмировал граф Захар Григорьевич.

– Тогда и обратились к царевне Елизавете Петровне, дщери Петра Великого, – паки подал голос Иван Чернышев.

– Вестимо, – подхватил Панин и встал, дабы пройтись и размять отечные ноги, – дочь Великого Петра, – продолжил он, – преданная православию и нашим обычаям, могла, как вы ведаете, при случае и русскую сплясать, слыла своей в казармах гвардейцев и никогда не отказывалась быть крестной матерью их детей. А главное, в глазах россиян дочь Великого Петра являлась законной и естественной претенденткой на престол.

– Я знаю, что тогда французы, наши первые соперники, знатно зашевелились, – заметил Захар Чернышев.

Панин, расхаживающий по кабинету, остановился и горячо воскликнул:

– Еще как зашевелились! Сподвигли шведов на очередную войну с нами, но, – граф язвительно улыбнулся, – генерал Ласси разгромил их армию! Французский дипломат, хитрый де Шетарди, стал уговаривать императрицу Елизавету, пойти на уступки земель разгромленным шведам, но наша императрица отказала им. По Абосскому миру к России отошли города Вилманстранд, Фридрихсгам и Нейшлот. Границу, стало быть, отодвинули от Петербурга. Отношения с Францией обострились до такой степени, что, по сю пору, наши страны не поддерживают официальных связей.

Потемкин запальчиво и горячо заметил:

– И не худо без них живем! Наш Петербург краше и по всем статьям лучше их Парижу!

– Но, – Панин поднял палец, – когда наглый Фридрих, со своим военным талантом, оттяпал земли соседей, то поневоле возник немыслимый ранее союз Австрии, Франции и России.

– И каждая из оных государств не любила, и по сю пору не любит, другую, – заметил с насмешкой Захар Чернышев.

Панин, укоризненно посмотрев на Чернышева, сказал:

– Согласен, но чего поневоле не сделаешь, когда видишь, как обнаглел сосед по имени Людовик.

Фон Визин, тряхнув своим кудрявым чубом, с усмешкой молвил:

– Помню, как возмущалась императрица, когда наша, союзная тогда Франция, терпевшая везде поражение, писала своему послу Брейтелю, что нужно опасаться в равной мере последствий слишком большого влияния или слишком большого успеха русских в той войне. Каково?

– Ха-ха, – хохотнул смешливый Иван Чернышев.

– Ему предписывалось, – Никита Панин остановился, закатил свои большие груглые глаза и наизусть процитировал: «если позволят обстоятельства… остановить успехи армии России». Сие в то время, когда сами французы, наши союзники, терпели поражение за поражением на поле боя!

– В том-то все и дело! Однако, они упорно продолжают считать российское войско вспомогательной силой, не заслуживающей никаких лавров, – запальчиво заметил генерал Потемкин.

– А Австрияки? Им надобно было дабы российская армия сражалась, прежде всего, ради возращения им, отвоеванной у них пруссаками Силезии, – угрюмо прокомментировал Панин.

Все, паки замолчали, пережевывая про себя события недавних лет.

Толстый Панин, пыхтя, уселся на свое место и, прервав молчание, авторитетно заявил:

– Так или иначе, наш покойный император Петр Федорович, взойдя на трон, одним росчерком пера свел к нулю итоги пяти кровопролитных войн.

– Так вот и представьте, – заговорил Захар Чернышев, – что оставил сей почивший злосчастный император своей супруге, нашей Императрице Екатерине Алексеевне?

Граф Чернышев принялся загибать пальцы:

– Первое: пустую казну, понеже всем известно безалаберное правление его тетки Елизаветы Петровны. Опричь того, за казначейством числилось восемнадцать мильонов долгу.

Второе: армия восемь месяцев не получала жалованья.

Третье: повсюду народ приносил жалобы на лихоимство, взятки, притеснения и неправосудие. Четвертое: флот был в упущении, армия в расстройстве, крепости разваливались.

Генерал-поручик Потемкин, замерев, слушал внимательно, сдвинув брови и широко открыв здоровый глаз.

– Бедная Императрица, – молвил он, растерянно оглянувшись на Чернышевых. – Как же она одолела все оное безобразие?

– Вот так и одолела! – весело воскликнул граф Иван Чернышев. – Она часто сказывала, что мечтает о пяти годах покоя, дабы привести обремененное долгами государство в наилучшее состояние, каковое токмо она могла.

Григорий Потемкин улыбнулся:

– И ведь смогла! – воскликнул он.

– Вестимо, смогла! – радостно вторил ему Иван Чернышев.

Панин, кивнув, отметил:

– Наши мысли с императрицей были совместными, их знают во всех Европейских дворах. Я вам их наизусть зачитаю.

Паки, закатив глаза, он продекламировал строчки из послания государыни:

– «Мы затверделому австрийскому самовластию и воле следовать не хотим и во взаимных интересах наших с оным двором ведаем определить истинное равновесие», «Россия независимо от других держав собою весьма действовать может» и «Мы ни за кем хвостом не тащимся». Вот так, друзья! – сказал Никита Панин, победно оглядывая Чернышевых, Фон Визина и Потемкина. Все гордо встрепенулись.

Потемкин высказался за всех:

– Что тут и говорить: оная Европа больше нуждается в России, чем Россия в Европе! Али не так?

Захар пренебрежительно отозвался:

– А то! Европа то знает, но признаться не хочет. Но ничего, мы подождем: сие дело времени.

Генерал Потемкин изразился поговоркой:

– Придет и наш черед садиться наперед!

Панин паки поднял кверху палец:

– Вот тогда-то, друзья, я и предпринял первые шаги в сооружении «Северной системы», или, как я его назвал «Северного аккорда» – не то, что союз между странами, а некое согласие жить в мире – в противовес французам и туркам, вечно готовым со всеми воевать.

– Неужто Франция таковая грозная? – паки удивился генерал Потемкин.

– Я бы назвал сию страну забиякой, – убедительно и твердо ответствовал на вопрос Потемкина Панин: – К оному «аккорду», вы, вестимо, знаете, удалось привлечь Англию, Пруссию, Данию, Швецию и Польшу. Не так-то просто оное было учинить, господа!

Все паки помолчали, иногда переглядываясь.

Вдруг генерал Потемкин, задал вопрос, обращаясь к графу Панину:

– А как же теперь Польша? Ужели она все еще в оном союзе, коли ее так расчленили? К тому же, сказывают, России достался наименьший кусок, супротив Австрии и Пруссии. Сказывают, Григорий Орлов, даже грозился, слыхивал, убить вас, граф, за то…

Панин нахмурился.

– Руки коротки, – возразил он. – К тому же, едино токмо я был против раздела Речи Посполитой. Но никто не желал слышать меня, – он с досадой махнул рукой. – А уж когда императрица велела заняться разделом, что мне оставалось делать?

Панин паки сердито встал и нервно пройдясь, подошел к столу с картами, ткнув пальцем в карту, молвил:

– Верно говорите, генерал: профита у нас меньше. Но время работает на нас. Императрица умна, как видите – подвинула турок куда подальше. Стало быть, может статься, скоро будем делить Турцию.

Панин поднял глаза. Все гордо обменялись взглядами.

Потемкин, не глядя ни на кого, смело заявил:

– Мы оную туретчину изрядно попотрошили, пора и вовсе изгнать бусурманов из греческих земель и возродить православную Византию!

* * *

После ухода генерал-поручика Потемкина, Екатерина, поразмыслив, положила, что его надобно непременно пригласить назавтра в Эрмитаж тоже, понеже будет большой прием. Да и вообще надобно приглашать его на обеды каждый день. Отчего бы и нет? Потемкин был ей по нраву всегда, но на сегодняшней аудиенции, пожалуй, она с каждой минутой все более и более проникалась к нему доверием. Ей даже подумалось о нем, как о сказочном герое, который «взглянет – огнем опалит, а слово молвит – рублем одарит». Хотя герой он – настоящий, воюющий противу магометанских нехристей. Екатерина прикинула, как все можливо получше учинить, и, придвинув к себе бумагу, собралась было написать генералу записку с приглашением в свой кабинет, но вспомнила, что сын ее, Великий князь, наведывается к ней по вторникам и пятницам, а завтрева ведь пятница. Хотя Павел был болен и мог не прийти, рисковать она не стала: еще генерал не раз побывает в ее кабинете, а сегодни она его еще увидит в театре. Екатерина раскрыла пакет от Румянцева и зачитала письмо, в котором главнокомандующий рассказывал о тяжелом положении войск, в связи с оным – о происках недругов, и намекнул на отставку словами:

«Охотно я такового желаю увидеть на своем здесь месте, кто лучше моего находит способы».

Обмакнув перо в чернила, Екатерина отписала ему письмо, где категорически отвергала отставку, уверяя его в полном своем доверии. Окроме прочего, она писала:

«…Ибо я слух свой закрываю от всяких партикулярных ссор, уши – надувателей не имею, переносчиков не люблю и сплетен складчиков, как людей вестьми, ими же часто выдуманными, приводясь в несогласие, терпеть не могу… Подобным интригам и интригантам я дорогу заграждать обыкла. Я вам рук не связываю… Более доверенности от меня желать не можете».

Екатерина вздохнула: скорее всего после сего письма, Румянцев, обретя уверенность, что она на его стороне, более не станет проситься на покой.

Вечером, после театра и ужина Екатерина, соскучившаяся по умной и, одновременно, веселой беседе, так была увлечена разговором с генерал-поручиком Потемкиным, что не заметила, что ей давно пора спать. И не мудрено: разговор шел о Пугачеве, о возможности подослать к нему своих разведчиков, такожде о забавной материи – графе Калиостро, известного во всей Европе алхимика, врачевателя, масоне, коий устраивал сеансы с «духами», узнавая чрез них людские тайны. Екатерина много смеялась, весело молвив под конец:

– Тогда и вы настоящий «Дух», понеже от вас не скроешь никаких тайн. Потемкин, выразительно посмотрев на императрицу, дерзко молвил:

– Не знаю и не хочу знать никаких тайн, окроме, – здесь он помедлил, закусив пухлую губу, и глядя в ее смеющиеся глаза, довершил, – тайн моей императрицы!

Екатерина, все еще улыбаясь, бросила на него продолжительный проникающий взгляд, но не промолвила и слова в ответ. Подав ему руку, она дала знать, что ему пора покинуть ее покои.

Записки императрицы:

Тщанием Ивана Перфильевича Елагина учреждается Публичный театр в Санкт-Петербурге. Он доложил, что впервые утвержден штат и заранее разработан театральный репертуар. Артистам будет назначаться определенный годовой доход, а в будущем выплачиваться пенсия.

Генерал-поручик Григорий Потемкин – весьма занятная персона.

* * *

В середине февраля двор переехал из Царского Села в Петербург. В первый же день, на обеде в Зимнем дворце, среди двадцати приглашенных были гофмаршал Николай Михайлович Голицын, князь Александр Васильчиков и Григорий Потемкин. Придворные, заметив фавор Потемкина, муссировали его имя, его чины, его военные заслуги, обсуждали его дядей и теток со стороны матери и отца. Кое-кто, оказалось, знал Потемкина со времен его учебы в Московском университете, вспомнили, что он был среди сорока сподвижников Екатерины, возведших ее на престол, такоже, как и то, что был среди тех, кто сидел за столом с убийцами Петра Третьего. Нет, определенно не было возможности скрыть что-то от всезнающих и всевидящих глаз царедворцев!

После обеда Екатерина уединилась с Потемкиным в своем кабинете. Говорили о смерти турецкого султана Мустафы. Екатерина положила, что надобно написать главнокомандующему Румянцеву воспользоваться ситуацией и нанести новые удары противнику, с тем, дабы начать переговоры о мире с Верховным визирем. Потемкину она повелела секретно подготовить список чинов канцелярии графа Петра Александровича Румянцева.

Придворные заметили, что в последующие дни Потемкин был всякий раз приглашен на ужины и вечера в Эрмитаже, затем оставался с императрицей в кабинете на какое-то время.

Встречаясь с генералом Потемкиным, часами разговаривая с ним, чувствуя его сумасшедшее к ней мужское притяжение, коему было невозможно противостоять, Екатерина поняла, что готова на близость с ним, но паки боялась, что уж слишком скоро у нее пришло таковое решение и, что надобно бы повременить, не делать того, чего потом бы стыдилась. Она намеренно держала его на расстоянии протянутой руки, и всякий раз сразу отходила от него, боясь за свою выдержку.

Среди прочего остроумного его разговора, ей особливо нравилось, что Потемкин многим придворным дал смешные прозвища. «Аптекарем», к примеру, он прозвал Ивана Ивановича Бецкого.

– Отчего «Аптекарь»? – смеясь вопрошала Екатерина.

– А похож на знакомого аптекаря, – отвечал Потемкин, – такового, знаете, человечка с окулярами на внушительном длинном носу.

Рыхлого обер-гофмаршала, распорядителя придворной жизни, преданного ей, Николая Михайловича Голицына прозвал «Толстяком».

– Колико детей имеет сей необозримый Толстячок? – полюбопытствовал Григорий Александрович.

– У него с Екатериной Александровной, урожденной Головиной, три красавицы дочери и сын Александр, – живо ответила Екатерина, ожидая реакцию генерала. Тот высоко поднял свои четко очерченные брови.

– Что ж так? Отстает от батюшки! Сам-то Толстячок, колико ведаю, был семнадцатым дитятей в семье генерал-фельдмаршала князя Михал Михалыча Голицына.

Екатерина пожала плечами:

– Доподлинно? Семнадцатым?

– Не был бы Толстяком, небось не отстал бы, – съязвил Потемкин, не отвечая на вопрос императрицы.

– В таком разе, я буду называть вас «Духом», – весело заявила Екатерина Алексеевна.

– Духом? – возразил Потемкин. – Не пугайте, Ваше Величество! Я не Калиостро, чужие тайны мне не ведомы. Придумайте что-нибудь земное, простое.

«Сей господин весьма и весьма проницателен!» – отметила себе Екатерина. И тут же ей вспомнилась поговорка: на Руси не все караси – есть и ерши. Потемкин – еще тот ерш!

– Разве плохо быть для кого-то Добрым Духом? Однако, я не настаиваю, Григорий Александрович. Придумаю, что-нибудь еще, – кокетливо пообещала она.

* * *

В течение последующего дня Екатерина токмо и думала о прозвищах для острослова Потемкина. Непременно хотелось встретиться с ним, но вечер был занят: после настойчивых уговоров Григория Орлова посетить его домашнюю обсерваторию, она, наконец, согласилась поехать к нему нынче после полудня. Екатерина была там всего лишь раз в самом начале ее существования. Ей не хотелось обижать бывшего фаворита отказом. Взяв с собой Перекусихину Марью Саввишну и двоюродную сестру Орловых, Протасову Анну, она отправилась к нему в гости. Встречали их Григорий и Алексей, коего Екатерина никак не ожидала встретить там. Оказывается, граф Алексей Григорьевич токмо намедни прибыл из своего поместья. Братья, целовали ручку государыне и Перекусихиной, долго обнимались с Анной.

Бывший ее любимец сразу пригласил всех к столу. За трапезой, они провели около полутора часов, толкуя события последнего времени, о турецкой войне, о безродном самозванце Емельке, о морских сражениях, о завоеванных русским флотом средиземноморских островов, о коих так красноречиво и с увлечением рассказывал граф Алексей Григорьевич.

После обеда направились в домашнюю обсерваторию.

– Что такое созвездие? – говорил Орлов и тут же отвечал: скопление звезд, их сочетание, чтоб легче их было запоминать и узнавать на ночном небе, как, к примеру, созвездие Гончих псов, Скорпиона, Тельца, Девы и другие. Их всего восемьдесят восемь.

– Ах, как много! Как же вы ухитряетесь их распознавать? – любопытствовала государыня Екатерина Алексеевна.

– Легче всего опознать созвездие «Большой Медведицы». Она в форме ковша. Посмотрите, вон она, – князь показал рукой на сияющие звезды на темном небе.

Екатерина, как и все, устремила свой взгляд по направлению его руки. Быстро найдя глазами созвездие, радостно воскликнула:

– Вижу, вижу. Ковш с ручкой!

Остальных дам небо и звезды не особо волновали, но и они с аттенциею смотрели в указанном направлении, но никакого ковша не находили.

После подробного объяснения императрицы и графа, наконец, все-таки разглядели его.

Орлов довольный собой и своими собеседницами, пригласил их посмотреть звезды ночного небо, через оптическую трубу. С полчаса они разглядывали ночное небо, поминутно восхищаясь блеском и размером увеличенных звезд.

– Их на небе тысячи, – сообщил Алексей, но мы глазами способны увидеть токмо две тысячи звезд. Посему люди научились следить за ними через телескоп.

– Ах, как много вы знаете, граф Алексей Григорьевич! – похвалила графа государыня.

Но тот, увлеченный звездами, даже не обратил внимания на лестное замечание императрицы.

Он продолжал:

– По звездам, как известно, моряки узнают на море на каковой примерно широте и долготе находится их корабль. Не один раз звездное черное южное небо направляло нас на правильный путь.

– Ох, и трудная, полагаю, работа морская, – отметила императрица. – А где Полярная звезда? Вот та? – она показала на самую яркую звезду.

– Она, государыня! – ответил князь Григорий. – Она самая яркая в Северном полушарии земли, звезды же на Южном полушарии нам не видны. Мы крутимся вокруг солнца, но ближе нас к нему планеты Меркурий и Венера.

– В самом деле? А возможно там такожде есть люди? – обратилась Протасова к Орловым.

Григорий с насмешкой посмотрел на сестру, пожал плечами.

– Маловероятно…

– Но ведь и Земля – настаивала та, – планета; здесь есть люди, может статься, там животные без людей живут.

Орлов засмеялся.

– Можливо. Бог знает… А нам туда не надо. Нам и здесь хорошо на нашей красавице – Земле!

– Точнее, ты хотел сказать, в нашей России, – поправил его Алексей Григорьевич.

– А еще точнее, в родном Санкт-Петербурге, рядом с нашей императрицей, – откровенно льстил императрице князь.

Екатерина скользнула по нему глазами, улыбнулась, но ничего не сказала.

– Звездочеты или, как их называют? Кажется, астрологи… Так они полагают, что у каждого человека есть своя звезда, он под ней родился.

Орлов улыбнулся.

– Так и есть. Существует наука астрология, которая утверждает, что у каждого человека есть своя звезда и от оного зависит его судьба.

Протасова, задрав голову, оглядывая черное небо, спросила:

– Любопытно… где же моя звезда? Где же моя судьба?

Екатерина насмешливо оглянулась на нее. Перебрав плечами, она молвила:

– Что-то прохладно стало. Не простудиться бы. Поедемте-кa домой, пора и честь знать. Пора хозяевам и отдохнуть.

Она быстро направилась к выходу.

Не хотелось ей слышать льстивые слова, да и о звездах рассуждать такожде. Поистине, ей и без них весьма нехудо живется на сей бренной земле. Опричь того, ей были неприятно их мужское навязчивое ухаживание. В голове у нее находился совсем другой мужчина. Потемкин! Его она хотела видеть и более никого!

На уговоры братьев Орловых остаться еще, императрица не снизошла, и в скорости, вместе с подругами и сопровождающими, уехала.

* * *

Мысли Екатерины об нем были неведомы Григорию Потемкину, но он догадывался, что именно ее сдерживает в их отношениях. Видя, что императрица, по прошествии недели после его приезда, не решается идти навстречу его чувствам, он положил переехать в Александро-Невскую Лавру послушником. В конце концов, все приходит вовремя для тех, кто умеет ждать. Он как раз из тех. Проницательный от природы, умея действовать стратегически, дабы Екатерина ускорила свое решение, кое, он знал, будет для него благоприятным, Потемкин положил использовать тактику своего отсутствия, и, стало быть – взять императрицу измором. Других препятствий для него не существовало: Орлов в опале, князь Васильчиков ничего из себя не представляет. С ним его познакомила сама императрица за ужином после первой с ней аудиенции. Красавец князь, не произвел на него никакого впечатления, тем паче, что почти не принимал участия в их разговоре с государыней, хотя она раза два обращалась к нему, дабы вовлечь в беседу. С виду он «малина, а раскусишь – мякина». Нет, сей молодец ему не соперник!

День и ночь, думая, как добиться своей цели, сидя в монастыре, где его посещала, влюбленная в него, графиня Прасковья Брюс, он ждал, когда императрица позовет его. Да и другие придворные не забывали наезжать к бравому одноглазому генералу, отрастившему густую русую бороду и проводившему время за молитвами и беседами со священнослужителями, коих не переставал поражать своими знаниями. Времени Потемкин не терял: сочинил песню и передал ее с Прасковьей Александровной императрице.

«Как скоро я тебя увидел, я мыслю токмо о тебе одной,

Боже, какая мука любить ту, коей я не смею об том сказать,

Ту, коя никогда не может быть моей,

Жестокое небо! Зачем ты создал ее столь великой,

Зачем желаешь ты, чтобы ее одну, одну ее я мог любить?»

К оной песне, он уговорил графиню Брюс передать Екатерине, что один вид его возлюбленной усугубляет страдания и без того непереносимые, вот отчего он поселился вдали от нее.

Екатерина столкнулась с его упрямым характером еще десять лет назад, когда он, повредив глаз, собирался остаться в монастыре, дабы вести жизнь святого затворника. Она помнила, как нелегко было его оттуда вытащить. Потребовался ее личный приказ, после коего, он появился в свете, как бы без особливого желания. Вестимо, его стеснял его незрячий глаз, но потом он весьма скоро освоился и, казалось, забыл о своем изъяне на лице.

Да, приятно читать о себе вирши подобного рода, но не теперь, когда страна полыхает в огне войны взбунтовавшегося народа, а правительственные войска успешно ими уничтожаются. Дела идут из рук вон – плохо, к примеру, совсем недавние: генерал Иван Александрович Деполонг, взяв Челябинск своим двухтысячным корпусом, вынужден был оставить его через три недели. Так что, ей должно учинять, как говорил французский король Людовик, «сначала дела государственные, потом приватные».

Записки императрицы:

Премного я была наслышанная про игру смолянки Екатерины Нелидовой, ее ум, артистические способности. Сегодни я ездила в институт увидеть ее игру. Давали оперу-буфф итальянского музыканта Джованни Баттисты Перголези «Служанка-госпожа», где она исполняла роль хитроумной служанки Сербины, коя хитростью женит на себе своего хозяина Пандольфа. Мыслю, Катя Нелидова – неподражаема! Талант налицо! Хотя она отнюдь не являет собой образ женской красоты: сия девица миниатюрного роста, чернявая, с неправильными чертами лица. Тем паче выигрывает ее талант! С удовольствием преподнесла ей брильянтовый перстень, который, по традиции Смольного, допрежь она не закончит обучение, будет хранится у начальницы. Право, я в таковом восхищении, что думаю заказать портреты некоторых смолянок прекрасному живописцу Дмитрию Левицкому.

* * *

Графиня Прасковья Александровна, мечтала поскорее положить конец бесполезным выездам в Лавру, где уже дней десять томился любезный ей, боевой генерал, Григорий Потемкин. Графиня почитала себя счастливицей, понеже была на короткой ноге с самой императрицей, и все благодаря своей матушке, Екатерине Румянцевой, коя являлась гофмейстериной Великой княгини Екатерины Алексеевны еще с первых лет ее жизни в России. По счастью, она и Великая княгиня были одного возраста и им, юным девицам, токмо начинающим познавать сей мир, было о чем поговорить. Императрица – ее вечная соперница, кою она, графиня Брюс, слава Богу, обожает. Иначе трудно себе даже представить, чем ей, статс-даме государыни, меняющей полюбовников, как перчатки, могло все обернуться. Однако, как оказалось, подруга ее, государыня Екатерина Алексеевна, не в пример ей, делилась с ней не всеми мыслями. По крайней мере, о ее любимцах: и о Салтыкове, и о графе Понятовском, и о князе Васильчикове она узнавала едва ли не последней. Правда, Григорий Орлов, можливо сказать, появился в спальне императрицы при ее непосредственном содействии. Тут уж никто не станет отрицать сей факт.

Новый возможный фаворит императрицы, по совести сказать, к ней относился как-то не сериозно, даже с долей насмешливости, но Прасковье Александровне сие не помеха, лишь бы Григорий Александрович не оставил ее без своей ласки. Словом, нынче графиня чаяла приложить все свои усилия, дабы монастырский послушник Григорий Потемкин возвернулся ко двору. Посему, выбрав удобное время, она заговорила о нем с императрицей:

– Государыня, душа моя! Вы видите из послания генерала Потемкина, как он с ума сходит по вам. По всему видно, он изнывает в Божьей обители. От любви к вам он возненавидел сей свет!

Лицо императрицы невольно посветлело, было видно, что сие изречение было лестным для ее самолюбия. Но она постаралась поскорей загасить радость. Притворившись непонимающей, Екатерина снисходительно молвила:

– Что ж я могу для него учинить? Я же не гнала его, не отвергала, всегда любезно принимала, приглашала на всевозможные приемы… Что ж ему еще надобно?

Теребя батистовый носовой платок, графиня тихим вкрадчивым голосом заметила:

– Кто ж их поймет, Ваше Величество! Мужчины таковой народ, что сами не знают, чего желают. Я полагаю, любя вас, он хочет быть поближе к вам. Может статься, ожидает достойной должности…

– Должности? Хм… Сие сам генерал сказал вам? – спросила Екатерина Алексеевна и, не дожидаясь ее ответа, сказала:

– Так я и не против оного, пусть просит, чем хотел бы упражняться.

– Екатерина Алексеевна, голубушка! Вы знаете, как он самолюбив… Думаю, вам следовало бы своим приказом извлечь его из монастыря.

Екатерина делала вид, что рассеянно просматривает бумаги на столе. На самом деле, она весьма злилась, что Потемкин вздумал скрываться от нее в монастыре. После небольшой паузы спросила, не глядя в лицо подруге:

– Что, Параша, в самом деле, он таков по мужской части, каковым ты мне его представила?

Графиня, не ожидавшая такового вопроса, на секунду растерялась, но быстро пришла в себя.

– О, да, Ваше Величество! Не сомневайтесь, мужчина он редкий!

Екатерина перестала возиться с бумагами.

– Оно и заметно было по нему с самой ранней молодости, – заметила она раздумчиво.

– Да, – согласилась графиня, – мужественен и умен!

Екатерина Алексеевна кивнула:

– Не частое сочетание, согласись! К тому же, чует мое сердце, на сего кавалера можно будет положиться в любом трудном и даже опасном деле.

Графиня с готовностью воскликнула:

– Не сумлевайтесь, государыня, у него такая сила воли, он ни минуты не сидит без дела, стало быть, любое упражнение ему по плечу!

Встав, императрица прошлась по комнате. Вспомнив о присутствии всех Орловых в Петербурге, подумала: «Была – не была! Колико можно мне терпеть!»

– Вот что, – сказала она вдруг, – езжай к нему на моей карете и привези сюда. Жду его через два часа.

Прасковья Александровна токмо не взвизгнула. Резво подскочив к императрице, она бурно обняла и поцеловала ее в щеку. Через пять минут она уже ехала в Лавру, хваля себя за умело проведенное дело. Веселая графиня надеялась, что Екатерина, имея Васильчикова, просто прикажет Потемкину прибыть ко двору, дабы он исполнял каковую-нибудь должность. Ей же мечталось, что он так и останется поклонником императрицы, а ей, графине, – любовником. Но все повернулось инако.

* * *

«Пробир-дама», как государыня изволила называть графиню Прасковью Брюс, понеже редко кто из известных ловеласов не оказывался в ее постели, уверила Екатерину, что Потемкин очень интересный возлюбленный. По наущению преданной подруги Перекусихиной, дабы проверить здоровье нового кандидата в фавориты, Григория Потемкина пригласили к лейб-медику императрицы Ивану Самойловичу Роджерсону, коий осмотрев его, нашел его совершенно здоровым.

Потемкин понял, что ему предоставляется шанс, и он его не собирался упустить, как когда-то, сказывали, упустил его с императрицей Елизаветой граф Никита Панин, заснув в решительный момент, пока та была в купальне. Как говорится: человек ходит, Бог водит. Пожалуй, Всевышний и привел его туда, куда он молил его привести.

Государыня Екатерина Алексеевна находилась за городом, в Царском Селе. Генерал-поручик Потемкин прискакал туда. Несколько дней он получал от государыни приглашения на всевозможные рауты и приемы.

В один из холодных вечеров императрица присутствовала на представлении русской комедии в придворном театре, а засим встретилась с Потемкиным у себя. Отпустив всех, она продолжила занимательную беседу с весельчаком и тонким балагуром генералом Потемкиным. Удвоив натиск в проявлении своих чувств, Потемкин кинулся ей в ноги, обняв их и страстно целуя, на сей раз сумел так заговорить ее, таковые нашептать комплименты, что Екатерина еле удержалась (она ведь приказала себе не иметь с ним отношений, пока не удалит Васильчикова), так что ему не удалось завладеть ею. Потемкин, насупившись, тщась скрыть растерянность, отступил. Оба сделали вид, что ничего особливого не произошло. Но когда через полчаса они заспорили о чем-то маловажном, страстно доказывая друг другу противоположное, когда Екатерина, едва сдерживаясь, чуть было не топнула ногой, а он, покраснев лицом, упрямо сжал рот, когда она в ответ на его жесты рукой, тоже махнула в его сторону, он поймал ее за руку и резко притянул к себе. Ощутивши сумасшедший жар, исходящий от него, она уже ничего не могла с собой поделать. Собственно, Екатерине легко было сдаться, понеже давно мечтала о нем. И ни одной минуты никогда не пожалела об том: Брюсша, в самом деле, была права – Григорий Потемкин обладал всеми теми достоинствами, о которых она мечтала. Они не спали до часу ночи – необыкновенно поздно по сравнению с ее обычным распорядком.

Проснувшись не в шесть, как обычно, а в девять утра, она нашла себя под боком Потемкина, раскинувшегося на кровати во весь свой гигантский рост. Впервые в жизни, привыкшая рано вставать Екатерина, не хотела покидать постели. Она была оглушена наплывом чувств и ощущений. Горели три свечи в дальнем углу спальни императрицы. Она приоткрыла веки и тут же прикрыла, не желая расстаться со своим необычным состоянием. Чувствуя, что волшебство рассеивается, она неожиданно поняла, что у нее мокрые глаза. Текли непрошенные, беззвучные слезы, кои она промокала простыней. «Искусный обольститель!» – думала она, разглядывая спящего Потемкина. Видимо, почувствовав ее пристальный взгляд, тот проснулся. Всевидящий «Циклоп» сразу заметил ее мокрые глаза.

– И что сие значит, царица моя? – спросил Потемкин после небольшой паузы.

В голосе фаворита была заметна обеспокоенность. Но Екатерина понимала, что он догадался о причине ее странных слез. Стесняясь, она все же попыталась объяснить их:

– Сама не знаю, что на меня нашло. Видимо, так бывает у женщин от переизбытка чувств. Со мною такового прежде не случалось. Чаю, не испужала тебя, mon ami?

Последовал немедленный ответ:

– Эк, испужала меня! Я сам тебя любил и люблю до слез. Не смотри, что не видела их, – сказал он насмешливо и подмигнул ей.

Екатерина заулыбалась. Сии слова тронули ее; она благодарно прижала его крепкую руку к себе.

– Эдак вы, сударь, любую женщину может заполучить, даже самую стойкую, не то, что меня, живущую с «холодным супом», – сказала она, лукаво улыбаясь и отворачивая лицо от его взгляда.

– Холодным супом? – с удивлением переспросил Григорий.

– Так я называю князя Васильчикова, – сказала она саркастически.

Потемкин расхохотался.

– Коли суп, да еще холодный… Таковым супом можно отобедать, но не вкусно… – он, не докончив свою мысль, спросил:

– Позвольте полюбопытствовать, как вы соизволите меня прозвать? Не горячим ли супом?

Потемкин, навалившись на согнутую в локте руку, безотрывно смотрел на нее. Екатерина улыбнулась:

– Не знаю пока. Но про себя я всегда называла вас «умницей». Я же не знала, милый мой, что опричь того, у вас так много других достоинств, Гришешишенька. Как вам новое прозвище?

Потемкин усмехнулся, пожал плечами.

– Хм… Я и не запомню, как оно произносится…

– Запомнишь, милый. Времени на то будет у нас много, – заверила она его, заглядывая ему в глаза. Рука ее хотела все время касаться тела нового любимца, отчего тот все время находился в возбужденном состоянии и не желал отпускать ее.

Через несколько часов, ближе к обеду, Григорий Александрович, азартно игравший в тот момент в бильярд с статс-секретарем императрицы, Иваном Елагиным, получил от Екатерины записку:

«Я встревожена мыслью, – писала она ему по-французски, – что злоупотребила Вашим терпением и причинила Вам неудобство долговременностью визита. Мои часы остановились, а время пролетело так быстро, что в час ночи еще казалось, что нет и полуночи…».

Самодовольно улыбнувшись, Потемкин опустил записку в широкий карман модного кафтана.

* * *

К своему немалому удивлению Потемкин в то утро, опричь парадного мундира, получил в подарок один мильон рублев на хозяйство. Щедрость императрицы была поистине царской!

Его молодой камердинер Захар Зотов был в состоянии столбняка, когда его хозяин, нарядившись в новый, осыпанный брильянтами мундир, выделил ему жалованье в пять раз паче обычного, и выложил на расходы неимоверную сумму.

Да, ни с кем еще Екатерина не была так щедра! Она понимала, что ее новый любимец не идет ни в какое сравнение со всеми ее предыдущими фаворитами. Потемкин нравился ей всегда, но теперь, кажется, у нее от него помутился белый свет. Она хотела видеть его так часто, как токмо было возможно.

Лежа утром в постели, она прикидывала, как все можно учинить сегодни вечером, дабы скорее встретиться со своим новым фаворитом. Как ей не хотелось, чтоб целых два дня в неделю вечернее время занимал Великий князь! Еще в ночной рубашке, не умытая, она, придвинув к себе бумагу, писала Григорию:

«Когда Великий Князь уйдет от меня, я дам вам знать, а пока что развлекайтесь как можно лучше, не в ущерб однако честным людям, к коим я себя причисляю. Прощайте, мой добрый друг».

Для императрицы было важно, что среди прочих своих мужских достоинств, Григорий Потемкин имел живой интерес к государственным делам, радел для своего отечества и, обладая острым умом, мог давать дельные и меткие оценки всякому событию, как в стране, так и за ее пределами.

Вместе с Екатериной генерал Потемкин смеялся над переменами в облике Пугачева, который, по сообщению пришедшего с тех мест, теперь ходил в красном кафтане, отороченном белыми кружевами. Пуще того – стал, как истинный царь, являться перед своими сподвижниками, держа скипетр и серебряный топорик.

Потемкин, как и она, был весьма рад, что мятежникам не удалось взять очередную крепость, даже после того, как там была взорвана звонница. Вместе с государыней он посмеялся и над свадьбой Пугачева, коий женился на молоденькой казачке Устинье Кузнецовой, имея живую и здоровую «жену» в лице императрицы Екатерины Второй.

– Откуда он взялся, сей бродяга? – вдруг как-то спросил Потемкин, ловко натягивая на себя полотняную рубашку. – Любопытная он, однако, личность…

– Что и говорить, трудно быть любопытнее. Обыкновенный донской казак, с тех же мест, что и Стенька Разин. Он был переселен в числе пятисот семей в город Моздок, служил в Моздокском казачьем полку, был даже избран атаманом, но за какие-то промашки был арестован и содержался там в тюрьме, откуда бежал.

Екатерина замолчала.

Нахмурив брови, Потемкин медленно промолвил:

– Ловок сей казак… Мо-з-д-о-к. Крепость основанная, кажется, в семьсот шестьдесят третьем, основное население – грузины, армяне, черкесы, осетины, греки.

– Вот-вот, потому и переселили туда русские семьи.

– Хм, бежал, стало быть… Куда же стража смотрела?

Екатерина, сделав недовольную гримасу, промолчала.

Не прошло и недели с начала их отношений, как Потемкин за обедом заговорил о своем членство в Государственном Совете. Он так и заявил:

– Думаю, как близкое тебе лицо, я вполне могу занять место в Государственном Совете. Человек я вполне знающий и имеющий опыт для оной должности.

Такое заявление озадачило императрицу, тем паче, что предыдущие ее любимцы таких притязаний не имели. Ее попытку уговорить его не спешить, понеже он еще малоизвестен, не успел зарекомендовать себя на государственной службе, Потемкин выслушал, недовольно хмурясь.

– Стало быть, так, – сказал он непререкаемым голосом, – ты мне доверяешь или нет?

Екатерина растерянно кивнула:

– Доверяю…

– А раз доверяешь, то никто не может мне помешать служить тебе и отечеству. Ужели не так? – он, слегка отстранившись, пытливо посмотрел на Екатерину.

– Но, Гришенька, чего тебе стоит подождать немного, пусть все-таки люди обвыкнут, что ты… мой… любимец.

Григорий отвернулся. Екатерина поцеловала его в плечо, пытаясь примириться – потянула за руку, но Григорий не отвечал. Потом все же повернулся, но лицо было угрюмым и неприветливым.

И как Екатерина не старалась расшевелить его, он лишь хмурился, пока она, заплакав, не ушла к себе в спальню. Он и не подумал идти за ней. Через минут десять, она получила от Потемкина записку, где он пенял ей, что он не знает, кто и что у нее теперь на уме. Ему непонятно, что его ждет, каковое место он занимает при ней и дворе. Опешивши, Екатерина не знала, что учинить, дабы успокоить его и вернуть к себе.

* * *

Потемкин обожал русскую баньку. Тем паче, что в мыленке императрицы был широкий диван, на котором можно было отдохнуть после парной бани.

– Каковое же сие удовольствие распариться, разнежиться и отдохнуть рядом с любезной голубкой своей, – говорил он ей утром, придя к ней в спальню во время одевания. – Сегодни же прикажите, государыня, топить мыленку, ох и попаримся мы там от души!

Екатерина, смотревшая на него в зеркало, порозовела. Живое ее воображение уже нарисовало себе картину в баньке, где они вдвоем.

– Непременно, Григорий Александрович! – молвила она, отворачиваясь от его взгляда.

Потемкин уже с третьей ночи не оставался надолго в постели императрицы, уходил в свои покои, понеже, не в пример Екатерине, не любил рано просыпаться. Да и ночи становились совершенно бессонными, понеже с трудом отрывались друг от друга.

Предложение о мыленке Екатерине понравилось, но находиться открыто нагой, продолжительное время перед ним ей не хотелось: фигура ее была хороша, но уж не совершенна, понеже, хоть и похудела она в последнее время изрядно, но все же телеса были тяжеловатыми. Вечером она поведала ему свои сомнения.

– Ну, и что? Женщина и должна иметь вес, а то, что ж держать я буду в своих руках? Кости? Нет, не падок я на них, поверь мне, – уверял ее Григорий.

– Не знаю, милый, – отвечала она, – не привычно как-то.

– И хорошо, что не привычно. Ужо ты заметила, со мною все непривычно.

Прикусив губу, Потемкин смотрел на нее своим глазом так, что Екатерина вспыхнула и скорее отвела глаза.

– Заметила, заметила… Хорошо, уговорил… Но… я обернусь в простыню.

Потемкин подошел, целуя, крепко прижал ее к себе.

– Что ж, обернись, я ничего противу оного не сказываю. Токмо посмотрим, колико времени та простыня пробудет на тебе.

Екатерина приказала натопить к вечеру мыленку. Однако встретиться ей там с Потемкиным не удалось, поскольку фрейлины обычно первыми купались, когда топилась баня. Именно в тот день их набралось изрядно там, в довольно позднее время. Пришлось ей, скрепя сердце, написать своему любимцу записку что, все ее фрейлины там и, скорее всего, уйдут не ранее чем через час. Встреча в мыленке была отменена. Она случилась токмо через два тоскливых дня. К счастью, на сей раз Перекусихина позаботилась, чтоб там никто не появился. Встреча с Григорием продлилась намного дольше ожидаемого. Мария Саввишна уж и места себе не находила, и все порывалась сходить в мыленку, узнать на месте ли ее подруга. Но так и не решилась, побоялась гнева государыни.

* * *

Потемкин был в восторге от Екатерины! Он заявил ей, что при всех будет называть ее государыней-матушкой. Первое, что пришло ему в голову на следующее утро после взаимных ласк, мысль, что она – огонь баба! Да, еще каковой неистовый огонь! Он с обидой подумал: «И оное в сорок с лишком лет! Кому же отдавался ее жар десять и двадцать лет назад? Кого она одаривала свои лобзания и ласки? Их, тех молодцев, вестимо, было не один и не два, а скорее – двадцать два!»

Конечно, сам он не вел монашескую жизнь, но ведь все годы любил токмо ее, а она и не вспоминала о его существовании! Теперь же, когда он просит ее стать членом Государственного Совета, где он мог бы показать на что он способен, он зрит, что императрице сие не по душе. Что бы оное значило? Ужели она не видит, что он умнее многих ее вельможных помощников? Кто знает, отчего Екатерина так нерешительна? Кто на нее имеет особливое влияние? Не Васильчиков же! Али у нее есть какой тайный муж, окроме сего «холодного супа»? Подобные мысли путались и не давали ему спокойно дышать и жить. При мыслях о встречи с ней в ее спальне или мыленке, грудь его вздымалась, ноздри раздувались, и он токмо не рвал на себе волосы. Не верил он ни ее ласкам, ни признаниям. В конце второй недели февраля, он даже не явился на ее просьбу прийти. На ее записку, где она выразила удивление на его отсутствие, он написал ответную записку, что не верит ее любви, что у нее толико перебывало любимцев, что он у нее скорее всего, временный фаворит.

Екатерина была в шоке от такового поворота любовных отношений. Она считает часы и минуты, мечтая о встрече, а он не желает видеть ее! Можно сказать – требует объяснения о ее прошлой жизни. Вспоминая их обоюдные разговоры, императрице, естественно, ночью было не до сна. Ведь он много знает о ней, сам расспрашивал, и она без утайки отвечала ему. По сути дела, вся ее приватная жизнь не была секретом для ее двора. Чего же более он желает узнать? Утром она решилась написать ему письмо-исповедь. Написать все, как было и как есть, он поймет, ведь, что от сердца идет, то до сердца дойдет.

Придвинув чернильницу и перо, она вывела:

Чистосердечная исповедь.

Далее перо понеслось по бумаге, как будто само собой, как бы в продолжение прерванного мысленного объяснения:

– Марья Чоглокова, видя, что чрез девять лет обстоятельства остались те же, каковы были до свадьбы, и быв от покойной Государыни часто бранена, что не старается их переменить, не нашла инаго к тому способа, как обеим сторонам зделать предложение, чтобы выбрали по своей воле из тех, кои она на мысли имела. С одной стороны выбрали вдову Грот, которая ныне за Артиллерии Генерал-поручиком Миллером, а с другой – Сергея Салтыкова и сего более по видимой его склонности и по уговору мамы, которую в том поставляла великая нужда и надобность.

По прошествии двух лет, Сергея Салтыкова послали посланником, ибо он себя нескромно вел, а Марья Чоглокова у большого двора уже не была в силе его удержать. По прошествии года и великой скорби, приехал нынешний Король Польский, которого отнюдь не приметили, но добрыя люди заставили пустыми подозрениями догадаться, что он на свете, что глаза были отменной красоты и что он их обращал (хотя так близорук, что далее носа не видит) чаще на одну сторону, нежели на другую. Сей был любезен и любим от 1755 до 1761. Но тригоднешная отлучка, то есть от 1758, и старательства Князя Григория Григорьевича, которого паки добрыя люди заставили приметить, переменили образ мыслей. Сей бы век остался, естьли б сам не скучал. Я сие узнала в самый день его отъезда на конгресс из Села Царского и просто сделала заключение, что о том узнав, уже доверки иметь не могу, мысль, которая жестоко меня мучила и заставила сделать из дешперации выбор кое-какой, во время которого и даже до нынешнего месяца я более грустила, нежели сказать могу, и иногда более как тогда, когда другие люди бывают довольные, и всякое приласканье во мне слезы возбуждало, так что я думаю, что от рождения своего я столько не плакала, как сии полтора года. Сначала я думала, что привыкну, но что далее, то хуже, ибо с другой стороны месяцы по три дуться стали, и признаться надобно, что никогда довольна не была, как когда осердится и в покое оставит, а ласка его меня плакать принуждала.

Потом приехал некто богатырь. Сей богатырь по заслугам своим и по всегдашней ласке прелестен был так, что услыша о его приезде, уже говорить стали, что ему тут поселиться, а того не знали, что мы письмецом сюда призвали неприметно его, однако же с таким внутренним намерением, чтоб не вовсе слепо по приезде его поступать, но разбирать, есть ли в нем склонность, о которой мне Брюсша сказывала, что давно многие подозревали, то есть та, которую я желаю, чтоб он имел.

Ну, Господин Богатырь, после сей исповеди, могу ли я надеяться получить отпущение грехов своих. Изволишь видеть, что не пятнадцать, но третья доля из сих: первого по неволе, да четвертого из дешперации, я думала на счет легкомыслия поставить никак не можно; о трех прочих, естьли точно разберешь, Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и естьли б я в участь получила смолоду мужа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Беда та, что сердце мое не хочет быть ни на час охотно без любви. Сказывают, такие пороки людские покрыть стараются, будто сие произходит от добросердечия, но статься может, что подобная диспозиция сердца более есть порок, нежели добродетель. Но напрасно я сие к тебе пишу, ибо после того взлюбишь или не захочешь в армию ехать, боясь, чтоб я тебя позабыла. Но, право, не думаю, чтоб такую глупость зделала, и естьли хочешь на век меня к себе привязать, то покажи мне толико же дружбы, как и любви, а наипаче люби и говори правду».

Екатерина посмотрела на листок со своими откровениями. «Да, императрица, – подумала она, – могла ли ты предположить когда-нибудь, что придется тебе писать кому-то подобное?»

Паки перечитав свою исповедь, она немедленно отправила ее по назначению через Толстяка-гофмаршала Голицина.

Записки императрицы:

В Москве вышли четыре тетради под названием “Музыкальные увеселения, помесячно издаваемые: содержащие в себе оды, песни российские… котильоны, балеты и прочие нотные штуки’’. Составитель оного – Иван Перфильевич Елагин.

Полагаю, направить генерала Григория Потемкина в совет Военной Коллегии.

* * *

Григорий Потемкин, написав императрице свои претензии по поводу ее фаворитов, боялся, что, разгневавшись, она может отослать его куда подальше, и тогда прощай карьера, а главное – его любовь – Екатерина. Допрыгается, доиграется он. Ведь бывает, что «и медведь летает, токмо не в гору, а под гору». Он любил ее и понимал, что она единственная на всей земле, коя соответствует ему, как женщина мужчине. Да, она на десять лет старше и уже не блестела красотой, но как блестели ее прекрасные глаза, как бледнели пред ней все записные красавицы двора! Понятно: она императрица! Но сие положение ее было далеко не главным в облике царицы.

На дверях ее Эрмитажа было написано: «Хозяйка этих мест не терпит принужденья», и все приближенные чувствовали себя вполне свободно, но не настолько, дабы могли чувствовать себя, как дома. Императрица умела держать дистанцию. Некоторое напряжение всегда присутствовало рядом с государыней, даже у него, того, в коего она была так влюблена. Потемкин задавался вопросом, почему так происходит, что заставляет его и других людей так воспринимать ее, и весьма скоро определил в чем дело. Было в ней нечто трудно постижимое, хотя, как ни странно, она казалась довольно откровенной во всех отношениях. Однако всегда существовала та грань, кою она сама не переходила и другим не дозволяла. Особливо, сие касалось фамильярности: ни один человек не мог себе позволить подойти к ней слишком близко в прямом и переносном смысле.

Разговаривая с ней, никто не знал, что на самом деле происходило у нее на уме и в душе. Ее сдержанность, глубокий ум, выдержка бесконечно поражали окружающих. Она на все реагировала удивительно так правильно, что и придраться было не к чему. Потемкина привлекал ее ум, манеры, любезность, мягкость, все оное необычайно сочетающиеся с твердостью ее необратимых решений. Словом, Потемкин, лишь утвердился в давней мысли: не любить ее было невозможно и осознавал: связан он с ней навек, без нее ему не интересно жить.

Григорий Александрович не стал отвечать на исповедь Екатерины запиской, сам пришел. По его виду, Екатерина сразу определила – прощена! Он явился, среди дня, когда на приеме у нее находился граф Сольмс, прусский посланник. Ей весьма хотелось избавиться от него, посему она была вдвойне рада приходу своего любимца. Сольмс, видя нетерпение императрицы, сам закруглился со своей беседой и, попрощавшись, удалился. После объятий, взаимных извинений и признаний, Екатерина и Григори договорились встретиться нынче же вечером. Весь день императрица была в счастливом ожидании. Пришел в свое обычное время ее чтец, Иван Бецкой, обожатель Орловых, и, с места в карьер, паки стал увещевать ее отправить генерала Потемкина назад в армию для всеобщего и, пуще всего, ее блага. Екатерина слушала, но молчала, зная – он высказывает мнение придворных. Она должна знать, что думают ее приближенные о ее новых отношениях, но делать будет, как посчитает нужным. А что ей надобно, даже необходимо? Без всякого сомнения, теперь ей, как воздух, нужон генерал Потемкин.

Она, выпроводила Бецкого раньше обычного, сетуя, что устала и желает пораньше лечь спать. Прислуга и прочие угомонились, как токмо она улеглась в постель. Было еще рано и, дабы поскорее встретиться с Григорием, она, быстро одевшись, пошла за ним в вифлиотеку, где он играл в бильярд с Григорием Орловым. Но заглядывать туда не решилась, надеясь, что Потемкин сам вот-вот выйдет. Сердце билось и трепетало. Каждая минута била ей в висок. Но ее «Дух» и не думал появиться. Она устала прислушиваться к глухому разговору за дверью и, разбитая, вернулась в спальню. Вестимо, князь Орлов, специально учинял все, дабы не выпустить Потемкина к ней. С трудом заснув, утром она, в исступлении, написала ему письмо:

«Благодарствую за посещение. Я не понимаю, что Вас удержало. Неужели, что мои слова подавали к тому повод? Я жаловалась, что спать хочу, единственно для того, чтоб ранее все утихло и я б Вас и ранее увидеть могла. А Вы тому испужавшись и дабы меня не найти на постели, и не пришли. Но не изволь бояться. Мы сами догадливы. Лишь токмо что легла и люди вышли, то паки встала, оделась и пошла в вивлиофику к дверям, чтоб Вас дождаться, где в сквозном ветре простояла два часа; и не прежде как уже до одиннадцатого часа в исходе я пошла с печали лечь в постель, где по милости Вашей пятую ночь проводила без сна. А нынешнюю ломаю голову, чтоб узнать, что Вам подало причину к отмене Вашего намерения, к которому Вы казались безо всякого отвращения приступали. Я сегодня думаю ехать в Девичий монастырь, естьли не отменится комедия тамо. После чего как бы то ни было, но хочу тебя видеть и нужду в том имею. Был у меня тот, которого Аптекарем назвал, и морчился много, но без успеха. Ни слеза не вышла. Хотел мне доказать неистовство моих с тобою поступков и, наконец, тем окончил, что станет тебя для славы моей уговаривать ехать в армию, в чем я с ним согласилась. Они все всячески снаружи станут говорить мне нравоучения, кои я выслушиваю, а внутренне ты им не противен, а больше других Князю. Я же ни в чем не призналась, но и не отговорилась, так чтоб могли пенять, что я солгала. Одним словом, многое множество имею тебе сказать, а наипаче похожего на то, что говорила между двенадцатого и второго часа вчера, но не знаю, во вчерашнем ли ты расположении и соответствуют ли часто твои слова так мало делу, как в сии последние сутки. Ибо все ты твердил, что прийдешь, а не пришел. Не можешь сердиться, что пеняю. Прощай, Бог с тобою. Всякий час об тебе думаю. Ахти, какое долгое письмо намарала. Виновата, позабыла, что ты их не любишь. Впредь не стану».

Отправив письмо через Толстяка, приняв несколько вельмож, дав указания своим статс-секретарям, она вместе с Перекусихиной, Брюс и Протасовой, уехала в Смольный монастырь, убить время до вечера, а заодно и отвести душу среди молодых воспитанниц, кои давали нынче смешную комедию. Среди них особливо блистала юная Екатерина Нелидова Екатерина. По возвращении во дворец, ее статс-секретарь Сергей Матвеевич Козьмин передал ей письмо от Потемкина:

«Всемилостивейшая Государыня!

Определив жизнь мою для службы Вашей, не щадил ея отнюдь где токмо был случай к прославлению Высочайшего Вашего имяни. Сие поставя себе прямым долгом, не мыслил никогда о своем состоянии и, естьли видел, что мое усердие соответствовало воле Вашего Императорского Величества, почитал уже себя награжденным. Находясь почти с самого вступления в Армию командиром войск, к неприятелю всегда ближайших, не упустил я наносить оному всевозможного вреда, в чем ссылаюсь на Командующего Армиею и на самых турков. Остаюсь непобуждаем я завистию к тем, кои моложе меня, но получили лишние знаки Высочайшей милости, а тем единственно оскорбляюсь, что не заключаюсь ли я в мыслях Вашего Императорского Величества меньше прочих достоин? Сим будучи терзаем, принял дерзновение, пав к освященным стопам Вашего Императорского Величества, просить, ежели служба моя достойна Вашего благоволения и когда щедроты и Высокомонаршая милость ко мне не оскудевают, разрешить сие сомнение мое пожалованием меня в Генерал-Адъютанты Вашего Императорского Величества. Сие не будет никому в обиду, а я приму за верх моего щастия: тем паче, что находясь под особливым покровительством Вашего Императорского Величества, удостоюсь принимать премудрые Ваши повеления и, вникая во оныя, сделаться вящще способным к службе Вашему Императорскому Величеству и Отечеству.

Всемилостивейшая Государыня

Вашего Императорского Величества

всеподданнейший раб

27 февраля 1774 года Григорий Потемкин».

Екатерина прикусила губу: ни слова в ответ на ее терзания! Токмо его амбиции… Смел, отчаянно смел! Что ж и на том спасибо! Тут же, присев на пять минут за стол, она отписала ему:

«Господин Генерал-Поручик! Письмо Ваше господин Стрекалов мне сего утра вручил. Я просьбу Вашу нашла столь умеренну в разсуждении заслуг Ваших, мне и Отечеству учиненных, что я приказала заготовить указ о пожаловании Вас Генерал-Адъютантом.

Признаюсь, что и сие мне весьма приятно, что доверенность Ваша ко мне такова, что Вы прозьбу Вашу адресовали прямо письмом ко мне, а не искали побочными дорогами. В протчем пребываю к Вам доброжелательная

Екатерина».

* * *

Таким образом, амбициозный Григорий Александрович Потемкин был пожалован в генерал-адъютанты. Чему он был несказанно рад и степень его благодарности Екатерина прочувствовала в тот же вечер сполна.

Тем временем, в самом начале марта, в Казань прибыл корпус подполковника Ивана Ивановича Михельсона, ранее квартировавший в Польше. Главнокомандующий правительственными войсками, генерал Александр Ильич Бибиков, довольно успешно руководивший действиями генералов Петра Голицына и Павла Мансурова в местах крестьянского восстания у Казани и Самары, теряя последнее время, немало своих солдат, беспрерывно преследовал самозванца Пугачева. Для подкрепления его войск, императрица спешно направила ему десять кавалерийских и пехотных полков, остатки корпуса Кара, четыре лёгких полевых команды.

В начале генваря, челябинские казаки подняли мятеж и попытались захватить власть в городе, но были разбиты городским гарнизоном. В середине генваря в Челябинск вступил, подошедший из Сибири двухтысячный корпус генерала Ивана Александровича Деколонга. В течение всего генваря разворачивались бои на подступах к городу, но в начале февраля генерал был вынужден оставить город пугачёвцам. Воодушевленный лже-царь, взял на себя руководство затянувшейся осады городовой крепости Михайло-Архангельского собора, но после неудавшегося штурма, вернулся к основному войску под Оренбург.

Во второй половине февраля и в начале марта, Пугачёв вновь возглавлял попытки овладеть осаждённой крепостью. Но и после подкопа и взрыва части Михайловского собора, гарнизону каждый раз удавалось отбить атаки осаждавших. Трехтысячный отряд пугачёвцев, под командованием атамана Ивана Белобородова, подошел к Екатеринбургу, по пути овладев рядом окрестных крепостей и заводов. В феврале и марте крестьянские отряды паки безрезультатно штурмовали осажденный с осени, голодающий Оренбург. Отряды пугачевского атамана Ивана Белобородова были удачливее: они подошли к Екатеринбургу и захватили демидовский Шайтанский завод, который стал давать им пушки и ядра.

Отряд Хлопуши взял штурмом Илецкую Защиту, перебив всех офицеров, завладев оружием, боеприпасами и провиантом и забрав с собой годных к военной службе каторжан, казаков и солдат. Получив сведения о продвижении бригад Мансурова и Голицына, Пугачёв решил отвести главные силы от Оренбурга, фактически сняв осаду, и сосредоточить главные силы в Татищевой крепости. Вместо сгоревших стен был выстроен ледяной вал, собрана вся наличная артиллерия. Вскоре к крепости подошёл правительственный отряд в составе шести с половиной тысяч человек с двадцатью пушками. Через два дня был дан решительный бой, с большим трудом выигранный молодым генерал-майором Петром Голицыным, который не уставал удивляться дерзости и умения неграмотных бунтовщиков вести бой.

Когда положение стало безнадёжным, Пугачёв принял решение вернуться и переждать время на свое основное месторасположение, в Берды.

Совместными усилиями генералов Голицына и Михельсона были схвачены и казнены главные помощники самозванца – полковник Хлопуша и Чика-Зарубин. Успехи сих генералов весьма скоро узнали в столице. Императрица Екатерина Алексеевна воспряла духом, однако, сия головная боль весьма сильно мешала ее романтическим настроениям. Она рвалась к нему, желая находиться рядом с Григорием каждую минуту, но дела и бесконечые депеши, совещания, не давали возможности иногда видеться с ним днями. Часто, присутствуя на Совете, она, думая о Потемкине, останавливалась на мысли, что именно благодаря вынужденному отвлечению на турецкую и крестьянскую войны, она не расплавила Григория в своей безумной к нему любви.

* * *

Не успев проснуться, она уже писала:

«Гришенька не милой, потому что милой. Я спала хорошо, но очень не могу, грудь болит и голова, и, право, не знаю, выйду ли сегодни или нет. А естьли выйду, то сие будет для того, что я тебя более люблю, нежели ты меня любишь, чего я доказать могу, как два и два – четыре. Выйду, дабы тебя видеть. Не всякий вить над собою толико власти имеет, как Вы. Да и не всякий так умен, так хорош, так приятен. Не удивляюсь, что весь город безсчетное число женщин на твой щет ставил. Никто на свете столь не горазд с ними возиться, я чаю, как Вы. Мне кажется, во всем ты не рядовой, но весьма отличаешься от прочих. Токмо одно прошу не делать: не вредить и не стараться вредить Кн. Орлову в моих мыслях, ибо я сие почту за неблагодарность с твоей стороны. Нет человека, коего он более мне хвалил и, по видимому, мне более любил и в прежнее время и ныне до самого приезда твоего, как тебя. А естьли он свои пороки имеет, то ни тебе, ни мне непригоже их расценить и разславить. Он тебя любит, а мне оне друзья, и я с ними не расстанусь. Вот те нравоученье: умен будешь – приимешь; не умно будет противуречить сему для того, что сущая правда.

Чтоб мне смысла иметь, когда ты со мною, надобно, чтоб я глаза закрыла, а то заподлинно сказать могу того, чему век смеялась: «что взор мой тобою пленен». Экспрессия, кою я почитала за глупую, несбыточную и ненатуральною, а теперь вижу, что сие быть может. Глупые мои глаза уставятся на тебя смотреть: разсужденье ни на копейку в ум не лезет, а одурею Бог весть как. Мне нужно и надобно дни с три, естьли возможность будет, с тобою не видаться, чтоб ум мой установился и я б память нашла, а то мною скоро скучать станешь, и нельзя инако быть. Я на себя сегодни очень, очень сердита и бранилась сама с собою и всячески старалась быть умнее. Авось-либо силы и твердости как-нибудь да достану, перейму у Вас – самый лучий пример перед собою имею. Вы умны, Вы тверды и непоколебимы в своих принятых намерениях, чему доказательством служит и то, сколько лет, говорите, что старались около нас, но я сие не приметила, а мне сказывали другие.

Прощай, миленький, всего дни с три осталось для нашего свидания, а там первая неделя поста – дни покаяния и молитвы, в коих Вас видеть никак нельзя будет, ибо всячески дурно. Мне же говеть должно. Уф! я вздумать не могу и чуть что не плачу от мыслей сих однех. Adieu, Monsieur Прощайте, милостивый государь, напиши пожалуй, каков ты сегодни: изволил ли опочивать, хорошо или нет, и лихорадка продолжается ли и сильна ли? Панин тебе скажет: «Изволь, сударь, отведать хину, хину, хину!» Куда как бы нам с тобою бы весело было вместе сидеть и разговаривать. Естьли б друг друга меньше любили, умнее бы были, веселее. Вить и я весельчак, когда ум, а наипаче сердце свободно. Вить не поверишь, радость, как нужно для разговора, чтоб менее действовала любовь.

Пожалуй, напиши, смеялся ли ты, читав сие письмо, ибо я так и покатилась со смеху, как по написании прочла. Каковой вздор намарала, самая горячка с бредом, да пусть поедет: авось-либо и ты позабавися.

28 февраля 1774».

Написав письмо и поразмыслив, она положила, что срочно надобно что-то делать с князем Васильчиковым. Григорий оказался не шуточным ревнивцем и потребовал убрать «холодный суп» как можно скорее. С Потемкиным Екатерина особливо остро осознала посредственность Васильчикова, в коем он, бедняга, не был виноват: любил он ее, как мог, на большее не был способен. В самом начале ее отношений с Потемкиным, князю вдруг захотелось заполучить Анненскую ленту. Екатерина велела Протасовой положить ему в карман вместо ленты тридцать тысяч рублев. Официально князь все еще присутствовал в ее жизни, но на самом деле таковая жизнь превратилась для него в пытку. Тем паче, что он доподлинно полюбил императрицу. Ей было жаль его, против нее – еще юнца, но надобно было принимать решение, дабы освободиться друг от друга. Плюс ко всему – Григорий Орлов продолжал иногда занимать свои покои в Зимнем. Екатерина не знала, как выпроводить их обоих из дворца и медлила, что привело к вспышке гнева Григория Потемкина, после чего он, поселившись у Ивана Елагина, не появлялся несколько дней. Тогда, Екатерина, измученная его отсутствием, про себя называя в сердцах придуманными для него бранными словами «казак, гяур, москов», отписала ему письмо на красивой розовой бумаге с золотым обрезом:

«Принуждать к ласке никого не можно… Ты знаешь мой нрав и сердце, ты ведаешь хорошие и дурные свойства… тебе самому предоставляю избрать приличное тому поведение. Напрасно мучися, напрасно терзаеся, без ни крайности здоровье свое надседаешь напрасно».

Однако, все-таки, ей пришлось поступить жестоко: Васильчиков, получивший сто тысяч рублев, серебряный сервиз, и строящийся дом для него, съехал с занимаемых апартаментов.

Екатерина, наконец, вздохнула. Наряду с неприятным выпровождением, была и некоторая приятность: она заметила, что ее окружение явно одобряло выселение князя. Вестимо, он не пришелся ко двору: любя Орлова, придворные недолюбливали Васильчикова. Среди дня, Екатерина, не получив ответ на предыдущее письмо, страшно скучавшая по любимцу, отправила ему новое с просьбой прийти нынче же вечером.

«Миленький, и впрямь, я чаю, ты вздумал, что я тебе сегодня более писать не буду. Изволил ошибиться. Я проснулась в пять часов, теперь седьмой – быть писать к нему. Токмо правду сказать, послушай, пожалуй, какая правда: я тебя не люблю и более видеть не хочу. Не поверишь, радость, никак терпеть тебя не могу. Вчерась до двенадцатого часа заболтались, а его выслали. Не прогневайся: будто и впрямь без него быть не можно. Милее всего из сего разговора то, что я сведала, что между собою говорят: нет, дескать, энто не Васильчиков, энтого она инако ведает. Да есть и кого. И никто не дивится. А дело так принято, как будто давно ждали, что тому быть так. Только нет – быть всему инако. От мизинца моего до пяты и от сих до последнего волоску главы моей зделано от меня генеральное запрещение сегодня показать Вам малейшую ласку. А любовь заперта в сердце за десятью замками. Ужасно, как ей тесно. С великой нуждою умещается, того и смотри, что где ни на есть – выскочит. Ну, сам рассуди, ты человек разумный, можно ли в столько строк более безумства заключить. Река слов вздорных из главы моей изтекохся. Каково-то тебе мило с таковою разстройкою ума обходиться, не ведаю. О, господин Потемкин, что за странное чудо вы содеяли, расстроив так голову, которая доселе слыла всюду одной из лучших в Европе?

Право пора и великая пора за ум приняться. Стыдно, дурно, грех, Екатерине Второй давать властвовать над собою безумной страсти. Ему самому ты опротивися подобной безрассудностью. Почасту сей последний стишок себе твердить стану и, чаю, что один он в состояньи меня опять привести на путь истинный. И сие будет не из последних доказательств великой твоей надо мною власти. Пора перестать, а то намараю целую метафизику сентиментальную, коя тебя наконец насмешит, а иного добра не выдет. Ну, бредня моя, поезжай к тем местам, к тем щастливым брегам, где живет мой герой. Авось-либо не застанешь уже его дома и тебя принесут ко мне назад, и тогда прямо в огонь тебя кину, и Гришенька не увидит сие сумазбродство, в коем, однако, Бог видит, любви много, но гораздо луче, чтоб он о сем не знал. Прощай, Гяур, москов, казак. Не люблю тебя».

Отправив письмо Потемкину, она поспешила поделиться своей радостью и со своим эпистолярным другом бароном Грим-мом об избавлении от хорошего, но скучного Васильчикова, а такожде о появлении нового фаворита – необычайно приятного и умного Григория Потемкина.

* * *

Екатерина предложила Григорию Александровичу занять покои в Зимнем дворце. Но ревнивый Потемкин не захотел там поселиться и спать на постели предыдущего полюбовника. Екатерина Алексеевна, прикусив язык, не стала настаивать, повелев обустроить для него комнаты под своими покоями. Помещения, занимаемые прежде Васильчиковым, стали использовать для заседаний Государственного Совета. В Царском же Селе, Потемкину отвели покои не так близко. Ему приходилось перебегать анфиладу холодных коридоров. Ходил он всегда в обуви на босу ногу, в холодном шелковом турецком халате.

После двухнедельного пребывания в Царском Селе, Потемкин изрядно простудился и заболел, что весьма обеспокоило императрицу. Однако, дела государственные не терпели отсрочки, и государыня каждодневно занималась ими, ни на минуту не забывая о своем любимце. Ей хотелось поскорее покончить с нетерпящей отлагательства основной работой и повидаться с ним. К вечеру, в один из дней, ей принесли от него записку. Пробежав глазами, она, попросила Елагина оставить ее ненадолго одну и, желая порадовать любимца, в первую очередь, новым званием для его троюродного брата Павла, быстро набросала ответную записку:

«Хочется мне весьма все произвождения сегодня кончить, как гвардейския, так и армейския, но не ведаю, успею ли. И из сего мне ожидать потом будет много недовольных людей и лиц, кои все, чаю, сего же дня или завтра увижу, и таковые дни для меня так приятны, как пилюли принимать. Фуй, как хорошо быть на моем месте! Allons, encourages-moi avec quelque chose. Ведь Павлу Сергеевичу достается в Генерал-Маиоры, изволишь ли сие ведать? Велю ему ехать к Бибикову. Об ласке моей упомянуть нечего: ты сам видел, какова я была вчерась, такова и сегодня. Если б ты мне пожаловал дни с три срока еще, я б все с большим порядком устроила и приготовила, а чрез то ничего потеряно не было бы. Прощай, сударик».

Записки императрицы:

Генерал Григорий Потемкин не захотел поселиться в покоях Васильчикова. Возможно, выкупить в казну и подарить ему Аничков дворец? Он красив, построен на правом берегу Фонтанки, недалеко от Воронцовского дворца. Сей дворец должон понравиться ему, понеже генерал весьма склонен к православию, а там имеется церковь с трехярусным резным иконостасом на втором и третьем этажах, которая выходит на Невскую перспективу.

* * *

Прошел первый месяц долгожданной весны. Но снег и не думал пока таять, хотя солнце светило гораздо ярче. Светило, но не грело. Государыня велела отдернуть занавесы до отказа, дабы солнечный свет мог поглубже проникать в дворцовые помещения. Она любила постоять у окна, понаблюдать движение трескающегося льда на Неве.

Екатерина все еще старалась скрывать отношения с Потемкиным, хотя знала: все всё знают. Недавно к ней подошел граф Алексей Орлов. Прибывший ненадолго из Италии, он доложил, окроме всего, касательно военных дел, что след самозванки Таракановой уже взят, и он направил генерала Христинека к месту ее пребывания. Екатерина, однако, догадывалась, что Алехан прибыл в столицу с двумя целями: примирить ее с братом Григорием, или самому занять его место. Инако, с чего бы он четыре дня наблюдал бы свет в мыленке? Теперь же, остановив ее на выходе из ее покоев, он недвусмысленно стал намекать на ее отношения с Потемкиным.

– Екатерина Алексеевна, – заявил он, – вы часто стали пропадать по ночам в мыленке. Ранее того не бывало.

Екатерина на минуту опешила, не зная, что и ответить. Ужели тот знал о ее встречах там с Потемкиным?

– С чего вы взяли, граф? – спросила она, прикусив губу и, растерянно глядя мимо него.

– Понеже последние четыре дня там до самой ночи горит огонь.

– Что же в том странного? – спросила она, – я полюбила мыться теперь по ночам.

Граф Алексей пожал плечами.

– Раньше, Ваше Величество, оное не замечалось, – сказал он с легким сарказмом.

Екатерина мягко улыбнулась:

– Что поделаешь, Алексей Григорьевич, люди имеют таковую способность – меняться. Как видите и меня сие не обошло.

Ей было приятно узреть, что саркастическая улыбка сползла с лица графа.

– Ваш новый генерал-адъютант сделался вашим основным докладчиком по военным делам, что весьма удивляет Захара Чернышева, – заметил ей граф. – Захар даже собирается покинуть столицу и уехать в свой Ярополец…

Екатерина измерила его не самым приятным взглядом:

«Мели Емеля, твоя неделя», – подумала она мстительно. Сделав удивленное лицо, она спросила:

– Вы и об том знаете?

Дабы доказать императрице, что он в курсе событий, Орлов сказал:

– Генерал Потемкин передал Чернышеву ваш указ о порядке допуска во дворец во время собраний и куртагов армейских офицеров.

Екатерина сделала вид, что ничего особливого он ей не сообщил.

– Да, полагаю, весьма хороший указ. Пора наводить везде порядок, не правда ли, Алексей Григорьевич?

– Вестимо! Порядок должон быть везде, – согласился с некоторой иронией в голосе, граф.

После оного разговора Екатерина направлялась в свои покои с плотно сжатыми губами и злыми глазами, еле сдерживая слезы. Как надоели ей всевидящие Орловы! Как нелегко избавиться от их давления!

Бросившись в кресло, она долго сидела, приходя в себя. Нет, все-таки ей надобно набраться терпения и постепенно довести их влияние до минимума. Не надобно ей с ними вовсе видеться. Три месяца назад в Петербурге собрались четверо из пяти братьев Орловых и, князь Григорий Орлов поднес ей драгоценный алмаз по случаю ее тезоименитства. Примирение состоялось, но прежней близости с ним не было, зачем же мучить ее своими дурными замечаниями? Слава Богу, на днях сей пронырливый граф Чесменский отбывает в Ливорно.

Дабы снять напряжение, она написала записку своему любимцу касательно разговора с графом Орловым. Пусть оценит, на каковые беспокойства она испытывает из-за него.

«Часто позабываю тебе сказать, что надобно и чего сбиралась говорить, ибо как увижу, ты весь смысл занимаешь, и для того пишу.

А.Гр. у меня спрашивал сегодни, смеючись, сие: «Да или нет?» На что я ответствовала: «Об чем?» На что он сказал: «По материи любви?»

Мой ответ был: «Я солгать не умею». Он паки вопрошал: «Да или нет?» Я сказала: «Да». Чего выслушав, расхохотался и молвил: «А видитеся в мыленке?» Я спросила: «Почему он сие думает?»

«Потому, дескать, что дни с четыре в окошке огонь виден был попозже обыкновенного». Потом прибавил: «Видно было и вчерась, что условленность отнюдь не казать в людях согласия меж вами, и сие весьма хорошо».

Молвь Панину, чтоб чрез третий руки уговорил ехать Васильчикова к водам. Мне от него душно, а у него грудь часто болит. А там куда-нибудь можно определить, где дела мало, посланником. Скучен и душен».

Зато в тот день, в качестве награды за все неприятности, было получено прекрасное известие о доблестном победном сражении с Кубани. Получив сие известие, имевшем место третьего апреля, Потемкин потащил гонца в кабинет императрицы, неустанно повторяя: уж коли наши солдаты бьют врага, превосходящего в двадцать раз, то взять Царьград будет весьма легко! Представив государыне поручика Ржевского, он извел его своими вопросами, желая знать все подробности битвы у реки Калалах.

– Сказываешь, Матвей Платов, двадцати лет? – вопрошал он поручика Андрея Ржевского.

– Да, ваше Превосходительство, донской казак двадцати лет!

– Я всегда сказывал: казаки еще та сила! – восхищался Потемкин. – Суметь разбить двадцать пять тысяч турок, а среди них свирепых черкесов, арапов, сказываешь и некрасовских казаков?

– Так точно, ваше Превосходительство! Все они были объединены Девлет-Гиреем и Шабаз-Гирей-Солтаном.

– Какова же была цель их? – приветливо обратилась к нему государыня.

Поручик, развернувшись от Потемкина к ней, ответствовал четко и радостно:

– Их целью, Ваше Величество, было вырезать всю охрану обоза Платова и с ним Ларионова.

– Как же сей Платов сумел упредить нападение? – обратила свой вопрос Екатерина и Потемкину, и Ржевскому.

– А вот, умел сей офицер Платов, – опередил Ржевского Потемкин, – внимать предостережению, не пропустил мимо ушей. Честь и хвала сему воину! – воскликнул он. – Расскажи, пожалуй, поручик, еще раз об том. Послушайте, государыня-матушка, – попросил императрицу Потемкин. Екатерина, кивнув, устремила глаза на молодого поручика.

Ржевский, видный собой офицер, пышущий здоровьем, страшно волнуясь перед ней, стоя навытяжку, паки доложил:

– В ночь перед атакой к Матвею Ивановичу Платову подошел старый казак и сообщил, что птицы кричат как-то особливо, чего не должно быть. Он утверждал, дескать, таковое уже было перед неожиданным нападением на русских большого отряда турок. Платов, заподозрив ночное нападение, отправил за подмогой в штаб подполковника Якова Бухвостова.

Поручик, докладывая, немного смешался. Потемкин, подойдя к нему, похлопал его по плечу так, что тот чуть не присел. Весело взглянув на него, генерал восторженно изразился:

– Вот так наши орлы действуют, государыня-матушка! Семь раз отбивали наши атаки. Турки, потеряв сотни солдат, готовили восьмой, но тут подоспела пехота под командованием молодого подполковника Уварова, посланная Бухвостовым. Наши солдаты ударили в тыл врага картечью. Воображаю, как они побежали!

– Каковы наши и их потери в людской силе? – обеспокоенно спросила поручика Екатерина.

Потемкин, готовый ответить, подскочил со своего места, быстро зашагал вокруг стола.

– То меня и радует, государыня-матушка, что наших убито восемь человек, а бусурманов – пять сотен, среди них два султана и черкесский бей!

Екатерина радостно улыбнулась.

– Так мои солдатушки не хуже героических греческих спартанцев! – радостно заметила она. – Токмо их было триста, а моих – в пять раз поболее!

Потемкин, несколько смутившись, напомнил:

– Но, матушка, сравнение не совсем удачное: триста спартанцев боролись с миллионной персидской армией Ксеркса, а турок, черкесов и прочих противников было в четыре раза меньше…

Екатерина укоризненно качнула головой:

– Колико я ведаю, Григорий Александрович, персы предупредили Спарту о начале войны, а турки, как тать, напали коварно, ночью, без предупреждения.

Потемкин улыбнулся, согласно кивнул:

– Да, и естьли бы не сей молодой казак Платов, то все бы, как пить дать, полегли бы от рук свирепых бусурманов.

Лицо императрицы раскраснелось от волнительной новости: – Сей же час прикажу наградить, – сказала она, – стойкого и отважного Матвея Платова золотой медалью: «За ревностную службу».

– А подполковника Бухвостова – непременно орденом Георгия, – предложил Потемкин. – Понеже неизвестно чем бы кончилась сия Калалахская баталия, буде он не успел прислать в помощь свою пехоту. Да и старого казака подметившего фальшивых птиц, надобно не забыть!

Екатерина обратила свой взгляд на гонца и милостиво изволила молвить:

– Надобно отписать о сей баталии в «Санкт-Петербургских новостях». Поручика же Ржевского за знатное известие мы изволим наградить следующим чином.

Ржевский, не чуя ног от радости, уже закрывал за собою дверь, когда паки услышал слова Потемкина:

– «Греческий прожект» с такими, как Платов, мы осуществим, Катенька, без всякого сумления!

* * *

Хотя и не любила Екатерина Алексеевна свой день рождения, напоминающий о ее не молодом возрасте, свое сорока пятилетие, несмотря на то, что шла война с Турцией, Пугачевские бунтовщики угрожали Москве, шли поиски самозванки, претендующей на русский трон, императрица отпраздновала отменно! Праздновала она его впервые, несмотря ни на что, полностью находясь в ладу с собой, своим любимым и, пожалуй, со всем миром. Все – поелику рядом с ней был Григорий Потемкин, и счастье так и брызгало с ее притягательных глаз, обжигая окружающих.

В день своего пышно обставленного дня рождения, Екатерина, ощущала себя на небесах от присутствия около нее Григория Потемкина. Все хвалебные речи и тосты она слушала в пол уха, обращая лишь внимание, как реагировал на них гордый Потемкин, всякий раз, под столом нежно пожимавший ей руку своей огромной ручищей.

Прошел многолюдный обед с громкими льстивыми тостами. В завершение праздничного дня, на балу императрица предстала перед своими гостями совершенно неотразимой. Как всегда, в праздничные дни, музыка, блеск, зеркала, тысячи отраженных в них горящих свечей, оголенные плечи дам, нежные запахи парфюма делали свое дело: гости находились в зачарованном и восторженном состоянии. Все ждали выхода виновницы праздника. При ее появлении все воззрились на ее одеянье. Она вышла в другом платье, сверкающем от обилия бриллиантов.

Екатерина была в голубом, под цвет глаз, шелковом платье, необычного покроя, красиво облегающую ее грудь и подчеркивающую полнеющую, но статную фигуру. Сверху платья была надета роба из набивной плотной материи с короткими, по локоть, рукавами, застегнутое на поясе, золотой пряжкой. Высокая крепкая шея украшена золотой цепью с самоцветами. Волосы с едва заметной проседью уложены в замысловатую высокую, украшенную такожде самоцветами, прическу. Кавалер ее, генерал Потемкин, был ей по стать: темно-синий его бархатный камзол, поверх коего был надет легкий красный кафтан из набивной ткани с черными обшлагами, тоже был, обильно украшен бриллиантами, не говоря о том, что пуговицы были рубиновые, в золотой оправе. А уж как повел он императрицу в танце, так все так и замерли. Звучала музыка, но токмо через две минуты зашевелилась и заполнилась блестящими кавалерами, ведущими своих прекрасных дам в грациозном менуэте.

Потемкин, танцуя, показал глазами на франтовато одетого молодого француза.

– Как он вам на первый взгляд, матушка моя?

Екатерина незаметно оглядела молодцеватого офицера:

– Не дурен, но дама его настоящая красавица!

– Княжна Гагарина? Да, хороша. – Потемкин рассеянно посмотрел в сторону княжны. – Здесь каждая, или, по крайней мере, через одну, можно назвать красавицей, – заметил он.

– Пожалуй, – ответила Екатерина, глядя мимо него, дабы он не заметил ее ревнивых глаз.

– Но ни одна красавица, – продолжил Потемкин, – не стоит тебя, царица сердца моего. Краше тебя здесь никого нет!

Екатерина искоса посмотрела на него, улыбнулась:

– Умеешь, умеешь ты вовремя исправлять свои ошибки. – Она слегка сжала его ладонь: – Но хватит о красе, что же ты хотел сказать об том французе?

– Он надоел мне: умоляет представить тебе, государыня – матушка.

– Вот каков! Ну, так помоги французику, авось чтой-то путное поведает.

Закончилась музыка, зал встал в ожидании полонеза, направив все глаза, конечно, в направление августейшей персоны. Потемкин галантно подвел государыню к группе французов из дипломатического корпуса.

После взаимных приветствий, Потемкин важно обернулся к одному из них:

– Государыня, хочу представить вам полковника, графа де Лаваля, – сказал он, слегка кивнув своему протеже.

Екатерина благосклонно взглянула на француза, тот склонился, шаркнул ногой и глубоко склонился перед императрицей.

– Граф Мотье – Поль Луи де Монморанси – Лаваль, полковник Овернского полка, Ваше Императорское Величество! – представился он, смешно тараща глаза.

Француз паки низко поклонился.

– Рада с вами познакомиться, – ласково, на французском языке, обратилась к нему Екатерина, подавая ему руку.

Тот поднял разрумянившееся от поклона, сияющее молодое лицо. Глазами впился в улыбающуюся государыню.

– Благодарю вас за ваше милостивое соизволение обратить ваши очи на вашего почитателя, – промолвил он восторженно.

Императрица одарила его своим лучистым взглядом:

– Более того, полковник, я вас приглашаю к своему столу. Поговорим?

Граф почти потерял дар речи от счастья:

– Сочту за честь, Ваше Величество, – проговорил он, чуть ли не заикаясь.

За столом потекла легкая, непринужденная беседа двух высокопоставленных мужей с женщиной-самодержицей. Пошел, как сама Екатерина отмечала о подобных разговорах – расслабляющий разговор ни о чем. Француз поведал, что он потомок рода Монморанси и служит полковником в пехотном Овернском полку. Мизинец его украшал красивый перстень с брильянтом. Заговорили о камнях, алмазах.

– А не показать ли нам, матушка, ваши императорские драгоценности? – не церемонясь с дипломатом, обратился к ней на русском языке Потемкин. – Пусть лишний раз французик облизнется. Небось, и в помине такого не видел и не увидит более.

Екатерина укоризненно улыбнулась и обратилась к потомку Монморанси на его родном языке:

– Не обижайтесь, полковник… Потемкин говорит на русском, когда не уверен, что мне его предложение понравится. Сейчас я не против его идеи. Не хотите ли вы взглянуть на наши драгоценности, граф?

Неожиданное предложение окончательно осчастливило полковника:

– С превеликим удовольствием, Ваше Величество! – воскликнул он.

Глаза француза сияли неподдельным счастьем. Через минуту, премного занятые собой, всевидящие придворные, наблюдали, как они покидали залу.

В конце концов, осмотр брильянтов и различных драгоценных камней закончился для Потемкина не очень весело: ему показалось, императрица заигрывает с французом. Последние полчаса он даже тщился не разговаривать, а просто присутствовал. Распрощавшись с де Лавалем, Екатерина, обеспокоенно обратила на него глаза.

– Отчего таковое ледяное молчание, Григорий Александрович?

Потемкин холодно ответствовал:

– Вы так увлеченно разговаривали, не хотел мешать…

Екатерина посмотрела на него долгим укоризненным взглядом. Потемкин хмурился. Пухлые его губы непроизвольно кривились, ничуть не портя, как ни странно, красоты лица. Екатерина взяла его за руку и повела за собой в свои покои. Примирение произошло быстро, хотя Григорий немного покапризничал.

* * *

Придворное окружение императрицы знало, что в канун своего дня рождения и в день восхождения на трон и некоторые другие праздники, государыня взяла за правило награждать достойнейших офицеров и кавалеров. Ко дню своего рождения она собиралась преподнесть Потемкину орден Святого Александра Невского. Такожде в оный день она положила возвести одного из верных своих сподвижников, шедшему в первых рядах в день переворота, теперь пятидесятилетнего, Вадковского Федора Ивановича генерал-поручика Семеновского полка в генерал-аншефы. Екатерина особливо ценила немолодых своих сподвижников, кои шли за ней, в день восхождения на престол, не за ради удальства и бесшабашности, а зрело взвесив положение дела. Двенадцать лет назад они захотели быть с ней, а не с императором Петром Федоровичем! Паче того, в ближайшее время, она намеревалась возвести генерал-аншефа Вадковского, как и Григория Потемкина, в сенаторы.

Намедни Григорий Потемкин, выпивши несоразмерно много, позволил себе высказаться неуважительно, касательно некоторых придворных, едва не вызвав скандал. Ох, и дерзок Григорий Александрович! И она побаивается сказать ему поперек, боясь его крутого словца. Нет, вестимо, новый фаворит ни разу того себе не позволил касательно ее самой, но, кто его знает, на что он способен в минуту, на его взгляд, праведной ярости? Следует непременно на то ему указать. Всенепременно! Она написала ему:

«Здравствуй, миленький, и с Белым Орлом и с двумя красными лентами и с полосатым лоскутком, который, однако, милее прочих, ибо дело рук наших. Его же требовать можно, как принадлежащий заслуге и храбрости. Нас же просим впредь не унизить, а пороки и ошибки покрыть епанечкою, а не выводить наружу пред людьми, ибо сие нам приятно быть не может. Да и неуместно ниже с другом, еще меньше с женою. Вот тебе выговор, но самый ласковый. Я встала весела, к чему много способствует вчерашний вечер и Ваше удовольствие и веселье. Ужасно как люблю, когда ты весел. Я чаю, сегодни примериванья сколько будет. Adieu, mon bijou, часто у вас нет здравого смысла, но вы всегда любезны.

Об Рейнсдорфе ты ко мне позабыл и писать, и говорить».

Ах, Рейнсдорф, то биш Рейнсдорп! Сей губернатор осажденного Оренбурга – ее головная боль! Доподлинно, был дуб, а стал сруб!

* * *

Нынче второй день празднования ее рождения, который заканчивается к полудню. Сегодни она ждала особливой нежности Григория, понеже он обещал преподнесть ей необычный подарок, который ожидает ее в опочивальне. Изрядно устав накануне, сегодняшний день Екатерина воспринимала, как нечто происходящее не с ней. Она ждала времени, когда можливо было бы остаться со своим любимым наедине.

Предвкушенное ожидание не обмануло ее: Потемкин превзошел все ее ожидания, одарив ее такой лаской, какой ей никогда не приходилось получать за всю жизнь. Она вспоминала счастливую ночь, когда Григорий паки и паки убеждал ее, что связь их противна Богу, уговаривая хотя бы тайно венчаться, чтоб называть ее законной женой. Она молчала, наблюдая, как он настаивает на их бракосочетании, но уже с первых минут была согласна венчаться с ним. Он, кажется, не подозревал, что ей льстило его предложение; она хотела быть женой такого необыкновенного и такого желанного человека! На следующее утро она, переполненная счастьем, улыбаясь, средь благодарных слов в письме, напомнила ему, что сей день он получит голубую ленту Святого Андрея Первозванного:

«Миленький, здравствуй. Надобно правду сказать, куда как мы оба друг к другу ласковы. В свете нету ничего подобного. Что встала, то послала к Вице-канцлеру по ленты, написав, что они для Генерал-Поручика Потемкина, после обедни и надену на него. Знаешь ли его? Он красавец, да сколь хорош, столь умен. И сколь хорош и умен, столь же меня любит и мною любим совершенно наравне. Мудрено будет доказать, чтоб один другого больше и луче любил. При сем прилагаю записки, кои я сегодни заготовила для объявления сего же дня. Прошу их ко мне возвратить, естьли в них не найдешь, чего поправить. А естьли что переменить находишь, напиши, милуша, душа моя. Adieu, mon bijou. Пожалуй, будь весел сегодни, а я по милости Вашей весьма, весьма весела, и ни минуты из ума не выходишь».

Про материальный подарок Потемкин совершенно забыл. Вручил его на второй день – брильянтовую заколку с ее вензелем, кою она потом почти не снимала с себя. Екатерина долго находилась под впечатлением своего счастливого дня рождения, о чем она беспрестанно говорила самым близким: и Перекусихиной, и Протасовой, и Брюсше, и дражайшему из них – Грише Потемкину.

Они вместе обрадовались новости, что специально к ее дню рождения корпуса генералов Каменского и Суворова перешли Дунай и очистили от турок Бабадагскую область, заняли город Базарджик. Ну не радость ли!

Записки императрицы:

В начале апреля Генерал-майор барон Иван Федорович Медем, командующий войсками Северного Кавказа доложил, что в Кабарду, в аул князя Атажуко Хамурзина прибыл представитель Крыма Ширин-бек. Получив сие известие в Моздоке, барон Медем направил секунд-майора барона Федора Криденера с отрядом (пехоту, драгун, казаков при четырех орудиях).

* * *

В самом конце апреля двор переехал в Царское Село. Здесь Екатерина и Григорий особливо пристально изучили все возможные варианты для их дня венчания. Поскольку в субботу, вторник и четверг были запретными для оного таинства, и наступал Петровский пост пятнадцатого июня, единственный удобный день был избран восьмое июня, тем паче, что Потемкин был рад сей дате: венчание на Пасху считалось самым счастливым. Пятого июня двор вернулся в столицу. Обер-гофмаршал Толстяк – Голицын, брат главнокомандующего столицы, Александра Михайловича Голицына, коий брал когда-то Хотин и победил Молдаванчи-пашу, был удостоен участвовать в празднестве по случаю Живоначальной Троицы, и в начале вечерни подать императрице на позолоченном блюде «цветы с зеленым ветвием».

На другой день, шестого июня в пятницу, Екатерина пригласила на обед в верхнем маленьком саду Летнего Дворца всего четыре человека – Григория Потемкина, фельдмаршала князя Александра Голицына, графа Захара Чернышева, князя Григория Орлова, коий на следующий день отбывал из столицы. В Летний дворец были приглашены дамы в роброндах, кавалеры в простом платье, понеже служили литургию по усопшему от оспы Людовику Пятнадцатому. Много и все говорили о французском короле:

– Как мог король допустить себе умереть от болезни, которая вполне излечима, тем паче, теперь, когда можно было бы сделать прививку! – возмущалась, обращаясь к ближнему окружению, императрица.

– Ленив и трусоват был покойный, вот и поплатился, – отозвался граф Захар.

– То-то и оно! Лень есть страшный грех, поелику и наказуем так сурово, – заметила Екатерина.

– Когда было ему? Занят он был своими Помпадурами, – едко заявил обер-шенк Александр Нарышкин.

– Теперь на трон воссел его племянник, новый Людовик.

– Вот уж сей огромный толстяк, вестимо, большой лентяй!

После оных разговоров у Екатерины изрядно разболелась голова и длилась безостановочно два дня. Мучаясь болями, Екатерина уговорила Григория Потемкина проехать по вечернему городу, подышать свежим летним воздухом.

– Езжай елико возможно непоспешно, – наказал Потемкин кучеру, – тяжело усаживаясь рядом с Екатериной. – Чуешь, голубушка, каковые запахи кругом? – обратился он к Екатерине, как токмо они тронулись в дорогу.

– Обожаю запахи костров… – задумчиво молвила императрица.

Потемкин выглянул в окно.

– Вестимо, кругом убирают садовый мусор, сломанные зимой ветви.

Екатерина тоже смотрела в окно.

– Кругом свежая зелень. Красота! – молвила она еле слышно.

– Красота, лепота! – соглашался Потемкин, одной рукой обнимая ее за плечи. – Поедем к лесу, дабы твоя голова угомонилась, государыня моя, потом по городу, коли не утомишься.

– Как угодно тебе, Пирюшечка! – ответствовала слабым голосом Екатерина, склонив ему на плечо голову и закрывая глаза.

В город они возвратились, когда боль отпустила. Екатерина повеселела, Григорий тоже был доволен.

Проезжая мимо дворцов Воронцова и Шувалова за Невской перспективой, он засмотрелся на их поместья.

– Красивая усадьба у Ивана Ивановича Шувалова, – отметил Потемкин. – Кто его строил, не ведаю.

– Архитектор Савва Иванович Чевакинский, – отозвалась Екатерина, – при мне строили, кажется в пятидесятых годах. Красивое здание, но я не поклонница барокко.

– А мне нравится его главный фасад с выступами и полуколоннами. Приятно зрить.

– Сказывают, Шувалов продает его и даже уже известен покупатель.

– Продает?! А кто покупает? – спросил Потемкин, не отрывая глаз от панорамы за окном.

– Генерал-прокурор Александр Вяземский.

– Хм. Зная, что вы, голубушка моя, не любите барокко, он всенепременно будет перестраивать его, помяните мои слова! Токмо испортит весь вид.

– Отчего же, всенепременно, Гришенька? – засмеялась Екатерина и показала глазами на дворец Строганова, который как раз проезжали на пересечении Невской перспективы с рекой Мойкой. – Вот дворец – красавец! – восхитилась она.

– Да, тут ничего не попишешь! У Строганова отменный вкус! Да и Растрелли постарался.

– Мне нравится, что весь огромный дворец выдержан в таковом строгом стиле.

– Да. Дворец представляется парадным, понеже здесь много скульптурных декораций с кариатидами и картушами, обрамляющими окна, – комментировал Потемкин, как заправский знаток архитектуры.

Они уже проехали дворец, но Екатерина, дабы не отстать от «знатока», дополнила свое мнение:

– Мне нравится львиная маска над аркой проезда во внутренний двор здания. А какие произведения художников в его галерее!

– Любопытно, каковые же? – вопрошал Потемкин, насмешливо поглядывая на нее, уверенный, что она не вспомнит.

– Хочешь, дабы я перечислила их тебе? – уточнила Екатерина.

– Нет, коли не хочешь – нет.

– Отчего же? В его галерее представлены произведения Пуссена, Греза, Ботичелли, Мартини, Рембрандта, Ван Дейка, Бронзино, Тинторетто, Рубенса, Буше, Лоррена, и других мастеров живописи.

Лицо Потемкина с каждым названным именем, все более выказывало уважительное удивление. Перечислив всех, Екатерина остановилась, и он миролюбиво поведал:

– Я был у него лишь единый раз. Особливо мне понравились Арабесковый зал и Минеральный кабинет.

– Строганов – необыкновенный человек! Жаль, что толико времени он проводит в Париже с молодой женой. Ты ведь знаешь, что с первой он развелся из-за меня? – спросила Екатерина.

Потемкин, резко оторвавшись от окна, повернулся к ней.

– Что значит: из-за тебя?

Екатерина улыбнулась: паки повод к ревности!

– Они разъехались, как токмо я взошла на трон, – пояснила она. – Жена его, Анна Михайловна, урожденная Воронцова, дочь вице-канцлера, не потерпела, что Строганов был на моей стороне, а не на стороне императора Петра Федоровича.

Потемкин поморщился:

– Понятно: политика! Дочь опального канцлера, понятно, была за отца.

– Ну, как можливо было не любить умника и красавца Строганова? (она покосилась на Григория: не ревнует ли?) Через семь лет, – продолжила она, – в него влюбилась дочь обер-прокурора, красавица Екатерина Петровна Трубецкая, лет на двадцать младше его, с коей он теперь пребывает во Франции. Она родила ему уже двоих детей.

Карета подъезжала назад к Зимнему дворцу.

– Вот оно, – картинно воскликнул Потемкин, – самое красивое здание во всем Петербурге! И в нем живет моя красавица – императрица!

Екатерина порозовела. Улыбаясь, она отозвалась:

– Сей дворец, доподлинно красавец! Растрелли строил Зимний Дворец для единой славы Всероссийской! Жаль сей великий зодчий уже три года как почил в мире ином. У нас теперь творят Фельтен, Вален-Деламот и Ринальди.

– Что-то мне подсказывает, что Растрелли все ж никто не превзойдет, душа моя, – довольно категорично заявил Потемкин, целуя ей руки.

Екатерина неопределенно пожала плечами. Глядя на него светящимся взглядом, она, как пропела:

– Не ведаю, посмотрим, свет моих очей, Гришененок. Жизнь покажет…

Они немного помолчали. Пора было выходить из кареты. Екатерине не хотелось: сей же час у Григория появятся дела и она останется одна.

– Кстати, милый Гришенька, ты не знаешь, как губернатор Николай Корф в шестьдесят втором году избавился от ненужного стройматериала после завершения строительства Зимнего?

– Как не знаю! Все об том говорили. Да и своими глазами видел!

– Ты и это знаешь!

– Убрал мусор он действительно гениально: в один день разрешил горожанам прийти и забрать то, что им приглянется. Так даже до щебня и мусора нашлись охотники.

– Гениально! Уважаю таковых людей! – говорила Екатерина, не сводя глаз с Григория.

– Ну, как твоя головная боль? – заботливо испросил Григорий Александрович, – помогая ей выйти из кареты.

– Свежий воздух лечит, но самое лучшее лекарство – твое присутствие около моего боку, – ответствовала, блестя глазами, Екатерина.

* * *

Вместе с Олсуфьевым и Елагиным государыня Екатерина Алексеевна готовила наградные бумаги для проявивших себя военачальников. Все кандидатуры она подробно обсудила с Григорием Потемкиным. Было решено графа Александра Бибикова произвести в подполковники лейб-гвардии Измайловского полка. Рейнсдорпа многие подчиненные ненавидели, однако, Екатерина положила представить его к Александровской ленте. Генерал-майоров Мансурова и Фреймана – к Анненским лентам, князя Голицына Петра Михайловича, первым нанесшим крупное поражение мятежникам под крепостью Татищевой – орден Святого Александра Невского.

Намеревалась наградить и некоторых генералов с турецкого фронта, но положила повременить: фельдмаршал Петр Румянцев полагал сей весной завершить войну с Портой. Он разделил пятидесяти тысячную армию на четыре части, возложив основные военные действия на генералов Суворова и Каменского, наделив обоих свободой действий. Что ж, недолго осталось ждать.

В середине апреля в пятидесяти верстах от Яицкого городка, генерал-поручик Павел Дмитриевич Мансуров схватился с казаками у реки Быковка и одержал победу. Казалось, еще немного и Пугачев будет схвачен.

Вскоре пришла нежданная печальная весть о главнокомандующем графе Бибикове. Екатерина была, как громом поражена, когда узнала о его смерти. Из-за весенней распутицы, известие о его смерти достигло столицы токмо в конце апреля.

По смерти главнокомандующего Бибикова, генерал-майор князь Петр Михайлович Голицын ожидал назначение на его место, но первого мая Екатерина поручила командование отличившемуся на турецкой войне, командовавшему войсками в Казани, генерал-поручику Федору Федоровичу Шербатову, как старшему по званию. Неизвестно почему, князь Голицын задержался в Оренбурге на три месяца, дав тем самым передышку Пугачеву, коий сумел за то время собрать на юге Урала новые войска.

В самом начале лета, генерал Михельсон и Пугачев сошлись в боях на реке Ай, но ни одна из сторон не получила успеха. Отступив на север, Пугачёв перегруппировал силы, пока Михельсон отошёл к Уфе, чтобы отогнать отряды башкир, действовавших у города, и пополнить запасы боеприпасов и провианта.

Воспользовавшись передышкой, Пугачёв направился к Казани. Ему удалось взять Красноуфимскую крепость. В середине июня авангард его войска, под командованием Ивана Белобородова и Салавата Юлаева, подошёл к городку Осе и блокировал крепость. Четыре дня спустя сюда пришли основные силы Пугачёва и завязали осадные бои с засевшим в крепости гарнизоном. Через две недели, защитники крепости, исчерпав возможности дальнейшего сопротивления, капитулировали. Пугачев нацелился на Казань, куда недавно начальником гарнизона был направлен кузен Потемкина, недавно пожалованный в генерал-майоры – Павел Потемкин.

В середине лета, навстречу Пугачёву вышел отряд под командованием полковника Толстого, но и его одолели пугачевцы. Двенадцатого июля, штурмуя предместья и основные районы Казани, мятежники взяли город. Оставшийся в городе гарнизон, заперся в казанском кремле и приготовился к осаде. В городе начался сильный пожар, огонь неумолимо подбирался к кремлю. Но тут, Пугачёв, получив известие о приближении войск генерала Михельсона, вывел свои отряды из горящего города.

Государыня, получив пренеприятнейшее известие о пожаре в Казани, была повержена в тяжелейшее состояние духа. Семь лет назад, посетив сей город, она оставила там частицу своего сердца. Она всегда с восторгом и благодарностью вспоминала, как ее встречал многонациональный казанский народ. Теперь же, благодаря нерадивости, медлительности и нерешительности генерал-поручика, князя Федора Щербатова, еще и награжденного Георгиевским крестом, было сожжено две трети огромного города: из почти трех тысяч домов осталось лишь восемьсот десять. Погибло около тысячи жителей. Императрица всекрайне гневалась. Захар Чернышев доложил, что самозванец Емелька ускользнул от преследования. Распоряжения генерал-поручика князя Щербатова ему неизвестны; непонятно зачем тот направился к Оренбургу, такожде неизвестно куда девались набранные дворянством эскадроны и малороссийские казаки.

– Как посмел сей генерал Щербатов, оставить местных губернаторов «самим действовать к водворению порядка»? Императрица цитировала слова Щербатова с издевкой. – Зачем ему надобно было бросить Казань и идти на Оренбург к князю Голицыну?

– Не ведаю, государыня, – отвечал Захар Чернышев, хмуря брови и морща лоб.

Государыня кривила губы, метала злой взгляд в пространство.

– А Пугачев не дурак, – говорила она язвительно, – сумел скрыться от преследования Ивана Михельсона и, знай, собирает себе новых бунтовщиков. Теперь все Поволжье заполнено мятежниками!

– Государыня, следует князя Щербатова отрешить от командования и немедля послать достойного военачальника, – прозвучал решительный голос Потемкина. Екатерина согласно кивнула.

– Мало того, – сердито добавила она, – несмотря на его прежние турецкие заслуги, я отставлю сего героя от службы с запрещением жить в двух столицах. Видеть его не желаю! А вас, господа, я более не держу, прошу вас поупражняться о мерах, которые помогут скорее взять главного мятежника.

Все молча, понурившись, вышли. Остался токмо Потемкин.

Екатерина в великом раздражении ходила по кабинету, заворачивая и разворачивая свои широкие кружевные рукава робы, пока Потемкин не взял ее за руку и не усадил рядом с собой. Успокоив ее, он принялся настойчиво советовать ей назначить новым главнокомандующим опального генерал-аншефа, Петра Ивановича Панина.

Екатерина молчала. Не любила она оного генерала, погубившего шесть тысяч солдат при взятии городишка Бендеры. Буде был там Суворов или Алексей Орлов, потерь таковых бы не случилось… На собравшемся через два дня Государственном Совете, императрица не приняла оправданий Щербатова, он был уволен со службы и выдворен с обеих столиц.

Потемкин же в оное трудное время, порадовал государыню своей неуемной энергией и распорядительностью. По ее просьбе он подготовил рескрипт князю Голицыну Петру Михайловичу о принятии командования от князя Щербатова. Григорий Александрович Потемкин собирал полки, дислоцированные в соседственных губерниях для переброски против пугачевских войск. Мятеж, однако, коий считали подавленным, к большому негодованию императрицы, разгорался с новой силой.

* * *

Григорий Потемкин и князь Григорий Орлов сидели за столом, разговаривая об ушедшем в мир иной друге Бибикове и об оде на его смерть подпоручика лейб-гвардии Преображенского полка Гаврилы Державина. Вошла императрица, дотоле пребывавшая в своей опочивальне. Они встали. Екатерина с удивлением взглянула на обоих бывших друзей: их давненько не можно было заметить вместе.

– Об чем ведете беседу? – спросила она, усаживаясь рядом с Потемкиным.

– Сожалеем об смерти Бибикова, нашего общего друга, – ответил в сильной печали Орлов.

Лицо Екатерины сразу потускнело, сказала с грустью:

– Да, редкий был человек! Не верится, что его более нет. И как разительно отличается от него брат его, Василий Ильич.

– Василий Бибиков – законодатель мод, на уме коего токмо щегольство, теперь он такожде в великой горести, – заметил Орлов.

Потемкин усмехнулся:

– Помню, перед самой поездкой на театр военных действий с турками, встретил я нашего камергера Василия Бибикова в императорской приемной. Все придворные токмо на него и глазели.

Потемкин намеренно сделал паузу. И Екатерина и Орлов внимательно слушали и с интересом ждали продолжения. Григорий Александрович уж хотел продолжить свой анекдот, но императрица вдруг весело рассмеялась:

– Ах, да! Помню, помню! – замахала она рукой. – На нем был суконный красный кафтан, шитый золотом. Весьма красивый кафтан, ни у кого подобного не было!

– Не было… Вот все и таращились, – заметил Потемкин с усмешкой.

– Да, но каковой из него учинился управитель придворного театра! – заметила императрица. – Он, вестимо, не похож ничем на брата. Но тоже хорош!

Мужчины переглянулись.

– Да, уж, Ваше Величество: и он, и друг его Сумароков, помешаны на театре, – отметил Орлов с улыбкой.

Заговорили о том, что жена Бибикова, Анастасия Семеновна, находится в крайнем горе и ни за что не соглашалась на просьбу дворянства Казани захоронить его в их городе.

Тело Бибикова уже перевезли в его костромское имение в Борщовку. Екатерина объявила о желании ехать на похороны, но недомогание не позволило: ее подташнивало и знобило.

Императрица повелела провести расследование касательно необычайно быстрой смерти Бибикова. Через неделю она вместе с Потемкиным выслушала доклад по оному делу. Из следственного заключения следовало, что чрезвычайное напряжение последних четырех месяцев ослабили его здоровье, однако, узнав о победе под Бердою и освобождении Оренбурга, он выехал туда из Казани. Почувствовав себя худо, остановился в Бугульме, где и умер.

Следствие подозревало отравление его агентом польских конфедератов, хотя официально причиной смерти назвали холеру.

Екатерина рвала и метала: примерно ей отмстили поляки!

Потемкин протянул лист бумаги императрице.

– Вот, государыня-матушка, извольте посмотреть оду поручика Державина на смерть своего друга Бибикова.

Екатерина приняла бумагу, но тут же вернула.

– Григорий Александрович, прочтите сами. Не имею при себе окуляров.

Потемкин, прочистив горло, прочел торжественно:

«Он был искусный вождь во брани,

Совета муж, любитель муз,

Отечества подпора тверда,

Блюститель веры, правды, друг;

Екатериной чтим за службу,

За здравый ум, за добродетель,

За искренность души его.

Он умер, трон обороняя. (Тут Екатерина не сдержала слез.)

Стой, путник! Стой благоговейно.

Здесь Бибикова прах сокрыт».

– Григорий Александрович, – сказала императрица, утирая слезы, – передайте своему другу, пииту Державину, благодарность от меня за сию оду. Все здесь он правильно написал! Истинно: Александр Ильич умер, трон обороняя.

* * *

Под давлением Потемкина, императрица Екатерина Алексеевна все-таки дала ему записку для генерал-прокурора Вяземского. Стало быть, пятого мая, Потемкин впервые присутствовал на заседании Совета. Никита Панин, Кирилл Разумовский, Захар Чернышев, двое Голицыных – фельдмаршал и вице канцлер, Григорий Орлов, Иван Чернышев, Александр Вяземский, все они – чины первого и второго класса, были недовольны появлением в Совете Потемкина, имевшего чин 3-го класса. Сие было из ряда вон выходящее назначение и говорило о слишком быстром возвышении нового фаворита.

Потемкин, по всеобщему мнению придворных, слишком возвысился, став самым могущественным вельможей в государстве. Основным его занятием было готовить и отправлять на турецкий фронт подкрепления главнокомандующему армией, графу Румянцеву, много времени уделял он руководству в борьбе против Емельяна Пугачева, а такожде, по повелению государыни, зачал уничтожение Запорожской Сечи. Проводя часто время вместе с императрицей, они увлеченно обдумывали «Греческий прожект», который являл собой план освобождения христиан на Балканах и, помимо того мыслили о создании на месте Молдавии и Валахии нового христианского государства – Дакии, а такожде полном освобождении Греции от османов. Но Екатерину, как всякую влюбленную женщину, вестимо, более всего волновали их любовные отношения.

Освободившись от всяких встреч и провожаний в Царском Селе, Екатерина ближе к обеду прошла в покои Потемкина. Утром он прислал записку, что будет валяться в постели полдня. Забеспокоившись, что он паки не здоров, Екатерина положила проведать его. Не найдя его в спальне, Екатерина сердито размышляла: «Ужели вздумал обманывать меня?» Сев тут же у его кровати за широкий стол, она быстро настрочила:

«Я ужасно как с тобою браниться хочу. Я пришла тебя будить, а не то, чтоб спал, и в комнате тебя нету. И так вижу, что токмо для того сон на себя всклепал, чтоб бежать от меня. В городе, по крайней мере, бывало, сидишь у меня, хотя после обеда с нуждою несколько, по усильной моей прозьбе, или вечеру; а здесь лишь набегом. Гаур, казак, москов. Побываешь и всячески спешишь бежать. Ей-ей, отвадишь меня желать с тобою быть – самый Князь Орлов. Ну добро, естьли одиножды принудишь меня переломить жадное мое желанье быть с тобою, право, холоднее буду. Сему смеяться станешь, но, право, мне не смешно видеть, что скучаешь быть со мною и что тебе везде нужнее быть, окроме у меня.

Гяур, москов, казак. Казак, москов, сукин сын и все на свете брани, а ласки ни одной нету. Я пошлю по Баура».

Недавно Григорий Александрович взревновал ее к высокому и статному инженер генерал-поручику Федору Вильгельмовичу Бауру, герою турецкой войны. Швед по происхождению, генерал-поручик был учен, любезен и весьма остроумен, посему часто приглашаем ею к высочайшему столу. Что ж, пусть знает Григорий, что на нем свет клином не сошелся. А Орлова упомянула в записке, понеже еще в своей Исповеди она объяснила ему разлад с Григорием Григорьевичем тем, что тот «заскучал» с ней. Окинув печальными глазами его опочивальню, она вернулась к себе. Через минуту к ней ввалился князь Григорий Орлов. Красное разъяренное его лицо и шея были покрыты белыми пятнами. Такового Орлова Екатерина не видела за все десять их совместных лет. Он устроил ей сцену настолько тяжелую, что Екатерина была близка к обмороку. Она даже боялась, что тот ударит ее. Видно было, что несмотря ни на что, сей человек все-таки надеялся, что Екатерина вернется к нему, а теперь, когда она так резко возвышает Потемкина, сделав его членом Совета, он потерял всякую надежду. Вспыльчивый и прямой Орлов, не выдержав, все высказал ей.

К вечеру все прояснилось: стало быть, оказалось, что Григорий Потемкин шел к ней, но встретился с разъяренным князем Орловым, коий узнал, что новый фаворит теперь в Военном департаменте и по чину выше даже его друга Захара Чернышева. Затеяв перепалку, князь обвинил Потемкина в том, что тот выпрашивает у императрицы чин фельдмаршала, что, вестимо, было его выдумкой. Обо всем том, Григорий Александрович вечером того же дня отписал императрице. Она не замедлила ответить. Называя князя Орлова сумасбродом, она старалась успокоить обиженного им Потемкина:

«Конец Вашего письма довольно доказывает противоречие в словах сумасброда. Получа единого чина, который сам собою миновать Вас никак не мог, не могла я скучать прозьбами о чинах. И Вы чины просить не могли, ибо Вы уже имели степень, выше которой лишь два чина. Один Вам дан, а другого – я и не помню, чтоб Вы просили, ибо Вы столько же, как и я, знали и имели принципи мои, но эта дурная голова слагает и разлагает фразы по своей фантазии, он берет от одной фразы слово и прикладывает его к другой. Оное случалось у меня с ним сотни раз, и не сомневаюсь, что вы и многие другие это замечали, и, может быть, что такожде в ту минуту, когда он взбешен, у него зло на уме, и, не будучи в состоянии обрести равновесие, он кипит от ярости, и возможно, что его на оное подбили другие. Я надеюсь, что вы уже имеете известия об особе, растерявшейся вчера во время скучного разговора, коий вы вытерпели. Прощайте, мой друг. Будьте здоровы. Мне очень досадно, что вас встревожил сумасброд».

Ночь Екатерина, обдумывая происшедшее: вестимо, теперь, когда Потемкин стал вице-президентом Военной коллегии, он становился в положение начальника по отношению к генерал-фельдцейхмейстеру армии, коим являлся Светлейший князь Григорий Орлов. Вестимо, ему не могло оное понравится!

Екатерина с трудом заснула под утро. Проснувшись, сразу вспомнила объяснение с Орловым и настроение сразу испортилось. Не хотелось вставать с постели, чувствовала себя совсем больной. Перекусихина и так, и эдак уговаривала ее подняться, забыть выходку вспыльчивого, но зато отходчивого князя Орлова. В десять часов вдруг Королева принесла записку от своего двоюродного брата. Князь Орлов сообщал, что уезжает. Через два часа, вполне остывший опосля вчерашнего бурного объяснения с императрицей, совершенно спокойный, он явился просить увольнение, о чем Екатерина радостно сразу же известила своего любимца через шталмейстера Льва Нарышкина:

«Сумасброд прислал сказать мне, что он уезжает, и действительно пришел ко мне проститься. Я велела обер-шталмейстеру послать вам эту записку, как токмо он уедет. Он едет в город. Я не хотела ему в том противоречить, так как он хочет остаться там лишь на короткий срок и там будет легче с ним справиться. Он удручен и подавлен и показался мне более спокойным. Я весьма довольна, что он уехал отсюда. Добрый вечер, мой друг, завтра пришлите сказать мне, как вы себя чувствуете. Я очень скучаю без вас».

* * *

Весьма большой неприятностью для Екатерины стала просьба адмирала Спиридова об отставке. Ссылаясь на усталость и нездоровье, он просился на покой. Екатерина понимала: адмирал был обижен, что в основном все лавры получил граф Алексей Орлов, хотя, понятно, именно Спиридов был тем самым главным командующим, который планировал и осуществлял нападение на вражеский флот. Но не могла же она наградить двух человек, как главного победителя. Сие невозможно. Екатерина еще не подписала приказ о его отставке, чая, что он изменит свое решение. Окроме того, она всячески старалась активно использовать его. Намедни просила генерала Потемкина спросить у адмирала, много ли греки получали во флоте в виде жалованья и провианта. Сражавшиеся против своих угнетателей греки поступали на русскую службу, и, решив не испытывать судьбу, дабы не попасть под репрессию турок, они через Алексея Орлова подавали прошения о переселении в Россию.

Императрица выспрашивала у Сприридова, каковые доходы будут достаточны для жизни новых поданных. Посоветовавшись с Потемкиным, она решила расселить греков в Керчи и Еникале, отошедших России по мирному договору, такожде по городам и крепостям Азовской губернии. Азовскому губернатору Василию Алексеевичу Черткову был направлен от Потемкина ордер с указанием: принять под Всемилостивейшие Ее Величества покров всех служивших в войсках греков вместе с их фамилиями. Постепенно юг страны, Новороссия населялась христианским миром, особливо, армянами и греками. Императрица как раз рассматривала бумаги, касательно Новороссийских дел, как вдруг, открылась дверь: в комнату входил Григорий Потемкин, что-то грызя, кажется, яблоко. Екатерина автоматически поднялась навстречу. Пухлые губы Григория плотно сжаты, зубы жуют, глаз смотрит весело. Ее огромный Циклоп склоняется, целует руку и щеку. Ни слова не говоря, удобно усаживается и устремляет на нее пристальный взгляд. Екатерине хочется подойти, сесть рядом, прижаться к нему, поцеловать, но тот спокойно надкусывает огромное яблоко и медленно разворачивает карту на низком столе у дивана.

– Что же мы будем иметь от оной турецкой войны? – деловито любопытствует ее любимец, разглядывая карту, хотя прекрасно знал о дивидендах шестилетней войны.

Екатерина смеется:

– Вы же знаете, Григорий Александрович, не хуже меня!

– Что я ведаю? – ответил тот невозмутимо. – Знаю, что провозглашена теперь независимость Крымского ханства, кубанских татар от Османской империи, такожде, как и от Российской империи. Сие я знаю. Да, еще то, что Россия передает «татарской нации» города и земли, отвоеванные русскими солдатами в Крыму и на Кубани, а такожде земли между Бугом и Днестром до польской границы и территорию, ограниченную реками Бердою и Днестром. А что же Россия имеет?

Екатерина, как на экзаменационной поверке, облизнув вмиг пересохшие губы, ответствовала:

– Россия присоединяет город Керчь, крепость Еникале, а такожде форпосты на Черном море – Азов и Кинбурн. Контрибуцию в четыре с половиной миллиона рублев. Жаль токмо, что крепость Очаков и ее уезд остаются во владении Турции. Хотя, поставленные в безвыходное положение турки, могли бы на большее согласиться.

– Жаль, жаль… Могли бы, вестимо! – сверкнул глаз Потемкина. – Однако, и то правда, что нам все крайне нужны войска здесь. Колико же можно позволять мнимому императору Пугачеву разгуливать по матушке-России? – он ободряюще взглянул на Екатерину. – Решение твое смягчить условия Кучук-Кайнарджийского мирного договора есть весьма и весьма премудрое решение.

Екатерина незаметно перевела дух:

– Чаю, так оно и есть. Радует, что наши русские торговые корабли теперь смогут пользоваться на Черном море теми же привилегиями, что и французские, и аглицкие. Опричь того, за Россией признается право защиты и покровительства христиан в Дунайских княжествах. Спасибо, сей пункт нам подсказал наш дипломат Алексей Михайлович Обресков.

– Да, Обресков – голова! – согласился Потемкин.

Он встал. Расставив ноги и, сунув руки в карманы, он смотрел на карту с высоты своего роста.

– Ну, что ж, – сказал он, помолчав, – однако, не густо. Но, по меньшей мере, знатно, что Россия получила право иметь свой флот на Черном море, хоть и без пушек, и право проходить через Босфор и Дарданеллы. Сие ужо кое-что… А мы, государыня-матушка, – он повернулся к ней лицом, – еще поупражняемся над тем, дабы весь Крым забрать себе, да и турок со временем разгромить и Константинополь вновь учинить христианским.

Слова сии Потемкин говорил твердо, безапелляционно и так уверенно, что императрица бросилась его обнимать и целовать.

– Господи, Григорий Александрович! Неужто, сии твои намерения с Крымом и Греческим прожектом когда-либо сбудутся!

Потемкин посмотрел на нее свысока.

– Наивяще! – ответствовал он с задором. – Однако, я думаю, что мир с ними будет непродолжителен, понеже туркам он невыгоден. Они будут строить нам всяческие хитроумные козни и препоны.

Екатерина Алексеевна села за стол, молвила невесело:

– Не сумлеваюсь: и с контрибуцией будут морочить голову, и наши корабли будут задерживать или не пропускать через пролив. Худо еще и то, что мы согласились на то, чтоб татары признавали духовную власть турецкого султана, как главы мусульман. Сия власть даст султану оказывать на татар немалое влияние.

Потемкин, желая рассеять ее печаль, бодро сказал:

– Время покажет. Да не боись, зоренька! Мы себя в обиду не дадим ни туркам, ни татарам. Все сложится не худо, поверь, я же с тобой!

Екатерина, обратив на него нежный взгляд, с благодарностью молвила:

– Я верю тебе, миленький. И думаю назначить тебя генерал-губернатором тех земель. Новороссийским губернатором.

Потемкин заулыбался. Ни слова не говоря, подошед, он схватил и закружил, заверещавшую государыню. Поставив ее, по ее визжащим настоятельным просьбам, важно сказал:

– Потемкин – губернатор Новороссии – правильное назначение! Ты об том не пожалеешь, государыня-матушка!

«Боже, ну и силищи в нем! – восхищенно думала Екатерина, оправляя пышное платье. – Таковую не легкую, кружил, аки перышко!».

– Знаю твою ревность ко мне и отечеству, мой милый, и в том не сумлеваюсь! – ответствовала она, горячо обнимая его.

Тридцать первого мая Потемкин был назначен генерал-губернатором Новороссийской губернии, а шестого июня, в день, когда князь Григорий Орлов получил официальное увольнение в отпуск, Захар Чернышев объявил Военной коллегии Высочайшее повеление, дабы Григорий Александрович Потемкин был зачислен в штатный воинский армейский список.

Вступив в Государственный Совет, новый фаворит, быстро вникнув дела внутренней и внешней политики, разобрался и во взаимоотношениях среди членов Совета. В короткое время, к вящему неприятию Орловых и Чернышевых, он взял бразды правления в свои руки. Такожде, он, весьма скоро, положил себе убрать из своего ведомства Алексея Орлова и Захара Чернышева, поскольку считал их своими соперниками на государственной службе и ревновал, что они в ближнем окружении императрицы. О своих намерениях он не стеснялся делиться с императрицей, повергая ее тем самым в глубокую дешперацию. Но и награда Екатерине от новоиспеченного сенатора была так велика, что она не скупилась на слова благодарности не токмо устно, но и письменно. Потемкин уже привык к запискам своей императрицы, и ожидал их с нетерпением.

Записки императрицы:

Князь Орлов никак не уезжает. Сегодни уверил, что едет отсель завтра.

* * *

Веселая и благосклонная ко всем Екатерина целыми днями токмо и думала, что о Потемкине, как вдруг получила от него записку, что за три дня, кои они не виделись, она к нему переменилась, ему о том сказывала известная всем дама. Екатерину, как холодной водой облили: видимо, Григорий паки приревновал ее к графу Федору Орлову, потому как она с ним намедни разговаривала. Она схватилась за спасительное перо:

«Нет, Гришенька, статься не может, чтоб я переменилась к тебе.

Отдавай сам себе справедливость: после тебя можно ли кого любить. Я думаю, что тебе подобного нету и на всех плевать. Напрасно ветреная баба меня по себе судит. Как бы то ни было, но сердце мое постоянно. И еще более тебе скажу: я перемену всякую не люблю. Когда вы лучше узнаете меня, вы будете уважать меня, ибо, клянусь вам, что я достойна уважения. Я чрезвычайно правдива, люблю правду, ненавижу перемены, я ужасно страдала в течение двух лет, обожгла себе пальцы, я к этому больше не вернусь. Сейчас мне вполне хорошо: мое сердце, мой ум и мое тщеславие одинаково довольны вами. Чего мне желать лучшего? Я вполне довольна. Если же вы будете продолжать тревожиться сплетнями кумушек, то знаете, что я сделаю? Я запрусь в своей комнате и не буду видеть никого, кроме вас. Естьли нужно, я смогу принять чрезвычайные меры и люблю вас больше самой себя».

На вечер она назначила ему свидание. Григорий оставался у нее до утра. Днем счастливая Екатерина писала ему:

«Миленький, какой ты вздор говорил вчерась. Я и сегодня еще смеюсь твоим речам. Какие счастливые часы я с тобою провожу. Часа с четыре вместе проводим, а скуки на уме нет, и всегда расстаюсь чрез силы и нехотя. Голубчик мой дорогой, я Вас чрезвычайно люблю, и хорош, и умен, и весел, и забавен; и до всего света нужды нету, когда с тобою сижу. Я отроду так счастлива не была, как с тобою. Хочется часто скрыть от тебя внутреннее чувство, но сердце мое обыкновенно пробалтывает страсть. Знатно, что полно налито и оттого проливается. Я к тебе не писала давеча для того, что поздно встала, да и сам будешь на дневанье.

Прощай, брат, веди себя при людях умненько и так, дабы прямо никто сказать не мог, чего у нас на уме, чего нету. Мне ужасно как весело немножко пофинтарничать».

* * *

За Волгой в то же время, Емельян Пугачев, воспользовавшись несогласованностью действий генералов, прорывался из Уральских гор и двигался к Волге. Сообщение сие, вестимо, не радовало.

– Гриша, как страшно! – обратилась к Потемкину чуть ли не со слезами, Екатерина.

– Чего страшно? – переспросил граф, не поднимая головы от стола.

– Ведь их, крестьян, мильоны!

Потемкин, сосредоточенно созерцавший карту, повернулся к ней. Растерянный вид Екатерины заставил его подойти, обнять ее.

– Одолеем мы их, не волнуйся, – сказал он сердитым голосом. – Поставим на место! Скорее надо кончать с турками, подписать какой-никакой мир и войска с юга направить на нашего донского смельчака, Емельку. Очень хочется посмотреть, что он из себя представляет…

Екатерина, обмакнув слезы, поведала:

– Сказывают, бороду и усы носит, и серьгу в ухе. Совсем не похож на Петра Третьего. Мнимая княжна Тараканова, вообрази, утверждает, что он ее брат. Боже, каковые есть врали на белом свете! Сколько бед они натворили! – сетовала она сокрушенно.

Потемкин грузно разместился на диване.

– Ну, что? Я слыхивал – генерал Христенек прибыл с донесением о самозванке…

– О, да, вот донесение, – императрица быстро нашла и подала ему бумагу. – Гишпанский граф де Рибас, коего граф Орлов взял себе на службу, и генерал Христинек не зря поработали: обнаружили местонахождение нашей самозванки и вскоре возьмут ее обманом.

– Стало быть, осталось изловить ее! Я бы наградил похитителей изрядно!

– Согласна! Но, каков, как всегда, граф Алексей Григорьевич Орлов, везде успевает!

– Посмотрим, что она нам поведает по прибытии сюда.

– Надеюсь, граф сумеет ее вскорости изловить. А уж потом подробно, по прибытии расскажет о сей мнимой княжне все, что узнает.

Потемкин, внимательно дочитав бумагу, возмущенно всплеснул руками:

– Ну, Тараканова! Авантьюиристы, без вранья, никак не могут жить…

– Да, – подхватила его возмущенный тон Екатерина, – но как они, при помощи своего вранья, голову морочат простому люду! Так морочат, что крестьянский и работный народ привечают злодея Пугачева с колокольными звонами, благословением деревенских батюшек и хлебом-солью. Убивают своих помещиков и их приказчиков, вешают местных чиновников, жгут поместья, разбивают магазины и лавки. А теперь прямая угроза Москве, они уже орудуют в приграничных с московской губернией краях. Поди, и на Москву решатся пойти.

Потемкин побарабанил пальцами по ручке сиденья:

– До того не допустим! – сказал он решительно. – А с деревенских батюшек спросим. Не пускаешь меня, зоренька, в поход на оного злодея. А зря! Не было б его уже на свете.

Екатерина несогласно поджала губы:

– Нет уж, Гришефишенька! Береженного всяк бережет, не береженного лихо стережет! Указ, как ты пожелал, на выступление против самозванца генерал-аншефа Петра Панина готов. Пусть едет, повоюет противу пугачевцев. А ты мне здесь нужон!

Потемкин удивленно и вместе с тем удовлетворенно кивнул, дескать, все-таки Екатерина послушала его совета и правильно сделала:

– Петр Иванович, чаю, сумеет поймать разбойника, и мыслю, скоро! – сказал он уверенно.

– Пожалуй. А тебе, свет моих очей, надобно быть при мне. Кто иной мне поможет выстоять в таковое трудное время? Кто подскажет, посоветует бескорыстно? Токмо ты, сокол мой! Ради твоего присутствия при мне, я даже согласилась на противного мне Петра Панина. Еще и наделила его чрезвычайными полномочиями. Но что делать! Зато ты будешь со мной. Думаю, по твоему совету, вызвать с турецкой границы и генерал-поручика Александра Суворова.

– Что же генерал-поручик Федор Щербатов? Окончательно изгнан?

Екатерина изогнула бровь:

– Изгнан, не хочу и говорить об нем.

– Не худо было бы, государыня-матушка, учинить таковые же действия со стороны правительственных войск, каковые себе дозволяет Емелька Пугачев и его оборванцы.

– Что ты имеешь в виду?

– А что они делают с дворянством? Известно что: вешают и расстреливают. Вот и нам следует следовать их примеру. Авось, хоть сие устрашит сию голь беспортковую…

– Стало быть, ты полагаешь, оное поможет их усмирить?

– Не знаю, не ведаю, но более ничего мне в голову не приходит…

* * *

В Санкт-Петербург от фельдмаршала Петра Румянцева продолжали поступать победные сообщения: к концу апреля генералы Каменский и Суворов переправились через Дунай и очистили от турок Добруджу. Соединившись второго июня у Базаржика, они двинулись к Шумле.

В середине июня пришла благая весть: на турецком фронте генералы Каменский и Суворов, подойдя к Шумпле, осадили ее. Девятого июня, перейдя на левый берег Дуная, к ним присоединились основные силы во главе с генерал-фельдмаршалом Румянцевым.

Генерал-поручик Суворов паки отличился, теперь – под Козлуджей. Екатерина была в восторге от его военных удач: имея всего восемь тысяч человек, он смело атаковал 40-тысячный авангард турецкой армии. Как ей объяснил Григорий Потемкин, сей генерал учел, что сильный ливень промочил патроны у турецких солдат, носивших их в карманах за неимением кожаных подсумок, так, что их ружья не могли стрелять.

В тот самый день генерал-поручик граф Иван Петрович Салтыков нанес поражение противнику при Туртукае, генерал-фельдмаршал граф Петр Румянцев продолжал наступление на Шумлу, где уже находился бригадир Заборовский. Участь всей войны решил отряд бригадира Заборовского у Чалыкивака, на отрезке сообщений между Шумлой и Константинополем. Во вражеском гарнизоне началась паника, поднялся мятеж, коий визирь усмирил, но сам принял решение далее не сопротивляться. Войско Румянцева заперло Верховного визиря с двухсот тысячной армией в котле и перерезало ему все пути к Адрианополю, открыв тем самым путь на турецкую столицу. Русские захватили сто семь знамен и значков, тридцать орудий. Убитых турок на месте насчитали тысяча двести, пленных не брали. Русские потеряли двести девять солдат. Турки, вестимо, были потрясены. Как же тут Порта всполошилась, как запросила мира!

Когда моральный дух янычар был сломлен окончательно, и началось повальное бегство турок и татар, великий визирь Силахдар Мехмед-паша признал поражение и согласился на все условия победителей. Но на сей раз, Главнокомандующий русских войск не пошел на их уловки, заявив, что будет громить их до тех пор, пока не получит в собственные руки, подписанные турками документы мирного договора. Перепуганные турки сразу же сели за стол переговоров. В их столицу, к султану Абдул-Гамиду Первому, не успевали отъезжать курьеры с депешами. Сначала Силахдар Мехмед-паша предложил фельдмаршалу Румянцеву перемирие, на что непреклонный Главнокомандующий ответил:

«О конгрессе, а еще менее о перемирии, я не могу и не хочу слышать… Ваше сиятельство знает нашу последнюю волю: есть ли хотите мириться, пришлите полномочных, дабы заключить, а не трактовать главнейшие артикулы, о коих уж столько много толковано было. Доколе сии главнейшие артикулы не утверждены будут, действия оружия нашего никак не перестанут».

Таким образом, дабы избежать дальнейшего бомбардирования русскими, пятого июня в деревню Кучук-Кайнарджи, где находилась главная квартира Главнокомандующего графа Петра Румянцева, прибыли турецкие полномочные. Переговоры начались.

* * *

После того как Потемкин сумел склонить Екатерину на тайное венчание, он как с ума сошел. В каждом мужчине он видел соперника, коего ему хотелось непременно убить на месте, ежели окажется, что у него есть виды на императрицу. Уходя однажды поздно ночью, он так и пригрозил на выходе, что никого не пощадит, коли кто вздумает на нее взглянуть инако, нежели не как на государыню. Екатерина и рта не успела открыть, как он исчез за дверью. С трудом уснув, утром она ему отписала:

«Bonjour, mon coeur! Comment Vous portes Vous? Миленький, как тебе не стыдно. Какая тебе нужда сказать, что жив не останется тот, кто место твое займет. Похоже ли на дело, чтоб ты страхом захотел приневолить сердце. Самый мерзкий способ сей непохож вовсе на твой образ мысли, в котором нигде лихо не обитает. А тут бы одна амбиция, а не любовь, действовала. Но вычерни сии строки и истреби о том и мысли, ибо все это пустошь. Похоже на сказку, что у мужика жена плакала, когда муж на стену повесил топор, что сорвется и убьет дитятю, которого на свете не было и быть не могло, ибо им по сту лет было. Не печалься. Скорее ты мною скучишь, нежели я. Как бы то ни было, я приветлива и постоянного сложения, и привычка и дружба более и более любовь во мне подкрепляют. Вы не отдаете себе справедливости, ибо вы сами – истинная сладость. Вы милы чрезвычайно.

Признаться надобно, что и в самом твоем опасеньи есть нежность. Но опасаться тебе причины никакой нету. Равного тебе нету. Я с дураком пальцы обожгла. И к тому я жестоко опасалась, чтоб привычка к нему не зделала мне из двух одно: или навек безщастна, или же не укротила мой век. А естьли б еще год остался и ты б не приехал, или б при приезде я б тебя не нашла, как желалось, я б статься могла, чтоб привыкла, и привычка взяла бы место, тебе по склонности изготовленное. Теперь читай в душе и в сердце моем. Я всячески тебе чистосердечно их открываю, и естьли ты сие не чувствуешь и не видишь, то недостоен будешь той великой страсти, которую произвел во мне за пожданье. Право, крупно тебя люблю. Сам смотри. Да просим покорно нам платить такой же монетою, а то весьма много слез и грусти внутренной и наружной будет. Мы же, когда ото всей души любим, жестоко нежны бываем. Изволь нежность нашу удовольствовать нежностью же, а ни чем иным. Вот Вам письмецо не короткое. Будет ли Вам так приятно читать, как мне писать было, не ведаю».

Окончательно положив венчаться, Екатерина и Григорий стали рассуждать о месте своего венчания. Григорий настоял провести сей обряд в храме Святого Сампсония на Выборгской стороне Петербурга. Венчать по желанию Екатерины должон был ее духовник Иван Панфилов. На венчание приглашалось всего три человека: верная подруга Екатерины – Мария Саввишна Перекусихина, часто сопровождающий Екатерину в дороге, сподвижник в ее восшествии на престол, человек крутого нрава, камергер Евграф Александрович Чертков и племянник Потемкина, Александр Николаевич Самойлов. Все они дали слово чести не разглашать тайну.

К счастью, за два дня до венчания, Орловых не оказалось в городе и Екатерина, почувствовав себя свободнее, занялась подготовкой к нему. Детально обдумывая все мелочи касательно венчания, Екатерина положила добираться к храму на шлюпке. Поколику церковь Святого Сампсония стояла в отдаленной части города, на берегу Большой Невки, и, дабы добраться туда, надобно было пересечь Неву до Малой Невки, то удобнее всего была шлюпка с отборными гребцами. Таковая шлюпка полагалась фельдмаршалу князю Александру Михайловичу Голицыну, как главнокомандующему столицы. Екатерина велела ее приготовить супротив Сиверса пристани. Восьмое июня такожде являлось днем поминовения Полтавской битвы. Екатерина отправилась в Петергоф на Божественную литургию. Потемкин, распоряжавшийся в военном ведомстве, испросил о пушечном салюте, но Екатерина отклонила его на сей раз, дабы не смущать шведов накануне встречи с их королем Густавом Третьим. По окончании службы, императрица в тот памятный день принимала поздравления и жаловала к руке придворных, генералитет, чужестранных министров. Затем, вместе с Потемкиным направилась на торжественный обед с офицерами гвардейского Измайловского полка, понеже их полковой праздник приходился как раз на Пасху. После обеда, они вернулись в Екатерингоф на шлюпках в Летний дворец. Екатерина волновалась: до венчания оставалось совсем немного времени.

Пристань Сиверса находилась на набережной реки Фонтанки, бывшей границей города. На Фонтанку выходил боковым фасадом Летний дворец, в коем тем летом иногда жила императрица. Перед выездом они целый час сидели в обнимку рядком и, глядя друг другу в глаза, клялись в вечной любви.

– Ты никогда не изменишь мне? – пытливо неоднократно вопрошала она его.

– Я тебя никогда не предам, – следовало в ответ твердое обещание.

Поздно вечером на Выборгской стороне в церкви Святого Сампсония Странноприимца состоялось их тайное венчание. Знаменательный день венчания, восьмого июня 1774 года, как и ожидала Екатерина, стал для нее незабываемым. На следующее утро Потемкин получил маленькую цыдульку:

«Гришенок бесценный, беспримерный и милейший в свете, я тебя чрезвычайно и без памяти люблю, друг милой, цалую и обнимаю душою и телом, муж дорогой».

Через две недели после венчания, благодарная Екатерина, своим указом сделала своего духовника, отца Иоанна Панфилова, членом Святейшего Синода, а позже пожаловала золотым наперсным крестом, осыпанным бриллиантами, на широкой голубой ленте, коий он надевал при богослужении поверх фелони.

Записки императрицы:

18-го июня на Волжский казачий полк из пяти ста человек Ивана Савельева и эскадрон гусар поручика Зимина на правом берегу Терека напали чеченцы и кумыки, их было около трех тысяч, которым русские войска нанесли поражение, захватив три их знамени.

Крымский хан арестовал российского резидента Петра Веселицкого.

* * *

Екатерина и Григорий упражнялись выработкой поправок условий мирного договора с Портой. Турки не желали уступить Еникале и Керчь, посему они оба порешили потребовать у турок уступки Кинбурна и Очакова.

Делая пометки в карте, мрачный Потемкин, высказался:

– Вестимо, они чают, что мы им подарим крепости, кои русские солдаты взяли, не жалея живота своего.

– Чают, да напрасно! Я не Петр Федорович, коий отдал своему идолу Фридриху все, что наша армия завоевала у пруссаков.

Потемкин сморщился, как от зубной боли.

– И вспоминать тошно то бесславное время с императором Петром!

Григорий некоторое время молчал.

– А что значит, матушка, артикулы, кои подчеркнуты линейками, – спросил он, углубившись в карту.

Екатерина заглянула ему через плечо:

– Подчеркнутые означают, что коли зайдет спор об них, то настаивать не стоит. Можно уступить в случае крайности.

Потемкин оторвался от бумаг, повернулся к ней суровым лицом.

– Никаких крайностей граф Румянцев не допустит! Тем паче теперь, когда он перешел Дунай и угрожает Балканам. Корпус одного генерала-поручика Суворова может разогнать турок, даже, мыслю, и без помощи генерала Каменского, – сказал он с непререкаемой уверенностью.

– Дай-то Бог! – молвила императрица, с любовью оглядывая своего любимца, паки склонившегося над картой. Она принялась разглядывать карту с отметками разорительного движения самозванца. Вид сих отметок изрядно раздражал Екатерину. Ей мечталось поскорее изловить его и вытрясти из него душу, заставить держать ответ за пролитую кровь его невинных сограждан. Мало ей было страшной чумы в сердце России! Теперь другая чума по всему Поволжью, и злодей метит идти на Москву! Неужто, сей вожак, враль, и убийца надеется выйти сухим из учиненного им бунта? Не боится казни? Сказывают, Степка Разин безбоязненно шел на эшафот и перенес четвертование без стона и крика. Впрочем, зачем шел, то и нашел!

Почувствовав, что начинается головная боль, она решительно отбросила невеселые мысли. Первая иная мысль пришла о вчерашней беседе с Дидеротом. Познакомившись с ним два месяца назад, Потемкин оценил француза как пытливого, легко воспламеняющегося, «аки вьюноша», философа. Екатерина, обернувшись к Григорию, сообщила:

– Намедни мой именитый гость занимал меня целых два часа. На мой взгляд, он изрядно погрузнел. Ты заметил?

– Мне для того хватило и одного глаза: на государевых-то харчах, опосля их нищенских обедов…

Екатерина, рассмеявшись, поведала:

– Порой, Гришенька, с ним невозможно рядом сидеть. Вдруг его обуяет какая-то мысль, и, дабы пояснить ее мне, начинает в пылу хватать меня за руки так, что у меня потом синяки появляются. Как вам таковое?

Потемкин заломил крутую бровь:

– Мыслю, пора его отослать в родные пенаты, сударыня-государыня. Пусть там он хватает всех, кого вздумает, – сказал угрюмо он, – и синяки пусть там ставит всем подряд, а не здесь…

– Гришешишечка, ну, оное случилось не более двух раз, и мне не было больно.

– Ужели ты думаешь, я не замечаю, как он тебя утомляет и как надоел своими разговорами о высоких материях? – отвечал Потемкин, грызя свои ногти, изредка с укором взглядывая на Екатерину. Та молчала. Потемкин хмыкнул:

– Молчишь? Правильно. Пора ему в путь-дорогу!

– Он и собирается в середине сего месяца.

Потемкин перестал грызть ногти. Вздохнув и раскинув руки на спинке дивана, он удобнее уселся. Настроение его явно улучшилось.

– Ну, слава Богу! – заметил он со своей неизменной иронией. – Стало быть, в скорости, я смогу чаще видеть тебя, моя голубушка!

Привстав и протянув длинные мощные руки, он выхватил Екатерину из кресла и пересадил ее, от неожиданности взвизгнувшую, к себе на колени.

– Фазан мой, ты же знаешь, что волен приходить ко мне, когда тебе вздумается, – нежно молвила, слегка придушенная его объятьями, Екатерина.

Екатерина видела, что мрачное лицо ее любимца переменилось на любезное, стало быть, сейчас она может перерасти в любовную, а она уж потщится разнежить его.

– Гриша, радость моя безбрежная, как же я тебя люблю! – шептала она ему в ухо, прижавшись лицом к лицу, нежно обнимая его за шею.

Григорий сжал ее руку, прижал к своей груди. Стальные его пальцы слегка пережали пальцы Екатерины. Она вскрикнула, схватив другой рукой, потерла пальцы с перстнями.

– Что такое, зоренька? – обеспокоился Потемкин.

Екатерина показала пальцы.

– Гришенька! У тебя железные пальцы! Больно!

Потемкин, подул на них, поцеловал. Шутливо спросил:

– Все? Ушла боль?

Она обняла его за шею.

– Ушла, все прошло. Твои объятья способны излечить у меня и не такие болячки.

– Даже душевные, полагаю? – паки шутил Григорий Александрович.

– Полагаю, да.

Разговаривая, она ласкала его кудри, он целовал ей глаза.

– Ты же знаешь, что более всего я люблю твои глаза, – признавался он. – Знаешь?

– Глаза?

– Да, самые умные и самые добрые, самые голубые и самые глубокие глаза во всей империи.

Екатерина взволнованно, с чувством отвечала:

– Говори… Все, что ты говоришь, любо мне более всего в целом свете.

– Все сказал, что хотел. Ан нет, не все. У тебя еще прекрасные руки. Твои пальцы… – и он принялся целовать каждый из них.

– Гриша, зацеловал, хватит, хватит! Давай, я твои глаза поцелую, – просила Екатерина, с трудом вытягивая свои ладони из его рук.

– Что ж мои? Подумаешь – серые, один – так и совсем незрячий, – отвечал тот пренебрежительно.

– А вот я и его целую, так же, как и зрячий. Он тебя совершенно не портит. Для меня они самые необыкновенные.

Потемкин засмеялся.

– Хорошо, тогда я скажу, что твои – самые… неотразимые.

– Неотразимые? Как сие понимать? – счастливо вопрошала Екатерина.

– Как? Ну, вот зрит тебя человек, матушка моя, будь то человек мужеского пола, али женского, и сразу чувствует: он пойман, не хочет отводить своего взгляда. Вот я бы смотрел бы и смотрел на тебя! А в чем дело? В том, что глаза Ея Величества разят в самое сердце.

Екатерина шутливо отреагировала:

– Ну, не пугай меня, сердце мое, глаза, как глаза…

Протянув руку к низкому столику, она взяла маленькое, с инкрустированной серебряной ручкой зеркало, кокетливо поводила у глаз.

– Глаза, как глаза, – паки резюмировала она. – Мне нет дела, как их другие воспринимают, лишь бы они тебе были любы.

Отложив зеркало, она еще с минуту оглядывала и расцеловывала своего красавца и, наконец, вспомнив, что они с Григорием собирались позировать художнику, поднялась с его колен.

– Пойдемте, милый граф, покажемся нашему художнику. Посмотрим, как он сумел передать наши глаза на полотне.

Она боялась, что Григорий откажется идти, понеже его всякий раз надобно было уговаривать: не хотел Потемкин никакого своего изображения.

Но Потемкин встал, застегнул мундир, который, украшенный Андреевской лентой, демонстрировал его могучую фигуру во всей красе. Екатерина, залюбовавшись, с трудом удержалась, паки не прильнуть к нему.

Григорий несколько раз провел гребнем по волосам и был готов. Обернувшись к ней, весело позвал:

– Что ж, царица сердца моего, пойдем, посмотрим на портрет. Уж не знаю, как мои глаза, но твои никогда никакая кисть не сможет доподлинно передать. Их надо видеть живыми.

В дверях Екатерина остановилась, взяла его за руку, посмотрела на него тем самым неотразимым своим взглядом, молвив:

– Счастье ты мое! За что мне такое счастье!

* * *

Что Потемкин неодолимый ревнивец, Екатерина прочувствовала с первых же дней. Он не спускал с нее глаз, и она остерегалась лишний раз милостиво улыбнуться какому-нибудь более-менее молодому офицеру. Поскольку, увидев таковую, обращенную не к нему улыбку, Потемкин резко отворачивался и начинал грызть ногти.

Его покои находились прямо под спальней Екатерины. Поднимался он к ней в будуар по винтовой лестнице. Хотя они виделись едва ли не ежедневно, они бывало, находясь в соседних комнатах, обменивались письмами. Чаще слова признания писала она, Екатерина. Но и он мало отставал от нее.

На вечеринки Екатерины в Эрмитаже, где собирался узкий круг, он появлялся в халате, надетом на голов тело, плохо прикрывающее ноги и волосатую грудь. Как бы ни было холодно, он носил туфли на босу ногу. В холодное время он иногда набрасывал шубу, повязав голову ярким платком. Его явное презрение к условностям, шокировало и придворных, и щепетильных дипломатов, и, вестимо, императрицу. Но, когда считал нужным или необходимым, Григорий Потемкин одевался в дорогой кафтан или мундир, выказывая хороший вкус. Задумавшись, он часто грыз ногти, что подвигло Екатерину назвать его «Первым Ногтегрызом» империи. И оного ногтегрыза она любила без памяти. Упражняясь бумагами, она прислушивалась к звукам за дверью, с минуты на минуту ожидая прихода своего любимца. Заслышав шаги, она, желая нравиться ему, быстро вскакивала, бросалась к большому зеркалу, поправляла волосы, платье, ожерелье. Словом, прихорашивалась. Войдя, Потемкин, подходил к ручке, целовал в щечку и обыкновенно устало опускался в кресло. С минуту они смотрели друг на друга. Суровый взгляд Потемкина, как всегда, таял от приветливых и умных глаз императрицы.

И сей час он взглянул на императрицу, коя откинувшись в кресле, с улыбкой взирала на него. Григорий ответствовал приветливым взглядом.

– Кстати, государыня-матушка, – обратился он к ней, – сегодни пришло мне в голову: как ведет дело на италийских берегах Алексей Орлов с самозванкой, объявившей себя сестрой Пугачева? С эдакой фамилией – Таракановой?

Екатерина, нахмурив лоб, обратила глаза на стол, заставленный пакетами и письмами. Перебрав несколько конвертов, она вынула последнее письмо Алексея Орлова.

– Вот послание от него, полученное намедни, о мнимой дочери Елизаветы Петровны. Послушай, Гришенька, как граф Орлов изволил описать самозванку, всклепавшей себя дочерью государыни Елизаветы, прочту тебе, послушай:

«Оная женщина росту небольшого, тела весьма сухова, лицом ни бела, ни черна, а глаза имеет большие и открытые, цветом темно-карие и косы, брови темно-русые, а на лице есть и веснушки; говорит хорошо по-французски, по-немецки, немного по-итальянски, разумеет по-английски: думать надобно, что и польский язык знает, токмо никак не отзывается: уверяет о себе, что она арабским и персидским языком весьма хорошо говорит».

Закончив читать, она протянула ему конверт. Спросила:

– Как тебе сей портрет?

Потемкин усмехнулся.

– Портрет авантьюиристки. Достойной ее тараканьей фамилии. Сухая, никакая… Все языки знает, надо же! – молвил он с усмешкой.

– Мне мнится, сия барышня есть та самая, что четыре года назад объявила себя дочерью Франца Первого. Она роскошно жила в Бордо, пользуясь кредитами неискушенных, падких до сенсаций, торговцев. Но австрийская Мария-Терезия не дремала, и вскорости ее схватили и доставили в Брюссель. Тамо ее министр, граф Кобенцель, сумел добиться ее расположения, выудил всю ее подноготную и вскоре выпустил. Возможно, он и надоумил ее прикинуться дочерью покойной русской императрицы. Вот она и возникла спустя три года… Как ты на оное предположение смотришь?

Потемкин заломил бровь.

– Еще четыре года назад! Гениально! Отчего же нет? Коли австрияк Кобенцель так умен, то, может статься, он и учинил таковой удар своему противнику, стало быть, нам. К тому же, удар сей не стоит австриякам никаких сериозных вложений.

Екатерина, подняв указательный палец, молвила:

– То-то и оно, мой миленький! Недаром, вокруг сей Таракановой кружат наши первые враги – поляки. Сказывают, она познакомилась с князем Радзивиллом через влюбленного в нее графа Лимбурга. Он ее обхаживал вначале настойчиво, но затем, когда дела конфедератов стали плохи, охладел. Теперь около нее с трутся два неизвестных поляка.

– Что же происходит в настоящее время? – спросил заинтригованный Потемкин.

Граф Орлов пишет, что он вместе с генералом Христинеком – своим доверенным лицом, было нашли ее, но она внезапно исчезла. Теперь они продолжают разыскивать ее по всей Италии.

– Надо же каковая бестия! – удивленно покачал головой Потемкин. – По всему свету ее люди добрые ищут…

– Но оное известие не все, – устало опустив веки, продолжила Екатерина. – Мне докладывают, что поелику Орловы в опале, граф Алексей может предать меня и, завязав с ней крепкие отношения, объявить ее действительной наследницей русского престола.

Екатерина выжидающе смотрела на фаворита, но ни одна мускула не дрогнула на его лице. Он спокойно смотрел на императрицу.

– Но я не думаю, что он на то покусится. Он не предатель, – сказала она в заключение.

– Я в том не сумлеваюсь тоже, – сдержанно заметил Потемкин. – Кто Богу не грешен, тот и царю не виноват. – Однако, – он встал, в раздумье прошелся по комнате, – посмотрим, что за известия преподнесут нам курьеры в следующий раз, – завершил он свою мысль.

– Да. Поживем, увидим, – согласилась Екатерина. – Не дождусь, однако, когда ее привезут в Петербург.

* * *

Летом, десятого июля, по заключении мира с Турцией, Потемкин был награжден графским достоинством Российской империи «за споспешествование к оном добрыми советами», опричь того «за храбрость и неутомимые труды». Ему была пожалована шпага, осыпанная алмазами, а такожде портрет императрицы «в знак Монаршего благоволения». Ко всем наградам и пожалованиям, коими она осыпала своего любимца тем летом, она такожде пожаловала ему чин генерал-аншефа, но с оговоркой – позволить ему считаться сим чином с началом лета следующего года. Понеже не хотела кривотолков пока еще токмо завершилась война с турками, а вот в грядущем году, когда будут праздновать мирный договор, можно будет огласить производство в генерал-аншефы без кривотолков. Екатерина была рада, что пожаловала своего любимца в подполковники Преображенского полка. Полковником всех гвардейских полков была она сама.

Поминутные мысли о любимом, тем не менее, не мешали ей помнить о делах насущных, особливо о людях, верно служивших ей и отечеству. Она повелела посмертно пожаловать князя Бибикова званием сенатора, наградить орденом Андрея Первозванного, пожаловать его вдове две с половиной тысячи душ в Белоруссии. Не забыла и о детях: старшего сына Павла, произвела в флигель-адъютанты, второго, десятилетнего Александра Бибикова, императрица Екатерина Алексеевна произвела в офицеры гвардии, а дочь Аграфена получила шифр фрейлины.

Вестимо, и граф Потемкин пребывал в наисчастливейшем состоянии. Наконец, он обрел все, чего его душа желала. Или почти все. Самое главное, он сумел взять в свои руки бразды правления государством наравне с императрицей. Самые невероятные свои амбиции он вполне удовлетворил. Он, доподлинно, не токмо фаворит самой всесильной императрицы! Отнюдь! Он теперь член Государственного Совета, вице-президент Военной Коллегии в ранге генерала. Он возведен в графское достоинство. Екатерина наградила его всеми российскими орденами. Благодаря ее заботам он так же получил «Черного Орла» от Пруссии, «Белого Орла» от Польши, «Святого Серафима» из Швеции, «Белого слона» из Дании. Екатерина такожде не замедлила отправить запрос Римскому императору о титуле князя Священно Римской империи для своего любимца. Очень ей хочется, чтоб его называли «Его светлостью», «Светлейшим», поелику он достоин сего звание более других! Впрочем, она так его называет и без разрешения императора Римской империи. Кроме сего светлого титула, она называет его «своим милым сердечком, своим золотым фазаном, милым голубчиком» и, по ее словам, любит больше, нежели себя.

Потемкин, много лет страстно мечтавший о любви императрицы, добившись ее, был просто ошеломлен тем, как она умела любить. Однако, ревнивые мысли появлялись непрестанно в его голове. Конечно, пока он мечтал о ней, у нее в спальне кто токмо не перебывал. Нет, навряд ли она любит его: вся ее любовь – результат многоопытности… Он часто намеренно и ненамеренно мучил ее подозрениями, недоверием, ревностью. Не раз среди приятелей обещал убить любого на месте, естьли токмо кто даже посмотрит не так в ее сторону. Несмотря на то, что она даже обвенчалась с ним, дабы рассеять его подозрения, он высказывал сумления, что она держит его возле себя, скорее всего, временно. Мелко мучая ее, он высматривал каждый раз, как она будет на то реагировать. Зная, что императрица была довольно чопорным человеком и дорожила придворным этикетом, он, не обращая внимания на посетителей и министров, являлся к ней по утру в шлафроке, надетом на голое тело, из-под которого видны были его волосатая грудь и ноги, с надетыми туфлями без чулок. И она терпела его выходки. Однако, и оное ее терпение такожде казалось подозрительному фавориту напускным, неискренним.

Екатерина преподносила ему щедрые денежные вознаграждения, одаривала ценными вещами. Любила всю его родню: весьма скоро его мать, племянницы и племянники переехали в Петербург, получив хорошие должности и чины. Ежемесячное жалование его составляло двенадцать тысяч рублев, хотя все его расходы покрывались за счет казны.

Несмотря на ее исповедальное письмо, он продолжал часто думать, как могло случиться, что Екатерина могла так пасть, имев перед ним целый ряд мужчин в своей биографии. Как она могла до такого опуститься? Кто подал ей такой мерзкий пример? Ответы, приходившие в его голову, отнюдь не утешали. Не надо было далеко идти, чтоб искать примеры: все русские императрицы и Екатерина Первая, и Анна Иоанновна и Елизавета Петровна имели фаворитов далеко не в единственном числе. И они – русские женщины! Что ж говорить о немке? Тем паче, сказывают, мать Екатерины вела в Петербурге весьма фривольную жизнь. Все оные доводы совсем не веселили Потемкина. Часто в такие ревнивые минуты он вынимал из кармана шлафрока записки Екатерины и, усевшись в широкое кресло, в коий раз перечитывал их.

«Доброе утро, мой голубчик. Мой милый, мой сладенький, как мне охота знать, хорошо ли Ты спал и любишь ли ты меня также сильна, как люблю Тебя я».

Он вынимал вторую записку. Глаза запинались на словах:

«Нет ни клетки в моем теле, коя не чувствует симпатии к Тебе».

Вынимал другую, где ему нравилась строчка:

«У меня не хватает слов, сказать Тебе, как я Тебя люблю».

Заглавная буквы в словах «Ты, Тебя, Твоя» совершенно покоряла его.

Завершив свой небольшой экскурс по запискам, повеселев, как бы набравшись сил и уверенности, что он любим государыней, он, наконец, складывал их как прежде и, крепко перетянув бечевкой, прятал в карман шлафрока.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна вместе с Григорием Александровичем ехала к Кириллу Разумовскому, коий отмечал третью годовщину смерти своего дорогого брата Алексея. Начало июля отличилось необычайной жарой, кою императрица не любила, хотя приятно было любоваться летней лепотой: дворцовые цветники и клумбы у домов вельмож радовал глаз. Знойный день сменился жаркой вечерней духотой. Скорее бы долететь к Аничковому дворцу, где почил, переживший на десять лет свою любимую императрицу Елизавету Петровну, граф Алексей Разумовский.

Екатерине нравился сей дворец на Невском проспекте у въезда в город, и она подумывала выкупить у Разумовских сие прекрасное разноэтажное здание в стиле барокко, для своего своенравного любимца Потемкина. Разговаривая с Григорием и тайно думая о покупке, она загадочно поглядывала на него. Тот заинтригованно выспрашивал, что означают сии взгляды, но она уклонялась от ответа, боясь проговориться. Нынче же она будет иметь разговор касательно выкупа. Небось, ее старинный поклонник Кирилл Григорьевич уступит ей дворец без лишних проволочек, покуда у него не один, Слава Богу, дворец. Екатерина предвкушала, как сильно понравится сие великолепное подношение ее возлюбленному. Перед поездкой она поведала сии планы своей подруге, графине Брюс. Той сия идея весьма понравилась.

Григорий Александрович развлекавший Екатерину Алексеевну всю дорогу, вдруг замолчал. С ним такое случалось: веселой настроение вдруг сменялось мрачностью, и тогда Екатерина тщилась отвлечь его от тяжелых мыслей:

– Смешно сказать, Гришенька, – обратилась она к нему, нежно коснувшись его руки, – какую жалобу я заполучила на днях. Не поверишь, – Екатерина лукаво глянула на Потемкина. – Пишет мне священник, что проживает, дескать, в их местечке некий Гершенотович, еврей, коий дебоширит, всех задевает, а паче того – поносит нашу православную веру и оскорбил того самого священника. Подали на него в тот местный суд, откуда сей Гершенотович, а там мещане все, как на подбор, евреи. Им не показалось, что Гершенотович заслуживает какого-то осуждения. Можешь себе вообразить? – со смешком обратилась к Потемкину императрица.

Фаворит слушал со вниманием, и в глазах его отразилось немалое удивление.

– Эх, меня там не было, я б его подвесил на часик за ногу, чтоб неповадно было замахиваться на нашу веру, – молвил он, хмурясь. – Какая наглость! Где же ныне тот еврей? Молод, стар?

– Не знаю, голубь мой, Гришенька. Кажется, не молод. Я не предприняла ничего по оному делу. Они, конечно, возмущались, что все бумаги против Гершенотовича, но я напомнила им, что согласно новым законам, решать судебные дела надо по месту жительства. Другое дело, естьли решением не довольны. Тогда пусть подают жалобу в суд в более высокую инстанцию, не правда ли, Гришенька? Не можем же мы каждый раз менять закон, в зависимости от какого-то особливого судебного дела. Закон есть закон. Таково мое мнение.

Лицо Григория Александровича посветлело.

– Ну, разве можно с тобой поспорить, любовь моя, умница-разумница, – он поцеловал ей руку.

– Но, если б дело попало ко мне, – продолжил он, – круто бы решил его. Однако, без всякого сомнения, неправильно. Потому, видно, ты – императрица, а я лишь твой помощник, так сказать, секретарь. В голосе графа Потемкина слышался сарказм.

Но Екатерина не собиралась слышать его неудовольствие в чем бы то ни было.

Карета замедлила движение. Екатерина выглянула в окно. Быстро поцеловав его в щеку, она сказала:

– Ну, все, Гришененок, мы уже на месте. Кирилла Григорьевич нас встречает. Скорей улыбнись, не то он подумает, что мы в ссоре.

Потемкин, хмыкнув, вышел из кареты, подал ей руку. Разумовский, ожидавший их у входа, раскинув руки, уже направлялся к ним.

Разодетая в пух и прах, первая модница и красавица, моложавая статс-дама, графиня Прасковья Александровна, ехала в карете следом за каретой императрицы вместе с мужем, недавно произведенным в генерал-аншефы. Красавица графиня всегда весьма заботилась о своем внешнем виде и все равно неуловимо уступала неброской, но внушающей благоговение, благородной внешности императрицы. Сей факт Прасковья примечала всякий раз и тщилась хоть как-то приблизить себя к умению держаться подобно государыне. Не отличаясь строгостью нрава, она была счастлива, что подруга ее не журит за частые увлечения и измены мужу. Она с ужасом думала, что было бы, коли на месте государыни Екатерины была бы, к примеру, Анна Иоанновна! Она вспомнила греческого купца Маруцци, имеющего торговый дом в Венеции, с кого и начались ее похождения. Ах, как он ухаживал! Жаль, что оказался скуповатым кавалером…

Графиня мельком взглянула на породистое лицо мужа. Строг и неразговорчив ее супруг, и дети, рожденные от него, почему-то не выживают… И чего он хмурится? Разве она виновата, что муж поссорился с ее братом, известным на весь мир, Главнокомандующим русских войск, героем Отечества, Петром Румянцевым? Она отвернулась к окну. Карета подъезжала к красавцу – Аничковому дворцу. Токмо намедни императрица поделилась с ней мыслями о приобретении оного для своего нового любимца Потемкина Григория. Что ж, на то она и государыня, дабы делать дорогие подарки своим приближенным. Графиня вздохнула: эх, коли б у нее была таковая возможность, все бы приглянувшиеся ей мужчины были бы у ее ног. Хотя и без того ей, красавице, нечего жаловаться. Она всегда имела, кого хотела. Взять бы и Потемкина: сначала она испробовала его мужскую силу и влюбилась, понеже невозможно было не влюбиться в оного богатыря! Паче того, кажется, она теперь в тягости от него. Даст Бог, сей ребенок, родившись, не умрет!

* * *

Императрица Екатерина Алексеевна более не представляла себе жизни без графа Григория Потемкина. Ее совсем не удивляли письма дипломатов, кои перлюстрировались ее кабинетом, где они писали своим монархам о великой любви русской Семирамиды, как ее когда – то прозвал Вольтер, к новому фавориту. Что сказать, коли она у нее доподлинно – великая! Ее такожде не удивляло, что прусский посланник, граф Сольмс и некоторые другие дипломаты докладывали своим королям, что Потемкин станет еще более влиятельным человеком.

Могло ли статься быть по-другому, коли он один мог быстро, с примерным результатом, упражняться делами, кои ей казались неподъемными и, которые она бы оставила до лучших времен. Он казался ей неким двигателем «перпетум мобиле», который заставлял вверенное ей государство развиваться во всех направлениях. Никакого застоя и раньше не было, но теперь все, казалось, бурлило в сумасшедшем течении событий. Рядом с ним каждый день сулил что-то новое и интересное. Ежели его, по какой-то причине, не было в Петербурге, день для нее казался, до обидного, серым и скучным, несмотря на то, что сама она всегда была окружена блестящими мужами не токмо по сути своей, но и по внешним данным. Молодых и не молодых военных, служащих, придворных сановников и других лиц во дворце всегда было предостаточно.

С самой первой их встречи ее привлек его почти двухметровый рост и красивое лицо. Екатерина не замечала, чтобы больной глаз его портил. Он, по ее мнению, токмо придавал ему паче мужественности. Перевязывая иногда черной лентой воспаляющийся глаз, появляясь на балах, приемах в таковом виде, он приковывал к себе восхищенные взгляды всех присутствующих, понеже выглядел весьма внушительно, и здоровый глаз его смотрел орлиным взором. Богаче его платья никто не надевал. Затмить он не мог токмо императрицу.

Первые минуты их появления сопровождались всегда некоторым параличом для придворных, настолько притягательна была их сиятельная пара. Как они шли, как сидели в кругу приближенных, как танцевали, как разговаривали друг с другом, все было предметом бесконечных обсуждений для присутствующих дипломатов, сановников, приглашенных гостей и придворных. И Потемкин, и императрица видели, каковое впечатление они производят на публику, и оное обстоятельство, естественно, в какой-то степени стало для них обыденным. Екатерина, по крайней мере, никогда не занималась самолюбованием. Все оное было мишурой, а ее главным желанием было чувствовать около себя, любящей женщины, настоящего, достойного ее, мужчину.

Прожив с Орловым десять лет, она ведала, каким прекрасным природным редким умом тот обладал, схватывая моментально суть проблемы, из которой он тут же находил выход. Но… его необразованность давала о себе знать. Другое дело с ее новым любимцем! Недолгие годы учебы в Церковной Семинарии и Московском Университете, любовь к книгам – дали свои плоды. С ним она готова бесконечно разговаривать на самые разные темы. А каковые послания он ей пишет! Из них Екатерина узнала, что она являет собой женщину неотразимой красоты. Потемкин постоянно говорил о ее прекрасных глазах, фигуре, царственной осанке, и паче всего, он восхищался ее умению держать себя.

– Фазан мой, – недоверчиво вопрошала она его, – неужто, ты и в самом деле считаешь, что нет более на свете женщины, умеющей, как ты внушаешь мне, так достойно держать себя?

– Ужели есть еще кто-то? Подскажи тогда, кто она. Поеду, полюбуюсь, сравню.

– Колико принцесс на свете, королев… К примеру, молодая и, сказывают, красивая королева Франции – Мария-Антуанетта, ее мать – императрица Мария Тереза…

При упоминании имени Австрийской королевы Потемкин рассмеялся:

– Уж не знаю – какая она. Но кажется мне курицей…

Екатерина ведала, что цесарская королева плевалась в ее сторону, считая развратницей, токмо и занятой тем, что меняла себе фаворитов. Желая выведать, как к оным разговорам относится ее любимец, она с опаской, но все-таки спросила:

– Отчего же, Перюша, ты так худо ее судишь?

Потемкин, выпятив губу, сказал пренебрежительно:

– А как она о тебе отзывается? Слыхивала? Что она о тебе может говорить! Что она знает? Неумная женщина не может быть красивой… для меня, по крайней мере.

Екатерина порывисто и нежно обнимала его.

Ни одна из их жарких ночей не проходила без его нежных нашептываний о ее женских достоинствах, так что в одно прекрасное утро, встав с постели невысокая Екатерина, вдруг почувствовала, как будто она стала выше, краше, притягательней. Словом – настоящей женщиной! Царицей мужских и женских сердец! Как говорил Потемкин: «Императрицей, каких не было и не будет!» И более об оном она не забывала. С того дня она являла собой все: государственную силу и власть, законодательницу, просветительницу и прочая, и прочая, но все в ней прежде всего являло женщину, кою невозможно было забыть. Она врезалась в память раз и навсегда. Многие влюбленные в нее мужчины, носившие в себе ее образ, готовы были отдать за нее жизнь безоговорочно. Обожающая ее Королева, токмо и успевала нашептывать ей, как смотрит на нее влюбленными глазами то один, то другой, а то сразу и несколько кавалеров сразу.

* * *

В голове графа Потемкина громоздясь, теснились планы по устройству российского государства, которые будут иметь место после поимки самозванца. Выслушивая с отменным вниманием прожекты, показывающие перспективы развития страны, государыня вполне соглашалась с оными. Григорий Александрович считал, что в стране худой контроль над населением, понеже слишком губернии велики, посему – их размеры надобно уменьшать. Он сетовал, что любому здравомыслящему государственному человеку понятно, что губернатору легче контролировать маленькую губернию, и приставам легче работать на меньшей территории, нежели на большей. Не мешало бы и Иностранной Коллегии, по его мнению, поупражняться, как того следует, дабы помочь полностью освободить христианские страны, таковые, как Греция.

– Греков надобно вызволять в первую очередь, – напористо настаивал он.

– Греки – первые православные…

Граф перебил ее:

– Их надобно освободить от турецкого ига, понеже Греция – колыбель человеческой цивилизации и православия.

Екатерина искоса посмотрела на него: губы сжаты, глаза смотрят твердо. Да, граф сериозно настроен на решительные действия.

«Греческий прожект» был постоянной материей в их беседах. Словом, надобно было все детально обдумать и принять решение. А пока, главной задачей было учинить действенное движение правительственных войск, дабы подавить восстание под водительством злодея Пугачева. Однако, совсем не прост сей донской казак: ещё до начала последней битвы за Казань, он объявил, что оттуда направится на Москву. Слух об том разлетелся по всем ближайшим деревням, поместьям и городкам, воодушевляя бедноту. Как же! Сама Москва будет под властью их предводителя, Надежи-Царя! Стало быть, их бедняков власть установится! Несмотря на крупное поражение пугачёвской армии, пламя восстания охватило весь западный берег Волги.

Граф Григорий Александрович Потемкин основательно упражнялся браздами правления, вытесняя прежних руководителей Правительственного Сената. Постепенно он хотел избавиться и от Алексея Орлова, коий недавно прислал императрице с Италийский брегов ружейный прибор. Сей подарок стал причиной их ссоры: ревнивый Потемкин не желал, дабы она принимала подарки от прежнего своего окружения. Не хотел видеть и заведующего генеральным штабом, влиятельного Захара Григорьевича Чернышева.

– Гриша, чем ты так недоволен? Я понимаю, ты не терпишь Орловых, но отчего ты хочешь убрать графа Захара Чернышева, – удивлялась Екатерина, услышав сие его пожелание. – Граф так много сделал для укрепления централизации военного управления, создал новые штаты Военной коллегии, канцелярии артиллерии и фортификации, управления комиссариатских учреждений. Благодаря ему появилась собственная типография в Военной коллегии. Разве можно не оценить его труды?

Нахохлившийся Потемкин, собрав на переносице крутые брови, спокойно ответствовал:

– Все оное весьма хорошо. Сделал и молодец! Не считаешь же ты, в самом деле, что он просто должон был ничего не делать? Что-то ж он должон был делать для России и своей государыни. А не токмо интриговать вместе с Никитой Паниным супротив сначала Орлова, потом – меня.

– Тебя?

– Что ж ты думаешь, ему нравится, что около тебя я, а не он?

– Родной мой, не изволь ревновать, тем паче на пустом месте. Граф имеет молодую и весьма красивую жену. К тому же, согласись, он хороший хозяин. Устранять такового человека не станем.

– Стало быть, ты хочешь оного Чернышева оставить в генеральном штабе? – нахмурился Потемкин.

Екатерина, видя его гневливое настроение, замешкалась, но быстро вышла из положения:

– Может статься, стоит его отправить подальше, но на ответственную работу.

– Куда, к примеру?

– Мыслю, в Белоруссию, губернатором. В те земли, что нами получены после раздела Польши. Тем паче, что там у графа Захара имеются поместья. Он хороший хозяин. Наследник мой, Павел, сказывал, что проезжая мимо его дворца в Яропольце, был принят с величайшей пышностью так, что мне самой захотелось там побывать.

Потемкин, видя свою победу в споре, хмыкнул:

– Поедем, токмо прикажи, царица моя!

– Так ты не противу оного? Тогда прикажу готовиться ехать в его Ярополец. Оно недалеко от Москвы. Сказывают, его поместье считают Русским Версалем.

Потемкин оскалившись, усмехнулся:

– Ты забываешь: меньше всего он хотел бы увидеть меня рядом с тобой.

Екатерина посмотрела на него своим особенным взглядом, мягко возразила:

– Однако ему придется потерпеть, сокол мой. Ибо без тебя мне делать там нечего.

Губы Потемкина тронула легкая ироническая улыбка:

– Как прикажет твое Величество, голубушка моя!

* * *

Как всем влюбленным, Екатерине хотелось вести бесконечные разговоры о своем любимце. Бесхитростная Мария Саввишна слушала ее широко раскрыв любящие глаза, давая иногда весьма дельные советы: не слишком открывать сердце сему любимцу фортуны, привлекать его к серьезной государственной работе, как токмо возможно чаще, не потакать его капризам.

– Пусть поработает, матушка моя, разгрузит тебя. Мыслимо ли, что ты, голубушка, днями и часами просиживаешь над бумагами?

– Мария Саввишна, да разве такой кентавр будет сидеть за бумагами. Он же, как юла, всегда в движении.

– Не так уж и заметила его движения, но что голова и мысли не стоят на месте, согласна, матушка-голубушка, Екатерина Алексеевна!

– Голова! Сие – самое наиглавнейшее!

Главной наперсницей императрицы, как всегда, оставалась Прасковья Александровна Брюс. Ей Екатерина доверяла почти все об отношениях с графом Потемкиным.

– Понимаешь, Параша, мне с ним совершенно не скушно. Вот сутками бы с ним находилась, беспрерывно и не надоел бы! – взволнованно говорила она подруге.

Брюсша, прищурив близорукие глаза, наблюдала за Екатериной Алексеевной. Та сидела на диване, расправив на маленьких фижмах широкое шелковое платье, удивительно свежая и красивая.

– Хорошеете, Ваше Величество, – сказала она, думая про себя, что она все же красивее государыни.

– Да? В самом деле? – Екатерина легко вскочила, подошла к большому золоченному зеркалу. Поправила прическу, вернулась к дивану.

– Я себе нравлюсь… Хорошею, понеже Григорий Александрович всякий день меня веселит. Смеюсь целыми днями. К лицу мне сей персиковый цвет? – спросила она, показывая на платье.

– Весьма и весьма! – ответила с воодушевлением Брюсша, потрогав ткань. – Красивое платье. Очень! Понравилось Потемкину?

– Не знаю, не спрашивала. Он о платьях не ведет разговоры.

– О чем же ведет?

Екатерина вдруг покраснела. Отвернула лицо к окну, медленно подошла к нему.

– Его разговоры невозможно передать, Прасковья Александровна. Одно скажу, они мне чрезвычайно приятны.

– Ну, поделитесь же немного!

Екатерина помолчала.

– Нет, не могу, дорогая моя графиня. Не могу. Слишком все приватное.

Бюсша опустила глаза. «Да уж, представляю… – подумала она. – Умеет сей Циклоп заговорить кого угодно».

– Кстати, – заметила она, – в Европе теперь не носят фижм, даже самых маленьких. Я себе заказала из Парижу новое платье. Не дождусь его!

Украдкой бросив взгляд на ее и свое платье, Екатерина никак не прокомментировала ее замечание. Брюс, однако, знала, что императрица теперь откажется от фижм.

– Сегодни, чаю, остаешься на обед? – спросила она.

– С превеликим удовольствием, Ваше Величество! Мне такожде весело послушать речи графа Потемкина, – с улыбкой ответствовала графиня.

Уже четыре месяца как в тягости, графиня Брюс не упускала возможности лишний раз провести в их компании, ловила каждый взгляд Потемкина, надеясь, что он рано или поздно подаст знак на встречу наедине. Да и то профит – хорошо провести время вместе с ними, понеже с ее надменным и скучным мужем мудрено повеселиться.

Екатерина любила оставлять на обед подругу. Весь март Брюсша находилась в Царском Селе в компании императрицы и ее фаворита. Графиня Прасковья Александровна часто говорила глупости, но зато повеселиться умела знатно.

Когда ее любимец полюбопытствовал, как на их отношения реагируют графиня Брюс, она написала:

«Милая милюшечка, Гришенька, здравствуй. Я знаю, что Прасковья Александровна про меня скажет? Она скажет, что я без ума и без памяти. А про тебя? Ну, брат, сам знаешь, что она скажет. Угадать не буду, не ведаю, не знаю, опасаюсь, трушу: она скажет, она скажет, что бишь она скажет? Она скажет: “И он ее любит”. Чего же больше? Неужели, миленький, что о сих строках разворчишься. Погляди хорошенько, разгляди, откуда проистекают. Незачем сердиться. Только нет, пора перестать тебе дать уверения: ты должен уже быть пре пре преуверен, что я тебя люблю. Вот и вся сказка тут, а сказки иные – не суть сказки. А иные сказки – просто разстроил ты ум мой. Как сие дурно быть с умом без ума! Я хочу, чтоб ты меня любил. Я хочу тебе казаться любезною. Окроме безумства и слабости крайней тебе не кажу. Фуй, как дурно любить чрезвычайно. Знаешь, сие есть болезнь. Я больна, токмо за аптекарем не пошлю и долгих писем не напишу. Хочешь, я зделаю тебе экстракт из сей страницы в двух словах, и все прочее вымараю: а вот он – я тебя люблю.

За вчерашнее Ваше угощенье благодарствую. И хотя я была немного embarrassee, однако ласку Вашу всю помню и ей веселилась, ложась спать и проснувшись».

Екатерине было весьма приятно проводить время и с Александром Николаевичем Самойловым, племянником и адъютантом Потемкина. Сей храбрый участник турецкой войны, офицер лейб-гвардии Семеновского полка, недалеко ушел от своего дядюшки, выказывая ум и веселый нрав, поелику однажды она положила полюбопытствовать, что говорит его племянник о них. Намедни вечер состоял из одного смеха. Племянник Григория так смешно играл с Томасом и другими собачками! Ох, и насмеялись они все до единого! Екатерина, доподлинно, просто не узнавала себя. Нет, она весела от природы, весьма весела! Но так, как теперь – так безудержна и почти бесшабашна, – никогда! Она писала любимцу:

«Одолжи-скажи, – что наш племянник говорил, когда вы одне остались. Я, чаю, сумасшествие наше ему весьма странно показалось. Я не могу без смеха вздумать, как собаки пошли ему кампанию делать. Прощай, Гришенька, ужо я чаю, естьли Вы заподлинно останетесь за стулом, я буду красна, как рак. Дай Господи, чтоб в галерее студено было. Как изо стола встану, скажу: уф! Токмо и тебе вить обедать надобно. Не забудь сие. А я тебя ушлю, как ты вчерась Александра Николаевича»

Записки императрицы:

При Панине назначен новый вице-канцлер, рекомендованный Григорием Потемкиным, – граф Остерман Иван Андреевич, сорока девяти лет. Он сын знаменитого дипломата петровских времен, Андрея Ивановича Остермана, выходца из Вестфалии. Остерман младший провел более десяти лет в Стокгольме в качестве чрезвычайного посланника.

* * *

Екатерина находилась в крайне возбужденном состоянии от безумных чувств к Григорию Потемкину. Не было минуты, когда бы она не думала о нем. То могли быть нежные чувства, или обида на него, или деловые какие-то планы на завтрашний день, или размышления по поводу его ревности или острого словца в адрес царедворца. У нее было единое желание – находиться рядом с ним. Поелику она делала все, дабы он находился в поле ее зрения. А уж коли он звал ее прогуляться на берегу супротив Эрмитажа, или в любом другом месте, она бросала все и бежала скорей к нему. Она даже сделалась ночной сомнибулой, о чем наутро после того писала своему любимцу:

«Здравствуй, миленький. Со мною зделалась великая диковинка: я стала сомнамбулой. Я во сне гуляла по саду, да приснилось мне, что хожу по каким-то палатам, изрядно прибранным. Стены наподобие золота разпестрены цветами и голубками. Тут я нашла Амвон, на котором не стоял, но лежал прекрасный человек. И на нем было надето: одежда серая, соболем опушенная. Сей человек ко мне весьма бы ласков и благодарил за мой приход, и мы с ним разговаривали о посторонних делах несколько времяни. Потом я ушла и проснулась. Знатно, это был сон, так как рак по спине ползет. А теперь я везде ищу того красавца, да его нету, а в уме моем его воображение никогда не исчезнет. Куда как он мил! Милее целого света. О, естьли б Вы могли его видеть, Вы б от него глаз не отвратили. Миленький, как ты его встретишь, поклонись ему от меня и поцалуй его. Он, право, того достоин. А может статься, что встретишься с ним, естьли встав с постели, обратишься направо и на стену взглянешь».

Сон сей Екатерина отнесла в счет своей сумасшедшей страсти к Потемкину, нарушившей всякий ее годами установленный режим дня, и подтвердить сие ее определение поспешил следующий сон, коим она паки поделилась с любимцем:

«Душа моя, душа моя, здравствуй. Выговором Марии Александровны изволь прочесть. A propos, я видела ее во сне, и сидела она с одной стороны, а Анна Никитишна с другой, и у них гостей было премножество, в том числе и Вы. А Александр Александрович все бегал около стола и подчевал, чего я весьма не люблю. И я на него за то все сердилась, и проснулась от сердца, и лежала в превеликом жаре, и металась после того до утра, не могла спать.

Вот Вам разсказы. Я думаю, что жар и волнение в крови от того, что уже который вечер, сама не знаю что, по-моему, поздно очень ложусь. Все в первом часу. Я привыкла лечь в десять часов. Зделай милость, уходи ранее вперед. Право, дурно. Напиши ко мне, каков ты, миленький, и изволил ли опочивать спокойно. Люблю, а писать недосуг, да и нечего».

Потемкин читал и улыбался: нет, он давно не видел свою сударушку во сне. Прошли те времена, когда он бредил ею, и она снилась ему чуть ли не каждую ночь. Теперь вот ей снятся таковые сны. Пришло ее время. Потемкин покружил по комнате, взглянул на себя в зеркало, нахмурился, взглянул на часы: уже семь часов пополудни. Что ж, раз раньше надобно уходить, самое время наведаться к ней сей час. Торопливо сбросив с себя мундир, переодевшись в мягкий зеленый турецкий халат, надев на босы ноги легкие туфли, еще раз взглянув на себя в зеркало, он вышел.

Екатерина, сидя на постели с Томасом на коленях, разговаривала со своим секретарем, Сергеем Матвеевичем Козьминым. Увидев князя, статс-секретарь, кланяясь, согнулся в три погибели и живо исчез за дверью. Томас, спрыгнув с колен императрицы, подбежал к Григорию. Подхватив его, Потемкин приблизился к улыбающейся Екатерине.

– Ты сегодни совсем рано. Я и не ожидала тебя, свет мой очей моих, – проговорила она, взволнованно обнимая его.

– Я послушный раб твой, матушка-голубушка, – галантно ответствовал ей граф.

Утром, не обнаружив его около себя, едва прибрав себя, она писала:

«Гришенька, здравствуй. Сего утра мне кажется не токмо, что любишь и ласков, но что все сие с таким чистосердечием, как и с моей стороны. А надобно Вам знать, что заключения те, кои я делаю по утрам, те и пойдут правилами до тех пор, пока опыты не подадут причины к опровержению оных. Но естьли б, паче всякого чаяния и вероятья, ты б употреблял каковое ни есть лукавство или хитрость, то поверь, что непростительно умному человеку, каков ты, прилепиться к таким глупым способам тогда, когда ты сам собою – первый и лучий способ к обузданию сердца и ума пречувствительного человека на век. И напротиву того знаешь, что из того родиться бы могло ни что иное, как некоторый род недоверки и опасения, вовсе невместный с откровенностию и чистосердечием, без коих любовь никогда твердо основана быть не может.

Бог с тобою, прости, брат. По утрам я гораздо умнее, нежели по захождении солнца. Но как бы то ни было, а ум мой расстроен. И естьли сие продолжится, от дел откажусь, ибо не лезут в голову, и голова, как у угорелой кошки. Токмо стараться буду сию неделю употребить в свою пользу, а Бог даст мне рассуждение и смысл напасть на путь истинный. Вить я всегда была raisonneur de profession – резонер по роду занятий, хотя с бредом».

* * *

Три подруги-наперсницы Екатерины Алексеевны находились в Галерее драгоценностей Императорского Эрмитажа, в который раз рассматривая витрины, хранящие императорские регалии и некоторые бесценные вещи, кои выставлялись придворными ювелирами на продажу. Подруги желали выбрать к новогоднему празднику подарки из брильянтов. Им помогала смотрительница драгоценностей, хранимых в Бриллиантовой комнате Зимнего дворца, камер-фрау Анна Константиновна Скороходова. Именно у нее хранились ключи от витрин, где находились императорские регалии и другие ценности. Алмазная комната в личных покоях императрицы играла роль своего рода выставочного зала, где ювелиры выставляли свои изделия. К вещам прикреплялись ярлычки с именем поставщика и ценой. Императрица и приближенные приходили и отбирали то, что им нравилось.

– Какая краса! – говорила с восхищением Протасова, рассматривая драгоценные изделия, близко наклонившись над короной императрицы.

– Слышала, во всем свете краше и богаче русской короны нет нигде, – заметила с гордостью Брюсша.

– Так и царицы таковой, как наша Екатерина Алексеевна, нигде не найти, – заявила с не меньшей гордостью Перекусихина.

– И скипетр изумителен, – сказала Королева, перейдя к другой витрине. – Особливо он будет хорош после того, как закрепят на наконечник, как того желает государыня, Орловский алмаз, коий подарил мой братец, князь Григорий Григорьевич императрице. Зрите, как хорош!

Все обратили свои глаза на большой и объемный сияющий алмаз желтоватого цвета.

– Да, такового точно во всем свете более нет, – заметила со вздохом Брюсша. – Никто таких подарков своему монарху, небось, не в состоянии подарить, а вот Светлейший князь Орлов смог. Купил его у богатого армянского купца Лазарева.

– Но, не смог князь умаслить сим алмазом Ея Величество, – сказала Перекусихина. Протасова поморщилась, но перевела разговор:

– Да и Держава хороша! – заметила она, склонившись над ней.

– Внушительная, – сказала камер-фрау Скороходова.

– Вестимо, тяжелая. Каково государыне нести тяжесть короны, державы и скипетра! – покачав головой, заметила Мария Саввишна.

– На то она и государыня, – сказала Протасова. – Не так тяжело нести сии регалии, коли сравнивать с тяжестью управления нашим огромным государством.

– И то правда! Оную тяжесть выдерживает токмо наша императрица, ибо имеет большую силу разума, – молвила с благоговением Перекусихина.

– Вот посмотрите на новую брошь и брильянтовые серьги, – показала Скороходова на небольшую витрину, – и цена не большая.

– Ахти, каковая прелесть! – воскликнула Брюсша. Прижав обе руки к груди, она безотрывно рассматривала игру брильянтового сияния, смешанного с александритами, рубинами и другими камнями.

Все трое они наперебой перебирали брильянтовые красоты с полчаса. Выбрав по одной вещице, они с неохотой направились к выходу.

– Какие богатства находятся здесь в одном месте! – сказала Брюсша. – Императрица доверяет их особливо проверенным людям.

– А были же здесь прежние, проворовались, их за руку-то и поймали, – сказала Скороходова.

– Помню, помню, – отозвалась Протасова, – при мне схватили вора.

– Кто ж те, супостаты, кои грабить сокровища императрицы не страшатся? – с удивлением полюбопытствовала Перекусихина.

– Капитан-поручик Преображенского полка, Семен Хвостов и поручик Семеновского полка Петр… Не помню фамилии. Вот уже и память стала изменять!

– Ах ты, Господи, Боже Ты мой! – запричитала Перекусихина, поднимая глаза к небу. – Как слаб человек!

Записки императрицы:

Князь Григорий Григорьевич Орлов с октября месяца отпущен за границу для излечения болезни на два года.

* * *

После вечера в Эрмитаже, в покои императрицы вернулись с Екатериной Алексеевной Григорий Потемкин, Лев Нарышкин, Марья Саввишна Перекусихина, Анна Протасова, Прасковья Брюс. Оглядывая своих приближенных, рассаживающихся в кресла, Екатерина вдруг вспомнила своего друга Строганова:

– Знатно проводит время граф Строганов в Париже со своей молодой женой. Не хватает на наших вечерах его остроумия. Сказывают, они скоро будут назад…

Все посмотрели на Григория Потемкина. Тот молчал, сделав вид, что думает о своем. Графиня Брюс весело хохотнула:

– Ох, а мне хватает таких насмешников, как Левуша Александрович и Григорий Александрович!

– Не скажи, графинюшка, Строгановские остроты были особливые, – изрекла поперек Перекусихина.

Нарышкин, намеренно выпятив губу, намеренно обиженно пробубнил:

– Марья Саввишна, пошто нас с графом Григорием Александровичем обижаете?

Перекусихина махнула на него рукой: – Господь с тобой, кто ж вас обижает!

Екатерина слушала сию перепалку с улыбкой: она не ложно ценила действительного тайного советника и сенатора Александра Строганова. Граф при ней был одним из ее постоянных собеседников и даже партнеров в карточных играх. Он сопровождал ее в прогулках и путешествиях. Екатерина ценила его не токмо за его остроумие, но, как человека, совершенно независимого и равнодушного к служебной карьере, державшегося непринужденно, свободно, без лести ко всем, в том числе, и с ней, императрицей.

Видя, что Григорий явно недоволен ее замечанием о строгановском остроумии, дабы сменить разговор, она заметила:

– Удивительно, что главные насмешники империи, являются и главными богатеями страны, паче того, они являются, в то же самое время, первыми разорителями своих богатств. Что делает сейчас Строганов? – задала она вопрос и тут же ответила: – Прожигает свое состояние в чужой стране.

Протасова оживилась:

– А граф Нарышкин! Помните, за какие деньги он учинил праздник после Чесменской победы? Триста тысяч рублев! Уму непостижимо!

Потемкин презрительно шевельнул свои губы:

– Поподробнее, господа. Сей момент я упустил, понеже был в армии, – он обернулся к Нарышкину и подмигнул улыбающемуся Левушке.

Протасова, поправив локон в красивой прическе, весело оглядев компанию, промолвила:

– А что ж, граф Григорий Александрович, и не рассказать? С нашим удовольствием, да и все, кто там был, мне помогут. Так вот: хотя война еще не окончилась, как сей час помню тот июльский день два года назад. Лев Александрович Нарышкин прислал посыльного с всеподданнейшей просьбой к государыне Екатерине Алексеевне удостоить Высочайшим присутствием своим его приморский дом, именуемый Левендаль.

Екатерина с улыбкой вставила:

– Мне еще раньше Левушка доложил, что в роще предназначил он быть маскераду и представлению увеселительных огней. На что, получив от меня благоволение, он старался заблаговременно пригласить чрез билеты, как чужестранных министров и знатных особ обоего пола, так и именитое купечество.

Весело улыбающаяся своему фавориту, Екатерина милостивым жестом показала Протасовой продолжать. Анна бойко и быстро вспоминала:

– Так вот, как нам сказывали, уже к трем часам пополудни как благородство, так и гражданство в великом множестве начали собираться. Гуляя между деревьев, она с приятностию, взирали на дома и беседки, по вкусу и образцу китайцев состроенные. Некоторые осматривали места, с насаженными всякого рода цветами, кустами, иные восхищались изгибистым течением речки, живописными островками, густотой леса. Между тем при наступлении семи часов изволили прибыть из Петербурга императрица с его Высочеством Павлом Петровичем и со всего двора своего свитою, где находились и мы.

Анна Протасова широким жестом повела рукой на себя, Перекусихину и Брюс.

Тут, улучшив минуту, в небольшую паузу вступила со своими воспоминаниями Прасковья Брюс:

– Ах, какая музыка играла на трубах и литаврах в китайской беседке, стоящей при входе в рощу! – воскликнула она, кокетливо поправляя выбившийся локон и продожила, бросая время от времени на императрицу благоговейные взгляды. – По приезде, государыня вошла с нами в покои хозяина, засим изволила пойти с Левушкой, – Параша кивнула на Нарышкина, – в рощу. Звуки разной музыки раздавались по всему лесу, и каждое место украшено было особливого рода увеселениями. Остров, где находятся качели и другие игры, наполнен был представлением разных забавных игр.

Екатерина, улыбаясь во все время повествования, неожиданно подхватила:

– Я прошла по излучистой дорожке, обсаженной кустами и деревами, и незаметно пришла в густоту дремучего леса, внутри которого находилась глубокая пещера, обросшая мохом и дерном, и вдруг услыхала голос пастушьих свирелей.

Как токмо государыня заговорила, наступила совершенная тишина, никто не переговаривался даже шепотом, все слушали ее, как завороженные.

– Следуя сему эху, – продолжала Екатерина, – незаметно приблизилась к холму, цветами, наверху коего стояла пастушья хижина. Прошла дальше, а там спуск, где видны были пастухи, стерегущие овец, и пастушки, упражняющиеся в собирании цветов для украшения хижины своей, но токмо они узрели меня, вдруг музыка умолкла, и две пастушки, Филлида и Лиза.

– А это были мои дочери – Наталья и Екатерина, – вдруг прервал ее Нарышкин. Голос прозвучал в тишине так гулко, что все, включая императрицу и Потемкина, обратили на него глаза.

– Да, это были очаровательные дочери Левушки, – милостиво кивнула императрица. – Они, будучи одеты в простое, но приятное пастушье платье, и держа в руках увитые цветами посохи, разговаривали о прибытии гостьи, то есть – меня, и, увидев, пригласили в хижину. Я села у входа на скамейке из дерна. Каково же было удивление, как гора вдруг расступилась, и вместо хижины открылся огромный и великолепный храм победы, состроенный о двух домов, для входа в который сооружены были крыльца.

Екатерина бросила оживленный взгляд на Нарышкина:

– Извольте, граф, рассказать, что означали оные постройки.

Левушка, прежде чем заговорить, намеренно глухо откашлялся и, обратив лицо к Потемкину, принялся излагать:

– При дверях каждого входа стояли истуканы, представляющие победы, на море и на сухом пути торжественным оружием императрицы одержанные. В средине сводов был виден орел с распростертыми крыльями, у коего на груди было вензелевое имя императрицы, а в когтях свиток с надписью: «Екатерине Второй Победительнице».

Здесь Нарышкин чуть замешкался, оглянувшись на государыню, дескать, продолжать, али нет? Екатерина кивнула, и он с видимым желанием продолжил:

– Сей храм окружали два перехода, наполненные вооруженными ратниками. Вид оружий и звук военной музыки взору и слуху приятнейшее представляли зрелище. Столпы, увитые лаврами, пальмы и трофеи, поставленные всюду, услаждали очи каждого. Слава, стоящая на поверхности, трубою своею возглашала Вселенной торжество победоносных оружий императ рицы.

Протасова не утерпела и перебила:

– Сам Левушка, был в костюме Гения Победы. Он вышел навстречу государыне и произнес речь. Токмо императрица изволила вступить в храм, украшенный трофеями, завоеванными у турок и татар, как по выстрелу из пушки, картины, представлявшие трофеи, превратились в изображения побед, которых содержание было следующее…

Но, Нарышкин паки перебил ее и продолжил:

– Первая картина представляла взятие Хотина. Над городом и войском, окруженными сиянием, херувимы держали надпись: «Супротивление было бы тщетно». Вторая картина – сражение при реке Ларге. Здесь, сидящая на облаках Слава гласила: «Не сим одним окончится». Третья картина – сражение и победа при реке Кагуле. Здесь появилась Минерва, взирающая со сводов небесных, на свитке держит сии слова: «Число преодолено храбростию». Четвертая картина – флот Оттоманский, сожженный и истребленный на архипелаге при Чесме. Тут все увидели в воздухе парящий орел и испускающий молнию со словами на свитке: «Небывалое исполнилось». Пятая картина – взятие Бендер: на тверди небесной, испещренной звездами, появилась хартия: «Что может постоять?» Шестая картина – покорение Кафы и всего Крыма. На высоте возвышалась Слава, держащая в руках лавры для венчания российских героев. Крым, веселящийся владычеством премудрой государыни. На свитке написаны слова: «Коль сладок ныне жребий мой».

Левушка так увлекся своим повествованием, его так распирало от гордости, что слушатели с не меньшим интересом наблюдали за самим разошедшимся и изрядно распалившимся рассказчиком. Наконец, явно разволновавшись, он чуть запнулся и рука его непроизвольно оказалась на белом шейном платке. Пока он его расслаблял, Перекусихина заметила негромко:

– А дальше были всяческие увеселения, о коих можно толковать целый день, а теперь ужо вечор и государыне-матушке время отдыхать.

Все переглянулись. Императрица и в самом деле, как будто выглядела утомленной.

– Ну, погоди, Саввишна, – воспротивилась Параша, – еще чуток. Я сразу перескачу на ужин.

Графиня тут же перешла к делу:

– Ужин, – рассказывала она скороговоркой, – был наибесподобнейшим. За столом сидели восемьдесят лиц и еще двести по беседкам, все угощаемы. Не буду говорить, что подавали. Был поздний вечер, и все было освещено, налитыми воском, глиняными и стеклянными сосудами и разноцветными слюдяными и другими фонарями. А по окончании ужина при реке, именуемой Красной, зажжен был фейерверк, коего щит представлял богиню справедливости – Астрею, возвращающую Золотой век. По сгорании щита пущено вверх несколько тысяч ракет и увеселительных огненных шаров; причем зажжены и разные огнемечущие колеса, представлявшие глазам наиприятнейшее зрелище. Последнее, что мы увидели был освещенный сиянием, мраморный столб, наверху которого виднелся двуглавый орел, с вензелевым именем государыни.

Слушатели обратили свои взоры на императрицу, сидящей рядом с Потемкиным. Екатерина, при этом, поклонилась всем и обратилась к графу:

– Лев Александрович, мне так понравились те слова, кои, были начертаны под вензелем. Конечно, я сей час не скажу точно. Сделай милость, воспроизведи их для графа Потемкина!

– Извольте, Государыня! С легкостью и превеликим удовольствием!

Моложавый и, как в молодости, все ее худощавый Нарышкин, в щегольском камзоле, вскочил сместа и на одном дыхание произнес их:

«Сей из обретенного в Сибири мрамора сделанный и от все щедрой государыни Екатерины Второй в дар полученный столб, в незабвенный знак к Ея Императорскому Величеству благодарности на сем месте поставил Лев Нарышкин в лето, в кое российский флот прибыл в Морею и истребил турецкие морские силы».

Потемкин, досель слушавший с меланхолическим вниманием, впечатленный последними словами, встрепенулся и, подав руку графу, даже обнял и похлопал его по плечу, говоря при том весьма громко, дабы все слышли:

– Зришь в корень, Лев Александрович! Таковые праздники долженствуют остаться в памяти людской на века! Погоди, и мы с Ея Величеством устроим таковой праздник в честь нашего победного оружия – всем праздникам праздник!

Он кинул быстрый взгляд на императрицу, коя благосклонно улыбнувшись, едва заметно кивнула ему.

* * *

После завтрака императрица со свитой, где всегда присутствовала Мария Саввишна, Екатерина, вернувшись в спальню, успела с утра написать цыдульку Потемкину:

«Миленький, здравствуй. Я встала тому полчаса и удивляюсь, как ты уже проснулся. За письмецо и за ласку спасиба тебе, душенька. Я сама тебя очень, очень люблю. При сем к Вам гостинца посылаю. Вели Параше приехать обедать к Бетскому».

Начиная с осени, граф Потемкин и сама Екатерина довольно часто страдали недомоганиями так, что ее, желавшей видеть Григория Александровича постоянно перед своими глазами, весьма огорчало. Порой, его отсутствие становилось ей настолько невыносимо, что она почти ежедневно и на дню не один раз, писала ему.

Однако, когда болела Екатерина, он пенял, что она выдумывает причины не видеться с ним, на что она, оправдываясь, отвечала:

«Вздор, душенька, несешь. Я тебя люблю и буду любить вечно противу воли твоей».

Болея, оставаясь один, Потемкин думал о себе и Екатерине, дивясь ее сумасшедшей к нему любви. В ней толико было неистраченного заряда нежности, страсти, что можно было подумать, что ее, так нуждавшейся в любви, никогда не любили. Однако, не любил ее токмо ее собственный муж. И Салтыков, и Понятовский, и Орлов, и Васильчиков по-разному, но любили ее. Она твердит, что токмо он – тот, кого она ждала всю жизнь. Хотелось бы поверить… Ему и до сих пор не верится, что Господь сподобил дать ему такую жену, кою он чувствует, как самого себя. Она его половина. Он видит ее насквозь и знает, что она скажет в следующую минуту. Едино, чему он иногда поражался – ее доброте, часто неожиданной для него. Она была готова для него на все, и он пользовался оным, третировал ее, как обычный русский мужик, начисто забывая, что пред ним державная государыня Российская.

Лежа в постели, почти выздоровевший, он с удовольствием перебирал записки своей жены, которых набралось у него около сотни. Читая их, он как будто разговаривал с ней.

«Батинька, сударушка, здравствуй. Ты мне мил наравне с душою. Что б ни говорил противное, знай, что лжешь, и для того не верь бредне подобной».

«Так уж милая ты знаешь мою душу, – думал он, – когда я сам ее не знаю… Впрочем, можливо статься, она знает ее лучше меня, и не так она, стало быть, моя душа плоха».

«Голубчик мой, я здорова и к обедне выйду, но очень слаба и не знаю, обедню снесу ли я. Сударушка милой, целую тебя мысленно».

«Ну, слава Богу, – вздыхал он, – а я еще поболею. Что-то на душе не так».

Вот записка, писанная, когда она выздоравливала, а он не проявлял инициативы к встрече, находясь в плохом настроении. Тогда она призывала его:

«Батинька, мой милой друг. Прийди ко мне, чтоб я могла успокоить тебя безконечной лаской моей».

Но граф, намеренно капризничая, не шел. Екатерина терпеливо писала:

«Батинька, здоров ли ты и каков опочивал? Дай знать, душа милая».

Оказывалось, что он болен, и императрица паки слала записки:

«Бог видит, голубчик, я не пеняю, что не выйдешь, а токмо сожалею о том, что недомогаешь и, что тебя не увижу. Останься дома, милуша, и будь уверен, что я тебя очень, очень люблю».

«Милуша, что ты мне ни слово не скажешь и не пишешь? Сей час услышала я, что не можешь и не выйдешь. Разве вы сердитесь на меня и почему?»

Опять заболела она и он, недовольный писал ей, спрашивая о здоровье, на что она отвечала:

«Батинька, душа, окроме слабости, теперь ничего не чувствую».

Уже выздоровев по всем статьям, Потемкин злился, что она никак не появится, не приласкает его, не покажет к нему своей любви. На его обвинения в письме она отвечала:

«Лжешь, душенька, не я спесива, не я неласкова, а токмо очень была упражнена своим прожектом. А впрочем, очень тебя люблю».

«Bonjour, mon coeur. Comment Vous portes Vous.Моей голове есть лехче, и я Вас чрезвычайно люблю».

Наконец, после двухнедельной разлуки, они встретились, и она, после расставанья, не замедлила отписать ему:

«Лучий подарок в свете ты мне зделал сегодни. Тем же отдариваюсь, милой мой и прелюбезной друг».

И следом – другая:

«Естьли ошибки нету в ортографии, то возврати, и я запечатаю. А естьли есть, прошу поправить и прислать сказать запросто, могу ли я прийти к Вам или нельзя? А Вас прошу по холодным сеням отнюдь после бани не отваживаться. Adieu, mon bijou».

Он попросился поехать в свой Семеновский полк, и она отпустила его:

«Поезжай, голубчик, и будь весел».

По возвращению ему в тот день подали несколько ее записок:

«Душенька, разчванист ты очень. Изволишь ли быть сегодни и играть на бильярды? Прошу прислать сказать на словах – да или нет, для того, что письма в комедьи без очков прочесть нельзя. Мррр, разчванист ты, душенька».

Потемкин усмехнулся: «Да, бедная моя, я в самом деле, замучил тебя своими выходками».

Прочитав следующую записку, он подумал, что пора бы ему уж и смягчиться.

«Гришенок, не гневен ли ты? А хотя и гневен, я надеюсь, ты сам велел не единожды, что гнев твой перестанет. А я перестала же ворчать на Панина и на его Короля, а не отроду не на тебя».

«Царица не ворчит на Панина и на короля Фридриха, а тебе все не так!» – ругнул себя Потемкин.

«Здравствуй, душа. Я здорова, каков-то ты миленький? Изволь водить в Эрмитаж весь причет церковный и знай, что тебя люблю, как душу».

Потемкин улыбнулся, вспоминая, как по их просьбе, с разрешения Екатерины, он привел в Эрмитаж весь причет, и как духовные братья рассматривали там картины на библейскую тему, как потом благодарили его и просили передать благодарность императрице.

«Душа моя милая, я все сие кровью подпишу. Трактат таковой важный и милый инако подписан бы не должен».

Григорий с грустью улыбнулся. «И в самом деле, она может и кровью подписать, соглашаясь со всеми его прожектами».

«Здравствуй, милой друг. Я устала так, как нельзя более. Я убирала бумаги да еще не окончила. Два часа целые».

«Здравствуй, душенька. Я спала до девятого часа и теперь токмо встала. Каков ты опочивал, пришли сказать, буде писать поленишься. Рано, а ужо В. К. будет. Люблю тебя, как душу, душа, душатка милая».

Потемкин скривил губы, упоминание существования «В. К.» – Великого князя, было ему вовсе не по душе. Из-за него по вторникам и пятницам Потемкин носа не показывал в утреннее время.

Следующие признательные записки Потемкин читал, слюнявя палец и медленно перелистывая, особливо внимательно:

«Хоть тебе, душечка, до меня и нужды нету, но мне весьма есть до тебя. Каков ты в своем здоровье и в опале ли я или нету? А тебе объявляю всякую милость от Бога да и от Государыни».

«Я очень и без перевода поняла, что все сие написано было, и мой ответ точно значил, что я тебя чрезвычайно люблю и тобою весьма довольна и счастлива. Желаю, чтоб ты в том же находился положении».

«Гришенька, знаешь ли ты, вить тебе цены нету. Токмо, пожалуй, пришли сказать, каков ты после мыленки».

«Здравствуй, голубчик. Все ли в добром здоровье. Я здорова и тебя чрезвычайно люблю».

«Мамурка, здоров ли ты? Я здорова и очень, очень тебя люблю».

«Гришенька, здравствуй. Хотя, что ни говори, но люблю тебя чрезвычайно».

«Батинька, не смею приходить, что подзно, а люблю тебя, как душу».

«Милой друг, я не знаю почему, но мне кажется, будто я у тебя сегодни под гневом. Буде нету и я ошибаюсь, tant mieux. И в доказательство сбеги ко мне. Я тебя жду в спальне, душа моя желает жадно тебя видеть».

«Батинька милой, я здорова, но спала худо и мало, а Вас люблю много».

Потемкин, утомившись, прервал чтение и аккуратно сложив все записки, перехватил бечевкой.

Посидел, подумал. Улегся на кровати, вытянул ноги. Не нравилось ему, что Екатерина желала видеть его всегда и везде и не переносила его отсутствие, с трудом уступая его просьбам куда-то отлучиться.

«Однако, любит тебя царица, добрый молодец, Григорий, изрядно любит. Весьма изрядно! – подумал он с удовлетворением. – Надобно встретиться сегодни непременно. С другой стороны, ни к чему мне находиться у нее на побегушках, и зависеть от ее монарших прихотей. Надобно честь свою мужскую блюсти!»

Полежав еще немного и поразмыслив, вдруг подумал: «О каких побегушках ты, Григорий Александрович, упоминаешь, бессовестный и неблагодарный?»

Встав, он крикнул камердинера и, написав ласковую записку Екатерине, засобирался к ней с визитом.

* * *

В начале июля государыня Екатерина Алексеевна получила донесение, что на центральной площади Саранска был зачитан указ Пугачева о вольности для крестьян. Жителям были розданы запасы соли и хлеба, а городскую казну разбрасывали черни, ездя по городовой крепости и по улицам. К сообщению был приложен его Манифест. Екатерина пробежала по нему глазами и отбросила его. Позвонила и послала за графом Григорием Потемкиным. Паки взялась за чтение злостной бумаги. Сей манифест произвел на нее изрядное впечатление и воодушевил бы такожде на присоединение к войску Пугачева. Людьми движет надежда на лучшую жизнь, как говорится, «или пан или пропал». А таковых людей не один мильон…

Вошел Григорий Потемкин. Екатерина подала ему бумагу.

– Изволь Григорий Александрович, посмотреть сей манифест, прочитай его вслух, послушаю его.

Потемкин, повертев его в руках, принялся медленно и членораздельно вычитывать:

«Объявляется во всенародное известие

Жалуем сим имянным указом с монаршим и отеческим нашим милосердием всех, находившихся прежде в крестьянстве и в подданстве помещиков, быть верноподданными рабами собственной нашей короне; и награждаем древним крестом и молитвою, головами и бородами, вольностию и свободою и вечно казаками, не требуя рекрутских наборов, подушных и протчих денежных податей, владением землями, лесными, сенокосными угодьями и рыбными ловлями, и соляными озёрами без покупки и без оброку; и свобождаем всех от прежде чинимых от злодеев дворян и градцких мздоимцов-судей крестьяном и всему народу налагаемых податей и отягощениев. И желаем вам спасения душ и спокойной в свете жизни, для которой мы вкусили и претерпели от прописанных злодеев-дворян странствие и немалыя бедствии.

А как ныне имя наше властию всевышней десницы в России процветает, того ради повелеваем сим нашим имянным указом: кои прежде были дворяне в своих поместиях и водчинах, – оных противников нашей власти и возмутителей империи и раззорителей крестьян, ловить, казнить и вешать, и поступать равным образом так, как они, не имея в себе христианства, чинили с вами, крестьянами. По истреблении которых противников и злодеев-дворян, всякой может возчувствовать тишину и спокойную жизнь, коя до века продолжатца будет.

Дан июля 31 дня 1774 году.

Божиею милостию, мы, Пётр Третий,

император и самодержец Всероссийский и протчая,

и протчая, и протчая».

Потемкин дочитал и, паки повертев бумагу, бросил ее на стол. Упершись руками о спинку стула, он склонил голову в раздумье. На Екатерину он не смотрел: знал, она крайне раздражена и раздосадована.

– Опять, небось, их грамотей, Иван Почиталин, писал, – заметила с иронией Екатерина. – Оному казачку всего-то двадцать лет, сказывают, его отец послал к Пугачеву служить.

Потемкин, подняв голову и выпрямившись, молвил с усмешкой:

– А ты думала, государыня – матушка, так быстро можно покончить с чернью? Поди теперь, успокой их отцов, сыновей… Не хотят они жить по – старому, по-скотски…

Потемкин мрачно уставился на карту. Екатерина нервно прохаживалась по кабинету.

– Ведаю, что ты хочешь сказать. Понимаю, надобно улучшить их жизнь. Ужели я противу оного?

Как улучшить? Вот в чем вопрос?

Потемкин побарабанил пальцами по столу:

– Как? Надобно сериозно об том думать нам всем и, особливо, правительству.

Обсудив сей вопрос с некоторых сторон, Екатерина устало откинулась в кресле. Прикрыла глаза.

– Откуда сей разбойник берет толико народу? – возмущенно вырвалось у нее. – Двадцать пять тысяч! А ведь совсем недавно, после последних боев, у него оставалось в десять раз меньше народу!

– Слава Богу, количество не всегда решает исход битвы, – мрачно заметил граф, – Михельсон действовал верно, он ударил по основному пугачевскому ядру – Яицкому.

– Надобно, как следует вознаградить его.

Потемкин молчал. Екатерина не спускала с него глаз:

– Но, что же, Гришенька, следует далее учинить нам? – спросила она дрогнувшим голосом. – Должон же быть выход… Он призывает убивать дворян, он их уже уничтожил несколько тысяч…

– И еще немало падут от него и его помощника, сего башкирца, Салавата Юлаева, – бесстрастно заявил Потемкин. – А что учинить ты спрашиваешь? Так все в его манифесте прописано! Им не нравится мздоимство, рекрутство, судьи, подушные подати и много чего другого.

Потемкин замолчал, разминая сцепленные пальцы рук. Екатерина, чувствуя себя разбитой, перебирала оборки своего платья, огромный брильянт на ее пальце то вспыхивал, то затухал. Потемкин морщил лоб, хмурил брови.

– Как улучшить? Вот в чем вопрос? – паки, в задумчивости, медленно проговорил граф. – Стало быть, что надобно учинить? – наконец собрался он с мыслями. – Надобно много чего поменять в управлении государством, выяснить каковые меры надобно предпринять, дабы не допустить впредь такие бедствия в нашем многострадальном отечестве.

Он обратил к Екатерине свой единственный глаз.

– Что-то я не припомню в истории чужестранных соседей таких страшных бунтов. Может статься, ты знаешь о подобных крестьянских восстаниях?

Она отрицательно качнула головой:

– В нынешнем веке не припомню такового… – ответствовала она. – Соседи наши умудряются жить поспокойнее.

– Вот и надобно понять, отчего жизнь их проистекает в спокойствии. Не идут друг супротив друга, брат противу брата в страшной сечи.

Екатерина сжала виски. Глаза ее отяжелели, потускнели.

Потемкин подошел, сел рядом, положил ее голову себе на грудь.

– Ну, вот, опять тяжелые мысли портят тебе здоровье, – он крепко притянул ее к себе. – Все будет ладно. Осталось немного времени у босяка Емельки. Успокойся!

– Непонятно мне, Гришенька, – вдруг поделилась Екатерина своими сомнениями, – отчего по смерти Бибикова, генерал-майор князь Голицын так долго сидел в Оренбурге, дав тем самым передышку Пугачеву, коий сумел за то время собрать на Урале новые войска?

Потемкин сделал неопределенную гримасу:

– Меня тоже занимает сей вопос… Есть ли бы не оная задержка, не ускользнул бы Емелька от Михельсона. Мне такожде не понятно, как сей самозванец – оборванец осмелился в третий раз штурмовать город Казань, и на сей раз учинить таковой страшный пожар, что сам чуть было не сгорел со своими разбойниками. Едва мой брат, Павел, спрятавшийся с солдатами в Кремле, сумел с ними спастись от оного пожарища!

Оба помолчали, размышляя над сим фактом.

– Но что же Голицын? Как ты мыслишь, отчего он медлил? – прервала молчание Екатерина.

Потемкин собрал брови на переносице. Вздохнув, сказал:

– Не могу утверждать, матушка, но после смерти Бибикова, полагаю, князь, сумевший первым побить супостата, ожидал назначение на его место, но, понеже Ваше Величество поручили командование генерал-поручику Федору Шербатову, князь Голицын оскорбился и стал выжидать, что и как пойдет…

Екатерина ужаснулась:

– Неужто, зависть так на него подействовала? Не можно поверить!

– Может статься – не моя правда… Все прознаем. Дай время, голубушка, Екатерина Алексеевна!

* * *

На одном из приемов при императрице, обер-шталмейстер Лев Нарышкин познакомился с новым французским поверенным в делах Мари-Даниэлем Корбероном, молодым человеком приятной внешности, лет двадцати пяти. Нарышкин не очень-то обращал на него внимания, тем паче, что знал: императрица не жалует французов. Однако, государыня Екатерина Алексеевна намекнула ему, что не худо было бы проследить незаметно, не шпионит ли сей молодой французский красавец в пользу своего молодого короля Людовика.

Императрица знала, что Левушке будет не трудно выполнить оное пожелание с его веселым характером, тем паче, что сведения можно было бы черпать от своих юных старших детей – Александра и Натальи, кои токмо стали выезжать в свет. Екатерина полагала, что агенты агентами, а умный вельможа, многолетний друг, тем паче, преданный, – совсем другое дело. По счастью, помощник посланника оказался весьма общительным, что было весьма по душе балагуру – шталмейстеру. Не успев познакомиться с моложавым и остроумным Нарышкиным, француз охотно рассказывал свои первые впечатления о России, первое мнение о своем дипломатическом сопернике, прусском дипломате графе Сольмсе, как с виду холодном и простодушном, а на самом деле – весьма хитром человеке, что вполне соответствовало мнению самого Льва Александровича.

– Да, оного пруссака на мякине не проведешь! Он добьется своего «не мытьем так катаньем»! – согласился Нарышкин.

Мари-Даниэль попросил повторить поговорку и записал карандашом в свою маленькую книжицу. Затем попросил уточнить ее значение. Узнав перевод ее, заулыбался, закивал головой.

– Так знаете, монсеньор Конберон, – заметил ему Лев Александрович, – сей пруссак не прост, он кавалер прусского Черного Орла и русского – Александра Невского.

– Бог с ним, с кавалером! Есть и другие интересные кавалеры. Мне нравится, к примеру, господин Браницкий. Он так любезен, много говорит о женщинах, как настоящий француз!

– М-да… Сей шляхтич еще тот прожигатель жизни. Такие люди всегда успешны в делах, потому как их все любят не знамо за что.

Корберон улыбался и внимательно слушал.

– А знаете, господин посланник, – предложил Нарышкин, – давайте встретимся послезавтра на ученьях гусарского полка, под командой графа Потемкина.

Лицо Корберона просияло. Он искренне радостно воскликнул:

– С превеликим удовольствием, граф. Я приеду с графом Лясси, гишпанским посланником, естьли вы не против.

– С гишпанским дипломатом? Конечно, императрица его весьма любит.

Корберон весьма проникся к веселому Нарышкину, и бес-конца рассказывал о себе и своих друзьях. От него Лев Александрович узнал о некоторых секретах шевалье де Порталиса, влюбленного в жену Ивана Чернышева, с которой встретился еще во Франции, поелику, любя ее, он и последовал за ней в Россию. Граф узнал, что основной работой Корберона является дешифровка депеш министра графа де Вержена из Франции и шифровка их для маркиза Жюинье, коий возглавлял французское посольство в Петербурге. Еще он не забыл поведать, что, гуляя в Летнем саду, был повержен необычайной красотой девицы Корсаковой, хотя в сердце и мечтах его живет некая прекрасная Шаролотта. Признанья сии смешили Нарышкина, но и одновременно веселили.

Нарышкин видел Корберона и какого-то молодого человека около церкви в воскресный день. Государыня Екатерина Алексеевна возвращалась из церкви после обедни в честь орденского праздника Александра Невского вместе с вице-канцлером графом Остерманом, коий представил ей молодых посланников-французов. Галантные кавалеры, изрядно смущенные, как потом признался Корберон, величием, благородством и любезностью императрицы, почтительно склонились и подошли к протянутой руке.

В тот день праздничный обед был дан в Зимнем дворце, где Корберон и его коллеги из посольства были представлены Великому князю. Бывши в тягости, жена его, Наталья Алексеевна, чувствовала себя неважно и не появлялась в обществе.

После обеда, на балу, Корберон подошел к Нарышкину. Он был в восторге от вошедшего в бальный зал красавца – Федора Орлова и просил его представить ему, что Нарышкин без труда и учинил в пять минут, заодно представил Корберона братьям Ивану и Захару Чернышевым, и их женам, а такожде завоевателю Крыма, старику Василию Михайловичу Долгорукову-Крымскому. Вездесущий Корберон в тот вечер был представлен маркизом Жюинье старой восьмидесятилетней гордой, но веселой графине Румянцевой, матери фельдмаршала, победителя турок.

Корберон с видимым удовольствием знакомился и часто подходил к Нарышкину, удивляя его в сей вечер своими познаниями: француз поведал, что фрейлины русской царицы получают две тысячи в год, а выходя замуж им дают двадцать тысяч приданного, что замужние статс-дамы носят на груди портрет государыни, а фрейлины – шифр, и что сии знаки достоинства даются им на всю жизнь. Промеж тем, Даниэль Корберон хитро поинтересовался, кто такая Нелединская и поделился тайной: в нее, дескать, до сумасшествия, влюблен граф Андрей Разумовский.

Окроме того, француза волновало творчество соотечественника Фальконе, коий, трудясь над конной скульптурой Великого Петра, никак не может вылить головы Петра и лошади.

– Да, – говорил удрученно Нарышкин, – а ведь императрица, двор, да и народ заждался. Все хотят видеть скульптуру царя Петра. Однако, не скоро еще увидим сие творение, не до того теперь.

– Отчего же? – спросил Корберон.

– Известно отчего! Императрица упражнена Емелькой Пугачевым и его лихой армией.

* * *

Война с турками вдруг и неожиданно, завершилась. Освободившиеся на турецких границах войска – всего двадцать кавалерийских и пехотных полков – были отозваны из армий для действий против Пугачёва, который после триумфального вхождения в Саранск и Пензу, метил на Москву, где ещё были свежи воспоминания о Чумном бунте, имевшем место три года назад. Генерал-аншеф Петр Панин, беспощадно карая пугачевцев по ходу движения своих войск, вызвал с бывшего театра войны с турками генерала Александра Суворова, и стянул под свое командование в Первопрестольную семь полков.

Изрядно напуганный страшным крестьянским движением, московский генерал-губернатор князь Михаил Никитич Волконский распорядился поставить рядом со своим домом артиллерию. Полиция усилила надзор и рассылала в людные места осведомителей с тем, чтобы хватать всех сочувствующих Пугачёву.

Императрица получила депешу, что премьер-майор Иван Иванович Михельсон повернул к Арзамасу, дабы перекрыть дорогу к Москве. Генерал Мансуров выступил из Яицкого городка к Сызрани, генерал Голицын – к Саранску. Повсюду Пугачев оставлял бунтующие села и деревни, которые с трудом усмиряли отряды, отличившихся при штурме Татищевской крепости, премьер-майора Карла Муфеля и секунд-майора Густава Меллина.

– Господи, Гриша, – беспокойно сетовала Екатерина, – теперь супротив Пугачева толико наряжено войска, что таковая армия и соседям была бы страшна…

– Не знаю, как соседей, но злодея Пугачева она должна устрашить и изловить, – незамедлительно ответствовал тот. – Тем паче, что сюда, из придунайских княжеств, отозван такожде и Александр Суворов. Он весьма смелый и умелый генерал. Генерал-аншеф Петр Панин поручил ему командование войсками, кои учинят все, дабы разбить основную пугачёвскую армию в Поволжье. Поверь, остались считанные дни до поимки злодея, понеже за дело взялся генерал Суворов!

Екатерина не стала противуречить, но лицо ее выказывало сумление.

Однако, вскорости, слова графа Потемкина подтвердились: последнюю неудачу лже-царь Петр Третий потерпел при штурме Царицина в конце лета. Получив известие о настигающем его корпусе Ивана Михельсона, Пугачёв поспешил снять осаду с Царицына и двинулся к Чёрному Яру. В Астрахани началась паника. В это время, прибывший туда генерал Суворов, действуя, как всегда, быстро и целенаправленно, посадил пехоту на лошадей, отбитых у Пугачева, взял в одной из бунтовавших деревень полсотни пар волов и двинулся в степь, где скрывался мнимый царь Петр Федорович. По пути его отряд рассеял бунтующих казахов и прибыл в Яицкий городок. Напуганные одним именем генерала Суворова, зная, что будут в скорости разбиты, близкое окружение Пугачева, решилось на предательство, тем паче, что за голову Емельяна Пугачева полагалась государева награда. Суворову оставалось токмо поместить, арестованного его же соратниками, главного бунтаря – самозванца в деревянную клетку на двухколесную телегу. Окружив телегу сильным отрядом, генерал Суворов доставил Пугачева в Синбирск и сдал его своему начальнику, генерал-аншефу Петру Панину.

Новость сия чуть ли не мгновенно достигла столицы и стала известна вице-президенту Военной Коллегии Григорию Потемкину, коий сразу же сообщил ее императрице.

После объятий и радостных восклицаний, Екатерина задумчиво молвила:

– А ведь в сей победе, немалую подмогу учинил комендант Царицына – Иван Ефремович Цыплетев, сорока восьми лет. Несгибаемой воли человек! Впрочем, не мудрено: он ведь родственник русских царей…

– Цыплетев? Первый раз я услышал его фамилию, когда отсылал циркуляр укрепить царицынский гарнизон от Емельки.

– И ведь укрепил тщедушный городишко так, что Пугачев не мог взять его! – заметила гордо Екатерина. – Следует наградить оного коменданта. А лучше, призвать его сюда, услышать истину из его уст о том, как сумел остановить ворога.

– Всенепременно, матушка, наградим истинного патриота отечества – Ивана Цыплетева! – охотно согласился Потемкин.

* * *

Кучук-Кайнарджийский мирный договор между Россией и Османской империей завершил русско-турецкую войну. В условиях мира, русские торговые корабли в турецких водах уже полгода пользовались теми же привилегиями, что и французские, и английские, Россия получила право иметь свой флот на Черном море и право прохода через проливы Босфор и Дарданеллы.

Торжества по случаю заключения Кайнарджийского мира решено было провести не в Санкт-Петербурге, а в Белокаменной. Екатерина Алексеевна тщилась возвысить блеск своего двора, дав запоминающийся яркий праздник, дабы воздать должное силе русского оружия и предать забвению пережитое страной в тяжелое время Пугачевского восстания.

В конце своей любимой, на редкость мягкой в том году, осени, сорокапятилетняя Российская императрица Екатерина Алексеевна вдруг почувствовала, что она паки в тягости. В сорок пять-то лет! Вестимо, сия новость весьма обрадовала графа Потемкина. У него даже появились некие новые планы, кои он не все пока доверял Екатерине.

Влюбленные без меры друг в друга Екатерина и Григорий искали уединение. Она была на третьем месяце, когда они поехали в Москву, дабы там отпраздновать новогодние и рождественские праздники, позже торжественно отметить ее день рождения, и, наконец, летом принять участие в праздновании Кучук-Кайнарджийского мира с Турцией. Опричь того, императрица желала самолично говорить с нарушителем покоя целой империи – Пугачевым, казнь коего должна была иметь место в Первопрестольной на лобном месте.

Естественно, с ними отправилась свита, в которой состояли статс-дама графиня Брюс, ее брат, фельдмаршал Румянцев, камер-фрейлина Протасова, фрейлины Полянская, Шкурина, графиня Бутурлина, княжны Белосельская, Волконская и Сенявина, граф Брюс, графы Чернышев, Нарышкин, гофмаршал Орлов, секретари Козьмин и Ребиндер, камергеры князья Несвицкий, Нелединский, граф Чертков, Будлянский, Обухов, Бибиков, Талызин, Лопухин, камер-юнкеры Михаил Потемкин, Загряжский, Спиридов, Васильчиков, Дивов, граф Головкин, а такожде и Великокняжеский двор с обер-гофмейстериной Марией Румянцевой, генерал-аншефом Николаем Салтыковым, камер-юнкерами князем Александром Куракиным и графом Андреем Разумовским, коего государыня вызвала для инструкций перед отправкой с дипломатической миссией в Неаполь. Опричь того, естественно, в Москву отправился и почти весь посольский корпус. Любимая подруга императрицы, Брюсша, находясь почти все время при ней была не в настроении: паки она не смогла выносить ребенка… Екатерина успокаивала ее всю дорогу.

* * *

В Москву привезли восемьдесят пять наиболее близких к Пугачеву сподвижников. Перед запланированной встречей с самим самозванцем императрица вызвала на беседу генерал-прокурора князя Вяземского. Принимала его вместе с князем Потемкиным. Генерал-прокурор прибыл со своими помощниками и соратниками.

На вопрос, каков приговор суда, Александр Вяземский твердо ответил:

– Четвертование.

– Но это бесчеловечно, – запротестовала императрица.

– А сей Пугачев и не человек, Ваше Величество, – возразил генерал-прокурор. Ужели мог нормальный человек методично истреблять свой народ, главным образом дворянство, среди них беззащитных стариков, женщин? И естьли б Емельку не предали его же люди, не стоял бы я перед вами… И мое семейство, включая моих внуков, тоже бы погибло! – убежденно воскликнул генерал – прокурор.

– Но, ведь можно просто человека обезглавить. Сразу предать смерти. К чему оные мучения? Можете себе вообразить, что сначала отрубают руку, человек истекает кровью, потом ногу, а он еще жив и так дальше, пока не отрубят голову? Зачем делать его мучеником перед народом. Разве вы не понимаете, что сие может пуще настроить народ против нас.

Вяземский явно не разделял позицию императрицы. Склонившись, он сказал:

– Стало быть, Ваше Императорское Величество, мое мнение неизменно. Опричь того, я думаю, его поддержат мои единомышленники, которые ожидают вашего приглашения за дверью.

Екатерина встала, прошлась по кабинету.

– Хорошо, пригласите их.

Получасовой разговор с ними, не убедил ни Чернышевых, ни Паниных, ни Репниных об замене четвертования. Императрица отпустила их в подавленном настроении.

Посему, решение Екатерины самой поговорить с Пугачевым, появилось не вдруг. Она хотела посмотреть на человека, коего ей, государыне, тем паче, находящейся в тягости, не хотелось предавать мучительной смерти. Такожде ее беспокоил вопрос, как могло случиться, что в империи, которую она нахваливала перед всем миром, которая покрыла себя славой военными завоеваниями, где так хорошо, как ей казалось, налажено управление, могло иметь место таковое кровавое крестьянское восстание.

Через день после встречи с генерал-губернатором Вяземским, государыня приказала привести лже-царя в порядок, дать вымыться в бане, постричь и переодеть. Она прибыла в Бутырскую заставу, где в подвале деревянного острога содержался возмутитель империи, донской казак Емельян Пугачев.

Граф Потемкин настоял присутствовать при оной встрече. Императрица согласилась с условием, что тот не будет встревать в разговор. Императрица и граф вошли в помещение, низкие потолки и грубые стены которого, хорошо освещались десятком факелов. Пугачев в цепях, прикованный к массивному деревянному столбу, сидел в глубине, охраняемый четырьмя стражниками.

Сев за грубый стол посредине помещения и пригласив Потемкина сесть слева от нее, она обратила глаза к преступнику, как она считала, злейшему своему врагу.

Перед ней предстал изрядно потрепанный, широкоплечий, темноволосый, с бородой на обветренном лице, мужик. Он сидел, широко расставив закованные в кандалы ноги, руки на коленях, припухшие черные глаза смотрели остро. Встретившись с ним глазами, императрица отвела взгляд, оглянулась на Потемкина. Тот разглядывал Пугачева исподлобья. Екатерина легко прочла в его глазах ненависть и презрение.

Екатерина с минуту молчала. Пугачев не опускал глаз.

– Ну, что ж, муж мой, Петр Федорович, – ровным голосом, наконец, заговорила государыня, – представьтесь своим настоящим именем.

– Емельян Иванович Пугачёв – донской казак, уроженец Зимовейской станицы, – ответил тот простуженным голосом.

– Что же за станица у вас такая, уже второй возмутитель земли русской произошел оттуда. Не родственник ли ты разбойнику Стеньке Разину?

– Нет, не родственник, земляк.

Пугачев держался с достоинством, говорил четко, слова звучали внушительно.

– Ведаешь ли, чем кончил оный Разин – зачинщик смуты?

– Стало быть, ведаю.

– И ведаешь, что тебя ожидает четвертование?

– И об том знаю.

Пошелестев бумагами на столе, найдя нужную, императрица приступила к допросу:

– У меня токмо три вопроса к тебе. Первое: кто надоумил тебя назваться именем моего покойного мужа? Кстати, если ты мой муж, как же ты мог жениться при живой-то жене? – обратилась она к Пугачеву. Тот, помолчав, брякнул:

– Стало быть, черт попутал, государыня.

– А где он тебя не попутал! – взорвался Потемкин. Екатерина строго взглянула на фаворита и продолжила:

– Стало быть, чёрт попутал, сказываешь. Тогда второй вопрос: кто из моих вельмож, возможно, помогал тебе?

Пугачев пожал плечами, сразу громко забряцали цепи.

– Никто мне не помогал, государыня. Никто, опричь некоторых офицеров.

Екатерина кивнула:

– Знаем тех офицеров. И последнее: кто из чужеземных правителей поспособствовали тебе?

Последовал короткий, но довольно содержательный разговор.

В целом, из его сбивчивого рассказа, она поняла едино то, что люди не поднялись бы, коли б не тяжелые условия жизни, полная безнаказанность обидчиков, зависимость, рабское положение крестьян. Они устали подчиняться прихотям, капризам своих хозяев, подвергаться настоящими преступлениями, творящимися в усадьбах, большинство из которых оставлялись без расследования и последствий.

– К тебе, государыня, стало быть, не можно достучаться, хоть и слывешь справедливой, – сказал он, вперив глаза в пол. – Ты же запретила крестьянам жаловаться на помещиков. Вот никакой другой возможности искать правду у народа не осталось, окроме бунта.

– То – правда: я запретила обращаться напрямую ко мне. Зато можливо подавать в суд. Что ж ты не обратился туда?

– Там такожде правды не добьешься, – сказал тот, как прежде, вперив глаза в пол.

– Ну, а зачем назвался моим мужем?

– А как иначе можно было поднять обиженный народ? Некоторые знали или догадывались, что я обычный казак, но людям все едино: им нужен был предводитель, коий бы вел их против их притеснителей. Они хотели верить, что доброго царя не убили, а он прячется до лучших времён. Стало быть, я был их надежа – государь.

– Никто не догадывался, как может сей бунт кончиться с их надежей?

– А людям нечего было терять. Они верили, что есть мой указ о скорой вольности или о переходе всех крестьян в казну, коий избавит их от рабства, стало быть – невыносимая жизнь их облегчится.

– Вот и облегчил! – паки разъярился Потемкин, – теперь половину их перевешают, как ты вешал дворян и помещиков! – Граф смотрел на колодника снизу – вверх некоторое время. – Правды они искали! Огнем и мечом своих же русских губили! На помазанницу Божью замахнулись, безумцы! Безголовый ты, Емелька, казак! Всех донских казаков надобно изничтожить!

Потемкин не на шутку разошелся, Екатерина с трудом его остановила после того, как приказала увести злодея-самозванца.

* * *

Императрице, по ее приказу, был представлен и палач. Крепкий, румяный, в косоворотке, лет тридцати семи, похожий на сказочного доброго молодца, он преданно смотрел в глаза своей государыни, украдкой бросая взгляды на хмурого Потемкина.

– Ну, что справишься с экзекуцией? – спросила его Екатерина.

Палач, не мешкая, закивал головою:

– Не сумлевайтесь, матушка-государыня. Мой отец учинял экзекуции, он показывал, как работать с топором. Сам я два раза уже снимал головы с плеч.

– Как-никак дело будешь иметь с государственным преступником. Аль жалеешь его?

Экзекутор слегка смутился, но видя доброжелательность царицы, смело ответил:

– Как не пожалеть, государыня, ить он – Божий человек.

– Аль по-твоему, не злодей он? – грозно спросил граф Потемкин.

Палач молчал, метнув на него испуганный взгляд.

Екатерина мягко успокоила палача:

– Не бойся его, это он так, для острастки. На самом деле, я желаю просить тебя выполнить мой приказ, о котором будем знать ты, граф и я.

Императрица помедлила, строго посмотрела в округлившиеся преданные глаза доброго молодца.

– Не будет четвертования, ты должен отсечь сразу голову. Представь сие перед людьми, как нечаянный случай ли, небрежность ли, еще что придумаешь. Токмо, чтоб все произошло в одно мгновение. Ты понял меня?

Весь подобравшись, тот ответил громко и внятно:

– Все понял, государыня-матушка, сделаю, как вы пожелали: сразу отсеку голову.

Отпустив палача, Екатерина зябко повела плечами. Подошла к молчавшему фавориту.

– Пойдем скорей отсюда, Гришенька. Как бы мне не заболеть в этом сыром заведении. Что-то меня знобит.

Григорий быстро накинул на нее соболиную шубу с капюшоном. Крикнул подавать экипаж. Через минуту они уже мчались к Пречистенскому дворцу.

Смертельно уставшая императрица, валилась с ног и еле дошла до своей постели. Очень тяжелым оказался сей генварский день.

Записки императрицы:

Казнь Е. Пугачева будет иметь место в Москве 10-го генваря 1775 года.

На следующий год Академия наук отпразднует свое пятидесятилетие, на ее выставке механик, Иван Кулибин, выставит модель одно – арочного моста.

* * *

В наступившем новом году, как всегда, даже в Москве, Екатерина получила свой очередной золоченый поднос с экзотическими фруктами от неизвестного почитателя, что крайне удивило ревнивого графа Потемкина. Насупившийся Григорий Александрович не поверил, что все прошедшие годы, императрица, доподлинно, так и не тщилась выяснить, кто ж есть сей благодетельный человек, ее поклонник, желавший остаться инкогнито. Он пообещал провести собственное расследование и в оном любопытном деле не погнушаться даже помощью Якова Шешковского. В Первопрестольной с особой пышностью отпраздновали Новый Год. Москва была счастлива присутствию в городе самой императрицы. Екатерина же ни на минуту не забывала о грядущих событиях, связанных с казнью Пугачева.

Степан Иванович Шешковский провел обширное, но еще не полное расследование по делу предводителя разбойников – Пугачева и его сподвижников. На малом Совете, он докладывал, что злодей управлял людской силой примерно в двадцать-двадцать пять тысяч человек, среди его сподвижников были приближенные Пугачева, прозванные по фамилиям влиятельных мужей России, таких как граф Чернышев, граф Орлов. Женившись на молодой крестьянке Устиновой, он окружил ее фрейлинами, как было принято у государыни. Загублено же народу с двух сторон, по приблизительным пока, подсчетам около… пятидесяти тысяч. Доложил Степан Иванович о бесчисленном количестве разоренных помещичьих усадьбах, сожженных домах мещан. Убыток государству пока не поддается подсчету. По крайней мере, разрушено половина металлургических заводов из ста тридцати, не говоря о людских потерях. Город Казань разорен и представляет собой пепелище, около двадцати пяти тысяч людей живут под открытым небом…

Екатерина слушала доклад, сидя за столом. Хмурый Потемкин сидел в кресле у окна.

С каждым новым словом о потерях, разорениях, казнях, и без того бледная с утра Екатерина все более приобретала больной вид. Сжимая виски, едва выслушав доклад, она удалилась к себе в спальню, приказав не беспокоить ее в ближайшие часы. Поздно вечером она послала за Потемкиным. Приняла его, лежа в постели. Как всегда, при всякой встрече, несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, как бы проникая внутрь помыслов каждого из них, проверяя глубину взаимопонимания. Поцеловав руки своей матушки-голубушки, Потемкин сел в золоченое кресло подле нее.

– Гришенька, – говорила она слабым голосом, – как все оное могло случиться в нашем государстве? Неужто у нас так плохо живется крестьянству, что толико народу пошло за сим человеком. Ведь он донской казак, прошел две войны… Что его заставило пойти на такое злодейство?

– Матушка, успокойся ты. Человеку захотелось новой жизни, приключений, власти, богатства. Злодей и есть злодей. Мало ли их среди людей? Не токмо наших. И в других государствах их полно.

– Злодей говоришь…

– А разве нет? Чего он хотел? Изменить жизнь крестьянскую? А что ж тогда, так называемый революцьонер, новую жену свою окружил девицами – фрейлинами? Себя назвал ожившим Петром, мужем твоим. Злодей, кат, вор и враль! Хотел изничтожить дворянство и саму государыню, чтоб самому царствовать! Для оной цели не погнушался направить брата против брата. А чернь и есть чернь, ей токмо свисни, токмо дай волю! Вот и пошли за душегубом. Погубил толико народа. Это ли не злодейство?

Гнев фаворита распалялся. Сев в постели Екатерина прервала его:

– Гришенька, хватит об том! Подойди, лучше обними меня, пожалей свою глупую, не умеющую править своим народом, государыню.

Она откинулась на высокие подушки, прикрыла глаза.

Потемкин не умел сразу переключаться, ей пришлось подождать, как ей показалось, еще минут пять, пока он выговорится.

* * *

Как не трясли Шешковский, Архаров и Потемкин Пугачева, тот так и не признал, что к восстанию могли быть причастны иностранные государства или кто-либо из заговорщиков-дворян, хотя Потемкин точно ведал, что здесь была приложена французская рука. По крайне мере, умелый и необычайно проницательный следователь, Николай Петрович Архаров, московский обер-полицмейстер, упражнявшийся в розыске по делу о Пугачевском бунте, был в оном совершенно уверен. Вместе с Пугачёвым в Москву, для проведения генерального следствия, были доставлены все оставшиеся в живых, пленённые участники восстания, и все лица, упомянутые Пугачёвым на предыдущих допросах. Следствие велось особой следственной комиссией Тайной экспедиции Сената, главными в составе коей были – московский губернатор генерал-аншеф князь Михаил Никитич Волконский, обер-секретарь Тайной экспедиции Степан Иванович Шешковский, генерал-майор Павел Сергеевич Потёмкин, коий, приехав из Синбирска нашел Пугачева похудевшим и гораздо слабее, против того, каков он был до приезда в Москву. Узнав его сообщение касательно здоровья Пугачева, императрица весьма обеспокоилась и передала послание следователям: «Весьма неприятно бы было Ея Величеству, ежели кто из важных преступников, а паче злодей Пугачёв, от какого изнурения умер и избегнул тем заслуженного по злым своим делам наказания».

По окончании следствия манифестом Екатерины Второй от 19-го декабря был определён состав суда. Судьями были назначены четырнадцать сенаторов, одиннадцать «персон первых трёх классов», четыре члена Синода и шесть президентов коллегий, среди них – Протасов Григорий Григорьевич, Петр Иванович Вырубов, Всеволод Алексеевич Всеволжский. Наблюдать за проведением процесса был назначен генерал-прокурор Александр Андреевич Вяземский. Первое заседание суда состоялось 30-го декабря в Тронном зале Кремлевского дворца. Были оглашены и рассмотрены результаты следствия. 31-го декабря утром в суд из казематов Монетного двора был доставлен Пугачёв. Стоя на коленях, он ответил на заготовленные вопросы о признании своих преступлений, после чего суд принял решение:

«Емельку Пугачёва четвертовать, голову воткнуть на кол, части тела разнести по четырём частям города и положить на колёса, а после на тех местах сжечь».

Вместе с Пугачёвым к четвертованию был приговорён и его помощник Афанасий Перфильев. Ещё три человека – Шигаев, Подуров и Торнов были приговорены к повешению. При этом члены суда духовного звания хотя и согласились с приговором, но воздержались от подписания окончательного его текста. Оное должна была сделать государыня.

Приговор был приведён в исполнение десятого января семьдесят пятого года на Болотной площади. Стоя на эшафоте, Пугачёв крестился на соборы, кланялся на все стороны и просил православный народ отпустить его согрешения. Молодой палач, имея тайное указание от государыни Екатерины Алексеевны сократить мучения осуждённых, сначала отсек голову и лишь потом, четвертовал. Первую жену Пугачёва Софью Дмитриевну и детей Трофима, Аграфену и Христину, а также вторую жену – Устинью Петровну приговорили к содержанию в Кексгольмской крепости.

Потемкин присутствовал на казни.

– Да, зрелище ужасающее, – ответил он на вопрос Екатерины, когда вернулся с Болотной площади. – Однако, спасибо тебе, Всемилостивейшая государыня, – он весьма дешево отделался. Колико он замучил русского народа, а сам легко расстался с жизнью.

Екатерина, поморщившись, спросила:

– Как народ?

– Народ? – Потемкин прошел вглубь комнаты. – Народ, государыня-матушка, ахнул и содрогнулся.

– Ахнул?

Граф остановился посередь комнаты.

– В один голос! Сам удивился. Наступила минутная тишина. Гробовая. Ну, а когда и Перфильева четвертовали, все зашевелились.

Он подошел к побледневшей Екатерине.

– Ну, все! Все позади, не думай более об том!

– Как же все позади? А башкир, Салават Юлаев? Что с ним делать? Он так молод… всего-то двадцать один год. Отец его принес повинную и сидит теперь под стражей.

– Ну, сие он учинил уже опосля того, как сын его был схвачен в горах Каратау.

– Мне докладывали, что они из знатного рода… Юлаев-отец участвовал в боях с польскими конфедератами в составе трехтысячного отряда башкирской конницы, направленного в Польшу в помощь русской армии. Храбрость и отвага его была отмечена наградой.

– И что сыну не хватало?

Екатерина помолчала. Красивые длинные ее пальцы перебирали оборки воротника.

– Он боролся с губернскими чиновниками, которые склоняли башкир к продаже земель для строительства заводов.

Потемкин зло усмехнулся:

– Стало быть, впредь надобно урезонить аппетиты чиновников.

Медленно прохаживаясь в задумчивости, он резюмировал:

– Следствие идет медленно об сих башкирцах. Сей Салават весьма смелый и одаренный воевода. Он руководил многими ключевыми сражениями и, сказывают, ни разу не допустил полного разгрома своего войска. Грамотный, умный батыр, жаль, что без царя в голове.

Екатерина, слушавшая его с аттенцией, видела, как сверкнул его глаз, когда он грозно изрек:

– Сидеть ему в Ревельской крепости до старости, такожде, как и женам и детям Емельки Пугачева. Дабы другим было неповадно!

* * *

После проведения казней и наказаний основных участников восстания, государыня Екатерина Вторая, с целью искоренения любых упоминаний событий, связанных с Пугачёвским движением и ставивших её правление не в лучшем свете в Европе, в первую очередь, издала указы о переименовании всех мест, связанных с теми событиями. Станица Зимовейская на Дону, где родился Пугачёв, была переименована в Потёмкинскую, а сам дом, где родился Пугачёв, было велено сжечь. Река Яик – переиме нована в Урал, Яицкое войско – в Уральское казачье войско, Яицкий городок – в Уральск. Имя Пугачёва предавалось в церквях анафеме наряду со Стенькой Разиным, и даже для описания событий о Пугачеве, дабы не упоминать его имя полагалось использование лишь слов, как «известное народное замешательство». Так государыня Екатерина Алексеевна желала стереть из памяти народной страшные события того неспокойного вре мени.

Не забыла она и любимый город Казань, где сгорело около тридцати церквей, более двух тысяч домов, около семидесяти казенных строений, более десяти заводов. В августе от переживаний умер губернатор Казани фон Брандт, и Екатерина прислала на его место князя Мещерского, управлявшего до того Малороссией. Она утвердила его план возрождения города, прислала план для нового губернаторского дома, велела Сенату отправить в Казань особого архитектора.

Графу Петру Панину, назначенному главноначальствующим над Казанским, Оренбургским и Нижегородским губерниями, указала, чтоб он приказал голодающим рыть рвы и за оную работу платить деньги и давать хлеб, с тем, чтобы народ удержать на его местах и не дать заняться воровством и разбоем.

Получив от князя Мещерского доклад о самоотверженном подвиге гимназического состава при защите города, государыня подписала рескрипт о том, чтобы выдать из штатс-конторских доходов, для исправления их состояния, не за счет жалованья по их окладам: директору гимназии надворному советнику фон Каницу за полгода, учителям и другим чинам гимназии за треть, а ученикам за год. Кроме того гимназиям было выслано от университета тысячу рублев. Гимназические классы было велено поместить в уцелевшем купеческом доме, а ученикам отвели квартиры в татарских слободах. Такова была забота государыни о жителях Казани, мудрости и заботе, которой были премного благодарны погорельцы. Граф Потемкин весьма поражался милостивому попечительству, кое государыня не забывала оказывать своим поданным.

В казачьих войсках ускорили процесс их перевода в армейские подразделения. Казачьим офицерам легче передавалось дворянство с правом владения своими собственными крепостными. По отношению к Уральскому войску сделали немалые послабления. Примерно ту же политику Екатерина положила проводить по отношению к приволжским народностям.

Казна в связи с турецкой войной и пугачевским восстанием изрядно издержалась. Императрица нервничала, понеже невозможно было последнее время разговаривать с Великим князем, коий вместе с женой, Натальей Алексеевной занимался ничем иным, как мотовством денег. Вечно ему их не хватает, а оное, как известно, часто приводит к сближению с дельцами большой политики.

Государыня помнила, как самой приходилось занимать деньги у аглицкого дипломата Чарльза Уильямса, и как ей приходилось заверять его о существовании партии своих сторонников, коей вовсе на самом деле и не было. А вдруг наследник решится на заведение оной? Кто его знает? Надобно всегда ей, императрице, быть начеку. Слишком уж часто кружит возле него ловкий французский полномочный министр Дюран, да и недалекий прусский посланник, граф Сольмс, не отстает от француза, обхаживая наследника Павла Петровича. Неужто они полагают, что перлюстрированные их письма, не поведали ей, что дружок их, Андрей Разумовский подкуплен французским и гишпанским посланниками, стало быть он что-то между делом выведывает для них у Великого князя. Ох, и чешутся руки у Екатерины прищучить сего дружка, любовника Натальи Алексеевны, да не хочется огорчать отца его, Кирилла Григорьевича. Сынок же ее, Павел, на предупреждения матери-императрицы об изменах жены среагировал, как на подлую подозрительность. Что ж… ему жить, вмешиваться она более не станет. Не знает ее сын, что «доверять – доверяй, но почаще проверяй!» Однако, надобно хотя бы через сего Андрея воздействовать на расточительность Малого двора! Сто двадцать тысяч рублев в год им не хватает! Слыханное ли дело!

Она просмотрела счета, представленные Безбородкой. Двадцать тысяч Павел Петрович отпускает Московскому воспитательному дому, Новодевичьему монастырю на воспитание благородных девиц – тысячу триста восемьдесят шесть рублев, на содержание оспенного дома – две тысячи пятьсот рублев. Хорошо, она заплатит оные двадцать три тысячи из ее статс-конторы, а свои собственные расходы пусть думает сам как выплатить…

…Разобравшись с финансовыми делами, Екатерина перешла к другим, такожде малоприятным.

Как, однако, Франция коварна! Вестимо, смута в России – лучшая гарантия падения ее влияния на Европейскую политику. Перехваченная секретная инструкция предпоследнего Людовика своему посланнику еще во времена Елизаветы, гласила:

«Вы, конечно, знаете, и я повторяю сие предельно ясно, что единственная цель моей политики в отношении России состоит в том, дабы удалить ее как можно дальше от европейских дел. Все, что может погрузить ее в хаос и прежднюю тьму, мне выгодно».

– Что же вы хотели, – с сарказмом заметила Безбородке Екатерина, – если для покойного Людовика, все человечество – ничто. Это ведь ему принадлежит изражение: «После нас хоть потоп!»

– Ну, и пес его возьми! – вне себя от сих слов, не удержавшись, возмутился, присутствующий при разговоре, кабинет-секретарь Козицкий. Безбородко изразился и того покрепче.

Во время пугачевского восстания во французских газетах муссировались рассуждения, кто же победит – мужицкий царь, маркиз Пугачев, али российское правительство? Екатерина в крайнем раздражении повелела составить и распространить пропагандистское сочинение «Лже-Петр III, или Жизнь и похождения мятежника Емельяна Пугачева», коя была написана, переведена на французский язык и направлена во все российские представительства в европейских столицах.

Екатерина перечитала перехваченное русской разведкой письмо графа де Сен-При из Вены для князя де Рогана в Константинополе: «Французские офицеры шлют эстафету за эстафетой из турецкой армии, коя должна предпринять диверсию в России в пользу Петра III».

Спасибо русским лазутчикам! Они сумели установить, что Турция планировала крупную военную операцию не токмо через Крым, но и через Северный Кавказ, дабы поддержать маркиза Пугачева, Французы окрестили смутьяна маркизом и после того их посланник в Петербурге желает как-то наладить с Россией торговые отношения! Екатерина была вне себя от наглости французов.

Правильно сообщает французская пресса, что за связи с мятежниками и тайное подстрекательство во многих русских полках к восстанию, к примеру, полковник Анжели, француз на русской службе, отправлен по Владимирскому трактату в Сибирь в кандалах. А как они хотели? Чтоб вся армия перешла под знамена самозванца? Нет, Сибирь самое место для подобных Анжели подлых подстрекателей!

Козни Турции, Англии и Франции, вестимо, выводили Екатерину из равновесия, но она тушила в себе вспышки возмущения, памятуя, что впереди у нее планы, кои потрясут весь мир.

Записки императрицы:

Постоянно держу в мыслях, как достичь своей цели касательно «Греческого прожекта». В начале года отряд фон Медема, оставив в Дербенте гарнизон из пяти ста человек, вернулся в Кизляр, разблокировав осажденную чеченцами станицу Старогладковскую, перешел Терек и сжег несколько чеченских аулов.

* * *

В сорок шестой год дня рождения императрицы Екатерины Второй, короткую и содержательную проповедь произнес молодой московский архиепископ Платон. Такожде, счастливую, с сияющими глазами, Екатерину поздравил первоприсутствующий в Синоде, архиепископ Новгородский и Санкт-Петербургский Гавриил, коий совсем недавно был оправдан следствием, от навета, что архиепископ снабжал пугачевцев деньгами. Поклеп на него возвели двое заключенных пугачевцев из купцов. Императрице было приятно узнать, что Гавриил был всего лишь оболган злопыхателями.

На Красной площади был произведен артиллерийский салют из ста одного выстрела.

Прием и бал, по оному случаю, состоялись в Пречистенском дворце, где некоторое время жили Екатерина и Григорий. Великолепный бал открыли Их Императорские Высочества Павел Петрович и Наталья Алексеевна. Екатерина, к недоумению всех придворных, умеющая знатно, красиво и легко вести фигуры, не танцовала. Она играла в карты с генералами и чужестранными министрами. На императрице было широкое искусно расшитое русское платье, которое купил для нее Потемкин, находясь в командировке в Туле. Он теперь безотлучно находился возле нее.

Давно уж предметом зависти Потемкина был, осыпанный бриллиантами, миниатюрный портрет императрицы, каковой украшал грудь ныне отсутствующего Григория Орлова. Улучшив минуту между партиями игры, он обратился к Екатерине:

– Мечтаю, Ваше Величество, об вашей ко мне милости.

Екатерины выжидающе посмотрела на фаворита. Ей показалось, он опять выскажет что-то ревнивое.

– Что же, милый мой, ты желаешь?

– Нет у меня портрета твоего, как у князя Григория. Подаришь?

Екатерина, повернулась к нему так, дабы придворные не видели ее любящих глаз, сказала:

– Мой портрет уже готов для тебя, Гришенька! Я торжественно преподнесу его через четыре месяца, на праздник – совсем скоро, милый.

Через неделю после ее дня рождения, Потемкин и Екатерина Алексеевна посетили Воробьевы горы. После обеда с придворными они, вместе с фрейлинами и кавалерами, предприняли путешествие в каретах, где по прибытии, соизволили выйти из кареты и погулять по лугу. В мае они поселилась в царском селе Коломенском, подальше от всевидящих глаз придворных. Потемкин оставался с ней неделями, но стал довольно часто выезжать в Москву, упражняясь подготовкой праздника на Ходынском поле. Скучая без него, Екатерина совершала пешие прогулки по окрестностям.

Она не любила старую резиденцию и находилась в ней по необходимости, презрительно отзываясь о ней:

– Против Царского Села, ваше Коломенское – ничто!

На что получила неожиданный отпор от Марии Перекусихиной, коя принялась ее увещевать:

– Матушка, да почему ж так? Я оные места знаю. Ежели вы изволите проехать экипажем, чуток далее, по дороге на Каширу, то совсем редкую красоту и лепоту кругом увидите.

Сия идея понравилась Екатерине:

– А и в самом деле, отчего бы и не посмотреть. Прискучило мне бродить по лугам Коломенского. Поедем завтра же с утра, посмотрим новые ландшафты.

На следующий день, объезжая окрестность с терпеливой к ее капризам Марией Саввишной, она обнаружила, что неподалеку от Коломенского есть весьма интересные красоты. Дорога привела к огромному пруду. Рядом был еще пруд, живописнее соседнего.

Сопровождающие ее генерал-адмирал Иван Чернышев, обер-шталмейстер Лев Нарышкин, секретарь Ребиндер, камергеры Иван Несвицкий и Александр Нелединский-Мелецкий выяснили, что сей пруд принадлежал соседу по поместьям, князю Сергею Кантемиру. Усадьбу же Черная Грязь, его отец, молдавский господарь князь Дмитрий Константинович, получил в подарок от самого Петра Первого, коий весьма любил маленького красавца-господаря. В окрестных же селениях поселилось шестьсот семей, верных Кантемиру молдаван.

Всем гуляющим, понравилось имение в семи верстах от Коломенского, хозяин коего, старый князь Сергей Дмитриевич Кантемир, был равнодушен и к водам, и к лесам, и к живописной природе своего поместья. Ему было некогда: он играл в карты, попеременно выигрывая и проигрывая. Екатерина же полюбила прогуливаться, направляясь от одного пруда к другому, то пешком, то в открытой коляске. Поместье сие не выходило у нее из головы, а такожде весьма заинтересовало ее любимца Григория Александровича.

Вскоре, легко уговорив князя продать поместье, она отдала необходимые распоряжения касательно купчей. К концу мая имение Черная Грязь с деревнями Орехово и Шандорово было выкуплено за двадцать пять тысяч рублев. Но Екатерина почему-то засомневалась, стоит ли здесь устраивать себе резиденцию. Тогда, полюбивший сии места Потемкин, предложил еще раз подробно осмотреть новые владения. В тот день он тайно отправился к поместью князя Кантемира пораньше, дабы подготовить его так, чтобы оно произвело на императрицу благоприятное впечатление. За два дня до того, под его руководством были обустроены пристани на живописных, обсаженных ивами прудах. Там плавали яркие ладьи и лодки. В приусадебном парке был устроен домик типа шалаша, где была подана еда для государыни и сопровождающих ее лиц. Но, самое главное, граф организовал праздничный сенокос. Красавцы косари – молдаване соревновались в умении косить траву, а нарядные бабы сгребали сено, распевая озорные песни. Екатерина была в восторге, но, когда к косарям присоединился ее богатырь Григорий, она захлопала в ладоши. Когда, завершив покос, граф Григорий подошел к ней, радостная и счастливая Екатерина звучно поцеловала его на глазах у всех.

Чуть позже к купленному имению были выкуплены и присовокуплены наследные земли сестры князя Кантемира и примежеваны земли в левобережье пруда, относившиеся к селу Покровскому.

Она описала сие в своем письме в Париж к барону Гримму, обозначая себя в третьем лице:

«Ее императорскому величеству прискучило бродить по лугам и долам села Коломенского, где предоставляется на выбор или мочить ноги, или карабкаться на горы наподобие козы, и вот, в один прекрасный день ее величество изволила выехать на большую дорогу, которая ведет из Москвы в Каширу… Дорога привела к огромному пруду, рядом с которым был еще пруд больше и живописнее; и этот пруд принадлежал не ее величеству, а соседу ея, князю Кантемиру. Вот гуляющие, направляясь от одного пруда к другому, то пешком, то на лошадях, на расстоянии семи верст от Коломенского, начинают завидовать чужому имению, хозяин которого, старик за 70 лет, совершенно равнодушен и к водам, и к лесам, и ко всем живописным видам, приводящим в восторг посетителей. Он только и делал, что играл в карты и бранился, когда проигрывал».

Записки императрицы:

Граф Петр Румянцев в ордере русскому поверенному в делах при дворе султана, полковнику Христиану Ивановичу Петерсону сообщил, что он получил рапорт и два письма Верховного визиря о возведении Девлет-Гирея ханом в Крыму. Девлет-Гирей Хан переманивает в татарском пограничном местечке Галта польских торговых людей, дабы иметь более дохода от таможенных пошлин. Надобно новороссийского губернатора Алексея Петровича Мельгунова об том предупредить.

* * *

Среди всяких дел в Военной коллегии Потемкин с добрым пристрастием тщился помочь Александру Васильевичу Суворову, коий теперь служил в Синбирске, но дела семейные, связанные со смертью отца, заставили Александра Васильевича в августе просить Потемкина об отпуске на месяц, понеже надобно было заняться завещанием и наследством. Потемкин перевел его в Санкт-Петербургскую дивизию, пока ее командир, Кирилл Разумовский, находился в отпуске. Однако, у Суворова появились проблемы касательно измены жены. Как выяснил обманутый муж, жена его нашла себе счастье с двоюродным братом Суворова, коему Александр Васильевич всегда бескорыстно помогал с карьерой. Вот уж: не делай добра, не получишь зла! Александр Васильевич теперь пекся о дочери, Суворочке, как он называл свою Машу. Пришлось генерал-поручику просить годовой отпуск. С разрешения императрицы Екатерины Алексеевны, Потемкин удовлетворила его просьбу, назначив вместо него генерал-поручика, лейб-гвардии Семеновского полку премьер майора и кавалера Евгения Кашкина.

По решению сих дел граф Потемкин обращался за конфирмацией к государыне. Однако, понятно, любимцу императрицы хотелось самому вершить дела, хотелось больших масштабов, не сидеть возле государыни и ждать ее разрешительных приказов и указаний. Ей не нравилось его подобное настроение, понеже, на каждое неудовлетворенное его требование граф Потемкин демонстрировал холодное к ней отношение. Таковое непонимание ее ранило, хотя она знала: как женщину он любит ее не менее прежнего. Однако Екатерине было не по душе показное его невниманием на людях. Особливо после того, как граф увлекся устройством судьбы своих пяти красавиц-племянниц Энгельгардт, мать коих умерла. Смерть сестры Марии Александровны его весьма расстроила. Особливо, убивалась его мать, понеже оставались сиротами внучки, младшей из которых, Татьяне было всего лишь шесть лет. Он просил государыню дать сиротам его сестры шифр фрейлин, что императрица Екатерина Алексеевна незамедлительно, вестимо, сделала.

А тут, окроме самоубийства Козицкого на самый Новый год тридцатого декабря, скончалась графиня Мария Воронцова. Она оказалась вся в долгах, понеже брат покойного мужа, Роман Илларионович Воронцов, отец всем известной, до болезненности честной Екатерины Дашковой, вел дела покойной так, что умело обкрадывал ее. Потемкин подивился сей разности отца и дочери. Родственники пожаловались графу Потемкину и попросили его поспособствовать перед императрицей о материальной помощи на похороны графини. Граф Григорий Александрович знал, что родной брат усопшей весьма богат и мог бы, конечно, похоронить сестру на свои деньги, не обеднел бы. Однако, отчего бы им не обратиться к доброй государыне? Потемкин, зная справедливый нрав Екатерины, направил ей записку, уверенный, что Воронцовы получат отказ. Одновременно он направил императрице поздравительную новогоднюю открытку. Теперь ему принесли ответ. Потемкин нетерпеливо развернул бумагу с посланием императрицы. Екатерина писала:

«Батинька, сударушка, ласковое твое письмо о новом лете не инако мною принято, как с тем нежным чувствием, с которым принимаю все то, что от тебя приходит. Дай Бог и тебе все то, что токмо желать можешь. Люблю тебя сердечно и буде ты мне друг, то знай, что, конечно, и я вернейший, которого имеешь. Я твоих прозьб исполняю, прошу тебя и моих не предать забвению. Прощай, душа милая, я сей час позову Морсошникова и велю, чтоб он хранил на мой кошт графиню Воронцову».

Потемкин улыбнулся: конечно, коли сию записку о Воронцовой послал кто другой, возможно ответ был совсем иной!

Он сложил записку и собрался приложить ее к остальным посланиям государыни, которые он собирал уже без малого с год, не в пример государыне. Екатерина Алексеевна сжигала все его цыдульки, боясь, что попадут в чужие руки.

Развязав бечевку, он стал перебирать те, что получил за прошлый семьдесят четвертый год. Раздумывая о судьбах племянниц и своей жизни, он, увлекшись, перечитывал ее послания, которые она, как и он, писала чуть ли не через день.

«Нимало не сумневаясь, ответствую многократным признанием».

«Уверена о всем, что пишешь. С благодарностию непременною чувствительно принимаю прекрасный дар, а наипаче сентименты, начертанные Вашей верной рукой».

«Могу ли я узнать, что за новая глупость взбрела вам на ум?» «По причине дальности и дурной погоды желаю, чтоб не утрудились».

«Батинька, за картину тебя благодарю, а Вице-губернатор зделан будет».

«Унимай свой гнев, Божок. Вздор несешь. Не бывать ни в Сечи, ни в монастыре».

«Сие письмо сходственно тому, чего я всегда тебе говорила. Доброй ночь, ложусь спать, голубчик».

«У меня так сильно голова болит, что я теперь ни о каких делах рассудить не могу. И так, голубчик, вперед о татар поговорим».

«Душенька, я взяла веревочку и с камнем, да навязала их на шею всем ссорам, да погрузила их в прорубь. Не прогневайся, душенька, что я так учинила. А буде понравится, изволь перенять. Здравствуй, миленький, без ссор, спор и раздор».

«Голубчик, возвращая к Вам письмо Господина Браницкого, прилагаю цыдулу к Маврину, которой ортографию прошу поправить. Сей человек усерден и со здравым рассудком: он об заводских крестьян что говорит, то все весьма основательно, и думаю, что с сими иного делать нечего, как купить заводы и, когда будут казенные, тогда мужиков облехчить».

«За ласку тебе спасиба, я сама ласкова же. Прощайте, мое сокровище, я люблю вас всем сердцем».

Теперь пошли записки касательно дел государственных, их было немного:

«Из криминального дела, по которому с преступника снято дворянство по моей конфирмации, вышло, что бездельники выманили на Тамбовский и Ширванский полк из комиссариата медали и ленты. Потом медали перелили в слитки, ленты сожгли. Мне кажется, что подобное случиться не могло, буде в полках медали инако не раздавались, как с генеральским аттестатом в комиссариат».

«Что касается до Ащерина, чтоб его определить в отставной лейб-гвардии баталион, то, чаю, сие невозможно, ибо когда зделана в Муроме инвалидная гвардейская рота, тогда положено Московской баталион дать исчезать, и для того уже давным-давно в сей баталион не определяют никого, и думаю, что уже весьма мало. А в команде он Князя Волконского. И так, желаю знать, куда Ащерина девать».

«Киргизские ханы жалованье получают, помнится, по триста рублей. И так, жалованье уровнять, чаю, можно, чтоб зависти не было между тамошними народами. Это сумма весьма великая».

«Хорошо, пусть сей раз их отпустят без пошлин, но с таким объявлением для избежания ежегодных о сем от них докук, что вперед они должны платить пошлины, а Вице-канцлеру сказать надлежит, чтоб никому в свете пашпорты не были даны в противность моих учреждений».

«О артиллерии, понеже деньги Вам нужны, приказала сего утра Князю Вяземскому, и он с Вами о сем говорить будет».

«Взгляните, друг мой, после того, как вы мне сказали наградить доброе правление, могут ли эти часы служить для этой цели».

Прочитав все сии записки и цыдульки, Потемкин сокрушенно вздохнул: как мало любовных признаний, не сравнить с теми, кои он получал, к примеру, в первый год их любви. Может, это от того, что она в тягости? Хотя, надобно признать: те немногие, кои говорят о любви императрицы, говорят глубоко и искренно. Вздыхая, граф сложил их все и, перевязав бечевкой, паки опустил в карман кафтана. Потяжелевшая пачка писем и записок слегка оттопыривала карман, и он неоднократно раздумывал, отчего бы ему не держать ее где-либо в доме, но продолжал носить их с собою, желая во всякую минуту обращаться к ним, как к дополнительной ласке своей любезной сердцу императрице.

* * *

Андрей Разумовский прогуливался по набережной реки Москвы со своим другом, французом Корбероном. Шел мягкий сухой редкий снег, коий приятно скрипел под ногами. Говорили об императрице, личность коей весьма интересовала Даниэля де Корберона.

– Мой отец преклоняется перед Екатериной Алексеевной, – говорил граф Андрей. – Раньше ему не нравилось, что у нее много фаворитов, и мне казалось, что он сам влюблен в императрицу.

– Полагаю, твой батюшка, не был ее фаворитом, так?

– Так.

– Несмотря на то, что так красив, умен и, по вкусу императрицы, велик ростом?

– Ну, Потемкин вообще без глаза, а он – фаворит. Вестимо, не в красоте дело!

– Ой ли? На твою красоту, к примеру, все петербургские девицы заглядываются.

Граф Андрей не смутился.

– Оглядываются, твоя правда, – не стал он отрицать. – Но я пока не собираюсь жениться. Это ты со своей Шарлоттой скорее оженишься.

– Дай срок! Я пока храню ей верность, не могу думать о других. Не то, что, скажем, императрица: она легко переходит от одного к другому.

– Отец говорит, есть такие женщины, кои не могут жить без мужчин. Сие плохо для их здоровья. А лейб-медик Роджерсон, обожающий свою венценосную пациентку, требует, чтобы она заботливее относилась к своему здоровью. С оной целью он настаивает на осмотре претендентов в фавориты.

Корбертон разинул рот:

– Как! Все так сериозно поставлено?

Граф Андрей и бровью не повел, продолжил рассказывать вполне обыденно:

– Императрица тоже не хочет терять время на выяснение: слаб ли фаворит, как мужчина или силен. Сказывают, функцию по выяснению сего обстоятельства выполняют ее фрейлины – Анна Протасова или Параша Брюс.

Корберон закатил глаза:

– Вот это – да-а-а!

Разумовский рассмеялся:

– Да ты, я зрю, и поверил! Много ли чего сказывают! Отец утверждает, что это всего лишь сплетни, дабы подорвать авторитет государыни.

– Сплетни? Тогда уж весьма настойчивые сплетни, понеже я уже слыхивал их от других лиц. Сказывают, у нее такожде есть любимая камер-юнгфера Марья Саввишна и камердинер Захар Константинович. И что они обязаны с появлением нового фаворита, в тот же день обедать вместе с ним. А в десять часов вечера, когда императрица уже в постели, Перекусихина вводит очередного фаворита в опочивальню, одетого в китайский шлафрок, с книгой в руках, и оставляет его для чтения в креслах подле ложа государыни.

Разумовский, не дослушав, высоко закинув голову, расхохотался:

– Ну, далее – понятно…

Корберон забежал вперед перед шагающим Андреем, заглядывая ему в лицо.

– Потом что?

Андрей насмешливо продолжил:

– А на другой день Перекусихина выводит его из опочивальни и передает Захару Константиновичу, который ведет его в приготовленные апартаменты. Затем Захар Зотов почтительно докладывает фавориту, что Всемилостивейшая государыня Высочайше соизволила назначить его при Высочайшей особе своей флигель-адъютантом, подносит ему мундир флигель-адъютантский с брильянтовым аграфом и сто тысяч рублев карманных денег.

Рассказ свой Разумовский перемежал смехом. Корберон, недоверчиво таращась на друга, спросил:

– И все? Более нечего тебе сочинить?

– Отчего же! Сказывают, обычно утром государыня выходит под руку с фаворитом прогуляться в Царскосельский сад. И что ты думаешь? – поднял высоко свои широкие черные брови граф Андрей.

– Что?

– В то же утро передняя зала у нового фаворита наполняется первейшими государственными сановниками, вельможами, царедворцами поклониться ему и поздравить с получением высочайшей милости.

– Да-а-а-а.

– Вестимо, вельможи должны быть представлены новому фавориту, а как же? И не говори мне, что ваша Мария-Антуанетта бесплотный ангел, хотя у нее есть муж! – вдруг озлился Андрей. – Я уж не говорю о бесчисленных любовницах всех ваших Людовиков! Одна мадам Помпадур чего стоила!

Корберон нахохлился, ответил примирительно, но с иронией: – Да, что и говорить: короли и императрицы одним миром мазаны!

* * *

Сразу после покупки усадьбы князя Кантемира, из Москвы вызвали архитектора Петра Плюскова, коий через месяц возвел временный деревянный дворец в шесть комнат, где тайные супруги счастливо прожили шесть недель. Григорий Потемкин оказался необычайно внимательным и нежным будущим отцом, не позволяя беременной жене много заниматься государственными бумагами, чрезмерно длительными прогулками и перееданием сладостей, до чего в тот период Екатерина стала падкой. Она же с видимым желанием подчинялась ему во всем. Однако все – таки своенравная государыня умудрилась проводить не токмо всяческие увеселения, но даже и Государственные советы.

– Ты знаешь, милый, – говорила она, – я рада приобретению сих земель: здесь такие знатные места и я так счастлива с тобой в сей Черной грязи.

– А раз ты есть счастлива, тогда стоит переименовать столь неблагозвучное название. И у меня имеется предложение касательно названия сего благословенного места.

Екатерина с любопытством глянула на своего любимца.

– Новое название? Каковое? И в самом деле, надобно переименовать, а я отчего-то не подумала об том.

– Мне любо название «Царицыно», – сказал, широко улыбаясь, Потемкин, отворачиваясь от ее взгляда.

– Царицыно! – радостно захлопала в ладоши. – Правильно! Красивое слово, мой милый! Спасибо тебе, мой Фазан! Хотя я бы назвала сие местечко Потемкино.

– Стоит ли Черную грязь менять на темное слово «Потемкино». Пройдет столетье, и никто меня не вспомнит, а вот тебя, голубушка, царица моя, забыть не смогут. Царицыно – и баста!

– Быть по-твоему, и – баста! – засмеялась Екатерина.

Потемкин довольный реакцией Екатерины верноподданнически склонил голову. Повернувшись круто на каблуках вокруг себя и вновь оказавшись лицом к ней, он вдруг заявил:

– Однако природа природой, но российской императрице, стало быть, тебе, зоренька, не подобает ютиться в деревянном дворце в шесть комнат. Надобно кому-то поручить проектирование и строительство нового дворца.

– Да здесь можно построить целый городок!

– Согласен! – торжественно согласился Потемкин. – Кого же изволишь пригласить из архитекторов? Опять Петра Плюскова, али кого из иностранцев?

Екатерина задумалась… Потом подняла голову с просиявшим лицом:

– Мне приходит на ум Василий Иванович Баженов, я была в восторге от его проекта Кремлевского дворца. Тем паче, что он проживает в Москве.

– Баженов? Тот самый коего рекомендовал тебе князь Орлов?

В голосе графа прозвучало сомнение. Екатерина сделал вид, что не заметила его ревнивого замечания.

– К тому же, – продолжила она, – он работает со своим гениальным учеником – самородком Казаковым. Не помню его имени, кажется, Матвей. Он из крепостных. Не учился, как Баженов, ни в Риме, ни в Париже…

Видя, как Екатерина увлеченно докладывала об архитекторах, Потемкин, растянув губы в искусственной улыбке, сказал:

– Как тебе будет благоугодно, государыня-матушка. Баженов, так Баженов.

– Миленький мой, – сказала Екатерина, – Баженов есть первое, что пришло мне в голову, но мы с тобой еще посмотрим, кого выбрать. Слава Богу, у нас хватает хороших зодчих. Взять хотя бы Деламота и Фельтена, кои упражняются зданием Малого Эрмитажа с висячим садом и галереей для моей коллекции картин – пристройкой к Зимнему дворцу. А каковое здание Вольного экономического общества на углу Невского проспекта и Адмиралтейской площади выстроил Валлен Деламот!

Екатерина замолчала, ожидая, что скажет Григорий. Но тот молчал.

– Я что-то склоняюсь более к Деламоту, – сказала Екатерина.

Потемкин, заломив бровь, молвил:

– Не экономично разумеешь, государыня-матушка: сей французик, Деламот, живет в Санкт-Петербурге. Не дело ему с семьей срываться в Москву. Остановимся на Баженове.

* * *

Первопрестольная гудела от слухов о невеселых событиях в семействе графа Разумовского. Слухи распространились через французского дипломата де Корберона, дружившего с его сыном, князем Андреем Разумовским. Кирилл Григорьевич Разумовский обратился к Екатерине с очередным невеселым событием в семье, поведав, что сын его Петр, сошел с ума: он обвенчался с Софьей Степановной Чарторыжской, вдове флигель-адъютанта, генерал-майора Чарторыжского. Екатерина понимала всю горечь отца, дочь коего, Елизавета, против его воли имеет связь с графом Апраксиным, и теперь мыкается одна, изыскивая малейшую возможность встретиться с опальным полюбовником. Теперь и с сыном похожая история. Тем паче была она горька для графа Разумовского, что всем было известно: София Чарторыжская была продолжительное время любовницей Великого князя Павла Петровича, и даже родила ему сына Семена с фамилией – Великий.

«Однако ж, как Бог велик! – думала Екатерина. – Сын графа Разумовского, Петр Кириллович, берет себе в жены, Софию, любовницу Великого князя, коего не удержало от оного шага даже то, что она родила дитя от Павла Петровича. Одновременно, другой его сын Андрей Кириллович, ходит в любовниках Натальи, законной жены Великого князя Павла. Умеет Господь подшучивать! Любопытно, знает ли о том сам граф Кирилл Разумовский? Скорее – знает!»

В том, что влюбленный в жену, ее сын, Павел Петрович, не знал об изменах Натальи Алексеевны, Екатерина была уверена. У нее не было причины быть довольной своей, воспитанной в свободном духе, невесткой: больно Наталья Алексеевна горда, независима, сильна плести политические дрязги, а за полтора года даже не удосужилась научиться говорить по-русски. Да и, как видно, наследника не собирается родить. Россию, таковую, как она есть, Наталья Алексеевна явно не любит. Опричь того, Великая княгиня вздумала просить Никиту Панина составить проект дворянской конституции, который тот составил совместно со своим секретарем Фон Визиным. Как тайно донесли Екатерине, согласно их проекту, Сенат, делившийся на две палаты, наделялся законодательной властью. Члены первой палаты назначались монархом пожизненно, а второй – избирались дворянством. В каждой губернии и уезде, должно было собираться дворянское собрание, с правом обсуждения наиболее важных вопросов, имея право подавать сенату предложения на принятие законов, нужных для развития провинций. Поданый позже императрице проект Панина был решительно и бесповоротно отвергнут. Екатерина полагала, что и без всяких собраний она сама пока могла прекрасно управлять вверенным ей государством. Однако, вестимо, положила, что агенты ее должны с большей аттенцией следить за не в меру прыткой либеральной невесткой.

* * *

Через пять дней после разговора о Разумовских граф Потемкин сообщил государыне, что полковник Петр Кириллович Разумовский просит отпуска из-за болезни жены, а такожде умоляет помирить его с отцом.

– Как же все учинить? – спросил, поглядывая на нее, граф Григорий Александрович. – Ума не приложу! Знать не сладко нашему Петру Кирилловичу без отцовских денег…

– Ужели он так расточителен? Ведь копейка любит, чтоб ее считали. Я знаю, что Великий князь Павел Петрович подарил им на свадьбу тридцать тысяч рублев…

Потемкин поднял высоко брови:

– Достойный подарок…

– Не думаю, что отец, Кирилл Григорьевич, пощадит его… Вспомни, как он обошелся с дочерью Елизаветой, хотел даже за ослушание постричь в монашки…

– Но просит человек помощи…

Потемкин почесал затылок, поморщил лоб, вопрошающе посмотрел на Екатерину. Она вдруг посоветовала:

– А ты попробуй поговорить с ним, Гришененок, авось у тебя получится. Граф тебя уважает, а ты кого возжелаешь, легко можешь убедить даже письмом. Попробуй…

Потемкин улыбался, слушая ее.

– А попробую, – решил он. – Чем черт не шутит? Авось и сумею учинить сие доброе дело! – Он склонился к руке, нежно поцеловал. – Не стану откладывать, душа моя. Сей же час напишу письмо и отправлю курьером.

– Что ж, поспеши. А я благословляю тебя на праведное дело. Жду тебя сегодня на куртаге. И, пожалуй, Гриша, изволь не чертыхаться!

Потемкин направился к выходу. Екатерина смотрела ему в спину, допрежь он не скрылся за дверью.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна и граф Григорий Александрович поселились в Большом Знаменском переулке, который зачинался от Волхонки весьма приметными зданиями. Все окружающие дома такожде были сняты либо куплены в казну для размещения многочисленного двора. Был приобретен и дом на углу Большого Знаменского переулка, в котором разместился Великий князь Павел.

К ее приезду перестроили Пречистенский дворец и павильон в виде турецкой крепости. То, что императрица в тягости, еще было не заметно и она самолично принимала своих секретарей и министров. Двадцать третьего генваря в путевом дворце во Всесвятском под Москвой, Екатерина лично возложила на победителя Пугачева, молодого генерал-майора Петра Голицына орден Святого Александра Невского. Нынче же принимала московского губернатора Михаила Никитича Волконского. Племянник Великого канцлера Бестужева, шестидесятилетний князь Волконский со своим длинным одутловатым лицом, казался много старше своих лет. Екатерина ценила его ум и расторопность, но доверять до конца не могла, понеже знала, что тот мог пойти против совести за ради своего семейства. Ей было известно, что, прикрывая нечистого на руку племянника – Дмитрия Голицына, он, пользуясь своей властью не выдал его правосудию, что явилось последней каплей терпению лучшего придворного брильянтщика, швейцарца Жереми Позье, у коего племянник Волконского обманом выманил драгоценности на огромную сумму. Тем самым он вынудил ювелира спешно выехать с семейством из России, дабы более не подвергаться подобному обману. Потерять любимого честнейшего ювелира Екатерине было крайне неприятно, тем паче, что она имела с ним дело почти два десятка лет. Разве сравнить с ним теперешних брильянтщиков?

Прагматичная Екатерина времени не теряла. Оставаясь одна, когда любимец ее уезжал в Москву, она составляла прожект реорганизации существующих губерний. По ее мнению, губернии должны состоять из населения до четырех сот тысяч душ. Уезды, составляющие губернию, – до тридцати тысяч. Императрица трудилась и над системой местных органов, особливо судебных. Учреждения для управления губерниями, она полагала, должны были стать предметом ее гордости. Как все-таки умны рассуждения французского мыслителя Шарля де Монтескье о принципах разделения власти, и как он прав в своем утверждении, что «свобода есть право делать всё, что дозволено законами».

Потемкин, находясь с ней, изыскивал время упражняться составлением планов по защите границ империи, иногда находил время для богословских бесед с митрополитом Платоном и его братом Левшиным. Екатерина редко принимала участие в разговоре, предпочитая слушать их, прикрыв веки, подставив лицо солнцу. Их с Григорием ребенок, должон спокойно развиваться внутри нее, посему ей приятно проводить часть времени в покое и тишине.

Потемкин, тщясь не беспокоить ее и говорить в полголоса, на сей раз, даже возвысил голос, говоря о красотах Молдавии.

– Ах, какие там места, Ваше Святейшество! Чего одна Валахия стоит! Кстати, был я там в Немецком мужском монастыре, где Архимандритом служит необыкновенный человек, Паисий Величковский. Слыхали, об нем?

– Слыхивал, – ответил басовито митрополит Платон.

Потемкин радостно продолжил:

– Так вот, у него около десяти тысяч монахов, и все под его руководством, довольны им весьма! Монашеская община день и ночь работает! Там иноки более десяти национальностей, ведут переписку, читают святоотеческие книги, исповедание, умные молитвы. Тамошний господарь Григорий Гика и митрополит Гавриил весьма довольны Паисием.

Митрополит, внимавший Потемкину с большим интересом, молвил:

– Я сам говорил с ним. Он хорошо знает Григория Палама, Григория Санаита, Нила Сорского, Иоанна Златоуста, Сирина, и научил меня умной, сердечной молитве.

– Как ты молишься сердечно! Научи ты и меня, – попросил его брат Левшин.

– Что ж не научить, научу, братец!

Митрополит со всем добросердечием обратился к Потемкину:

Ведаешь что-нибудь о добротолюбии? – спросил он.

– Ведаю, вернее, слыхивал, – отвечал вежливо Потемкин.

Разговор был интересным, но Екатерина незаметно под него задремала. Открыла глаза, когда Платон и Гавриил вместе с Григорием собрались уезжать.

Екатерине было тяжело расставаться с мужем даже на краткий срок. Глаза ее были на мокром месте при расставании такожде, как и при встрече после короткой разлуки.

– Катенька, что ж ты плачешь, когда я уж здесь, с тобой, – досадливо вопрошал ее, вернувшийся с долгой дороги, Потемкин.

– Не знаю, – кривила губы Екатерина. – Наверное, еще не все слезы выплакала, пока тебя не было.

– Меня не было всего-то полтора дня!

– Полтора?! А мне показалось – три!

Видя к себе таковую бесконечную любовь, Потемкин понимал, что мог, естьли бы существовала хоть сотая часть возможности, стать ее официальным соправителем. Но возможности таковой не было. И он принялся хитроумно убеждать ее объявить о рождении их ребенка с правом на престол, а не прятать его, как сына Орлова.

Он старался мягко увещевать ее:

– Мы ведь будем любить его, поелику не пристало, стало быть, матушка, делать сие тайно, скрываясь от людей. Ужели я не прав?

Екатерина, помня, как они с Орловым посещали Алексея в тайне, по ночам, соглашалась с ним.

– Но, с другой стороны, – сопротивлялась она, – сам знаешь, когда на престол много претендентов, тогда слишком много потрясений может статься для страны.

– Но ты напишешь завещание, и никто не посмеет не выполнить волю государыни.

– История знает много примеров обратного свойства, мой милый.

Григорий упрямо грыз свои ногти и гнул своё:

– А коли ты сама будешь видеть, что наш сын разумнее всех, аки, к примеру, библейский Соломон? Такожде захочешь оставить трон своему Павлу?

Екатерина молча смотрела на графа с немой просьбой не мучить ее.

В конце концов, они пришли к решению: если будет сын, первое время он поживет у Самойловых, в семье сестры графа, а позже придумают, как его объявить двору, а коли родится дочь – скрыть ее рождение, так же, как когда-то Екатерина скрыла рождение второго сына.

Записки императрицы:

В марте русский отряд из трех тысяч человек под командованием генерал-поручика фон Медема начал поход в Дагестан. В бою при Иран-Чарабе войска уцмия Кайтага Амир-Гамзы, блокировавшего Дербент, были разбиты. Наши войска заняли Дербент.

* * *

Наконец, в ожидании праздников, в связи с годовщиной подписания Кучук-Кайнарджийского мира, у Екатерины появилось время просмотреть изданное в Петербурге в прошлом году педагогическое произведение Ивана Бецкого «Учреждения и уставы, касающиеся воспитания обоего пола».

Ознакомившись с книжкой Бецкого, нашла, что он использовал работу немецкого педагога Байера. Государыня Екатерина полагала, что то, что хорошо для одной страны, может быть непригодным для другой. Ей много чего не понравилось в идеях Бецкого касательно воспитания детей. Месяц назад, сразу после дня своего рождения, она посетила вместе с Потемкиным Московский Воспитательный дом, коий нашла в худом содержании и плохом уходе за детьми, что и было немедленно высказано Бецкому.

Понятно отчего его приемная дочь, ее камер-юнгфера, Анастасия Соколова, воспитывавшаяся Бецким в духе модных просветителей, была такой раздражительной, сумасбродной и рвалась из дома.

Екатерина Алексеевна дала почитать книгу графу Потемкину. Через неделю спросила:

– Как ты находишь сие модное воспитание, кое так восхваляет Иван Иванович?

– Доигрался он со своим заграничным воспитанием! Девица его вспыльчивая, язвительная… Виданное ли дело – со мною может поспорить! Кто ж ее таковую замуж возьмет?

Екатерина пожала плечами.

– Уж и не знаю, что учинить с оной камер-юнгферой. Не хочется обижать Бецкого, он ведь обожает ее. Хоть он и не признается, но все знают, она его побочная дочь.

– Ну, и что – дочь! Палки ей надобно, вот что! – изразился сердито граф.

– Палки? – возмутилась Екатерина.

– Да, палки. Своим племянницам я, бывает, и поддам! Умнее будут! Кстати, и дочери Кирилла Разумовского, Елизавете, в свое время не мешало бы всыпать по первое число! А то теперь мечется со своим тайным мужем Апраксиным: и ни туда, и ни сюда.

– Да, – вспомнила Екатерина, – чуть не забыла: Елизавета Кирилловна просила моего разрешения перевезти его в Казань, где могла бы видеться с ним.

– Разрешила?

– Разрешила. Бедный Апраксин, в оном Далматовском монастыре, он прожил два года, не видя новорожденного сына.

На лице Потемкина появилось сострадание:

– Поговорила бы ты, душа моя, с сим упрямцем, бывшим гетманом.

– Ужо молвила ему слово.

– И как?

– Кажется, лед тронулся.

Потемкин недовольно фыркнул:

– Вот хохол: измучил дочь пуще некуда! Ужели можливо таковое? Ведь он умный, дальновидный человек и любящий отец…

Екатерина улыбнулась:

– Да, уж, Кирилл Разумовский, на редкость – крепкий орешек!

* * *

Граф Алексей Орлов прибыл сухим путем из Италии в марте и сообщил подробности пленения самозванки «княжны Таракановой». Поведал, как ему пришлось прикинуться влюбленным в нее и предложить руку и сердце. Токмо таковым способом, стало быть, удалось ему заманить ее на корабль. Княжна не заметила подвоха и в сопровождении нескольких подданных прибыла на русский флагманский военный корабль. Поднявшись на палубу в подвенечном платье, она была представлена ближайшему помощнику Алексея Орлова – адмиралу Грейгу. В следующую минуту сухим официальным тоном, адмирал объявил об аресте и княжны, и графа Орлова. Матросы развели их. Тараканову с камердинером, ее кавалерами Доманским и Чарнморским заперли в трюме.

Глаза Алексея Орлова, излагавшего сию историю, говорили императрице: «Вот видишь, на что я пошел, ради тебя, государыня Екатерина Алексеевна. А ты меня не ценишь, как я того стою!»

Екатерина делала вид, что не замечает его взглядов.

– Вы говорите, что арестовали ее с поляками, – продолжала она вопрошать Орлова. – Сказывают, глава конфедератов, граф Радзивилл, строил большие планы на ее счет.

– Поляки, кавалеры Чарнморский и Доманский, неотлучно были при ней и не желали оставлять ее. Граф Радзивил строил планы, но, как поведала мне сама княжна, после ее признания, что Пугачев ее родной брат, он перестал иметь с ней дело.

– Вестимо! Граф не таков дурак, чтобы поверить в такую легенду, – презрительно бросила императрица.

– Зато ей поверил граф Любомирский и француз де Рошфор. Все они были в нее влюблены, – утверждал граф.

Екатерина поморщилась. Помолчав, молвила:

– Что ж, благодарствую, граф Алексей Григорьевич за верную службу! Вестимо, сыграть роль влюбленного было нелегко, али и в самом деле полюбил ее? – спросила она, глядя на него с невольной подозрительностью. Граф отвел глаза и сказал с некоторым сарказмом:

– Я мыслил токмо об родном отечестве и о моей императрице, государыня Екатерина Алексеевна!

– Об чем чувствительно благодарна вам, граф Алексей Григорьевич, – ответствовала Екатерина, придавая голосу, особливую сердечность. – Будьте уверены, граф, что моя к вам благодарность безгранична, и я не останусь в долгу.

Засим, она подала ему руку, что означало конец аудиенции. Орлов, подошед к руке, и, глубоко поклонившись, с гордым видом удалился.

* * *

Ранняя весна в Москве радовала, без сомнения, все население Первопрестольной. В будущем Царицыно все цвело и пахло, и царица не ложно наслаждалась тишиной и покоем. Ей не о чем было беспокоиться, понеже всей подготовкой к праздникам управлял граф Потемкин. Он все чаще отлучался, готовя праздник, и Екатерина сожалела, что она не может находится с ним рядом.

В середине мая, за месяц до празднования мирного договора, императрица приняла курьера, посланного адмиралом Самуэлем Грейгом в Москву, сообщением о прибытии из Ливорно эскадры с мнимой дочерью покойной императрицы Елизаветы. Несомненно, Екатерина и Потемкин следили за ходом следствия с особенным вниманием, понеже русские крестьяне, поверив куда более невероятным рассказам, собирались в армии, которые смог собрать простой казак Пугачев. А тут – княжна, мнимая дочь императрицы Елизаветы Петровны, внучка Петра Великого! Вот уж кто мог не просто сесть, а прямо – таки вскочить на трон! Нет, Екатерина не собиралась делить его с кем бы то ни было.

Екатерина подписала приказ о выдаче самозванки в распоряжение генерал-губернатора Санкт-Петербурга фельдмаршала князя Голицына. Ночью «княжну» и ее польских спутников Доманского, Чарнморского, пятерых слуг и горничную перевезли в Петропавловскую крепость и расселили в Александровском равелине. Екатерина составила десять вопросов для арестантки самолично. Последовали долгие и путаные ответы, которые никак не отражали, где же она родилась, где росла, кто были ее родители и родственники. Видя, что ей никто не верит, самозванка написала несколько писем Голицыну и письмо государыне Екатерине Алексеевне, уверяя, что встреча с ней будет выгодна императрице, что у нее на уме много прожектов для государыни, которые будут ей по душе. Разгневанная государыня велела довести до сведения Таракановой, чтоб она убавила высокомерного тону и чистосердечно призналась в том, кто ее заставил играть сию роль, откуда она родом и давно ли оные плутни ею примышлены. Сообщить ей, что по правосудию, она должна быть заключена на двадцать пять лет, но в обмен на признание вины и правду о своем происхождении, ее освободят и разрешат брак с Доманским, коий мечтает на ней жениться. Но «княжна» отказалась принять предложение императрицы и признать себя обычной женщиной. Ведший следствие, князь Голицын уже не выносил одного ее вида, настолько ему претила ее лживость.

Императрице сообщили, что здоровье самозваной «княжны» значительно ухудшилось. Чахотка, коей она страдала еще в Италии, развивалась стремительно, и больную, по приказу государыни, перевели в более сухое помещение.

Получив первые результаты допросов, Екатерина поделилась с графом Потемкиным:

– Князь Голицын сообщает касательно самозванки Таракановой, что она весьма лжива.

– Сей старик, князь Голицын ведет дознание самолично, али с кем-то?

– Я положила, Гришенька, что с узницей надобно вести беседу токмо одному человеку, дабы ее признания не узнали посторонние уши.

– Стало быть, он разговаривает с ней с глазу на глаз… Знатно! Премудро! Не сладко, мыслю, ей, привыкшей к вечному празднику, оказаться в мрачных стенах Петропавловки. Что же она успела поведать?

Екатерина нахмурила брови. Было видно, она недоволна ходом следствия. Она взяла в руки, видимо, какой – то доклад по ее делу и неохотно поведала:

– Князь Голицын испрашивал ее истинное происхождения, на что она ответствовала, что зовут ее Елизавета, православная, возраст двадцать три года, а о своих родителях не знает ничего. Поначалу росла и воспитывалась в северных землях Германии, в Гольштейне, в портовом городе Киле. Жила в доме у какой-то доброй фрау. Потом какие-то люди забрали ее в малом возрасте и увезли в Персию. Там она жила в богатом доме у знатного человека, окружённая роскошью. Получила очень хорошее образование и воспитание. И сие все, что она по-первах сказывала про себя. Жила потом в Берлине, Лондоне, Париже, где банкиры с удовольствием кредитовали ее, но она бежала от них каждый раз в другую страну, последней из которых стала Италия, где и попала в ловушку графа Орлова.

Потемкин сделал саркастическую гримасу.

– Да-а-а, вижу, Орлов мастак устраивать западни, – заметил он скептически и сразу же перешел к вопросам о пленнице. – Каково поведение самозванки, всклепавшей на себя имя дочери императрицы?

Екатерина пожала плечами.

– Разговаривает она тихим голосом, ведёт себя скромно и вежливо, но иногда, как сказывает князь Голицын, её глаза вспыхивают непонятным огнём, а взгляд становится дерзким и твёрдым. Она явно не раскаивается в содеянном.

– В самом деле, она хороша? Знает русский?

Екатерина пожала плечами, сказала нехотя:

– Русский не знает, владеет немецким и французским. Голицын сказывает, хороша, токмо весьма худа: волосы темные.

– Любопытно…

– Я приказала фельдмаршалу Голицыну продолжить допросы, можливо она даст какие-нибудь признания. Сия арестантка просит аудиенции, дабы с глазу на глаз попросить прощение за свое легкомысленное поведение и испросить для себя заслуженное наказание, но не в стенах каземата, а в далёких странах, где она могла бы служить России и принести ей пользу по мере всех ее сил.

– И что же?

Екатерина паки пожала плечами.

– Я не желаю ее видеть, Григорий Александрович! Допросивший ее фельдмаршал Михаил Голицын доложил мне, что жизнь ее наполнена небылицами. Она отважилась написать мне письмо, прося о встрече, и подписалась «Елизавета». Я токмо написала письмо генерал-губернатору Голицыну, дабы он велел ей сказать не ломать комедию, коли она желает облегчить свою судьбу.

Потемкин пожал плечами.

– Тогда еще подождем. Можливо захочет что-нибудь рассказать, особливо про связь с поляками.

Пока Екатерина и Потемкин готовились праздновать в Москве победу над Турцией, «княжна Елизавета», уже в сыром подземелье, больная чахоткой, продолжала строить свои воздушные замки. Она писала Екатерине патетические письма, прося облегчить условия ее заключения, но ее никто не слушал. У самозванки начались приступы лихорадки, она сильно похудела. Чахотка давала о себе знать: пошла ртом кровь.

* * *

Еще в конце прошлого года британские колонии в Америке восстали против, эксплуатировавшего их, туманного Альбиона. Оное событие отвлекли внимание западного мира от российских дел. Французские и испанские Бурбоны увидели в американских событиях прекрасную возможность отомстить Великобритании за победу в Семилетней войне. Лондон отклонил предложение Панина об англо-русском союзе: он не желал помогать России в войне с Оттоманской Портой. Однако теперь король Георг и его министр по делам Северной Европы, граф Саффолк оказались перед лицом американской революции. Британия располагала лучшим в мире флотом, но далеко не лучшей армией. Для сухопутных операций она традиционно пользовалась наемными силами – и теперь решила обратиться за ними к России. Аглицкий посланник Саффолк жаловался на безумие несчастных и заблуждающихся американских подданных Его Величества Георга Третьего.

Российский посол в Лондоне Мусин-Пушкин прислал текст тронной речи короля Георга при открытии зимней сессии парламента о своих колониях в Северной Америке.

«С великим сожалением, – говорилось в ней, – принуждены мы… уведомить вас, что весьма опасный дух сопротивления и ослушания законам злополучно продолжается в провинции Массачусетского залива, да и в других местах сказывается еще новыми, весьма виновными насильствами».

Как докладывал Мусин-Пушкин, военные расходы Великобритании, по установлению там порядка, за год составили сумму в один миллион фунтов стерлингов. Стало быть, русские солдаты требовались немедленно.

Дело дошло до того, что аглицкие военачальники бросились вербовать рекрутов, где токмо можно, понеже подданные его величества неохотно шли воевать. В мае сего года аглицкому поверенному в делах поручили в туманной форме прозондировать возможность помощи Великобритании со стороны России. Государыня Екатерина через Панина сначала передала, в не обязывающих выражениях, заверения в дружбе и желании помочь. Сам Никита Иванович говорил неопределенно, как обычно, широко улыбаясь.

Однако, разговаривая с императрицей о их просьбе, Панин не улыбался, а негодовал:

– Джон Буль воображает, будто гинеи достанут ему всегда союзников! Не хватало, чтоб мы стали еще наемниками!

Екатерина с иронией отозвалась:

– Аглицкие господа не понимают, что Россия не обыкла кровь поданных продавать за деньги, как оное позволяют себе мелкие германские князья.

Ободренный улыбками Панина, аглицкий посланник Геннинг поведал, что нужен корпус в двадцать тысяч штыков на два года для отправки в Канаду. За каждого солдата казначейство готово уплатить вполне пристойно – семь фунтов стерлингов и довольствие.

Панин проигнорировал его просьбу, и Геннинг обратился к Потемкину. Графу Григорию Александровичу дело показалось очень интересным. Через некоторое время из Лондона Геннинга известили, что увеличение военной силы столь желательно, что расходы не важны. Опричь того, король Георг Третий прислал императрице собственноручное письмо с просьбой о военной помощи.

На аудиенции с императрицей аглицкий посланник Геннинг передал просьбу своего короля, но Екатерина паки в обтекающих словах отклонила предложение дипломата, ссылаясь на невозможность посылать токмо вернувшихся с войны солдат. Понимая, что в лице Англии Россия приобретает непримиримого врага, она направила королю Георгу вежливое письмо, пеняя на бесчеловечность посылать на войну солдат, токмо вернувшихся с турецкой войны, и пожелала ему удачи. При этом, вестимо, американский лидер, Джордж Вашингтон был весьма благодарен русской императрице, по сути, спасшей революционное движение в Америке. Однако, его благодарность, понятно, не обещала никаких дивидендов для российской империи. В конце концов, аглицкому королю Георгу пришлось воспользоваться услугами всегдашних наемников – германских гессенцев.

* * *

В мае, перед началом московских торжеств, Екатерина, вместе с графом Григорием Потемкиным и небольшой свитой, совершила паломничество в Троице-Сергиеву лавру. Она имела острое желание молить Бога о благополучном разрешении здоровым ребенком и о счастливой жизни с графом Потемкиным. Во время оного путешествия Потемкин снова продемонстрировал свою набожность и свое безразличие к светскому успеху. Он паки оставил двор и Екатерину, дабы провести несколько дней в монашеской келье, что, естественно, было совсем не по душе Екатерине.

Постоянная смена настроений графа Потемкина утомляла их обоих. Екатерина хотела бы любить его меньше, понеже сие чувство отнимало у нее слишком много сил. Они продолжали любить друг друга и работать вместе, но напряжение росло. Анализируя нынешние отношения промеж ними, Екатерина пришла к выводу, что для ее любимца, партнера и соратника редких способностей – не хватает поле деятельности. Где найти его и как сохранить их союз, удовлетворяющий их обоих? Они оба искали и не находили ответа на сей вопрос. Екатерине, с некоторых пор, он казался не разрешимым, понеже отдать ему всю полноту власти было невозможно.

Императрица со своим двором провела в Москве уже полгода. Заседания с шестью статс-секретарями – Олсуфьевым, Елагины, Козьминым, Безбородко, Завадовским и Козицким занимали большую часть времени. Она упражнялась реформированием губернского управления, понеже, как показала крестьянская война, в стране был плохой контроль над порядком. Сию сложную работу, требовавшую большого внимания, здравый смысл, знание всего государственного устройства, законов, порядки, обычаи и нравы народа, императрица проделывала с их помощью, и, главным образом, с помощью своего фаворита, графа Григория Потемкина. Она прислушивалась к его рекомендациям, советам, часто консультировалась с ним и с секретарями. Главенствующая нужда в реформах была в уменьшении размеров губерний и сокращении численности их управленцев, дабы легче было знать с кого спрашивать.

Губернские чиновники, менее завися от самоуправства местного дворянства, обязаны были отвечать напрямую самой императрице или правительству. Дабы поддержать бедноту, было решено строить для них школы, больницы, дома призрения, создать специальные финансовые отделы от казначейства столицы. Все оные нововведения, по замыслу государыни, долженствовали помочь начать новую жизнь всего народа.

Екатерина вздохнула, взглянула на часы. Вот-вот должон был прийти ee главный помощник и любимый консультант – граф Григорий Потемкин. Надобно будет паки обсудить с ним новые реформы, поговорить о самозванке, о «Греческом прожекте» – их излюбленной теме разговора.

Послышалась тяжелая поступь генерал-адъютанта графа Григория Потемкина. Изрядно располневшая Екатерина, быстро придвинув овальное зеркальце, улыбнулась своему отражению, поправила прическу и жемчужное ожерелье на шее.

* * *

Екатерина носила под сердцем дитя последний месяц. Днем чувствовала себя вполне сносно, но вот ночью с трудом засыпала Бог весть в какое время, скорее часа в два, а просыпалась, как всегда по привычке, в шесть-семь утра. Обтирала шею и лицо льдом, пила в кабинете вместо обычного кофе просто сливки с печеньем (не забывала тем же накормить Томаса и все его семейство) и садилась за работу до девяти часов. Засим возвращалась в спальню и принимала докладчиков до обеда.

Она сама чувствовала свою раздражительность и, ежели прежде, быв в тягости, она умела держать себя в руках, то теперь ей хотелось капризничать, плакать, дабы ее пожалел и как-то ублажил Григорий Александрович. Что он и старался учинять для нее, но в последнее время, она почувствовала, что ее капризы выводят его из терпения. Екатерина внутренне одернула себя, но все-таки ее капризность прорывалась, и поделать она ничего не могла: уж очень ей хотелось лишний раз почувствовать проявления любви и заботы со стороны своего любимца.

Нынче, беседуя со своим фаворитом, она с грустью раздумывала именно об сей материи. Вошел изрядно раздобревший статс-секретарь Олсуфьев и паки доложил о жалобе графа Кирилла Разумовского на Петра Апраксина, продолжавшего после выхода из Петропавловской крепости тайно встречаться с его дочерью Елизаветой Кирилловной. Императрице заново пришлось разбираться с оным надоевшим делом.

– Боже милостивый, когда же закончится сия трагикомедия! – говорила в раздражении Екатерина своему любимцу.

– Что делать, государыня Екатерина Алексеевна? Она такожде в тягости, аки и ты изволишь быть. Вестимо, они любят друг друга, яко и мы с тобой. – Потемкин многозначительно посмотрел на Екатерину. – Посему, я посоветовал им тайно обвенчаться, как и мы с тобой учинили сие, совсем немного времени тому назад.

– Стало быть, ты полагаешь, им надобно покрыть грех и поставить отца пред свершившимся?

Екатерина заломила бровь, собираясь опротестовать сие сравнение, но Григорий Александрович, дабы умиротворить ее, поцеловал в щеку.

– Надобно дать им случай стать счастливыми, государыня моя. Ведь у нас с тобой случилось таковое счастье. Согласна с оным, матушка, любезная сердцу моему?

Екатерина, улыбаясь, кивнула, но сказала:

– Что же мне делать? Кирилл Григорьевич требует изрядно наказать его.

– Пошли оного Апраксина в монастырь покаяться.

– В монастырь? На колико времени?

– Тамошний настоятель ужо сам решит.

– Бедная графиня Елизавета Кирилловна! До чего же у нее строгий отец! – воскликнула Екатерина. – Не ожидала я такового от графа Кирилла! Никакие мои увещевания на него не действуют. Просто поразительно!

– Такова участь, полагаю, отцов, любящих дочерей, – философски заметил граф Потемкин.

Императрица не могла не отреагировать на требование графа Разумовского. Она, было, отдала приказ московскому генерал-губернатору Николаю Волконскому паки отправить под конвоем Апраксина в Далматовский монастырь, жену же – отправить в Новодевичий монастырь, но граф Потемкин отговорил ее.

– Не стоит учинять таковое противу любящей пары, – запротестовал он. – Не богоугодное, государыня – матушка, сие дело! Пусть ее остается жить в деревне у своей сестры, княгини Анны Васильчиковой.

Пришлось Екатерине согласиться с мнением фаворита.

Записки императрицы:

Княгиня Екатерина Дашкова переехала в Москву еще осенью прошлого года, явилась предо мною, просила разрешения ехать за границу для окончания воспитания сына, что я и дала с холодностию. До отъезда княгиня выдала дочь свою замуж за графа Щербинина. Она положила ехать в Англию через Вильно и Варшаву, мечтает познакомиться с королем польским Станиславом Августом, засим в Берлин. Сына она прочит в Эдинбургский университет.

Князь Григорий Орлов, путешествуя по Европе, живет то в Австрии, то в Англии, то в Италии. Везде он изумляет чужеземцев своим роскошным образом жизни и пугает безмерными ставками игроков-соперников.

* * *

Императрица сама придумала сценарий народных гуляний по случаю заключения Кучук-Кайнарджийского мира на Ходынском поле, на всем огромном пространстве которого располагались пахотные земли ямщиков Тверской слободы. Здесь же пасли стада жители окрестных деревень и добывали глину. О своих планах она, как всегда, поделилась в письме с Мельхиором Грим-мом.

«В одно прекрасное утро я призвала к себе своего архитектора Баженова и сказала ему: “Друг мой, в трех верстах от города есть луг. Вообразите себе, что этот луг – Черное море, что из города доходят до него двумя путями; ну, так один из этих путей будет Дон, а другой – Днепр; при устье первого вы построите обеденный зал и назовете его Азовом; при устье другого вы устроите театр и назовете его Кинбурном. Вы обрисуете песком Крымский полуостров, там поставите Керчь и Еникале, две бальные залы; налево от Дона вы расположите буфет с вином и мясом для народа, против Крыма вы зажжете иллюминацию, чтобы представить радость двух империй о заключении мира. За Дунаем вы устроите фейерверк, а на той земле, которая должна представлять Черное море, вы расставите освещенные лодки и суда; берега рек, в которые обращены дороги, вы украсите ландшафтами, мельницами, деревьями, иллюминированными домами, и вот у вас будет праздник без вымыслов, но зато прекрасный, а особливо естественный…”.

…Я забыла вам сказать, что направо от Дона будет ярмарка, окрещенная именем Таганрога. Правда, что море на твердой земле не совсем имеет смысл, но простите этот недостаток».

Екатерина следила за подготовкой праздника вместе с графом Потемкиным. Море народу стекалось посмотреть даже на строительство подмостков и бутафорных помещений для будущего представления. Оформлением праздника на Ходынском поле руководил Василий Баженов, коий привлёк к работе над чертежами и к возведению павильонов своего ученика Михаила Казакова. Создавая временные павильоны сказочного города, архитекторы использовали восточные детали в оформлении временных зданий, не забывая при том традиции древнерусской архитектуры.

Торжество в честь празднования годовщины победы над турками, как и было намечено, подготовили к десятому июня 1775 года. Потемкин, непременно желая устроить грандиозные празднования первой годовщины Кучук-Кайнарджийского мира с турками, упражнялся в поте лица, пригласив в помощники Василия Баженова. Они вместе оформили Ходынское поле, которое представляло собой грандиозную панораму – аллегорию Черного моря с островами и крепостями.

На огромном поле возводились разные крепости и города с турецкими названиями, строились обеденные и бальные залы, театр и потешный деревянный дворец. Все постройки учинялись на турецкий образец с башнями, каланчами, с высокими минаретами. Турецкие образцы воспроизводили не токмо архитектурные сооружения: слуги императрицы и членов ее свиты были одеты турками, албанцами, сербами, черкесами. Места для зрителей были устроены на подмостках в виде кораблей с мачтами и парусами в разных местах, которые названы именами Черного и Азовского морей.

Там же был разбит парк с дорожками, представлявшим Дон и Днепр, с театрами и столовыми, названными по именам черноморских портов, с турецкими минаретами, готическими арками и классическими колоннами. Екатерина дала развернуться воображению своего фаворита и осталась очень довольна его первым опытом в организации государственного праздника.

Кучеров, наряженных турками, албанцами, сербами, черкесами, гусарами и неграми в красных тюрбанах, учили править вереницами карет, дабы не налетели друг на друга. Долгая подготовка к торжествам утомила всех и вся. В Москву со своим полком прибыл Семен Воронцов, вечный недруг графа Потемкина. Он показал ему, в каком потрепанном состоянии его полк, и Потемкин дал слово, что не будет делать публичного смотра три месяца. Но через десять дней генерал-аншеф, забыв свое обещание, прислал сообщить, что императрица и весь двор прибудут на учения воронцовского полка. Взбешенный Воронцов, полагая, что Потемкин желает уронить его в общем мнении, на следующий день обратился к князю, и между ними произошло весьма громкое объяснение, после чего граф Потемкин отставил запланированный смотр. Впрочем, графу подлинно было не до разбора отношений, тем паче, что учинил оное не намеренно, а просто запамятовал об своем обещании.

Для встречи триумфатора графа Петра Александровича Румянцева была построена триумфальная арка. Но, как оказалось, тот не захотел ехать через нее. Он приехал на два дня раньше в простой карете вместе со своим адъютантом Завадовским Петром. Встретил их граф Потемкин в Чертаново и проводил к императрице, коя встретила героя-победителя с распростертыми объятьями, и в порыве чувств даже поцеловала его. Екатерина обратила внимание, на сопровождающего его красавца-адъютанта. Заметив ее внимание, граф Румянцев представил его, коротко дав самую лестную характеристику, как весьма образованного и полезного человека, прослужившего у него десять лет и зарекомендовавшего себя с самой лучшей стороны.

– Петр Васильевич Завадовский, Ваше Императорское Величество, есть тот самый человек, коий занимался моими бумагами и, коий подготовил проект мирного Кучук-Кайнарджийского договора с турками.

Императрица, обернулась к молодому красавцу, милостиво улыбнувшись, молвила:

– Как раз я подыскиваю себе грамотного секретаря для своего кабинета. Чаю, что вы, полковник, окажитесь как раз тем, кто мне нужон.

Побледневший, в полуобморочном состоянии, скромный и стеснительный Петр Завадовский поцеловал поданную руку и хрипло пролепетал слова благодарности, понеже, увидев сцену встречи главнокомандующего с императрицей, поразился той сердечности и простоте, с какой был встречен Румянцев, а тут еще ему предлагается такой чин!

Екатерина заметила растерянность и робость нового секретаря:

– Ну, что ж, – сказала она, прощаясь, – послезавтра все мы увидимся на празднике. Граф Потемкин подготовил обширную программу, думаю, вам понравится.

Сам главнокомандующий Петр Румянцев был не совсем здоров после продолжительной болезни. Синяки и небольшие серые мешки под глазами, заметно состарили его. Но он был как прежде осанист, держал свою высоченную фигуру прямо, гордо задрав и без того вздернутый нос. На следующий день, перед самым началом праздника, фельдмаршал представил государыне еще одного, находившегося при нем, секретаря:

– Позвольте, Ваше Императорское Величество, представить вам моего адъютанта и секретаря, полковника Александра Андреевича Безбородко.

Довольно объемный адъютант неловко, но глубоко склонился перед императрицей.

Екатерина окинула взглядом тяжелую фигуру молодого человека. На лице выделялись крупный нос, и, под стать, крупные губы. Впрочем, и глаза были довольно велики, какого-то болотного цвета. Подойдя к нему, императрица протянула ему руку.

Безбородко поспешно и такожде неуклюже приложился к ручке.

– Рада с вами познакомиться, – любезно прожурчал для него голос государыни.

– Я счастлив, Ваше Величество, быть представленным вам, – промямлил раскрасневшийся адъютант.

Длинные шелковые брови государыни чуть дрогнули.

– Как сказывает фельдмаршал, вояка вы бравый!

Видя глубокое смущение своего протеже, фельдмаршал пришел на помощь.

– Он, матушка-государыня, не многословен, но очень способный малый, имеет хорошую память: весь Кайнарджийский договор составлен по его проекту. Завадовский ему помогал. Очень грамотный, толковый парень во всех отношениях.

– Где-то учился?

Совершенно одеревеневший адъютант шевельнулся, скромно молвил:

– Закончил Киевскую семинарию, Ваше Императорское Величество.

– Знаешь французский?

– Нет, Ваше Величество. Знаю латынь.

Потемкин, наблюдавший сцену, сказал:

– А выучить сможешь за полгода?

– Смогу, – уверенно и без запинки ответил Безбородко.

Екатерина Алексеевна удивленно покосилась на толстяка, слегка пожала плечами. Посмотрела на своего мужа: серьезный взгляд Потемкина, не сочетался с улыбкой и ямочками на его лице. Он улыбался, наблюдая за смущенным секретарем Румянцева. Государыня перевела свой взгляд на Безбородко.

«Какой-то недотепа, – подумала она, – но проверить его не мешало бы».

– Спасибо, Петр Александрович, – поблагодарила она Румянцева и обратилась к Безбородко:

– Что ж, как вы думаете, сударь, подойдет ли вам должность секретаря, занимающегося бумагами от просителей разного ранга, от простого люда, до высокопоставленных чиновников?

Безбородко паки склонился в глубоком поклоне.

– Как вам будет угодно, Ваше Величество. Рад служить государыне и Отечеству!

– Ужо, послужите, Александр Андреевич, послужите Отечеству и государыне и будете достойно вознаграждены, – сказал с насмешливостью граф Потемкин.

– Смею надеяться, что оправдаю вашу доверенность, – молвил чуть живой новый секретарь.

– Вы, господин Безбородко, – добавила Екатерина, – должны ведать, я никого не оставляю без внимания! Служить вам в ведомстве вице-канцлера графа Остермана. Работы там много, скучать не придется.

Безбородко паки низко и неловко поклонился.

* * *

Десятого числа июня государыня со свитой прошла пешком от Пречистенских ворот до Кремля. Все улицы в Кремле установлены были войсками, а подле самой колокольни стояло несколько вестовых пушек. По всему пространству от Красного, главного крыльца, до дверей Успенского собора сделан был помост, огражденный парапетом и устланный красным сукном, а все стены соборов и других зданий окружены были, наподобие амфитеатра, подмостками одни других выше. Все они были заняты бесчисленным множеством зрителей. Но ничто не могло сравниться с тем прекрасным зрелищем, которое представилось народу при схождении императрицы Екатерины Второй Алексеевны с Красного крыльца вниз в полном ее императорском одеянии, во всем блеске и сиянии ее славы.

Воздух изрядно колебался от звона колоколов, и Екатерина, в большой короне и пурпурном плаще, отделанном горностаем, довольно тяжеловато прошла в собор, с Румянцевым по левую руку и Потемкиным по правую. Балдахин над ее головой несли двенадцать генералов, а шлейф – кавалергарды в красно-белых мундирах и серебряных шлемах с плюмажем из страусовых перьев. Засим прошли придворные в великолепных платьях. Собравшийся народ не мог вдоволь насмотреться на свою круглолицую и полнотелую царицу, выкрикивая ей здравницы.

У ворот Успенского собора государыню приветствовали архиереи. Последовала торжественная служба. Екатерина, бывшая на девятом месяце, еле выстояла ее. Но после молебна, чуть передохнув, Екатерина, в окружении четырех маршалов, забыв об усталости, с радостью вручала награды в Грановитой палате.

Румянцеву был пожалован титул графа Задунайского. Идея сия принадлежала Потемкину. Он, как всегда, поддерживал своего бывшего командира. В придачу, Румянцев получил пять тысяч душ, сто тысяч рублев, серебряный сервиз и шляпу с драгоценными камнями стоимостью тридцать тысяч рублев. Князь Василий Долгоруков за взятие Крыма четыре года назад получил титул – Крымский. Но самые крупные награды ждали Потемкина: осыпанный брильянтами миниатюрный портрет императрицы, грамота о пожаловании ему титула графа Российской империи и церемониальная шпага. Императрица желала подчеркнуть его политическую деятельность, особливо, вклад в заключение мира с Турцией. Во время празднеств 10-го июня, императрица со своим двором и Великий князь с женой разместились в роскошных шатрах. На открытом воздухе были расставлены столы для всех придворных.

Начались народные гулянья, которые должны были длиться две недели. Вся Москва, кажется, очутилась на Ходынском поле.

Все лавки в городе были закрыты, лучшие товары были перевезены во временно устроенные магазины на Ходынке, большая часть азиатских товаров, продаваемых на Макарьевской ярмарке, была привезена тоже сюда. С прибытием государыни на поле был подан сигнал к началу пиршества, многочисленная толпа быстро расхватала все яства.

Народу были вынесены четыре жареных быка, а также множество жареной живности на особых пирамидах. Дабы прокормить в сей торжественный праздник примерно сто тысяч человек в течение всего дня, на устроенных временных кухнях жарили мясо, пекли хлеб и булочки, были выставлены бочки с солеными овощами. Били фонтаны вином, пивом, квасом, где мог каждый утолить свою жажду. Играла музыка, канатоходцы ходили по проволоке, коробейники торговали безделушками.

На празднике были различные увеселительные игры и, в том числе, действовали открытые театры, в которых упражнялись акробаты с разными предметами. Звучала музыка, цыганские песни и пляски.

Государыня наблюдала за гуляньем из красиво устроенной для нее галереи, на которой стояла роскошно отделанная серебром, покрытая тигровым бархатом и белым атласом, мебель в окнах галереи виднелись фарфоровые вазы с цветами. При ней находились Перекусихина, Протасова и Брюс. Тихо переговариваясь, они с огромним любопытством оглядывали все происходящее на изменившемся Ходынском поле. Граф Потемкин появлялся в поле зрения то тут, то там, раздавая громкие распоряжения. Императрица, завидев его, всякий раз улыбалась.

– Скажите, Алексей Михайлович, что из себя представляет новый турецкий султан, Абдул-Гамид? – спрашивала она, не отвлекаясь от зрелища, обращаясь к сидящему чуть позади нее, на вид, утомленному Алексею Обрескову, пожилому сенатору и члену Иностранной Коллегии. – И чем он отличается от почившего султана, своего брата Мустафы Третьего?

Обресков встал, почтительно склонился:

– Ваше Величество, вам бы он не понравился, паче того, вы бы испугались его вида, – молвил он.

Екатерина оглянулась:

– Вы не вставайте, пожалуйста, Алексей Михайлович. Испугаюсь? Ужели он уродлив? Ведь не старик, он всего лишь на четыре года старше меня.

– Как вам сказать лучше: стало быть, для турок он, может статься, и хорош, но для нас русских, мыслю, нет.

– Так-так, – говорила Екатерина, не отрывая глаз от происходящих зрелищ, – весьма любопытно! Горю желанием услышать ваше описание его портрета.

Алексей Михайлович посериознел, кашлянул и начал:

– Прежде всего, государыня, он весьма небольшого росту.

– Как я?

– Пониже вас, Ваше Величество. Стало быть, крепкий, но не большого росту, поелику огромная шапка на голове с пером, али с другим украшением, надвинутое на его большое одутловатое лицо, кажется, занимает четвертую часть его тела.

Обресков замолчал, замешкавшись и напрягая лоб, тщасть вспомнить, что б еще рассказать о султане.

Екатерина, не дождавшись, спросила в нетерпении:

– Что же вы скажете касательно его глаз, носа, шеи?

– Ах, да, государыня-матушка! Лицо плоское, рот невелик, над которым черные длинные усы, нос огромный горбатый.

– А глаза? – весело спросила Екатерина.

– Глаза? Глаза большие миндалевидные, кажутся узкими, понеже припухшие.

– Ну, так вырисовывается вполне приличествующее лицо, Алексей Михайлович.

Обресков, как бы спохватился:

– Но я забыл сказать главное, Ваше Величество! Про брови. Они у него в три раза выше, нежели ваши или мои, поелику вид у него как будто всегда удивленный.

Екатерина опешила:

– Выше в три раза! – воскликнула она. Примерив пальцами, где они можливо находятся у Абдула-Гамида, она удивленно изрекла:

– Что ж они у него посреди лба?

Сенатор пожал плечами, тихонько рассмеялся.

– Бедный-бедный Гамид, – пожалела его Екатерина, – как трудно, вестимо, ему править с вечно удивленным взглядом. И как несчастные наложницы его терпят?

– Его они любят, Ваше Величество, – возразил Обресков. – Он же весьма привязан к одной из них.

Екатерина недоверчиво взглянула на своего дипломата.

– Вестимо, Алексей Михайлович, не взаимно?

– Сказывают, взаимно, – ответствовал на сей вопрос весьма сериозным тоном дипломат.

Екатерина, заломив бровь, повела глазами.

– Чего токмо в мире не услышишь!

– Верно, Ваше Величество! Окроме того, я бы сказал, что сей Гамид весьма умный, просвещенный и богобоязненный магометянин. Ведь у него было много время самообразовываться: он сидел в тюрьме, пока его старший брат, султан Мустафа, правил.

– Вот как! Тогда я меняю о нем мнение. По сути, господин Обресков, мыслю, можно полюбить и уродца, естьли он умен и любезен. Взять хотя бы австрийского уродца посланника Кобенцеля, с его узким лицом и ужасным вытянутым носом. Жена у него, однако, вовсе не дурнушка.

– Ваша правда, государыня-матушка!

– Как лично вам я благодарна, Алексей Михайлович, за вклад в дело победы над турками! Огромнейше!

Обресков почтительно склонился.

– Едино огорчительно, государыня, что я не попал на подписание Кучук-Кайнарджийского договора.

– Но сие было выше ваших сил: тут сыграла природа. Сказывают, разлив Дуная был чрезвычайным, пересечь его было невозможно.

– Можливо было подумать, что не Дунай пред нами, а море, государыня, Екатерина Алексеевна!

– Благодарю Бога, что вы не решились пересечь его! К тому же, вы весьма вовремя подсказали нам бить султана тем же, чем он нас: мы объявили, что весь христианский мир мы будем защищать, понеже мы одной веры и одного духа, – ласково молвила Екатерина и, кивнув ему, уже полностью отдалась лицезрению всенародного праздника, коими руководил граф Потемкин, периодически появлявшийся в поле их зрения.

На устроенной площадке, огромного Ходынского поля, в двух милях от Кремля, на площадке, на дощатом возвышении показывали представление, как год назад шла битва против турок на море и суше. Площадку перед подмостками – аллегорию Черного моря – украсили макетами кораблей. Вокруг мнимого моря построены подобия завоеванных турецких городов – Азов, Таганрог, Керчь, Еникале и Кинбурн.

Поздно вечером в небе вспыхнули фейерверки, озарив все временные постройки светом. Погода была прекрасной, праздник удался на славу! Потемкин, находясь рядом с государыней, горделиво оглядывал плоды своей работы и постоянно склонялся к уху Екатерины, объясняя тот или иной сюжет на подмостках. Они оба были чрезвычайно довольны развернувшимся праздничным представлением. Однако, лицо графа Григория Потемкина, довольно часто выражало печаль: перед самым началом торжеств, он получил печальное известие от своего зятя Василия Энгельгардта о смерти жены, сестры Григория, Елены. У Энгельгардта осталось шесть дочерей и сын в армии. Старшая дочь была уже замужем. Младшим дочерям было от шести до двадцати одного года. Отец просил помощи, и Потемкин вызвал племянниц в Москву. Екатерина, как и полагается жене, познакомилась с родственниками Потемкина. Встретившись со своей суровой свекровью, Дарьей Васильевной, которая по-прежнему жила в Москве, она проявила к ней деликатную аттенцию:

«Я приметила, – писала она графу, – что Матушка Ваша очень нарядна сегодня, а часов нету. Отдайте ей от меня сии».

Когда прибыли племянницы, она встретила их такожде тепло и сообщала Потемкину:

«Матушке твоей во утешение объяви фрейлинами, колико хочешь из своих племянниц».

Десятого июня, в разгар празднеств, фрейлиной императрицы была назначена старшая из девушек, Александра Энгельгардт.

* * *

Кайнаджирские праздники должны были продлиться две недели, однако, через два дня они вдруг прервались и отложились на неделю: народ был извещен о болезни императрицы. Болезнью оказались преждевременные тайные роды. Сказалось перевозбуждение Екатерины, связанное с радостным праздничным событием. Государыня Екатерина Алексеевна родила прежде времен дочь, коя была наречена Елизаветой, в честь императрицы Елизаветы Петровны.

– Пусть она будет таковой же красивой и умной, как покойная императрица Елизавета! – молвила Екатерина, разглядывая лицо новорожденной, радуясь, что на свет появилась дочь, а не сын.

– Пусть ее! Понеже Петрова дщерь была поистине хороша собой, – согласился новоиспеченный отец, с любопытством поглядывающий на крошечное дитя, – Елизавета Петровна была весьма добра к нам, лучшим студентам Московского университета. Она наградила нас не токмо грамотами, но и деньгами, – добавил он. – А у нас тогда таковая нужда была в деньгах!

Екатерина не спускала глаз с новорожденной дочери.

– Мне мнится, – молвила слабым, но гордым голосом Екатерина, – дочь на тебя, Гришенька, похожа.

Потемкин сожмурил свой веселый глаз и паки склонился над новорожденной Елизаветой Григорьевной.

– Похожа? Так и есть, я сразу заметил, в меня дочь! Стало быть, – торжественно заявил он, – носить ей отныне фамилию Темкиной. Прощайся с ней, голубушка моя: нашу малютку ждет кормилица в доме моей сестры.

Екатерина, оторвав взгляд с ребенка, жалобно попросила:

– Гришенька, проси Марию Александровну глаз не спускать с нее.

– Об том не сумлевайся. Я и опекуну Лизаньки, племяннику Александру Николаевичу, спуску не дам. К тому же, ты знаешь семью Самойловых: золотые люди!

Празднования в честь подписания мирного договора с турками продолжились. Вновь появилась на публике изрядно похудевшая и похорошевшая, светившаяся счастьем Екатерина. Находиться около нее во время праздника было сплошной благодатью.

Екатерине было отчего ощущать себя в такой благости. Все у нее было великолепно! Она счастливая и любимая женщина лучшего на свете мужа, счастливо разрешившаяся дочерью, счастливая победительница в великой войне, счастливая предводительница огромной страны, празднующей свою победу над врагом. К тому же, она получила известие, что после очередного наводнения в Петербурге, оставленный за главного, князь Михаил Голицын, несмотря ни на что, по случаю мира, отпраздновал с большой пышностью торжества в столице. Он передал государыне подробное описание молебна и салюта. Правда, в донесении генерал-губернатор довольно скромно доложил о допросах «княжны Таракановой», так и не сделавшей признания, коего от нее добивались. Но даже сия «ложка дегтя» не испортила настроение императрицы. Во время празднований, проходивших в атмосфере большого патриотического подъема, Екатерина продолжала награждать и давать новые чины, особливо проявившим себя на службе во время турецкой войны и пугачевского мятежа. Так, промеж прочих, молодой генерал, Петр Михайлович Голицын, храбрец и красавец, победитель Пугачева, был произведен в чин генерал-поручика. На последовавшем вскоре балу императрица Екатерина, сидящая за столиком с Потемкиным, графиней Брюс и статс-дамой Протасовой, вдруг обратила особливое внимание на щеголеватого генерала, в ладно сидевшем на стройном теле мундире.

– Как он хорош! – сказала она, обращаясь к графиням Анне Никитичне и Прасковье Александровне, показывая на него глазами.

Князь Голицын, одетый в красивый, богато украшенный, мундир, разговаривал с прусским посланником Сольмсом и поглядывал в сторону императрицы.

Графиня Брюс, согласно кивнув, отметила:

– Красавец!

– Настоящая куколка! – молвила довольно громко императрица.

Потемкин, услышав последнее замечание, нахмурился. Потом он ей неоднократно выговаривал о сем «куколке», дескать, его она никогда не называла так, и естьли ей так нравится Голицын, то пусть она забирает оного вдовца в новые мужья, а он удалится куда подальше. С тех пор Екатерина стала называть Потемкина «куколкой» и удвоила свои ласки, но ревнивый фаворит не забывал красавца-Голицына и нет-нет напоминал Екатерине о ее внимании к молодому князю.

* * *

После пышных празднеств Екатерина приказала перенести дворец на Воробьевы горы и поставить на каменный этаж старого дворца. Пречистенский дворец, построенный специально к празднованию заключения мира с Турцией, молодым архитектором Матвеем Казаковым на Волхонке, оказался не совсем удобным для них. Екатерина подарила его матери графа Потемкина – Дарье Васильевне. Но и императрица, и Потемкин сполна оценили труд Василия Баженова в оформлении павильона на Ходынском поле в честь празднования годовщины мирного договора с турками. И государыня, и граф увлекались грандиозными стройками. Почему бы было не воспользоваться собственными архитектурными талантами?

Екатерина не замедлила дать задание своему придворному архитектору разработать проект загородной резиденции Царицыно под Москвой. Через полгода макет проекта в виде панорамного чертежа был готов и, поскольку было учтено желание императрицы видеть готовое здание в готическом стиле, Екатерина одобрила его. Баженов разрабатывал проект дворца очень тщательно. Опричь того, он продумал и устройство площади перед дворцом, и расположение самого здания по сторонам света. Екатерине нравилось, что сей талантливый архитектор как истинный патриот имел желание, чтобы построенный им дворец был виден, как он сам говорил, «всей России».

По завершении народных гуляний, без преувеличения показавших силу и мощь страны всему миру, мысли императрицы Екатерины Алексеевны переключились на польские дела и своего полномочного посланника в Варшаве графа Штакельберга. Не нравилось Екатерине, что он не сумел избежать ненависти польских патриотов, возглавляемых коронным гетманом Ксаверием Браницким и князем Адамом Чарторыйским, ставшим в оппозицию к королю Станиславу-Августу.

Сим жарким летом, несмотря на то, что государыня Екатерина Алексеевна, занятая государственными делами и наипаче всего своим любимцем графом Потемкиным, все же иногда находила время провести с сыном и невесткой. В конце августа вместе с ними Екатерина ездила из Царицына в Коломенское посмотреть учение четырех полков, среди коих был и кирасирский Его Высочества Наследника Цесаревича полк.

Приближались именины Великой княгини Натальи Алексеевны. Надобно было подумать о подарке и развлечениях на тот день. Потемкин посоветовал сделать сюрприз и пригласить их на новую комедию, кою представить прямо на природе, в лесу. Идея сия весьма понравилась Екатерине.

За день до именин, к матери приходил Павел Петрович и с околичностями, исподволь полюбопытствовал – готовится ли что-либо ко дню рождения Натальи Алексеевны, намекнув, что ему с женой хотелось бы посмотреть спектакль. Екатерина не стала морочить ему голову, сказала, что может быть, буде поспеет, то в лесу будет «Аннетта и Любин», но чтоб жене не открыл секрета. Наследник, довольный предстоящим сюрпризом, поблагодарив мать, ушел в великой радости. Екатерина в душе поблагодарила Потемкина за хороший совет касательно театра на природе, а такожде порадовалась, что сын ее, вечно недовольный всем на свете, хоть чем-то удовлетворен.

Елагин потщился, как мог, дабы комическую оперу «Аннет и Любин» показали в лесу подобающим образом. Собралось множество придворных и крестьян с окрестных деревень. Вид у последних был весьма и весьма растерянным и потрясенным, смотрели они комедию с великим удивлением, всем своим видом показывая, что жили до сих пор в полном неведении, что существует на свете комическая опера. Великокняжескую чету и придворных сия реакция неискушенных зрителей весьма позабавила, более, нежели сама опера.

* * *

Незаметно подошла осень. Многолетние, насаженные во дворе дворца деревья, медленно, но настойчиво сыпали свои листья на землю, ветерок разметал их повсюду. Екатерина, прогуливаясь, безуспешно тщилась не наступать на них. После душного лета как-то легче было дышать, казалось, воздуха прибавилось, пространство вокруг увеличилось. Надев легкий капот с капюшоном, она выходила по утрам в сопровождении внуков и непременных собачек, а вечером, бывало, и с Григорием Александровичем. В такие минуты Екатерина испытывала подлинное наслаждение!

В одно утро было прохладнее обычного, и Екатерина, одетая в легкое верхнее платье, простудилась. Двадцатого сентября, в день рождения Великого князя, Екатерина Алексеевна не встала с постели, понеже занемогла, что ранее с ней случалось весьма редко. Но после родов она заметила, что здоровье ее примерно ослабло. Не встала она и через два дня, в день своей коронации. Праздничные обеды и балы проходили в ее отсутствие. К счастию, она выздоровела ко дню въезда в столицу турецкого посольства, состоящего примерно из пятисот человек.

Посланник ехал верхом, окруженный свитою. За посольством вели весьма породистых лошадей в подарок императрице. Прием посла Абдул-Керима Эффенди, Бейлербея Румелийского, имел место быть в покоях Никиты Панина. Турецкий посол подъехал ко дворцу в придворной карете, с эскортом гусар. По лестнице были расставлены лакеи в ливреях министерства иностранных дел. В комнату Панина посол вошел поддерживаемый под руки двумя турками. Ни Панин, ни посол не сняли шляп. Сидели они друг против друга в одинаковых креслах. Толмач перевел любезности обеих сторон. Эффенди оставил в подарок две турецкие шали.

Посол расщедрился с подарками через два дня, в субботу, когда предстал перед императрицей Екатериной Второй. Прием состоялся в Грановитой палате с троном в центре. Абдул-Керим Эффенди был введен церемониймейстером Яковом Александровичем Брюсом.

Его турецкое превосходительство, войдя в зал, останавливался и кланялся трижды, пока не подошел к трону. Произнес короткую речь, кою тут же перевел толмач. Государыня ответила на его приветствия. При этом наступила пронзительная тишина, понеже каждый, зная, как красиво говорит свою речь их императрица, вслушивался в произносимые ею слова со всей аттенцией. При ней с двух сторон стояли: справа – вице-канцлер Остерман, статс-дамы и фрейлины, слева – обер-мудшенк Александр Нарышкин, чуть в стороне – граф Григорий Потемкин. Митрополит Московский Платон с духовенством стояли рядом с Нарышкиным. Наследник же с супругой находились на верхней лоджии, и наблюдали за происходящим сверху.

Турки преподнесли подарки на коленях: шали, шкатулки, пахучие эссенции и тому подобное.

Императрица пригласила турецкого посла посетить спектакль, на котором близ сидящие с ним чуть было не задохнулись от табачного запаха.

Вечером, во время бала, молодой приятель Нарышкина из французского посольства, много танцевал с его дочерью Натальей и Куракиной. Собственная старшая его дочь, Наталья, была сегодни дежурной и ходила везде за императрицей. Он видел, что француз де Корберон влюблен, кажется, в его Наташу и искал встреч с ней. Оное открытие было весьма не по душе графу.

Недавно, мимоходом, Наташа поведала отцу, что на обедах у Шувалова и Андрея Разумовского виделась с де Корбероном. На взгляд графа Нарышкина, все ничего в оном малом, но не нравилось ему, что француз похвалялся масонским членством в Швейцарской ложе и завел дружбу с масонами России – князем Одоевским, графом Елагиным, архитектором Баженовым. Среди них вращается граф Брюль, герцог Ангальт, гишпанский дипломат Лясси. Граф Нарышкин, узнав об том, пожалуй, впервые, целый Божий день находился в мрачном настроении и положил доложить сию ведомость императрице.

Записки императрицы:

Намедни, в присутствии всего двора была обручена моя фрейлина Анна Михайловна Волконская с красавцем и победителем Пугачева – князем Петром Михайловичем Голицыным.

* * *

В связи с чествованием победы русского оружия в войне с Турцией и заключением Кучук-Кайнарджийского мира, Захар Чернышев, дабы не отстать от Льва Александровича Нарышкина, коий так дорого и пышно отпраздновал победы два года назад, настоятельно приглашал императрицу Екатерину Алексеевну в свою подмосковную резиденцию в Яропольце.

Дабы немного рассеяться от беспрерывных государственных забот, Екатерина решилась на поездку вместе с графом Потемкиным и небольшой свитой, куда среди прочих, входили фельдмаршалы Кирилл Григорьевич Разумовский, Петр Александрович Румянцев, его сестра графиня Прасковья Александровна Брюс, полный тезка вице-канцлера, обер-камергер Александр Михайлович Голицын, Петр Васильевич Завадовский, ее фрейлины, княжны Евдокия Михайловна Белосельская и Анна Михайловна Волконская. Собираясь в поездку и зная, что она проведет почти неделю в доме Чернышева, она, вестимо, приготовила для него подарки и новый орден.

Усадьба располагалась недалеко от древнего городка Ярополец, что в окрестностях Волоколамска. Граф Чернышев оказался хозяином высшей категории: он даже подъездные дороги к своему поместью уподобил садам – вдоль дорог были высажены тысячи деревьев. Подъехав к самой усадьбе в мягкий сентябрьский вечер в пятом часу, под звон колоколов и пушечную пальбу, императрица с почестями была принята во дворце Чернышева. Граф Захар вышел навстреу буквально с распростертыми объятьями.

Потемкин был при Екатерине безотлучно. Весьма скоро высокие гости поняли, почему граф так настаивал на посещении его дворца. Красота поместья была необычайная, и трудно было не согласиться с людской молвой: сей дворец, подлинно напоминал Французский Версаль. Ансамбль хозяйственных зданий с двухэтажным дворцом в центре был выстроен в виде каре с большой площадью перед ним. Усадьба была обнесена каменной стеной с пятью воротами, выходящими на широкие дороги к близлежащим деревням. На парадный двор с площади вели чугунные ворота, на которых размещался родовой герб. Две башни по сторонам делали усадьбу похожей на замок. На башнях развевались штандарты рода Чернышевых.

Главной причиной того, что усадьбу назвали «русским Версалем», было то, что дворец был украшен множеством разнообразных филенок и оконных наличников, гирлянд, лепнины, декораций. Такую же красоту государыня Екатерина Алексеевна видела во дворце его брата, Ивана Григорьевича Чернышева, коего она навещала в прошедшем году. Оба дворца строили, как доложил хозяин, под руководством француза архитектора Жана Деламонта.

Такожде ей понравилась церковь Казанской Божией Матери, построенная графом много ранее. Вместе с графом Потемкиным и сопровождающими их лицами они присутствовали там на литургии. В честь приезда императрицы, на нижней террасе Чернышев приказал воздвигнуть обелиск, облицованный цветным мрамором и гранитом. В «голубом зале» с портретной галереей Чернышевых, но не в живописи, а скульптуре и барельефах, был дан пышный бал, на коем присутствовали самые знатные фамилии государства.

Императрица не танцевала, а довольно долго рассматривала скульптуры, понеже, она вдруг открыла, что Захар похож на графа Петра Румянцева. Недаром сказывают, что их матери были метрессами Петра Великого. Да, вовремя Елизавета Петровна отослала Захара в армию, где еон через восемь лет превратился в генерал-лейтенанта. Екатерина с любопытством тайно поглядывала на чету Чернышевых. В былые времена Захар не раз признавался ей, что не может смотреть на девиц, понеже в его сердце есть место едино токмо для государыни. Екатерине вспомнилось, что влюбленный в нее Захар Григорьевич ненавидел всех ее фаворитов из неодолимой ревности. Каким-то чудом ей удалось почти пятнадцать лет назад уговорить его жениться на совсем молоденькой племяннице своего сподвижника Пассека, Анне Родионовне фон Ведель. Как раз в то время ее сын-подросток, наследник Павел Петрович, боготворил сию красивую фрейлину. И ведь не ошиблась Екатерина, поженив сих двоих – их брак все почитают за счастливый. Правду сказать, своенравная Анна, не в пример своей сестре, не родила Захару детей. Видимо, Всевышний, осуждая ее капризность и высокомерие, посчитал нужным, в назидание, наградить ими в избытке ее сестру Марию, женщину ангельского характера. У нее с Петром Ивановичем Паниным народилось четырнадцать детей! Что ни говори, контраст у сестер разительный. Бог Велик! И надобно прибавить, Он – остроумен. Везде и всюду наглядно проявляются его знаки внимания к людям. Однако, надобно отдать должное Анне Родионовне: сия женщина все-таки добра. Она весьма много и отменно занимается благотворительностью, хоть и говорят, что стала таковой, опосля того, как по ее вине замерзли две молодые крепостные девушки.

– Тебе не кажется, Гришенька, что граф Чернышев чем-то напоминает графа Румянцева? – спросила императрица, показывая на их мраморные бюсты.

Григорий Александрович пожал плечами. Подумав, он паки обратил свой единственный глаз на скульптуру Чернышева.

– Да, что-то есть общее промеж сим господином и Румянцевым, не говоря уже об их порядочном росте и комплекции.

«Стало быть, все-таки недаром говорят, что они оба – отпрыски Петра Великого», – думала Екатерина, но не захотела делиться сей мыслью со своим фаворитом.

Императрица осталась довольна приемом. Вельможный хозяин и его жена усадьбы все время находились рядом, стараясь во всем угодить обожаемой гостье. Анна Родионовна не спускала обожающих глаз с императрицы, которая успела поймать недовольный взгляд Захара, брошенный на графа Потемкина.

«Неисправимый ревнивец!» – подумала императрица и повернулась лицом к своему фавориту. Разве можно его сравнить с ее неотразимым Григорием! Ее «Циклопом»! Как же хорошо, что она давным-давно разлюбила Захара!

Чернышев же, заглядывая в глаза императрицы, вспоминал тот давний счастливый год, когда она, еще можно сказать девочкой, влюбленной в него, писала ему записки. Он помнил их наизусть. Прикрыв глаза, он быстро как бы прошелся по их строчкам:

«Первый день, как будто ждала вас, так вы приучили меня видеть вас; на другой находилась в задумчивости и избегала общества; на третий смертельно скучала; на четвертый аппетит и сон покинули меня; все мне стало противно: народ и прочее… на пятый полились слезы… Надо ли после того называть вещи по имени? Ну вот: я вас люблю!»

Или накануне свидания:

«Какой день для меня завтрашний! Окажется ли он таким, каким я желала бы? Нет, никогда тебя не будут любить так, как я люблю. В беспокойстве беру книгу и хочу читать: на каждой строке ты меня прерываешь; бросаю книгу, ложусь на диван, хочу уснуть, да разве это возможно? Пролежавши два часа, не сомкнула глаз; наконец, немного успокоилась потому, что пишу тебе. Хочется снять повязку с руки, чтоб снова пустить себе кровь, может быть, сие развлечет меня».

Чернышев, с умилением вспоминая, улыбался, но взглянув на Потемкина, его лицо паки потемнело. Усилием воли он выжал из себя некое подобие приветливости, поручив Потемкина жене, а сам пристроился к левой руке императрицы и, пока не показал все свои поместные красоты и изюминки, не успокоился. Гости, отменно уставшие, вернулись во дворец к ужину.

* * *

Весь октябрь Нарышкин наблюдал французского посланника, танцовавшим с его дочерью, такожде беседовавшим с разными другими барышнями. Как-то Мари-Даниэль де Корберон подошел к нему и, выказывая удивление касательно графа Ивана Чернышева, уверял его, каковым самолюбивым показался ему генерал-адмирал, понеже тот обо всех отзывался уничижительно, окроме графа Петра Румянцева.

– И то, – доверительно, чуть ли не в самое ухо, нашептывал француз Льву Александровичу, – не поверите: Чернышев утверждает, что Румянцев во всем подчиняется своему адъютанту.

Лев Нарышкин сериозно кивая, на самом же деле посмеялся в душе, зная, каков доподлинно характер независимого фельдмаршала.

В самом конце октября, Петербург всполошила дуэль и гибель недавно обручившегося молодого князя Петра Михайловича Голицына. Французский посланник весьма интересовался похоронами генерала-поручика, кои имели место в пятницу, двадцать четвертого ноября. Никто толком не знал, как произошла и почему имела место дуэль, погубившая князя. Пожалуй, токмо Лев Нарышкин и знал суть дела. А кто, окроме него может таковое знать? Оказалось, что неплохо обо всем знал еще и принц Ангальт, состоявший на русской службе уже третий год, и геройски показавший себя, как сказывал граф Потемкин, еще при Силистрии.

Принц коротко описал любопытствующему Корберону причину смертельной дуэли.

Дело же было в том, что тот самый Голицын, победитель Пугачева, позволил себе ударить офицера Шепелева палкой в строю, выражая свое недовольство по отношению к нему. Тот сначала смолчал, но через некоторое время уволился со службы и поехал в Москву к оному Голицыну требовать удовлетворения за поруганную честь. Тот не захотел поединка и получил пощечину от Шепелева. Голицын вызвал прислугу, и те вытолкали его и посадили в погреб. По оному поводу состоялся суд, по которому Голицына отправили в отставку. Тогда, недовольный таковым поворотом дела, Голицын, стал распространять слухи, что Шепелева подстрекал его друг Лавров, коего теперь Голицын собирался вызвать на дуэль. Слух дошел до Лаврова, и он ездил выяснять, в чем дело, но князь Голицын встретил его весьма грубо, за что и получил вызов от оскорбленного Лаврова. От шпаги его он и погиб. Дело дошло до императрицы. Лавров сначала был посажен в крепость, но после того как государыня, с помощью графа Григория Потемкина, разобралась в чем дело, был освобожден. Невеста покойного Голицына, фрейлина княжна Анна Волконская была безутешна. По оному поводу Екатерина писала Потемкину:

«Прочитав допрос майора Лаврова и сличая оный с письмом Ген-Пр. Кн Голицына, нахожу я тут разонствующие обстоятельства. Признаюсь, что вина Лаврова уменьшается в моих глазах, ибо Лавров, пришед в дом Князя Голицына с тем, чтоб требовать за старую обиду, офицерской чести противную, сатисфакцию, не изъясняя, однако, какую, и быв отозван в другую комнату, получил от Князя отпирательства, слова и побои горше прежних вместо удовольствия и удовлетворения. Был посажен в погреб, потом в избу и, наконец, в полицию, где и теперь под строгим арестом.

Я чаю, у нас нету места, которое о сем деле судить может с основанием, ибо в сем деле служба и честь смешаны и легко потерпеть могут. Для такого рода дел во Франции и только в одной Франции, помнится, установлено суд маршалов Франции.

Я б сердечно знать желала о сем мнение Фельдм Гр Румянцева, как сие дело кончить с честию. Пришло на ум, отдать на суд кавалерам Св. Георгия с таким предписанием, чтоб честь, служба и законы равно сохраняемы были, а презусом посадить Каменского Ген-Пол. Но незрела мысль еще».

* * *

Граф Кирилл Григорьевич Разумовский был чрезвычайно богат. Опричь того, что взял громадное приданое за женою, он получил огромное наследство после смерти брата Алексея. К тому же, обе императрицы – Елизавета и Екатерина пожаловали ему большие поместья в Малороссии. Долгая и роскошная жизнь его при дворе, вдали от имений, расстроила немало его состояние, но, тем не менее, оно оставалось значительным. Разумовский заботился о благосостоянии своих крестьян и даже интересовался вопросами, касающимися отношений крепостных людей к помещику. Он обещал дать в награждение тридцать пять червонных за решение предложенной Вольно-Экономическим обществом задачи о назначении земли под крестьянское тягло. Вдали от зоркого его глаза хозяйство, особенно в Малороссии, шло плохо.

Соседи, пользуясь его отсутствием, стали двигать границы поместья по своему усмотрению и заводить судебные процессы, тщась отхватить поболее землицы. Его собственные взрослые дети постоянно требовали денег, делали долги. Кирилла Григорьевича давно тянуло на родину. С ним давно жила вдовая племянница его покойной жены с двумя детьми. Она быстро взяла бразды правления всех дел своего дяди и даже стала ему тайной женой. Сия, скупая на деньги сожительница, как оказалось, стала центром жизни семьи Разумовских, что не совсем нравилось самому постаревшему графу.

Видя, что императрица, главная привязанность его жизни, вполне успешна и ей не так теперь нужна его поддержка, граф Кирилл Григорьевич положил воспользоваться влиянием всемогущего Потемкина, с которым сблизился и был в дружеских отношениях. Через него он подал Екатерине прошение об увольнении его на два года в деревню, после того как прожил целый год в Москве, где находился двор ради празднования Кучук-Кайнарджийского мира, и даже удосужился совершить с пеший ход к Троицкому монастырю. Екатерина не хотела отпускать от себя Кирилла Разумовского, но все-таки, по его настоятельной просьбе, она отпустила своего председателя Государственного Совета посетить малороссийские поместья, коими управлял его старший сын Алексей Разумовский. Граф, получив желаемое увольнение, уехал, решившись продать свой Аничков дом в казну, коий Екатерина положила выкупить, намереваясь подарить его графу Потемкину. Впрочем, она делала все, что могла, дабы угодить любимцу: осенью, перед отъездом из Москвы в Коломну, она чуть было не забыла об его именинах, но вспомнив, отложила свою поездку, с тем чтобы в тот день граф мог принимать поздравления дворянства и всех сословий. Императрица подарила ему сто тысяч рублев, и по его просьбе назначила нового архиерея в Новороссию.

* * *

Императрица Екатерина Вторая была обеспокоена бо лезнью своего лейб-медика Ивана Самойловича Роджерсона. Гнилая лихорадка изрядно потрепала его. Никита Панин такожде изрядно хворал. Ему пускали кровь, делали всевозможные процедуры, но граф все слабел, но, как ни странно, не худел. Для него решили вызвать искусного иностранного хирурга, дабы спасти его. Но Екатерина менее всего думала о Панине: озабоченная недугом своего доктора, коему она доверяла все недостатки своего часто хворого тела, она сама несколько раз посещала Ивана Самойловича. В воскресение, седьмого генваря, она собиралась со своей свитой в Петергоф. Ее всегда сопровождал ее лейб-медик. Теперь, придется обойтись без него. Она паки навестила его.

Обожающий ее доктор пытался приподняться, но императрица заботливо уложила его назад.

– Как же так, господин Роджерсон, – кто же теперь будет смотреть за моим здоровьем?

– Да, что уж там, Ваше Величество, вы все-равно не доверяете медицине, а кровь вам пустить любой лекарь сможет.

– Мне не нужон любой. Мне нужон мой лейб-медик Иван Самойлович Роджерсон, коий безупречно служит мне уже десять лет.

Разговаривая с ним, Екатерина держала его руку. Роджерсон явно радовался. Воспаленные глаза его периодически закрывались, но губы счастливо улыбались.

Екатерина знала, что главной слабостью ее доктора была страсть к политике, необычайное любопытство ко всяким сплетням и событиям при дворе. Ее Роджерсон знал абсолютно все, что происходило в столице. Для того, чтобы узнать, что происходит в каждом доме, ей не надобно было звать Шешковского, или даже Льва Нарышкина, ей достаточно было спросить о том своего лейб-медика.

– Что ж вы, Иван Самойлович, ничего не скажете мне о Петре Завадовском. Что он за человек, что мне от него ждать?

Роджерсон прикрыл свои белесые густые ресницы.

– Завадовский – мой друг, – молвил он. – Петр Васильевич говорил мне, что без ума от своей императрицы.

– Вот как! Без ума?

– Без ума, Ваше Величество, – проговорил, коряво шевеля языком больной. – Любит вас до смерти.

– Хм, – хмыкнула Екатерина, двусмысленно улыбнувшись сама себе.

– Матушка, Екатерина Алексеевна, Потемкин хорош, не спорю, – еле дыша, страстно выталкивал из себя слова лейб-медик, – но слишком уж он беспокойный, сложный. А вам нужон покой для здоровья. Завадовский Петр Васильевич, как раз тот человек, коий сделает вас счастливой.

Екатерина рассмеялась. Смех, однако, был печальным. Доктор сразу уловил оное.

– Поверьте мне, государыня, Петр – прекраснейший муж.

Екатерина перевела разговор:

– Я всегда прислушиваюсь к вашим советам, Иван Самойлович. И вы послушайте меня, достопочтенный отец семейства: вам пора вставать. Жена и дети ждут здорового мужа и отца. Да и мне не с кем в последнее время играть в вист. Окроме того, я приготовила вам отменный подарок. Токмо выздоравливайте.

– Подарок? – просиял больной лейб-медик. – Что за подарок?

– А вот выздоровеете, тогда и узнаете. Мне пора.

Императрица, попрощавшись, вышла. Заинтригованный Роджерсон с того дня взял курс на выздоровление и весьма быстро встал на ноги. Каково же было удивление лейб-медика, когда в качестве подарка ему преподнесли усыпанную брильянтами шпагу. Узнав о том, друзья стали подтрунивать над ним, поздравляя его, как обладателя нового медицинского инструмента. Зато, когда, по рекомендации императрицы, он в том же году, в свои тридцать пять лет, стал почетным членом Петербургской академии, шутки на сей счет сразу поубавились, тем паче, что сей медикус стал просто необходим императрице, особливо по утрам. Понеже он, заметив, что императрица набирает вес, стал проводить с ней утреннюю гимнастику, упражняя все части ее тела. Екатерина бывала всегда довольна после сих упражнений и целый день пребывала в добром настроении.

* * *

Скучая за Потемкиным, Екатерина сразу же, как он удалялся из ее покоев, не переставала писать ему ласковые записки, придумывая для любимца десятки шутливых и нежных прозвищ – «родная душенька моя», «дорогой мой игрушоночек», «сокровище», «волчище», «золотой мой фазанчик», и чаще всего называла «Гришефишенькой». Потемкин был более сдержан и называл Екатерину «матушкой» или «государыней». Свою любовь, как стало ей известно, он проявлял иначе – заставлял слуг, доставивших записку, стоять на коленях, пока он писал государыне ответ.

Царедворцы же не скупились на льстивые прозвища Екатерины: вослед за Вольтером называли ее Семирамидой Севера, Великой, Всемилостивейшей, Минервой. Они ломали голову над тем, чем Потемкин покорил императрицу? Гуляли слухи, что он взял ее тем, что веселит ее, помогая отвлечься от государственных забот. Такожде говорили о его невероятной мужской силе, и что он чернокнижник и владеет волшебной магией, и что опоил Екатерину приворотным зельем. Мало кто зрил в корень и понимал, что она ценит его острый ум и редкие способности человека государственного масштаба.

Казалось, взаимным чувствам императрицы Екатерины Алексеевны и графа Григория Потемкина нет предела, в действительности же накал их отношений был невероятно высок, каждый жил в друг друге слишком интенсивно и бурно. По крайней мере, Екатерина буквальном смысле дышала им и мысленно, поминутно, обращалась к нему. Без него ей было и шагу трудно ступить. Казалось бы, настало время любя, жить спокойно душа в душу, но Потемкин все более мучил ее своей неистовой ревностью и подозрениями, заставляя ее унизительно оправдываться.

Однако, с каждым Божьим днем, ей становилось понятней, что как глубоко не любили они, ни один из них не мог дать друг другу того чего хотели бы. Екатерина мечтала иметь его всегда рядом и помогать ему во всем, чего бы он ни пожелал. Потемкина же тяготила роль фаворита и скучная для него жизнь при дворе. Ему хотелось свободы, хотелось властвовать и подлинно властвовать над императрицей, своей женой. Но и оного ему было мало: ему хотелось, чтобы все видели его власть не токмо над ней, но и над всеми теми, кто окружает ее. Разве он не муж императрицы, коя любит и почитает его не токмо, как мужчину, но и как государственного деятеля? Разве он не заслуживает оного обожания? Разве он не печется о государстве, не тратит свои силы и время для его блага? Граф Потемкин, того не замечая, требовал себе более власти, чем на самом деле могла дать ему императрица. Ссоры промеж ними становились обычным явлением. Екатерина тяжело переживала каждую из них. Она писала ему:

«Иногда, слушая вас, можно сказать, что я чудовище, имеющее все недостатки и в особенности же – глупость. Я ужасно скрытная. И естьли я огорчена, естьли я плачу, то это не от чувствительности, но совсем по иной причине. Следовательно, нужно презирать это и относиться ко мне свысока. Прием весьма нежный, который не может не воздействовать на мой ум. Все же этот ум, как бы зол и ужасен он ни был, не знает других способов любить, как делая счастливыми тех, кого он любит. И по этой причине для него невозможно быть, хоть на минуту, в ссоре с теми, кого он любит, не приходя в отчаяние. И тем более невозможно ему быть постоянно занятым упреками, направленными то на одно, то на другое, каждую минуту дня. Мой ум, наоборот, постоянно занят выискиванием в тех, кого он любит, добродетелей и заслуг. Я люблю видеть в вас все чудесное. Скажите на милость, как бы вы выглядели, если бы я постоянно упрекала вас за все недостатки ваших знакомых, всех тех, кого вы уважаете или которые вам служат? Если бы я делала вас ответственным за все глупости, которые они делают, были бы вы терпеливы или нет?! Естьли же, видя вас нетерпеливым, я сердилась бы, встала бы и убежала бы, хлопая дверьми, а после этого избегала бы вас, не смотря на вас, и даже бы притворялась более холодной, чем на самом деле; естьли бы я к этому добавила угрозы – значит ли это, что я важничала? Наконец, естьли после всего этого у вас голова также разгорячена и кровь кипит, было бы удивительно, что мы оба не в своем уме, не понимали друг друга и говорили одновременно.

Христа ради выискивай способ, чтоб мы никогда не ссорились. А ссоры – всегда от постороннего вздора. Мы ссоримся о власти, а не о любви. Вот те истина. Я знаю, что скажешь. И так не трудись выговорить. Право, безответно оставлю, ибо с моей стороны я, конечно, намеренье взяла не горячиться. Voules Vous me rendre heureuse, paries moi de Vous, je ne me fachere jamais Желаете ли сделать меня счастливой? Говорите со мною о себе. Я никогда не рассержусь».

Получив сие письмо, Потемкин сник до крайности. Он ненавидел и презирал себя! Но знал, что мало что в состоянии изменить. Бывало, понимая свое неуправляемое и непредсказуемое поведение, он плакал в объятьях Екатерины, но еще чаще плакала она сама, понимая, как в пословице, что любую беду она могла бы руками развести, но свою собственную – не могла ума приложить.

* * *

Весьма скоро, через полгода, Завадовский оказался кавалером орденов Белого Орла и Святого Станислава. Потемкин, не верил слухам и своим глазам: сей офицер, коего он сам и выдвинул на ответственный пост статс-секретаря императрицы, становился его соперником. Еще недавно Завадовский в письме, обращаясь к графу Потемкину, как к благодетелю, клялся ему в своей верности и усердии.

Неровные, бурные отношения Екатерины и Потемкина начинали утомлять их обоих. Екатерина полагала, что все дело в ее чрезмерной любви, естьли бы ее было меньше, то все было бы лучше и веселее. Накал страсти за полтора года немного поостыл, посему Григорий Потемкин тяготился положением официального фаворита. Любовь любовью, но при его талантах и властности трудно было выносить установленные между ними в государственных делах отношения покровительницы и воспитанника. Всей душой он рвался к достойной деятельности. Брак с императрицей не изменил его положения перед их окружением, он по-прежнему был просто фаворитом, во всем зависящим от воли государыни. Екатерина обожала его непредсказуемый гордый нрав, который, как она прекрасно понимала, и заставлял его рваться и метаться, не находя себе поля деятельности.

«Кукла, я с концерта, на котором Вы из памяти не выходили, пришла. Могу ли прийти к Вам или нету, не знаю. Или изволишь ли ко мне пожаловать?»

Ей было грустно и досадно от мысли, что супруг ее, по всей вероятности, разлюбил.

Иногда Екатерина жаловалась, что он заставляет ее терпеть унижение в присутствии других. Иногда прозрачно жаловалась на отсутствие его в ее спальне.

«Милостивый государь мой Григорий Александрович. Я желаю Вашему Превосходительству всякого благополучия, а в карты сего вечера необходимы Вы должны проигрываться, ибо Вы меня внизу вовсе позабыли и оставили одну, как будто бы я городовой межевой столб».

Но он не появился. Иногда он удосуживался посылать ей страстные заверения в любви, а она тщилась успокоить его беспокойство. Получив одно из таковых писем, она на нем же с правой стороны, дабы ему было понятнее, написала свое отношение к его состоянию:

Но Потемкин все больше отдалялся от императрицы. Бывало таковое, что притворялся больным, чтобы избежать не идти к ней. Вспышки гнева у него стали проявляться чаще. Его поведение стало невыносимым, но в том была и ее вина. Екатерина не понимала глубину щекотливости положения фаворита такового масштаба, каким являл собой Григорий Потемкин. Он был всего лишь ее тенью, не имеющий права ни на какие действия без ее на то разрешения. Они были похожи в желании славы и власти, с одной стороны, всепоглощающей любви – с другой. Во всем они были слишком похожи, и оное весьма мешало им в совместной жизни.

* * *

В ноябре бывший резидентом в Стокгольме и советником в русском посольстве, пятидесятилетний, видный собой, Стахиев Александр Стахиевич, был пожалован императрицей статским советником и, как искусный дипломат, назначен чрезвычайным посланником и полномочным министром в Константинополь, вместо Алексея Обрескова, направленного теперь служить в Иностранную Коллегию. Такожде она провела некоторые изменения и в своем кабинете, приняв туда секретарями молодых офицеров.

Екатерина навела справки касательно Александра Андреевича Безбородки и Петра Васильевича Завадовского еще летом, как они начали служить в ее канцелярии. Толстоватый и неуклюжий полковник Безбородко, окончивший, как и его друг Завадовский, Киевскую академию, как кавалер, ее не интересовал. О красавце же премьер-майоре Петре Завадовском она изведала, что после академии тот поступил в Малороссийскую коллегию в Глухове при гетмане Кирилле Григорьевиче Разумовском. Екатерина удивилась в который раз, колико выдающихся людей рождается среди хохлов. Разумовские, Завадовский, Безбородко… Да и не стал бы прямой и требовательный по характеру Румянцев держать при себе бездарную личность и доверять Завадовскому управление его секретной канцелярией.

Петр Васильевич поведал ей, за что именно главнокомандующий особливо доверял ему. Выяснилось, что не все понимали быструю речь графа Румянцева, тем паче, что тот имел привычку сглатывать слова. А Завадовский научился его понимать с первого раза. Талант! Трудолюбие! Те самые качества, которые Екатерина ценила особливо. Обладание красивой внешностью, умом, образованием и уживчивым характером способствовали тому, что она обратила на Петра Васильевича свое расположение. Красавец, умница, без вредных привычек, не деспот, совершенно предсказуемый. Екатерине, ищущей покоя, после буйного Потемкина, сей новый секретарь был подлинной находкой.

Граф Потемкин продолжал показывать ей свое пренебрежение. Дело дошло до того, что на ее письмо он прислал просто белый лист и ни слова на нем. Вестимо, Екатерина разгневалась.

«Ныне вить не апрель первое число, – писала она, – что прислать бумагу и в ней написать ничего. Знатно сие есть следствие Вашего сновидения, чтоб лишней ласкою не избаловать. Но как я лукавству худо выучилась, то статься может, что иногда и я не догадываюсь, что безмолствие значит. Но, как бы то ни было, как я ласкова, то от Вас зависит платить нас неравной монетою.

Гяур, Москов, козак яицкий, Пугачев, индейский петух, павлин, кот заморский, фазан золотой, тигр, лев в тростнике».

Но Григорий Потемкин молчал. Тогда она, не желая, чтоб он держал ее за дурочку, отписала ему еще одно письмо.

«Что-то написано было на сем листе. Уж верно брань, ибо превосходительство Ваше передо мною вчерась в том состояло, что Вы были надуты посереди сердца, а я с сокрушенным сердцем была ласкова и искала с фонарем любви Вашей утомленную ласку, но до самого вечера оная обретать не была в силе.

Что же зделалось? О, Боже! лукавство мое поправило то, что чистосердечие испортило. Брань родилась третьего дни оттого, что я чистосердечно искала дружески и без хитрости лукавства и приуготовления – изъясниться с Вами о таких мыслях, кои нельзя было думать, чтоб кому ни на есть могли быть предосудительны, но напротив того, они еще были в собственную Вашу пользу. Вчерась же вечеру я поступала с лукавством нарошно. Признаюсь, нарошно не посылала к Вам до девяти часов, чтоб видеть, приидешь ли ко мне, а как увидела, что не идешь, то послала наведаться о твоем здоровье. Ты пришел и пришел раздут. Я притворялась, будто то не вижу. И, норовнее во всем тебя, довела сердце и дуванье до упадка и видела с удовольствием, что ты сим уже от нее рад был отделаться. Ты скажешь, что просил у меня ласковое письмо и что я вместо того делаю рекапитуляцию брани. Но погоди маленько, дай перекипеть оскорбленному сердцу. Ласка сама придет везде тут, где ты сам ласке место дашь. Она у меня суетлива, она везде суется, где ее не толкают вон. Да и когда толкаешь ее, и тогда она вертится около тебя, как бес, чтоб найти место, где ей занять пост. Когда ласка видит, что с чистосердечием пройти не может, тот час она облечет ризы лукавства. Видишь, как ласка хитра. Она всех видов с радостию приимет, лишь бы дойти до тебя. Ты ее ударишь кулаком, она отпрыгнет с того места и тот же час перейдет занимать способнейшее по ситуации, дабы стать ближе не к неприятелю, но к ее другу сердечному. Кто же он? Его зовут Гришенька. Она преодолевает его гнев. Она ему прощает неправильное коверканье ее слов. Она крутым его речам присваивает смысл уменьшительный, спыльчивые пропускает мимо ушей, обидные не принимает на сердце или старается позабыть. Одним словом, ласка наша есть наичистосердечнейшая любовь и любовь чрезвычайная. Но сердись, буде можешь, и отвадь нас, буде способ сыщешь, быть чистосердечной. Великий найдешь барыш. Раздумайся, раздуйся, но, пожалуй, хотя мало, соответствуй, и оба будем довольны».

Но и на оное письмо он не ответил. Он не знал, как ответить. Как было ему изразить свои чувства? Он не умел их описать словами, как оное умела Екатерина. И мог ли кто, окроме нее, так излагать чувствительные материи?

Лежа в пустой постели, Екатерина подолгу смотрела в потолок. Слезы капали на подушку, но занятая мыслями о Потемкине, она даже не замечала их.

* * *

К концу года работа, занимавшая большую часть времени императрицы, была целом завершена и единогласно поддержана Сенатом.

Седьмого ноября были изданы «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи» и принят, как официальный документ, направленный на упорядочение управлением в губерниях всей страны. Екатерина пристально и без устали контролировала действие своих учреждений. Львиная доля докладов теперь занимали бумаги касательно перемен в управлении всех городов и весей Российского государства.

Начались широкие преобразования в управление страной. Все было отлично в оном деле государственной важности, но не в отношениях с любимым графом Потемкиным. Он злился, что она уделяла ему не так много времени, как ему бы хотелось. Не зная, что ожидать от его переменчивого характера, уязвленная его непостоянным отношением, теперь она не всегда бежала к нему, когда бы он хотел, и не так горела, как прежде в его объятьях. Теперь не всегда она смотрела ему в рот; занятая своими мыслями, не всегда умирала со смеху от его пародий и едких высказываний, не всегда любовалась его улыбкой. Не всегда позволяла ему учинить то, что ему вздумывалось и на государственном уровне. Все оное наводило на него тоску, мрачность, и, дабы расслабиться, он стал поглядывать на других женщин. Ссоры и даже перепалки случались довольно часто.

Вспыльчивый Потемкин вскакивал, хлопал дверью и исчезал. Однако дела свои, особливо касательно Новороссии и создания новых губерний вел отменно так, что Екатерина написала ему в конце осени благодарственное письмо:

«Присланных бумаг: первой – план генеральный и все к тому принадлежащее – я читала с большим удовольствием и нашла, что все то с полной головой и глубоким размышлением составлено, за что тебе премного спасибо. И во оном вижу везде пылающее усердие и обширный твой смысл. Вторые бумаги, касательно губерний, я тоже читала и об оном приказала с тобою объясниться, ибо число жителей по уездам некоторым вышло из прилагаемой препорции. Луче оные, то есть уезды, умножить».

На сие письмо граф Потемкин такожде не соизволил ответить: он уехал в Тулу. Душа просила отвлечся от всего. Он пригласил с собой шталмейстера Нарышкина, Ивана Чернышева, Андрея Разумовского в купе с его другом, французским посланником де Корбероном. Они посетили, расположенный на реке Ора, оружейный завод, признанный, как один из лучших в Европе. Провожал их везде и всюду веселый и толстый тульский губернатор. Изделия завода всем очень понравились, особливо шпаги. По приказу Потемкина, де Корберону предоставили выбрать то, что ему понравится. Даниэль выбрал карабин и радовался, как ребенок игрушке, о которой так мечтал.

После завода посетили расписную церковь, где служили благодарственный молебен по поводу годовщины привития оспы императрице Екатерине Алексеевне. Был пушечный салют и прочее в честь приезда графа Потемкина. Обедали у губернатора.

Счастливый приобретением карабина, де Корберон много говорил с Андреем Разумовским и особливо удивлялся вредной жене Захара Чернышева, называя ее самой злой женщиной в мире.

– Позволь, ты же говорил, самая злая женщина на земле – жена Ивана Чернышева, – напомнил ему граф Андрей. Де Корберон немного смутившись, уточнил:

– Жена Захара злее, а та глупее. Короче оба Чернышева не понятно на ком женились, мой друг…

Андрей обещал писать в Москву новому другу, понеже уезжал в Петербург раньше, вместе с Великокняжеской семьей. Разговорчивый посланник не уставал делиться с Нарышкиным и всеми остальными, как был польщен приемом у графа Панина, где среди гостей находилась Екатерина Дашкова, известная своей нелюбовью к французам.

Записки императрицы:

Заключённая «княжна Тараканова» умерла от чахотки 4 декабря 1775 года, так и не открыв тайну своего рождения и не признав за собой политических преступлений даже на исповеди перед Пётром Андреевым, священником из храма Рождества Богородицы. «Княжна» была похоронена во дворе крепости. Никаких обрядов при погребении не совершалось.

Все ее спутники были освобождены. Участие Доманского и Чарномского в авантюре с самозванством было признано следствием легкомыслия. Оба получили по сто рублев после того, как дали подписку о неразглашении обстоятельств дела. Слугам было выдано по полсотни рублев, Франциске Мельшеде – сто с полтиной рублев и некоторые вещи её покойной хозяйки, не выплатившей своей горничной жалования. Всех вывезли за границу через Лифляндию.

* * *

Граф Потемкин вернулся из Тулы, но разразилась очередная размолвка и, расстроенная Екатерина, едва дождавшись вечера, направилась к спальне Григория Александровича, но наткнулась на истопника. Через минут двадцать паки пошла к нему, но на сей раз ей встретился лакей. На третий раз – паки лакей. Пришлось ей передать через своего камердинера Александра Семеновича Попова записку, что никак не может пройти к нему. А также просила его сообщить будет ли он у нее сам. Уже несколько дней по всяким причинам, они не могли встретиться наедине, а тут еще размолвка. Екатерина не выносила таковых положений в их отношениях.

Благодарение Господу, хотя и весьма поздно, Екатерина уже засыпала, но все-таки Григорий явился, веселый и разговорчивый. Запах рейнского вина заполнил всю спальню.

– Ну, вот, родная государыня-матушка, я и здесь, как ты возжелала.

– А ты, Перюшенька, ужели не желал меня видеть?

– Как же! Желал!

– Отчего же, душа моя, толико сарказма?

– А разве, зоренька, не будет сарказма, коли я без веревки привязан к тебе, и ты не желаешь дать мне волю, дабы я мог самостоятельно действовать во твое и отечества благо?

– Голубь мой, я не могу без тебя жить! Разве ты не видишь сего?

– Как же другие жены отпускают своих мужей на ратную войну, в походы, поездки в другие города? Али я не человек, не мужчина?

– Ты лучший из мужчин…

– Дела ждут везде и всюду. Надо заниматься Крымом, Кубанью, всем Черноморским побережьем. Кто оное учинит паче меня?

Потемкин выговаривал сие, раздеваясь. Екатерина, видя его открытую обиду, лежала с полными глазами навернувшихся слез. Она понимала его: ему было тесно в придворном кругу, а она его держит, как пленника. От мыслей сих у нее еще более разболелась голова, лицо запылало, губы налились жаром. Жалостливый Потемкин, грузно улегшийся рядом, грубовато притянул ее, вытер ладонью ее слезы.

– Вот сбегу от тебя, раз не желаешь меня понять…

– Гришененок, что же мне делать?

Наутро, после приема, она села за стол и отписала ему то, что хотела ему сказать еще ночью. Но он быстро заснул, а она бессонно раздумывала, как же она будет жить в его отсутствие. Их дочери Лизаньке пять месяцев, они ее вместе наведывали. Теперь, когда оное будет случаться? Но не дать ему свободы, значить потерять и его, и все на свете. Ей давно ясно, что она любит его сильнее, нежели он. Стало быть, придется ей привыкать к его отсутствию. Однако Гриша прекрасно знает, что она не может жить без мужской любви и ласки продолжительное время. Он прекрасно знает. Препираться же он мастак: как ни поверни, всегда он прав, а она во всем виновата. Что ж, стало быть, надобно паки будет найти другого мужчину, пусть и не такого, как сей любимый деспот…

Екатерина тяжело вздохнула, в мыслях билась главная мысль: разве сможет кто-либо когда – либо заменить его? Никогда!

Дрогнувшей рукой она писала:

«Пожалуй, батинька, не упомяни уже более ни о чем. Я твоей ласкою чрезвычайно довольна. И она, конечно, мое есть утешение. И так, я обещаю вам поступать так, словно ничего не было, и все пройдет, и моя бездонная чувствительность сама собою уймется и останется одна чистая любовь».

Чуть подумав, дописала, дабы он не думал, что все ее мысли токмо о нем:

«Разсуди, пожалуй, какую плутню учинил Матонис. Кому верить после того из тех людей?»

Мысли ее переключились на польские дела, на своего полномочного посланника в Варшаве графом Штакельберга, коий своей деятельностью навлек на себя ненависть польских патриотов, во главе с коронным гетманом Ксаверием Браницким и князем Адамом Чарторыйским, ставших в оппозицию к королю Станиславу-Августу, коего Штакельбергу удалось привести в полную зависимость от России. В то же время Отто Штакельберг много способствовал сближению России с Германской империей, за что недавно пожалован был титулом графа императором Иосифом. Теперь же граф принимает видное участие в разрешении трудного диссидентского вопроса и в заключении торгового договора между Польшей и Пруссией. Деятельности русского дипломата в Польше, направленной к усилению там русского влияния и умиротворению поляков, много препятствовали интриги гетмана Браницкого в Санкт-Петербурге и нерасположение к нему графа Потемкина. Потемкин же, зная о недовольстве части курляндского дворянства герцогом Петром Бироном, решил добиваться престола Курляндии. И по его настоянию Штакельберг работал над Курляндским проектом для графа Потемкина, и граф ведал об том, но не знал, что по тайному указу императрицы, граф работал над сим проектом фиктивно, понеже государыня хотела видеть своего любимца токмо около себя, а не где-то в Курляндском герцогстве.

Записки императрицы:

Николай Матонис, секретарь герольдмейстерской конторы Сената, вместе с его другом, статс-секретарем Григорием Васильевичем Козицким, учинял всяческие протекции Нежинским грекам в Малороссийских греческих колониях, и без того имевшим большие привилегии, дарованные еще Петром Первым. На что ж сие похоже! Надобно умерить аппетиты сего грека Матониса! Пусть поупражняется сам граф Григорий Александрович Потемкин!

* * *

В декабре, после почти годичного отсутствия, императрица со своим двором, наконец, положила вернуться из Москвы в Санкт-Петербург. Государыню Екатерину Алексеевну и главу Военной Коллегии, Григория Потемкина, ожидал огромный объем работы.

За ними поспешил и дипломатический корпус. Весельчак и остроумец Лев Нарышкин паки оказался в компании с Корбероном. По дороге им приходилось останавливаться на ночевки, и неугомонный француз не уставал восхищаться гостеприимством крестьян, кои пускали в свои дома всех желающих. Удивлялся дешевизне за лошадей – по копейке, и за работу ямщиков – чуть больше пяти су.

Возвращаясь в Петербург через Калугу и остановившись там, императрице Екатерине Алексеевне пришло в голову учинить санную прогулку на известный Полотняный бумажный завод фабриканта Афанасия Гончарова, который все расхваливали. Путь пролегал через дремучий Калужский бор.

Григорий Александрович Потемкин в тот день был занят инспекцией тамошнего гарнизона и не хотел отпускать Екатерину, понеже слышал о шайке некоего разбойника Юраса, промышлявшего в Калужском бору, но упрямая Екатерина все-таки положила проделать санную прогулку на завод с фрейлинами и кавалерами. Для нее сия поездка за тридцать верст была весьма любопытна: ходили слухи, что восьмидесятитрехлетний Афанасий Абрамович Гончаров – незаконнорожденный сын Петра Великого. Стало быть, где-то недалеко жил и здравствовал родственник Романовых, и императрица желала взглянуть на него. Она воображала его похожим лицом на отца, двухметровым, как и царь Петр.

Поезд Екатерины выехал в три часа пополудни и прибыл в Полотняный Завод в шестом часу вечера. Хозяин дома со всем своим семейством встретил императрицу хлебом-солью и препроводил в личные покои пить кофе.

После осмотра бумажного завода, который был изысканно иллюминирован к приезду государыни, в усадебном доме состоялась их личная беседа. Гончаров действительно походил на императора Петра, весьма велик ростом и для его возраста выглядел крепким мужчиной. Императрицу приятно удивило обилие каменных построек и целой системы прудов, напомнивших ей любимое Царское Село. Гончаров преподнес государыне подарок – несколько стоп самой дорогой писчей бумаги собственного производства. Афанасий Абрамович встал перед самой желанной гостьей на колено и поцеловал ее руку со словами:

– На меня, Ваше Величество, три дня золотой дождь шел.

– Встань, старичок, – улыбнулась Екатерина.

– Перед Вашим Величеством не старичок, а семнадцати лет молодец, – браво ответил Гончаров.

Екатерина милостиво улыбнулась. Граф Гончаров пригласил их к вечернему столу, который накрыли в большом зале в десятом часу вечера. Был Рождественский пост, посему на ужине государыню и ее свиту потчевали свежими белыми грибами. Через час довольная всем, особливо, подарку в виде стоп хорошей бумаги, императрица со свитой отправилась обратно по Смоленскому тракту. Екатерина и ее спутники задремали, поскольку шел двенадцатый час ночи.

Глубокий и заросший лесом овраг спускался прямо к пойме Оки. Вдруг повозка императрицы резко остановилась. Послышались крики и гиканье. Она открыла глаза. Перекусихина и Протасова выглядывали в окна. Анна Саввишна, бледная, трясущимися губами едва прошелестела:

– Голубушка моя, страх Божий, на нас, кажись, напали разбойники.

Протасова с горящими глазами, бросилась к Екатерине:

– Не бойтесь, Екатерина Алексеевна, мы сами умрем, но вас спасем. Вестимо, сии разбойники – те самые юрасовцы, о ком упоминал граф Потемкин.

В ночной глуши среди вековых сосен раздались выстрелы. Екатерина, оттолкнув навалившуюся на нее фрейлину, бросилась к окну. С топорами и кистенями в руках, остановив свистом кареты с лошадьми, разбойники скидывали кучеров.

Понятно, что захмелевшие после застолья гвардейцы опомнились не сразу. Екатерина услышала голос Нарышкина, следом Барятинского, они кричали, что выпустят все пули, спасая Государыню Всероссийскую.

Разбойники, вестимо, не ожидали, что в Калугу в возке возвращалась государыня со свитой. Узнав, что имеют дело с императорским поездом, калужские разбойники, изрядно всех напугав, никого не тронули. Однако, воз со всеми царскими нарядами и украшениями, подарками и соболями прихватили с собой.

– Свят-свят-свят, – крестилась Перекусихина дрожащей рукой, поминутно поднося к лицу носовой платок и жалостливо поглядывая на государыню. Дверцу возка открыл Нарышкин; за ним стоял Барятинский и несколько офицеров. Взглянув на Екатерину, вне себя от случившегося, граф строго молвил:

– Не бойтесь, Ваше Величество, они скрылись в лесу, наши все живы. Сей же час разберем заваленную дорогу и двинемся дальше.

Еле живая, смертельно бледная Екатерина, благодарно кивнула.

Кучера с вельможами с трудом разрубив, заваленную разбойниками необъятную сосну, убрали ее с дороги и через два часа продолжили свой путь. Граф Нарышкин, по просьбе Екатерины, сидел теперь напротив нее.

– Здесь глубокий овраг, – говорил он, – место потайное. Вот заслышав топот и ржание лошадей, они и завалили сосну. Через нее лошадям было не перепрыгнуть.

– Супостаты! Изверги! – кляла их Протасова, вращая напуганными глазами. – Не долго им еще людей убивать, дабы поживиться!

– Да, уж! Воз с нашим добром все ж увели с собой, – отметил граф.

– Бог с ним! – махнула рукой Екатерина, зябко кутаясь в свою шубу. – А вот лихого атамана-ката, надобно изловить.

– Будет сделано, государыня-матушка, – молвил непривычно сурово граф Нарышкин.

По прибытию в Калугу, фрейлины, высыпавшие из возков, окружили государыню, со слезами прижались к ней, как дети к матери. Успокоив их, Екатерина отправилась к себе и рассказала в подробностях происшествие на Смоленской дороге проснувшемуся Григорию Потемкину. Потемкин отругал Екатерину за безрассудные поездки по ночам, потребовал более сие не учинять. Граф тут же поднял стражу и всю Калужскую охрану, однако лихих разбойников ни ночью, ни на следующий день не поймали.

Екатерина наутро страшного происшествия, в наряде калужской купчихи, вместе со своими фрейлинами, первым делом отправилась на молебен в Лаврентьевский монастырь поблагодарить Бога за чудесное спасение в Калужском бору.

Воз с царским добром спустя несколько дней обнаружили на Смоленской дороге нетронутым.

Уезжая из Калуги, в память об избавлении от расправы лесной шайки, государыня повелела изобразить на гербе Калуги императорскую золотую корону.

Атаман Юрас, вестимо, испугался, что на сей раз навлек на всю шайку большую беду, ограбив саму матушку-государыню и не напрасно: вскоре в Калугу из столицы был прислан отряд драгунского полка. Лесных разбойников довольно скоро истребили: кого-то расстреляли в бору, кого-то захватили в плен, затем казнили. Едино сам Юрас так и не попался в руки преследователей. Ни пуля, ни сабля не брали его.

* * *

В Петербурге, в последние дни года, при дворе устроили фейерверк в честь турецкого посла. Лев Нарышкин, встретив де Корберона, обнял, расспросил обо всем и настойчиво приглашал к себе вместе с его молчаливым другом господином Пюнсепором. Сообщил французу, что, наконец, назначили русского посланника в Константинополь – Стахиева – с жалованьем сорок тысяч в год, чем весьма поразил француза, который за свою работу получал сущий мизер.

Корберон поведал, что был у турецкого посла, где был представлен маркизом Жюинье. Пожаловался, что маркиз умолчал, что французский поверенный Даниэль де Корберон – его, маркиза, племянник.

– Не стоит расстраиваться, мой друг. Может статься, так надобно в дипломатии, – посочувствовал ему граф. – Лучше расскажите, как вас там принимали.

Де Корберон поморщил нос. Махнув беспечно рукой, небрежным тоном поведал:

– Слуги на коленях поднесли варенье, шербет, кофе, розовую воду для мытья рук. Что еще? Да, жгли разные куренья. Подарили маркизу шаль для жены и муслиновый галстук. Всем по галстуку, сказав, что оное есть восточный обычай.

Последние слова он произнес так комично, что Нарышкин, сам большой насмешник, расхохотался. Корберон и Пюнсепор тоже. Лев Нарышкин представил друзей, присутствующему на фейерверке, князю Михаилу Михайловичу Щербатову, философу, литератору, изучающего историю России. Весьма любознательный поверенный задал несколько вопросов по истории и, получив исчерпывающие ответы, полностью удовлетворил свое любопытство, что бывало с ним крайне редко.

Такожде он познакомился с замужней дочерью князя, Спиридовой, весьма добросердечной молодой женщиной, и ее подругой красавицей Софьей Дмитриевной Матюшкиной, влюбленной, как он позже выяснил, в не менее красивого графа Кошелева. Красавица, необычайно бойкая, много говорящая о любви, кокетстве, любовниках, показалась французскому поверенному нескромной, что он не преминул изразить позже графу Нарышкину.

Даниэлю де Корберону явно нравилось являть собой всеми любимого кавалера. Многие девицы были доподлинно в него влюблены, о чем не стеснялись недвусмысленно ему намекать. Не так удачлив был Пюнсепор, влюбленный в Нелединскую. А вот Андрей Разумовский пользовался взаимностью всех своих дам: и Нелединской, и Барятинской, не говоря уже о Великой княгине.

Самый же конец года был весьма омрачен: статс-секретарь императрицы Козицкий покончил с собой. Еще летом, узнав об интригах за его спиной, он подал прошение об отставке, кое было удовлетворено. А в середине декабря его друг, грек Николай Николаевич Матонис, был отстранен от должности сенатского секретаря с предписанием – не определять его более ни к каким делам. Было произведено следствие.

– Государыня-матушка, – говорил граф Потемкин, с трудом переносивший царедворцев, – Козицкий и сей грек, Матонис, на мой взгляд – жертвы козней придворных, коим не по душе их некоторые взгляды на многие материи. Ведь они оба люди ученые: как вы знаете, закончили Киевскую духовную академию, вместе прослушали курс в Лейпцигском университете, знают языки, оба избраны адъюнктами Петербургской Академии наук, вместе в 1768-ом принимали участие в «Комиссии о сочинении нового Уложения». Вестимо: завистников и злопыхателей по их души хватает.

После долгой дискуссии последовал новый указ государыни об отмене обвинения с Николая Матониса. Ему вернули чин, но на должность он более претендовать не мог.

* * *

Новый 1776 год двор отпраздновал с обычной пышностью. Екатерина была, на сей раз, не так весела, как в прошлом году: ее счастье не было теперь так безоблачным и лучезарным, хотя она получила теплое поздравительное письмо от своего любимого Потемкина, на которое она ответила не менее тепло:

«Батинька, сударушка, ласковое твое письмо о новом лете не инако мною принято, как с тем нежным чувствием, с которым принимаю все то, что от тебя приходит. Дай Бог и тебе все то, что токмо желать можешь. Люблю тебя сердечно и буде ты мне друг, то знай, что, конечно, и я вернейший, которого имеешь. Я твоих прозьб исполняю, прошу тебя и моих не предать забвению».

Государыня Екатерина Алексеевна пригласила присоединиться к своей свите некоторых посланников из дипломатического корпуса посетить вместе с ней Смольный монастырь, посмотреть новогодние представления воспитанниц, кои сыграли две пьесы и станцевали балет.

Великий князь с супругой и графом Андреем Разумовским были среди присутствующих. Де Корберон без удивления заметил влюбленные взгляды, коими секретно обменивались Андрей с Великой княгиней. Он, наблюдая за ними, даже перестал смотреть прелестный балет, в коих участвовали дети от пяти до семи лет. После выступления девочки окружили императрицу, коя ласкала их, как любящая добродетельная мать.

Девочки показывали свои рисунки, вышивки, тетради. Корберон подошел к Андрею, дабы тот, наконец, отвел глаза от супруги наследника и заговорил о своих впечатлениях от увиденного. Разумовский был удивлен, что француз считал, что все то, что дается здесь сим не богатым воспитанницам, могут быть в будущем скорее вредным, нежели полезным для счастья молодых девушек. Корберон отметил, что Смольный институт для девочек, напоминает их Сен-Сирский, где девочки тоже ходят в зависимости от класса в коричневых, синих, серых и белых платьях.

Андрей пригласил его назавтра, шестого генваря, присутствовать на церемонии благословения реки Невы в память крещения Иисуса Христа в реке Иордан, которое Даниэль с радостью принял. На следующий день он прибыл к проруби, вокруг которого находились все гвардейские полки при парадной форме и оружии. Народ, включая детей, бросались в прорубь при температуре минус двадцать пять. Корберон, быв в восторге от увиденного, расхваливал оное событие всей дипломатической братии и говорил, что сам бы никогда не решился на таковое! Потом, вместе с Андреем Разумовским, они поехали к Ивану Чернышеву и чуть не умерли от скуки, кою навевала, главным образом, его глупая, на их взгляд, жена. Зато они между делом составили друг для друга план своей будущей жизни во Франции, где встретятся через несколько лет. Всеми своими впечатлениями Даниэль де Корберон, при первой же встрече, почитая своим ближайшим, после Андрея, другом, не замедлил поделиться с графом Львом Александровичем Нарышкиным.

* * *

Не смотря на все перипетии во взаимоотношениях с графом Потемкиным, Екатерина не оставляла своего законотворчества и другие государственные дела. Значительную помощь в оном ей оказывали два секретаря, которых она недавно заполучила от Румянцева – Петр Завадовский и Александр Безбородко. Последний отличался редким умом, но являл собой неряшливого человека непривлекательной внешности, а вот Завадовский был не токмо образован и опрятен, но и весьма хорош собой. Его плотно сжатые, мало улыбчивые губы и пытливые глаза показывали степень его сериозности, отсутствие чувства юмора, которое было с избытком у Потемкина, но зато, в противоположность графу, не являл собой мятущейся души и был склонен к упорному, постоянному труду – качество, которое государыня так хотела видеть у Григория Потемкина. Однако, мысли ее были направлены токмо к своему любимцу. Она писала ему:

«Душа, я все сделаю для тебя, хотя 6 малехонько ты б меня воодушевил ласковым и спокойным поведением…

Сударка, муж безценный».

Обиженная его невниманием, она часто холодно его принимала. Он писал ей:

«Куды мне итти, куды мне деваться?»

Чуткое ее сердце тут же отвечало:

«Мой дорогой и горячо любимый супруг, придите ко мне: вас встретят с распростертыми объятиями».

Но всякому терпению, известно, приходит конец. Императрица положила совсем иначе относиться к вольностям, кои позволял себе ее любимец.

В генваре нового года, без ведома графа Потемкина, Петр Завадовский получил должность генерал-адъютанта. Двор был озадачен тем, что происходило в личной жизни императрицы, и хором решил, что карьера «Циклопа» кончена. Пошли слухи, что на посту президента Военной коллегии Потемкина вот-вот сменит либо Орлов-Чесменский, либо племянник Панина – князь Николай Репнин. О Завадовском думали, что он взят государыней лишь на время. Всю зиму императрица избегала многолюдных собраний, стараясь уладить свои отношения с Потемкиным.

В начале года из-за границы вернулся Григорий Орлов, и положение осложнилась пуще прежнего: теперь при дворе находились трое ее фаворитов. Орлов, по-прежнему добродушный, был уже не прежний красавец: сильно располневший, он страдал какой-то болезнью. Вскоре всем стало известно, что он влюбился в свою кузину Екатерину Зиновьеву, пятнадцатилетнюю фрейлину императрицы. Некоторые утверждали даже, что он соблазнил ее и сделал своей любовницей. Пошли совершенно неправдоподобные слухи о том, что болезнь Орлова вызвана медленным ядом, которым отравлял, ненавидящий его, князь Потемкин.

На самом же деле и императрица, и граф Потемкин продолжали любить друг друга, как муж и жена, но чувствовали, что взаимно отдаляются, и тщились найти способ преодолеть свои трудности. Теперь Екатерина появлялась лишь на обедах в узком кругу. Часто на них присутствовал Петр Завадовский; но и Потемкин появлялся чуть реже, нежели раньше, но все же достаточно, чтобы показать, кто во дворце хозяин. Завадовский чувствовал себя неуютно между ними обоими, понеже ему трудно было понять их разговоры, полунамеки, полужесты, понятные токмо им двоим. Потемкин оставался в близких отношениях с Екатериной.

Завадовский влюблялся в Екатерину все более и более. Екатерина не могла полностью отказаться от близости с человеком, которого почитала своим мужем. Чем и как можливо было удержать князя возле себя? Сей вопрос мучил ее, но она никак не могла найти верного решения. Одним из способов его удержания возле себя, она полагала, было заставить его ревновать. Екатерина вынуждала себя вызывать ревность в одном из них, выказывая благосклонность другому. Поколику она не могла прожить ни дня, не будучи любима, посему в ответ на демонстративную холодность Потемкина она, в пику ему, обращала все чаще взор на своего с секретаря. И Потемкин и Завадовский, как она того добивалась, ревновали ее друг к другу. Последние напряженные полгода выматывающих отношений истощили обоих. Выбитый из сил разумными аргументами Екатерины, Потемкин не раз пускал скупые бессильные слезы. На что императрица реагировала так:

«Напрасно мучаешься. Можешь ли быть нелюбим мною? Верь моим словам, люблю тебя».

Потемкин наблюдал за развитием отношений между Екатериной и Завадовским и, по меньшей мере, терпел их. Он был так же капризен, как всегда, но уже, как ни странно, не грозил убить того, кто претендовал на его место. Мало того, он мирился с тем, что появилась некая замена ему, понеже все могло закончиться непредсказуемо и необратимо. Граф Потемкин был так уверен в себе, что не воспринимал молодого человека как реального соперника, понеже был непререкаемо уверен: в любое время вернет ее. Тем паче, что Екатерина говорила и писала, что жизнь его для нее драгоценна.

Императрица была к нему как прежде внимательна и нежна, Потемкин же стал, на диво, гораздо мягче, нежели обыкновенно он бывал перед появлением Завадовского.

* * *

Приехавший из заграничного путешествия, князь Григорий Орлов, получив аудиенцию с императрицей, уговорил ее поехать с ним в Гатчину. Не желая его обидеть, прихватив небольшую свиту, Екатерина с большим нежеланием все же поехала. Узнав об ее внезапном отъезде, Потемкин не знал, куда деваться от жгучей ревности. Ему было ясно, что его вечный соперник Орлов, узнав об их конфликтной с императрицей жизни, воспрял, и теперь надеется на возвращение государыни в его объятья. Как бы ни так! Не плюй, князь, против ветра! Кстати, о Завадовском Потемкин и не вспомнил, как-будто его никогда и не было.

На следующий день, невзирая на то, что в кабинете находился английский поверенный в делах, мистер Оак, он устроил ей сцену ревности, вопрошая, как это она могла без него ехать к бывшему полюбовнику Орлову. Аглицкий посол, вестимо, быстро ретировался, и Потемкин, захлопнув за ним дверь, прорычал:

– Ведаешь ли, государыня, что с огнем не шути, с водой не дружи, ветру не верь! Паки Орлов! А ты отрезать желаешь махом, а я не богатый Филат, чем богат, тем и рад! Ты уж семь раз отмерь один раз отрежь! Сей хохол – секретаришка тоже без мыла тебе в душу влез! – сыпал он пословицами подобного рода и еще какое-то время грозно изражал все, что думал.

Расхаживая вокруг стола скорым шагом, изражая свой гнев, он брызгал слюной, глаз его сверкал, рот перекосило, длинные его волосы разметались.

Засим, с побелевшим лицом, разъяренный, взглянув в последний раз на бледную, испуганную Екатерину, он выскочил из кабинета, хлопнув дверью так, что она чудом не отвалилась. Перекусихина побежала к заплаканной государыне, уложила вместе с Протасовой поскорей в постель. Обе они отпаивали ее водой, ставили примочки, доколе она более-менее не пришла в себя.

Потемкин не показывал носу два дня. Имея готовый доклад для императрицы, он отправил его Екатерине вместе со своей ревнивой цыдулькой. Через час получил записку:

«Сухое Ваше письмо я получила и при оном Ваш доклад. Теперь у меня правилы читают, и я с Вами о докладе изъяснюсь, когда зделаете мне честь ко мне прийти».

«Так-с, – сказал он сам себе, – уж очень спокойный ответ. Что бы это значило? Неужто, она распрощается со мной?»

С разгоряченной головой он лег в постель с надеждой забыться и заснуть. Но сон не шел. Вдруг в голову пришло, что, может статься, лучше описать свои чувства в нежном и задушевном письме, как тогда в начале их романа. Он должен напомнить, естьли она забыла, жизненное кредо ее тайного мужа: быть верным ей по смерть, служить ее интересам, интересам России.

Вскочив, он единым духом написал письмо и тут же отослал ей. Каково же было его удивление, когда он получил его назад, буквально через полчаса. Супротив некоторых его строчек, рукой императрицы стоял ее ответ.

Потемкин не ожидал, что Екатерина, несмотря на его дебоширное поведение в ее кабинете два дня назад, все еще питает к нему чувства любви. Окрыленный, он написал ей еще письма, на которые получал почти немедленный ответ.

* * *

Граф Потемкин явно избегал встреч с императрицей Екатериной. Обиженная, она в ответ тоже стала избегать его, отсутствовать на больших приемах, где ему долженствовало присутствовать. Обедала одна или в узком кругу близких лиц, среди коих были Безбородко, Завадовский, Перекусихина, Протасова, Брюс.

Потемкин понял, что так может начисто потерять ее. Он паки забросал ее нежными письмами и подарками. Первую записку в ответ на подарок, он поспешно развернул и быстро прочитал:

«Благодарность и чувствование соединились во мне, получа, батинька, письмо твое и прекрасный подарок. Прошу быть уверен, что моя к тебе искренная дружба и чистосердечная привязанность никогда непременно во мне пребудет. Будь сам здоров и весел, умножишь тем самым мое удовольствие. Прощай, любезный питомец, желаю тебе добрая ночь. Теперь ложусь спать».

Ноздри Потемкина зло раздулись: она ложится спать… С кем – любопытно знать?

Он тут же отписал ей письмо, что она не появляется, понеже просто притворяется и желает его помучить, понеже обижена на него. И получил в ответ:

«Что моя голова дурна, кружится и слаба, сие непритворно. Я не зла и на тебя не сердита. Обхождения твои со мною в твоей воле. Мучить тебя я не намерена. Напрасно беспокоишься. Я желаю тебя видеть спокойным и сама быть в равном положении. Друг мой сердечный, истину говорю, приклони слух твой к правде. Некому тебе говорить ея, окроме меня самое».

Она не появлялась, но изъявила желание его видеть у себя.

«Естьли ваша компания развлекает вас, я весьма тому рада. Но из-за этого не надо забывать ваших друзей. Помните, что гордость не есть достоинство. Могу ли я иметь честь видеть вас, милостивый государь?»

Невесть от чего уязвленный, он написал ей резкое, предерзкое письмо, лейтмотивом которого было: «лучше умирать в поле, чем в бабьем подоле». На что получил спокойную цыдульку.

«Подобного ответа на простое предложение о моем желании видеть – нарисовано то, чего меня фраппировало. Я не ожидала и теперь не знаю, в чем мое любопытство тебе оскорбительно. Еще менее ведаю, кто тебя шиканирует».

Потемкин пребывал в совершенной растерянности. Он написал несколько едких и одновременно просительных писем, на кои получил поочередно следующие короткие записки:

«Весьма резонабельное твое письмо я получила сей час, и на оное буду ответствовать подробно, чего бы теперь учинила, буде бы не время было выйти. Будь спокоен и надежен, что я тебе отнюдь не враг».

«Верности первейший знак есть покорность. Неблагодарность оказать я непривычна. Жизнь Ваша мне драгоценна и для того отдалить Вас не желаю».

«Прочитав, душатка, твои письмы, нетрудно решиться: останься со мною. Политичные же твои предложения все весьма разумные».

На нервной почве Потемкин паки слег. Екатерина, узнав об том, пришла навестить, но он как раз спал. Найдя на столе записку, был страшно зол на себя, что проспал ее приход. Он паки перечитал послание.

«Больного совестно будить мне, батинька, Штакельберг сказывал, что спишь, – писала она. – Теперь посылаю сие, чтоб узнать, каков ты? Я велела, чтоб от себя написал инструкцию, и чаю, дело так и пройдет. Душа, я все делаю для тебя, хотя б малехонько ты б меня encouragировал ласковым и спокойным поведением. Я никогда себя так хорошо не чувствую, как в тех случаях, когда движения моего доброго сердца не стеснены. Сударка, муж любезный».

Потемкин с горечью скривил губы: надо же еще помнит, что он муж ее… Небось, рада была, что застала его спящим…

Он положил ничего не писать на сей раз. Может статься, придет еще навестить его. Однако она не появлялась. Паче того, графу Потемкину сообщили, что она паки посетила князя Григория Орлова.

К вечеру следующего дня он получил записку:

«Батинька бесценный, скажи Штакельбергу, чтоб пришел завтра в десять часов. Теперь у меня мысли весьма устали и притом занята размышленьем о турецком разрушении мирного трактата отказом двух важных артикулов. И сие бродит в голове, а завтра со всяким прилежанием войду в твои дела, кои всегда охотно зделаю, душа милая».

Ей, вестимо, доложили, что он почти здоров теперь. А то, что она заботится о его наместничестве в Польше, сие не плохо. Удалится он туда и будет сам себе царь. И никакая Екатерина ему не надобна будет… Однако, сей Штакельберг, сможет ли сделать что дельное? Вот вопрос! И турки не спят, уже артикулами упражняются. Надобно все же самому идти к императрице.

Без предупреждения он явился в час, когда она обычно находилась в кабинете. Екатерина встретила его спокойно.

Говорили о турецких замашках, Штакельберге, политике с Турцией и Польше, мало-помалу граф перешел на приватные объяснения, перешедшие паки в ссору. Екатерина в основном не отвечала на его выпады, слезы текли, прекращались и снова текли. Потемкин, брызгая слюной доказывал, каковая она скрытная, слишком чувствительная и плаксивая, неверная, непостоянная, ничего не понимающая и тому подобное. В конце концов, она выбежала из кабинета, оставив его разъяренного, стоящего к ней спиной. Потемкин не сразу понял, что ее нет, повернувшись, остановился на полуслове. В раздражении, он вышел, хлопнув, как всегда в таких случаях, дверью. Екатерина, конечно, слышала треск дверей и, зажав уши, кинулась в кровать. Всю ночь, не спавши, на утро, выговаривая ему все свои обиды, написала ему длинное письмо. Получив его и прочитав, все крайне несогласный с половиной из него, Григорий Александрович направился с ним к императрице.

Бросив его на стол, он принялся доказывать, что он не считает ее неблагодарной, злобливой, не любящей и так далее, как она утверждает в оном письме. Екатерина, не дослушав его и ни слова не говоря, взяла его и порвала, затем сожгла.

Она молчала, он тоже ничего не говорил. Пауза затянулась. Она шагнула к нему, поцеловала в щеку. Он не ответствовал, а, сморщившись, сказал, что весьма недоволен всем происходящим. Резко развернувшись, удалился. Екатерина, с пылающими щеками смотрела ему вслед.

* * *

Шагая широким шагом, едва зашед к себе, он с ненавистью сбросил с себя камзол, накинул свободный шелковый халат и уселся за стол. Перед ним лежали готовые к письму бумага и перо. Хотелось написать объяснительное нежное письмо, но обидные мысли кипели, и он сидел, кусая до крови ногти. Так ничего не написал, ожидая письма от нее. Екатерина прислала его через час.

«Друг мой, вы сердиты, вы дуетесь на меня, вы говорите, что огорчены, но чем? Тем, что сегодня утром я написала вам бестолковое письмо? Вы мне отдали это письмо, я его разорвала перед вами и минуту спустя сожгла. Какого удовлетворения можете вам еще желать? Даже церковь считает себя удовлетворенной, коль скоро еретик сожжен. Моя записка сожжена. Вы же не пожелаете сжечь и меня такожде? Но естьли вы будете продолжать дуться на меня, то на все это время убьете мою веселость. Мир, друг мой, я протягиваю вам руку. Желаете ли вы принять ее».

Прочитав ее, Потемкин закусил губу, нежданные слезы выступили на глазах: Боже, как же она умна! Как ему без нее скушно! Как бы хотелось пойти к ней, сказать, как плохо ему без нее… Но присутствие во дворце Завадовского не дает ему покоя и возможность пойти на примирение. Что же делать? Сей вопрос его изрядно измучил, и он, надеясь, что она вернется к нему, написал примирительное письмо о своих надеждах жить с ней душа в душу.

Ответ поступил через три дня:

«Душу в душу жить я готова. Токмо бы чистосердечие мое никогда не обратилось мне во вред. А буде увижу, что мне от нея терпеть, тогда – своя рубашка ближе к телу.

Переводы денежные оставьте, как оне теперь суть в Голландии тянуть будут деньги часто в Черное море. Душа милая, голова болит, писать неловко».

Вот тебе и ответ! Теперь он просто ненавидел ее. Вместо того чтоб позвать, сказать ласковые слова, у нее «рубашка ближе к телу» и голландские дела! Все, хватит! Ни единого письма более!

Екатерина ждала ответной записки неделю, не выдержав, она написала ему:

«Гневный и Высокопревосходительный Господин Генерал Аншеф и разных орденов Кавалер. Я нахожу, что сия неделя изобильна дураками. Буде Ваша глупая хандра прошла, то прошу меня уведомить, ибо мне она кажется весьма продолжительна, как я ни малейшую причину, ни повода Вам не подала к такому великому и продолжительному Вашему гневу. И того для меня время кажется длинно, а, по нещастию, вижу, что мне одной так и кажется, а Вы лихой татарин».

Куда деваться? Неделя, все-таки, срок… Он ей ответил, что он паки занемог, а она, стало быть, загордилась и гневается на него не знамо за что.

Она немедля отвечала:

«Пора быть порядочен. Я не горжусь, я не гневаюсь. Будь спокоен и дай мне покой. Я скажу тебе чистосердечно, что жалею, что не можешь. А баловать тебя вынужденными словами не буду».

* * *

Не забывая о своих прямых обязанностях, Екатерина изволила приказать генерал-полицмейстеру, а с прошлого года генерал-аншефу Николаю Ивановичу Чичерину следить, чтобы в столице не выпускалась крамольная литература, указав особливо на книгоиздателя Николая Ивановича Новикова, потребовав узнать, как можно более, что из себя представляет сей книголюб. Государыня весьма уважала генерал-полицмейстера, коий служил в сей должности десять лет. В то время, когда правительством было обращено внимание на строительное дело в Петербурге, и для правильного ведения его была образована «Комиссия о петербургском строении», самым влиятельным лицом тогда сделался генерал-полицеймейстер Чичерин. Опричь того, за период его нахождения в сей должности, были построены: Верхнелебяжий и Каменный мосты, освящена лютеранская церковь Святой Екатерины, открыт первый Родильный госпиталь, появились доски с названиями улиц на немецком и русском языках, началась прокладка подземных труб для канализации, усилен контроль за содержанием городских кладбищ. Все оное Екатерина высоко ценила.

Чичерин не замедлил с донесением и вскорости доложил императрице, что Новиков Николай, книгоиздатель и писатель, издающий сатирические журналы «Трутень», «Пустомеля», «Живописец», «Кошелёк» с прошлого года является членом масонской ложи «Астрея». Сие известие не понравилось императрице. Она приказала следить за деятельностью сего просветителя с утроенным вниманием.

За всеми беспокойными делами, она не заметила, как простудилась и слегла. Потемкину, вестимо, сообщили об том. Но он не токмо не появился, но даже записки не прислал. На что Екатерина, обижено отписала ему:

«Ну, батинька, ждала я до двенадцати часов, думала, что пришлешь по причине вчерашней моей боли спросить, какова я. Но вижу, что моя ожиданья тщетна, хотя знаю, что сие отнюдь не от того, что я не в памяти Вашей. Однако, как Вы делами упражнены, а я уже отделалась, то сие пишу к Вам, дабы узнать, живы ли Вы. А я жива».

Он ответил ей, что был на политическом собрании за полночь и просил об том прощение, что запамятовал о записке, но думать о ней думал. Последние его слова были ей бальзамом на сердце:

«Боже мой, увижу ли я тебя сегодни? Как пусто, какая скука. Я политическое ваше собранье желаю быть везде, где хотят, а мне бы быть с тобою».

Потемкин писал, что он из-за передряг в коллегии не в настроении. Она отвечала:

«Дурное настроение и нетерпение вредят здоровью. Все, что делается со злобой и нетерпением, сделано плохо и гнусно. Когда поддаются дурному настроению, то из досады и по недомыслию всегда принимают самое дурное решение. Вот, что я прочла в одной книге. Если вы находите, что моя книга права, приходите ко мне».

* * *

Много чего знал Лев Нарышкин и Андрей Разумовский (главным образом от своего отца и друга – Великого князя) о жизни Екатерины и ее бывшего фаворита Григория Орлова, но оказалось, что проживший в России французский посланник де Корберон, прожив здесь каких-то полгода, знает гораздо больше. Он утверждал, что некий шевалье Козимо Мари, итальянец, был близок с Алексеем Орловым, коий и рассказал ему, что Григорий, брат его, был деликатно удален со двора благодаря его врагу Никите Панину и что Григория спас его старший брат Иван, коий убедил императрицу в его невиновности, коя вернула его после того ко двору, но поскольку здоровье Григория стало сдавать, он отправился поправить его за границу, но вскорости вернулся назад. А фавор Потемкина вот-вот закончится, тем паче, что недавно он получил в подарок от государыни шестнадцать тысяч душ крестьян – верный признак скорой отставки. Корберон верил россказням Козимо, что Григорий Орлов был тайно женат на императрице. Все оные слухи француз со страстью исповедовал своему старшему товарищу – графу Нарышкину.

Обер-шталмейстер Лев Александрович Нарышкин показывал французу де Корберону и пруссаку Ангальту картинную галерею императрицы. Оба иностранца были в восторге от прекрасных полотен. Француз, однако, обратил внимание, что помещение галереи узко и поелику не очень удобно рассматривать картины. Принц Ангальт, лет на десять старше француза, был более любезен и обходителен. Некрасивое, но выразительное его лицо выказывало восторг. Когда перешли в покои императрицы и осмотрели Эрмитаж, всем понравился бюст Дидерота в исполнении ученицы Фальконе, мадемуазель Колло. Понравился и Зимний сад рядом с Эрмитажем. Принц Ангальт умилился надписью на доске перед Эрмитажем: «Хозяйка оных мест не терпит принужденья». Потом они обедали вместе в покоях Потемкина.

Нарышкин, беседуя с Потемкиным, краем уха слышал, как Андрей подсмеивался над влюбленным в Плещееву принцем Ангальтом, в коего в свою очередь была влюблена красавица княжна Анастасия Дашкова. Вскоре молодые люди ушли на репетицию какой-то пьесы для домашнего театра.

Записки императрицы:

С сего года казахам разрешено кочевать в пределах традиционных пастбищ, попавших за пределы пограничных линий по Уралу и Иртышу.

* * *

Императрица была в крайнем раздражении: любимец ее, Григорий Потемкин позволял себе затевать частые ссоры буквально на ровном месте. Он должон был быть на обеде, где присутствовало высшее духовенство, Петр Румянцев, Александр Вяземский, глава Ямской канцелярии Алексей Логинович Щербачев и другие лица. Она видела, что все искали глазами Потемкина и тихонько выказывали удивление касательно его отсутствия, понеже днем ранее Потемкин обедал с государыней в узком кругу.

Утром следующего дня Екатерина отправила к нему записку с приказом раздать лучшим образом деньги в полках. В ответ он написал, что раздаст их так, как благоудобно ей, на что она немедленно в примерном неудовольствии отписала ему:

«Прошу о сем ясно сказать, как луче, а отнюдь не ответствовать, “как благоугодно Вам”, ибо я ищу ясности и лучей, дабы опять не было от недогадки моей, как у Троицы, что ход с крестами очутился позади кареты оттого, что не знала, что он у приходской церкви, а его позади народа не видно было. Просим о сих наших докладах не гневаться, а ответствовать без гнева, ибо и мы негневны, а токмо голову ломаем о сотворении Креста Господня. При самом возхожденьи солнца из недр сна».

Такого строгого письма Потемкин никогда прежде не получал. Ну да, он виноват, что карета по его недосмотру оказалась впереди крестного хода, но с кем не бывает!

Ответа не последовало, тогда она отправила ему еще одну записку, с упреком о случае перед крестным ходом:

«Деньги четыре тысячи привезли для трех полков, и я приказала тебе сказать, чтоб изволил взять на каждый, колико надобно, а ты ответ прислал, что не знаешь и не помнишь. Я такожде не знаю, как фрунт проеду. Остановиться ли, дабы мимо прошли нас или нет?

Кукла, или ты спесив, или ты сердит, что ни строки не вижу. Добро, душенька, накажу тебя, расцалую ужо. Мне кажется, ты отвык от меня. Целые сутки почти, что не видала тебя, а все Щербачев и другие шушеры, что пальца моего не стоят и тебя стол толико не любят, те допускаются до вашего лицезрения, а меня оттерли. Добро, я пойду в General des Jamchiks – в ямщицкие генералы возле вас, то получу вход к Высокопревосходительному».

Отослав цыдулю, Екатерина ждала ответ с трепетом, боялась его гнева, понеже знала, Гриша обязательно почувствует и отреагирует на ее неудовольствие. Но надеялась на его великодушие, тем паче, что нынешний день было намечено вместе провести весь вечер с их крошкой Лизанькой. И все-таки она его дождалась: веселого и щедрого душой.

* * *

В полдень следующего дня Екатерина получила записку от графа Потемкина. Сегодни императрица чаяла встретиться с ним в своих покоях: так они договаривались. Зная его переменчивое настроение, предчувствуя, что встречи не будет, она, непослушными пальцами, быстро развернула записку.

«Ея Императорскому Величеству.

Всенижайшее прошение.

Припадая к стопам Вашим, прошу меня уволить сегодня обедать к Лазаревичу.

Раб Вашего Величества

Г. П. Потемкин».

Стало быть, встреча паки оттягивается. Екатерина саркастически улыбнулась. Решила писать ответ тут же, благо лист бумаги был рядом:

«Увольняю с таким всемил. подтверждением, чтоб ни обжорства, ни пьянства не было, а за тем болезнь не восследовала».

Позвонив, она передала статс-секретарю Козьмину записку для Потемкина.

«Ох, уж сей Лазарев!» Екатерина почувствовала, как тоска подкралась к ее сердцу. Из глаз брызнули непрошенные слезы. Перекусихина, испуганно перекрестившись, подлетела к ней.

– Миленькая! Катенька, что случилось, кто обидел тебя?

Королева-Протасова такожде встревожено поднялась со своего места, подошла к ней. Екатерина отвернулась, вытерла слезы. Улыбнулась обеим.

– Так… Ничего особенного. Устала… Давайте прокатимся по Невской перспективе.

Екатерина с фрейлинами проезжала мимо строящейся по заказу Ивана Лазарева, армянской церкви. Богат, вестимо богат сей армянин, коли успевает то перестраивать выкупленную Ропшу, то покупает огромную усадьбу в Фряново, то вот, на Невском – армянскую церковь строит. Вспомнила, что хотела заказать своему придворному ювелиру два перстня для себя и своего любимца. Надобно не забыть пригласить его на завтра утром. Она вздохнула: жаль, что Позье работает теперь в Австрии, а не в России. Екатерина подумала о том, что естьли бы она не стала императрицей, то стала бы ювелиром, так она любит драгоценные камни, особливо алмазы. Она бы пошла дальше Лазарева и даже Позье. Однако, надо отдать должное оному армянину, сумевшему познакомиться с государственными людьми – Орловыми, Потемкиным, Вяземским, Воронцовым, кои помогли ему в торговле, обеспечив кредитом из казны. Оные господа входили с Лазаревым в общие предприятия, в коих можно было токмо выиграть, но не проиграть.

Лазарев был горазд на хитрости в свою выгоду. Выходец из Ирана он сумел заполучить огромный брильянт покойного Надир-шаха, тот самый, что преподнес ей в прошлом году опальный Григорий Орлов. Лазарев стоял во главе того дела: он выкупил сей алмаз у купца Григория Шафраса, мужа своей тетки, и извлек из него наибольшую выгоду, так как выговорил себе условие, по коему будет получать ежегодно, пока был жив, пенсию в четыре тысячи рублев. На таковую пенсию не могут рассчитывать даже ее вельможи, такового ранга, как Федор Барятинский или Лев Нарышкин. С его стороны было очень умно поставить такое условие, но с другой стороны было очень дурно, что на такое условие согласились Орловы. Так или иначе, Екатерина распорядилась вставить красавец-алмаз в царский скипетр, а Лазареву пожаловала дворянскую грамоту.

При помощи своих новых русских покровителей в России сей армянин стал статским советником, а через графа Кобенцеля, имперским графом. В довершение, совсем недавно Екатерина назначила его советником по восточным делам. Иван Лазаревич добился разрешения и на свои деньги построил церковь Святой Екатерины на Невском. Что ж не воспользоваться дарованиями такового человека, круг деятельности коего так широк! Недавно Лазарев предпринял даже строительство металлургических заводов – чугуноплавильного, железоделательного, медеплавильного на Урале. Екатерина не могла не восхищаться, тем, как сей новоявленный дворянин делает все возможное для своего народа.

Граф Потемкин подробно рассказывал ей, как вместе с духовным предводителем российских армян, князем архиепископом Иосифом Аргутинским-Долгоруким, Лазарев принимает участие в разработке проектов воссоздания под покровительством России Армянского царства. Иван Лазарев при поддержке Григория Потемкина, с коим был в особливо дружеских отношениях, содействует теперь поселению в Россию тысяч армян и основанию городов Григориополь и Новая Нахичевань, паче того, основывает благотворительные и учебные заведения для армянских детей-переселенцев. Из рассказа самого Лазарева, его сестра была замужем за армянином, астраханским купцом и придворным ювелиром Григорием Сафразовичем Ходжеминасовым, коий тоже, спасая от турецкого ига, помогает переселяться в Россию десяткам тысяч армян. Они занимаются их обустройством, развитием просвещения, духовности и культуры среди переселенцев. Екатерина весьма ценит оных армян за благородную деятельность, кою они развивают для своего народа.

К дельным и глубоким советам красавца с выразительными черными глазами, Лазарева, Екатерина с удовольствием прислушивалась, особливо при решении вопросов восточной политики, прежде всего в делах касательных Турции и Ирана.

А нынче вечером сей армянин отнял у нее ее драгоценного мужа. Екатерина обиженно опустила уголки губ. Вернувшись к себе, она заставила себя переменить настроение: устроившись за столом, она паки раскрыла свои записки. Бумагомарание все также оставалось ее маленькой страстишкой. Она принимала участие во всех газетах, выпускаемых в Петербурге: и в «Трутне» и «Всякой всячине», и в «Пустомеле». Ее весьма забавляли сии упражнения и давали возможность в своих статьях выражать свое мнение по многим волнующим петербуржцев вопросам.

Она позвонила. Вошел недавно принятый на должность статс-секретарь Степан Федорович Стрекалов. Екатерина велела ему принести хорошо начиненных перьев. Сейчас она желала прочесть свое маленькое досье на окружающих ее, а главное, на ее новых секретарей – Стрекалова, Завадовского и Безбородко.

* * *

Петр Васильевич Завадовский сделался ближайшим доверенным лицом императрицы. Придворные стали заискивать перед новым любимцем государыни, к нему поступали прошения, присылались письма. Вскоре князь Потемкин выяснил, что он ведал перепиской императрицы со всеми государственными учреждениями и лицами, их возглавлявшими, курировал дела Сената, Синода, Иностранной Коллегии и Адмиралтейства. Опричь всего, к нему поступали рапорты от правителей наместничеств, донесения губернаторов, управляющего Ассигнационным банком, отчёты провиантмейстера. Он доводил до сведения учреждений высочайшие распоряжения об определении чиновников на службу, об увольнениях, перемещениях по службе, награждениях чинами и отличиями, принимал деятельное участие в подготовке проектов указов и манифестов.

Потемкин понимал, как статс-секретарь сам он, конечно, не решал вопросов, но готовил их и, естественно, так или иначе влиял на решения императрицы. Канцелярия статс-секретарей была хорошо организованным учреждением, где всё было подчинено воле государыни, не терпевшей в своих делах волокиты и требовавшей от своих секретарей чёткости в работе, коротких и ясных докладов. Завадовский весьма успешно вел дела, понеже, в самом деле, имел способность работать много и плодотворно. Царица умела ценить таковых чиновников! Завадовский был счастлив, что он соответствовал требованиям своей государыни.

Знаков к себе внимания Завадовский видел немало от императрицы. Однажды, к примеру, он похвалил проект здания государственного банка, составленный архитектором Джакомо Кваренги – и государыня приказала архитектору спроектировать в таком же стиле дворец в подаренном ею Завадовскому имении Ляличи. Когда же планы великолепного здания с павильонами, флигелями и надворными строениями были представлены на её утверждение, она сама сделала исправления карандашом и на замечание восхищённого от удивления Завадовского, что теперь дворец будет огромен, она ответила, что сие есть ее желание, так ей хочется.

Петра Васильевича все чаще видели около императрицы, и придворные даже подумывали, что он становится соперником Потемкина. Завадовкий же был счастлив, а с другой стороны – чувствовал себя в силках интриг и враждебной зависти. Чуткая Екатерина всячески тщилась помочь ему преодолеть стесненность, но пока безуспешно. Да и всяческие неприятности не позволяли ей отдавать много аттенции новому фавориту.

В Санкт-Петербург вернулся австрийский посол князь Лобковиц. Чтобы не обострять отношений с султаном Абдул-Гамидом, Екатерина советовала Потемкину быть осторожным с отпуском австрийцам закупленных в Венгрии лошадей. Австрия, ссылаясь на свою поддержку Порты во время ее войны против России, внезапно захватила турецкие земли в Молдавии и Валахии. Турция, втянутая в войну с Ираном, была вынуждена уступить. Но в ответ на оное, турецкая дипломатия, опираясь на своего ставленника в Крыму, хана Девлет-Гирея, пыталась изменить статьи мирного договора с Россией, мечтая о восстановлении протектората над ханством и о возвращении уступленных России крепостей – Керчи, Еникале и Кинбурна.

Екатерина, соблюдая свои интересы, делала ставку на брата Девлет-Гирея, Калгу-султана Шагин-Гирея, повелителя ногайских орд, сторонника России. Потемкину она доверила хозяйственное попечение вверенных его управлению Новороссийской и Азовской губерний, с укреплениями Днепровской линии и поселенными там войсками. Под его командой находилась вся легкая и иррегулярная конница. Он все более втягивался в дела по управлению губерниями, граничащими с Крымским ханством. По его просьбе о невозвращении беглых с пустующих безлюдных новороссийских земель, Екатерина направила генерал-майору Михаилу Муромцеву секретный ордер:

«Являющимся к вам… помещикам с прошениями о возврате бежавших в бывшую Сечь Запорожскую крестьян, объявить, что как живущие в пределах того войска люди неизъемлемо все и вообще под именем того войска вступили по Высочайшей воле в военное правление и общество, то и не может ни один из оных возвращен быть».

Опричь того, Екатерину заботила и расточительная невестка, которая без меры тратила деньги, слишком много времени проводила на балах и приемах, а о наследнике и думать не думала. Новость о беременности Великой княгини Натальи Алексеевны весьма обрадовала императрицу.

– Наконец-то! – обрадовано делилась она с Петром Завадовским. – Дай-то Бог, чтоб появился наследник, мое продолжение.

Завадовский радостно целуя руку Екатерине, вторил ей, крестясь:

– Слава тебе, Господи! Таковое Божье благоволение! Пусть тебя, душа моя, сие известие успокоит и порадует.

* * *

Художник Ролэн, частый посетитель дома Нарышкиных, пригласил граф Льва Александровича, наведать его в его мастерской, понеже весьма хотел уговорить графа позировать ему для портрета. Взяв с собой графа Андрея Разумовского, барона де Корберона вместе с секретарем гишпанского посольства, Нормандецом, в один прекрасный день он и удосужился посетить его. Пока ехали, Норманцец поведал, что их посланник Лясси, сообщил им о скоропостижной смерти Мальтийского Гроссмейстера. Известие оное, однако, никого не опечалило. Прибыв на место, они с удовольствием осмотрели произведения художника, похвалили Ролэна, за токмо что написанные портреты супругов князей Голицыных. Пообещав художнику в ближайшем будущем побывать и позировать, все они, прихватив художника, зашли к скульптору Этьену Фальконе, у коего застали его помощника, Юрия Матвеевича Фельтена. Скульптор показал им пьедестал для будущего монумента. Говорили о сплетнях по поводу огромного камня, привезенного из Финляндии для памятника Петру Великому.

Враги Фальконе судачили на весь Петербург по поводу его решения уменьшить размеры камня, понеже Фальконе, якобы боится, что его статуя потеряется на фоне огромного пьедестала. Особливо скульптор был зол на Ивана Ивановича Бецкого, коему все было не так в эскизах будущей скульптуры великого императора, начиная с пьедестала. Потом плавно перешли к переводческому труду Фальконе, коий баловался переводом Плиния, раскритикованной всеми, кому не лень. Фальконе весьма рьяно защищал свой труд, такожде, как и не обращал аттенцию на разговоры, касательные пьедестала. На вопрос, когда же работа будет готова, ответствовал, через года два-три, понеже у него никак не получается голова коня. Уж колико раз на день и ежедневно, перед ним специально скачут лошади, но никак он не может выбрать правильную позу.

Выйдя от брюзжавшего скульптора, друзья, не желая расходиться, отправились в повозке графа, по обледеневшей Неве, коя на взгляд Мари-Даниэля была вдвое шире Сены. Их ожидал пикник на Каменном острове, принадлежащему Великому князю. После веселого времяпрепровождения на острове, благополучно вернувшись в город, пили чай у добродушного, убеленного сединой, шведского посла, барона Нолькена, проговорив с ним до вечера. В основном обсуждали новое назначение императрицей губернатора в Белоруссию, бывшего вице-президента Военной коллегии – графа Захара Григорьевича Чернышева. Молодым кавалерам было такожде любопытно узнать от графа Нарышкина, что для немецких провинций в России создан коммерческий суд, коий теперь возглавляет немец, господин Бемер.

Подошло время ехать по своим домам. Граф сначала приказал отвезти де Корберона, коий вдруг принялся восторгаться высоким, надменного вида, саксонским посланником, с удовольствием рассказывая все, что знал о достойном дипломате. Андрей потихоньку подтрунивал над своим другом касательно его влюбленности в княжну Наталью Нарышкину, так чтобы не слышал его Лев Нарышкин, коего молодой Разумовский любил и относился, как к отцу. Лев Нарышкин все прекрасно слышал, не пропустил мимо ушей и слова графа Андрея, что камергер Долгоруков такожде влюблен в жену Захара Чернышева, и что никто не завидовал ему, понеже считали ее злой и некрасивой. Вечер они паки провели у гишпанца Лясси, коий поведал им о скоропостижной смерти Мальтийского Гроссмейстера.

* * *

Все пуще подпадая под неоспоримое влияние Великой княгини, Натальи Алексеевны, граф Андрей Разумовский, возвращаясь от Лясси, в беседе с Корбероном, выразил мысль, что женщины, на его взгляд, выше мужчин по развитию.

– Вы так полагаете? – вежливо, с едва заметной насмешкой, осведомился де Корберон.

– А вы ужели думаете по-другому?

– Как вам сказать… Как не печально мне, мужчине, осознавать, но с оным трудно не согласиться. Куда нам до их тонкого ума!

– Правда, надобно учинить здесь оговорку: далеко не всех к таковым можно отнести, – поправил себя Разумовский.

– Не всех, – согласился Корберон. – Не все умны, не все деликатны. Но у таких, как княжна Трубецкая, госпожа Зиновьева, жена русского посланника в Гишпании, госпожа Нелединская, госпожа Матюшкина, по моим наблюдениям, имеют сии черты в избытке.

– Вы забыли упомянуть, графиню Шувалову и Великую княгиню Наталью Алексеевну, – заметил граф, – графиню Наталью Нарышкину, да и многих другие. Мне нравится и госпожа Спиридова, к примеру.

Они оба переглянулись и заулыбались.

– У меня есть еще кое-какие умозаключения, – заявил де Корберон, – есть ли они тебе интересны, конечно…

– Валяй, говори, друг ты мой, сердешный, – весело отозвался граф Андрей.

– Вот в вашей России земель во много раз больше, чем у любой другой страны. Она может прокормить население в сто мильонов, когда сейчас у вас всего-то семнадцать мильонов. Если бы вашим рабам была дана свобода, если бы частная их собственность имелась и охранялась законами, если бы жители ее имели какие-нибудь понятия о торговле и промышленности, то Россия могла бы и теперь достичь высокого процветания.

Андрей, скривив губы, мрачно глянул на него.

– Ты загнул, друг мой сердешный… По-твоему – в нашей стране нет торговли и промышленности? Ты поезжай на Урал да посмотри, каковые у нас заводы!

Де Корберон смутился.

– Ну, прости, Андрей! Возможно, с заводами я загнул. Но рабство же есть! Оно-то все и тормозит! Так что, думаю, расцветет Россия токмо лет через восемьсот, не ранее!

– Далеко ты заглядываешь! Я дальше десяти лет представить себе ничего не могу. Вот, на днях приедет из Пруссии, как сообщил мне граф Лев Александрович, прусский принц Генрих. Не знаю, что за перемены сулят после его переговоров с императрицей: многое может поменяться.

Разумовский, набрав в руку снега, скомкав его, бросил в него, но француз увернулся. Не растерявшись, Корберон проделал тоже самое и – попал. Андрей весело рассмеялся.

– Я заметил, Даниэль, Трубецкая в тебя серьезно влюблена. А вдруг ты не удержишься, забудешь Шарлотту и женишься на княжне? – поддел он друга.

– Такового не может быть! – ответил тот, метя еще раз в него снежком. – Я вижу, как ко мне относится Трубецкая, и даже ее двоюродный брат, князь Хованский, мне намекал о ее благосклонности, но у меня на сердце токмо одно имя.

– Ты, брат, остерегайся наших дам, они могут серьезно отомстить за ваше неуважение. Помни русскую поговорку: «У злой Натальи все люди канальи!»

– Ты имеешь в виду сцену, кою устроила мне Софья Матюшкина, за то, что я не пришел на обед к Голицыным, куда и она была приглашена?

– Она заявила, будто бы ты сказал Нелединской, что желал бы ужинать с Трубецкой. Она была так разъярена, что я думал, она тебя ударит!

Корберон схватился за голову.

– Да, мне надобно поостеречься, – согласился он. – И Наталья Нарышкина туда же…

Андрей Разумовский смеялся.

– Послушай, друг, «у дураков и влюбленных мысли сходятся», все говорят, что я красив, умен, богат, но я не могу сказать, что у меня таков успех у дам, как у тебя.

– Твои три дамы, стоят всех моих.

– Три!?

– Нелединская, Барятинская и Матюшкина и…

Корберон замолчал.

– И кто еще? – настаивал Разумовский.

– Некоторые намекают на твою связь с Великой княгиней. Да и я не раз видел ваши взгляды…

Андрей повесил голову, сказал раздумчиво:

– Да. И некуда мне деваться. Крепко она меня зацепила и не отпускает. Виноват я пред Великим князем.

Корберон сочувственно похлопал его по плечу.

– Не расстраивайся. Все у нас будет хорошо. Лично я женюсь на Шарлотте.

* * *

Еще в начале года государыня Екатерина написала российскому послу в Вене, князю Дмитрию Михайловичу Голицыну просить у Императора Римской империи, его Величества Иосифа Второго для графа Григория Александровича Потемкина княжеский титул.

И вот, мартовским утром, секретарь Потемкина, Василий Попов, подал ему токмо полученное от курьера письмо от императрицы. Потемкин, еще не вполне проснувшийся, быстро надорвал конверт и зачитал письмо. Попов видел, как лицо генерала расплылось в улыбке. Бросив на секретаря веселый взгляд, Потемкин воскликнул:

– Ну, что брат! Пред тобой Светлейший князь Григорий Александрович Потемкин!

– Князь?

– Почитай, да вслух, пусть все слышат!

Второй секретарь, Коваленский, тоже поднявший от бумаг голову, с любопытством прислушивался к происходящему. Василий Попов зачитал:

«Князь Григорий Александрович!

Всемилостивейше дозволяем Мы Вам принять от Римского Цесаря присланный к Вам диплом на Княжеское достоинство Римской Империи и соизволяем впредь Вам именоваться повсюду в силу онаго диплома Римской Империи Князем.

Впрочем остаемся как всегда к Вам доброжелательна.

Екатерина

Марта 21 ч., 1776 г.».

– Вот оно! Слыхали? – воскликнул новоиспеченный князь.

– Поздравляю вас, князь Григорий Александрович! – кинулся его обнимать секретарь. Коваленский такожде подскочил с поздравлениями.

Радостный Потемкин приказал нести шампанского и, как можливо, больше. Сам же между возгласами и поздравлениями думал: как же императрица умеет пофинтарничать с ним, с целым двором, да и со всем светом. Ну, кто ожидал, что полуопальный Григорий Потемкин получит княжеское достоинство?

Все придворные, дипломатический корпус, Военная Коллегия, все ожидавшие грядущую опалу Григорию Потемкину, кинулись поздравлять его сим титулом. Екатерина посоветовала и Завадовскому тоже отправиться с поздравлением к Светлейшему князю Григорию Потемкину.

Благодарный Григорий Александрович, конечно, бросился к ее ногам. Он хитро выбрал вечернее время, когда рядом с ней никто не должон был находиться. Екатерина никогда не могла отразить его любовные атаки, как токмо он касался ее горячими губами.

Надобно отметить, что придворные недруги Потемкина, узнав о новом титуле Потемкина, незамедлительно придумали ему новое весьма нелицеприятное прозвище: «Светлейший Князь Тьмы».

* * *

Весной, в самом начале апреля, Светлейший князь Потемкин представил доклад об устройстве бывших запорожцев во вверенных его управлению губерниях. Запорожцы, которые перешли на службу российской государыне, нуждались в обустройстве. Они создавали Астраханское и Донское казачьи войска, строили флотилию транспортных судов для перевозок на Азовском море. Екатерина утвердила его предложение о смягчении наказания запорожским предводителям.

Калнишевский Петр Иванович, последний кошевой атаман Сечи, не желавший идти служить русской императрице, и возмущавший умы казаков, был арестован и сослан в Соловецкий монастырь.

Такожде были сосланы в сибирские монастыри войсковой писарь Глоба Иван Яковлевич и войсковой судья Головатый Павел. Потемкин испрашивал внушительную сумму в сто двадцать тысяч рублев для обустройства всех новшеств в Новоросии, и Екатерина выделила сию сумму, понеже была весьма довольна работой Светлейшего. Они вместе обсудили перемены, кои надобно внести во флоте. Такожде обсуждали сумму денег, кои намеревались раздать морякам за хорошую службу. Остановились на сумме в триста пятьдесят тысяч рублев. После сей беседы, Екатерина напомнила князю, что ждет его во французском посольстве, где сим вечером давали бал. Маленький зал посольства был заполнен: барышень с родителями было немного, около тридцати, зато кавалеров было в избытке.

Потемкин, имея весьма тонкий слух, слышал, как француз де Корберон хвастался новому аглицкому посланнику, что за ним, можно сказать, ухаживает юная княжна Нарышкина, в то время как тот, оставив Нелединскую, ухаживает за самой красивой, разговорчивой и обходительной девицей, княжной Трубецкой. Француз доверительно сообщил, что ему наипаче нравится Трубецкая и ее отец, коему он был недавно представлен. Дескать, толстобрюхий князь произвел на него впечатление как прямой, честный и благородный человек, коий живет не ради чинов и светской жизни, а просто живет, как патриот отечества и все. Князь Потемкин окинул взглядом зал, разыскивая Нарышкину. И в самом деле, довольно быстро наткнулся на нее, устремившую взгляд на разговаривающих промеж собой де Корберона и аглицкого посланника, Джеймса Гарриса.

Между танцами окружающие, собираясь в кружки, сплетничали обо всех и каждом, особливо же доставалась, как они говорили, «Князю Тьмы»: не давала им покоя потемкинская темная фамилия. Он и сам иронизировал над игрой слов: «Светлейший князь Потемкин!» Красавица графиня Брюс, в эффектной шляпке, подойдя к Светлейшему князю, отозвала его в сторону.

– Что такое, графиня? – обратился, вежливо склоняясь к ней, князь.

– Григорий Александрович, весьма уважая, даже любя вас, желаю донести некоторые слухи, услышанные здесь и сейчас.

– Слухи! – князь, выпрямился. – Любезная Прасковья Александровна, вы… – отозвался он с раздражением, но графиня перебила его:

– Все они, дорогой князь, как вы догадываетесь, касаются вас.

Не давая ему и слова сказать, без передыху, она поведала ему, что сказывают, будто князь Григорий Орлов в настоящее время ведет себя увереннее, нежели князь Потемкин. Графиня Нелединская, за коей прямо у всех на глазах ухаживает князь Николай Репнин, обратила внимание француза де Корберона, что все бывшие и настоящие фавориты императрицы носят в своих петлицах ее портрет, на что француз Корберон высказался, что ему не нравится оное публичное доказательство отношений, о коих должны токмо догадываться. Что новый фаворит, Завадовский, гораздо красивее кривого Потемкина, коий, однако, еще в силе, понеже ему поручили командование полком, а Завадовский всего лишь пока игрушка. Что на приемах, где присутствует Потемкин, императрица милостиво улыбается токмо ему, что да – место в опочивальне императрицы занимает Петр Завадовский, но все уверены, что Светлейший князь остается человеком, имеющим над ней власть и делящий вместе с ней управление империей.

Лицо Потемкина, с каждым словом, все более темнело:

– Полно, графиня! – сказал он, и, резко повернувшись, подошел к государыне, коя как раз смеялась от какой-то шутки Петра Завадовского.

– Что же так вас развеселило, государыня-матушка? – спросил Светлейший князь, рассеянно улыбаясь, глядя поверх ее головы.

Екатерина, притушив смех, ответствовала:

– Ничего особливого, князь. Петр Васильевич горазд сказать так, что сразу становится весело!

Это была маленькая шпилька в сторону князя, которую, он, конечно, принял на свой счет.

* * *

На следующее утро Екатерина получила от Светлейшего князя ругательное письмецо, на которое она возразила очередной запиской:

«Ласковое Ваше письмо с сумазбродным предложением я получила, и понеже я в полном уме и в совершенной памяти, я оное кину в печь, как лишнюю и недельную бумажку. Я сие принимаю без сердца, ибо мысли мои незлобны, и я могу человека не хотеть в том или другом месте, думая, что он годен и способен в других. А об прочих, кажется, нигде и упомянуто не было. Вы были в намерении браниться. Прошу повестить, когда охота пройдет».

Вечером он все же пришел к ней в опочивальню, утром же, уходя, сумел изрядно испортить Екатерине настроение, посему она написала ему довольно пространно:

«Хотя Вы мне сказали, что Вы ко мне неласковы, и я довольна, потому причину имела не быть к Вам ласкова и Вам то сказать, естьли б сие сходствовало с моими мыслями. Но как во мне ни единой неласковой нитки нету, то Вам в соответствие солгать не намерена для того, что подло для меня говорить то, чего с чувствием не сходствует, гяур!»

Тронутый сим признанием, он паки написал ей нежное письмо, на которые такожде поступил ответ:

«Я буду весела, душа милая. Ей Богу! Я столь разтронута любовью твоей и твоим сожалением, что я б желала сыскать способ, чтоб ты позабыл прошедшего дня и все, что произходило, и чтоб более о том уже между нами упомянуто не было. Сударушка моя, сердечушко безценное».

Он не успел ей ответить, как получил от нее новое:

«Нежное твое со мною обхождение везде блистает и колобродство твоих толков всегда одинакое тогда, когда менее всего ожидаешь. Тогда гора валится. Теперь, когда всякое слово беда, изволь сличить свои слова и поведение, когда говоришь, чтоб жить душу в душу и не иметь тайных мыслей. Сумазброда тебя милее нету, как безпокойство твое собственное и мое, а спокойствие есть для тебя чрезвычайное и несносное положение. Благодарность, которою я тебе обязана, не исчезла, ибо не проходило, чаю, время, в которое бы ты не получал о том знаки. Но притом и то правда, что дал мне способы царствовать, отнимаешь сил души моей, разтерзая ее непрестанно новыми и несносными человечеству выдумками. Сладкая позиция, за которую прошу объяснить: надлежит ли же благодарить или нет. Я думала всегда, что здоровье и покойные дни во что-нибудь же в свете почитают? Я бы знать хотела, где и то, и другое с тобою быть может?»

На следующий день настроение у Григория Потемкина изменилось. На вопросы императрицы отвечал холодно, в лицо не смотрел.

«Вы и вам дурак, – писала она в гневе, – ей Богу ничего не прикажу, ибо я холодность таковую не заслуживаю, а приписую ее моей злодейке проклятой хандре. Мне кажется, вы выставляете на вид эту холодность. Знайте, что это выставление на вид так же, как и эта холодность, – две глупости разом. Однако же, естьли это affiche только для того, чтобы я сказала, чего ни на есть ласкового, то знай, что это труд пустой, ибо я божилась, что окроме одной ласки я ласкою платить не буду. Я хочу ласки, да и ласки нежной, самой лучей. А холодность глупая с глупой хандрой вместе не произведут, кроме гнева и досады. Дорого тебе стоило знатно молвить или “душенька” или “голубушка”. Неужто сердце твое молчит? Мое сердце, право, не молчит».

Записки императрицы:

Седьмого апреля в Царском Селе были жалованы к руке отъезжающие принц Людвиг Гессен-Дармштадтский, брат жены Павла Петровича, и состоявшие в его свите кавалеры. Принц торопился на похороны своей матери ландграфини Генриетты-Каролины.

* * *

Князь Потемкин продолжал находиться при дворе, но придворные и дипломатический корпус внимательно и неотступно наблюдая за царицей и ее фаворитами, все более утверждались в мнении о скором падении Потемкина и усилении Завадовского. Князь совсем пал духом и запил Большой поддержкой для него стало письмо, полученное от Кирилла Разумовского, кое показал ему его секретарь Михаил Коваленский. Тот писал бывшему воспитателю его десятерых детей:

«Здесь слух пронесся из Москвы, что ваш шеф, зачал будто бы с грусти спивать. Я сему не верю и крепко спорю, ибо я лучшую крепость духа ему приписываю, нежели сию».

Григорий Александрович воспрял духом от сих слов уважаемого графа. В самом деле: чему быть – того не миновать! С чего это он стал много пить? Нет, ему надобно быть напротиву – подлинным трезвенником теперь! Кто таковой противу него сей Завадовский, али Гримм, с коим императрица проводила в своем кабинете несчетное количество времени! Князь с отвращением думал о сем боронишке, коий посетил Россию в свите принца Дармштадтского. Потемкин паки написал ей обвинительное письмо, собрав всех ее обожателей, почитая их за ее полюбовников.

При дворе был объявлен траур по ландграфине Гессен-Дармштадской и Екатерине было не до всего, но, к примеру, сегодни ей надобно было целый час писать ответ на каламбурное письмо князя Потемкина, где он просил ее об отставке Петра Завадовского.

«Прочитала я тебе в угодность письмо твое, – писала она, – и, прочитав его, не нашла следа речей твоих вчерашних, ни тех, кои говорены были после обеда, ни тех, кои я слышала вечеру. Сие меня не удивляет, ибо частые перемены в оных я обыкла видеть. Но возьми в рассуждение, кто из нас безпрерывно строит разлад и кто из нас непременно паки наводит лад, из чего заключение легко родиться может: кто из нас воистину прямо, чистосердечно и вечно к кому привязан, кто снисходителен, кто обиды, притеснения, неуважение позабыть умеет. Моим словам места нету, я знаю. Но, по крайней мере, всякий час делом самим показываю и доказываю все то и нету роду сентиментов в твою пользу, которых бы я не имела и не рада бы показать. Бога для опомнись, сличая мои поступки с твоими. Не в твоей ли воле уничтожить плевелы и не в твоей ли воле покрыть слабость, буде бы она место имела. От уважения, кое ты дашь или не дашь сему делу, зависит рассуждение и глупой публики.

Просишь ты отдаления Завадовского. Слава моя страждет всячески от исполнения сей прозьбы. Плевелы тем самым утвердятся и токмо почтут меня притом слабою более, нежели с одной стороны. И совокуплю к тому несправедливость и гонение на невинного человека. Не требуй несправедливостей, закрой уши от наушников, дай уважение моим словам. Покой наш возстановится. Буде горесть моя тебя трогает, отложи из ума и помышления твои от меня отдалиться. Ей Богу, одно воображение сие для меня несносно, из чего еще утверждается, что моя к тебе привязанность сильнее твоей и, смело скажу, независима от evenements».

Потемкин впал в меланхолию, пил целый день и поздно ночью и написал на оное в ответ длинное, ничего не значащее письмо, делая упор на то, что она милостива ко всем опричь к нему, потому как он гадкий и немилый и вызывает токмо омерзение. Ввечеру получил желанный ответ:

«Сожалительно весьма, что условленность у Вас с Гагариным, Голицыным, Павлом, Михаилом и племянником, чтоб свету дать таковую комедию, Вашим и мои злодеям торжество. Я не знала по сю пору, что Вы положения сего собора исполняете и что оне так далеко вникают в то, что меж нами происходит. В сем я еще с Вами разномыслю. У меня ни единого есть конфидента в том, что до Вас касается, ибо почитаю Ваши и мои тайны и не кладу их никому на разбор. Всякий человек устраивает свои мысли и поступки по своей нежности и по своему уважению к тем особам, к коим имеет обязанности или склонности. И как я никогда не умела инако думать о людях, как по себе, то равное ждала и от других.

Из моей комнаты и ни откудова я тебя не изгоняла. В омерзении же век быть не можешь. Я стократно тебе сие повторяю и повторяла. Перестань беситца, зделай милость для того, чтобы мой характер мог вернуться к натуральной для него нежности. Впрочем, вы заставите меня умереть».

* * *

Принц Генрих, младший брат Фридриха Второго, коего Екатерина пригласила, понеже тому было, можно сказать, по пути возвращаясь из Швеции в родную Пруссию, заглянуть и в Россию. Он приехал в субботу второго апреля с большой свитой. Маленький, одного роста с Екатериной, некрасивый, в большом парике, однако пользующийся репутацией справедливого, умного, достойного человека, он явился в обычном статском платье темно-зеленого сукна. По прибытию, высокородный посол не выходил три дня. Официальный прием принца Генриха происходил четвертого апреля, в чистый понедельник. На большом обеде в Зимнем дворце он сидел рядом с наследником и императрицей. Наследник престола был без жены, коя была на сносях. Супротив сидели совершенно расплывшийся Никита Иванович Панин, Григорий Орлов и Григорий Потемкин, рядом с прусским послом, графом Сольмсом. Несмотря на кризисные отношения императрицы и ее фаворита, князь Потемкин исправно справлял свою службу.

Беседа, как того желала Екатерина, была весьма плодотворной, хотя из принца слова надобно было тащить клещами. Зато было заметно, что принц Генрих весьма благосклонен к Великому князю Павлу Петровичу. На следующий же день цесаревич Павел посетил высокого гостя и вернулся с прусским орденом Черного орла. Такой же орден принц возложил на Потемкина. Еще один орден был послан фельдмаршалу Петру Румянцеву. Однако, расщедрился король Фридрих!

В субботу, девятого апреля, принц Генрих в час дня был принят императрицей и имел с ней беседу. После обеда он сопровождал Екатерину в Девичий монастырь, где воспитанницы показывали свои рукоделия, игры и танцы. По возвращении в Зимний, Екатерина направилась к себе, а принц – в покои к Его Светлости Князю Григорию Александровичу Потемкину. Страстный любитель музыки, Светлейший князь организовал концерт, где первую скрипку играл известный итальянский музыкант Лиоли и, конечно же, князь заметил, что Екатерина не соблаговолила посетить его.

* * *

В воскресенье, десятого апреля, рано утром, в покои императрицы явился Великий князь Павел Петрович сообщить матери о начавшихся родах его жены. Екатерина сразу же дала распоряжение пригласить медиков и прошла в покои сына. С ней находились Потемкин и Орлов, к вечеру они удалились. Родовые схватки были весьма болезненными. После заутрени и литургии императрица снова была у невестки. Обедала она одна и весь вечер провела у постели роженицы, пробыв около Натальи Алексеевны в общей сложности восемь часов. Оставив вместо себя бледного, почти больного, не находящего себе места, Великого князя, она ушла отдохнуть в свои покои под утро. Немного поспав, она опять была у роженицы. Наблюдая страдания Великой княгини, она почувствовала, что, возможны осложнения, но все же чаяла на лучший исход. Измученная родами невестка, в конце концов, заснула так, что даже храпела. У всех появилась надежда, что осталось немного подождать и все закончится благополучно.

Потемкин, не имея более возможность видеть Екатерину наедине, несмотря на то, что знал: она занята родами своей невестки, все равно злился и не находил себе места. Дабы излить свое недовольство, он все время писал Екатерине колкости, задевая ее самолюбие.

Он дерзко писал:

«Вы изволили мне приказать: “такого-то смотреть сквозь пальцы”. Я, Всемилостивейшая Государыня, где смотрю, там смотрю не сквозь пальцы. Отступаюсь же там, где у меня вырвутся из пальцев. Но, когда бы перестали мои способности или охота, то можно избрать лутчего, нежели я, на что я со всей охотой согласен».

Екатерина, сдерживая себя, ответила на его же цыдульке:

«Я колобродным пересказам не причиною. Я никогда не сказывала, что “такого-то смотреть сквозь пальцев”, а сказывала: “такого-то несмотрение”. И того я говорила на щет Толстого, ибо непростительно ему полк или, лутче сказать, солдат толикое число оставить без нижнего платья. Я столько смыслу имею, что подполковник не может быть каптенармус».

Он паки писал дерзости. Она, едва сдерживаясь ответствовала:

«Естьли Вы удовольствия не находите в беспрестанной со мною быть ссоре, естьли есть в Вас искра малейшей любви, то прошу Вас убавить несколько спыльчивости Ваши, выслушав иногда и мои речи, не горячась. Я от самой пятницы, выключая вчерашний день, несказанное терплю безпокойствие. Естьли покой мой Вам дорог, зделайте милость, перестаньте ворчать и дайте место чувствам, спокойствием и тишиной совокупленные, и кои, следовательно, приятнее быть могут, нежели теперешнее состоянье.

Я, право, человек такой, который не токмо ласковые слова и обхожденье любит, но и лицо ласковое. А из пасмурности часто сему противное выходит. В ожиданьи действия сего письма по воле Вашей, однако же, пребываю в надежде доброй, без которой и я, как и прочие люди, жить не могла».

«Ах, каковая она добрая и великодушная, токмо толку ему от оного никакого нет», – думал, уставясь одним глазом в темноту и зло улыбаясь, граф Потемкин. Он паки написал ей письмо полное уколов и дерзостей.

«Monsieur, – писала она ему в ответ, – пророчество мое сбылось. Неуместность употребления приобретенной Вами поверхности причиняет мне вред, а Вас отдаляет от ваших желаний. И так, прошу для Бога не пользоваться моей к Вам страстью, но выслушать ко времяни и к случаю мои резоны, кои, право, основаны не на пустых отговорках.

Теперь не могу ответствовать ни за четверг, ни за пятницу, ниже за воскресенье. Я знаю, что ты все сие за пустошь, за лукавство примешь, но оно самое истинное. Ну хотя единожды послушай меня, хотя бы для того, чтоб я сказать могла, что слушайся. Прощай, миленький, люблю тебя чрезвычайно и очень грустна, а впрочем здорова, да ночь была крута».

Потемкин более не стал писать. Пора и остановиться, знать Екатерина сидит с невесткой, а та никак не разродится. Помимо всего, как лицу государственному, ему надобно было думать о развлечениях принца Генриха.

На пятый день мучений Великая княгиня Наталья Алексеевна скончалась. Павел Петрович рвал на себе волосы, кидался на всех, готов был всех убить, беспрерывно плакал, стоя на коленях перед бездыханной женой, и не хотел поверить, что она умерла.

Екатерина была шокинирована от таковой реакции сына. Успокоить его не было никакого способа. Князь Григорий Григорьевич посоветовал ей проверить личные бумаги усопшей. Через несколько часов истерик Великого князя Екатерина решила пройти в покои усопшей. Отворив в ее спальне все шкафчики, она в скорости обнаружила в потайном отделении стопку писем. Они были, как она и предполагала, от графа Андрея Разумовского. Направившись с ними в свой кабинет, Екатерина просмотрела их: письма полностью компрометировали Великую княгиню. Недолго думая, дабы успокоить сына, она вручила их ему:

– Посмотри, стоит ли тебе так убиваться, сам убедись, – подавляя в себе жалость, строго велела она ему.

– Что это? Ничего я не собираюсь читать! – выкрикнул, плачущий Павел Петрович.

– Это тайная переписка твоей покойной жены, – соболезнующее молвила она.

Более ничего не сказав, Екатерина вышла.

* * *

Через три дня по прибытии принца Генриха, Потемкин представил ему унтер-офицеров лейб-гвардии Преображенского полка в богатых уборах, а также офицеров лейб-гусарского эскадрона и казачьих команд. Все, на подбор, огромного роста, молодые красавцы, произвели на принца должное впечатление. Уходя вместе с Потемкиным с плаца, он несколько раз оглянулся на них.

Генрих провел с князем Потемкиным весь день, ведя переговоры по поручению короля, направленные на продление русско-прусского союза. Сам весьма умный и рассудительный, брат Фридриха Второго был явно поражен редким умом и обаянием князя Потемкина и предрек ему большое будущее, тем самым весьма удивив его, понеже князь, доподлинно, не думал, что можно добиться более того, что он уже достиг.

Потемкин, рассмеявшись, посмотрел своим единственным глазом на него в упор:

– Почем вы знаете, принц, о моем будущем?

Генрих, ничуть не смущаясь, ответил:

– Тут и знать ничего не надо! Никогда не поверю, чтобы мудрая императрица Екатерина в полной мере не воспользовалась вашими приватными способностями, тем паче, что у вас не паханное поле для вашей деятельности на юге страны.

Улыбка сошла с лица Светлейшего князя: мысль оного коротенького противу него человека, была несоизмеримо большего размера, чем тот мог себе представить. А и в самом деле, не направить ли ему свои таланты, мечущуюся без достойного дела энергию на развитие новых пределов страны на благо своего отечества? Князь Григорий Александрович крепко задумался. Расстались они искренними друзьями.

Записки императрицы:

Мне доложили, что в честь моего посещения Полотняного Завода, Афанасий Абрамович Гончаров изволил заказать в Берлине бронзовую мою статую высотой свыше трех метров. Смешной старик! Кстати, лихой атаман Юрас, сказывают, уплыл по Оке вглубь России и стал монахом.

Свелейший князь Потемкин весьма положительно отозвался о принце Генрихе.

* * *

Когда тридцатипятилетний Григорий Потемкин увидел свою старшую племянницу Александру Васильевну Энгельгардт, он был поражен ее удивительной красотой. Собственно, она весьма изрядно походила на его покойную красавицу сестру Елену. Потеряв голову, граф принялся усиленно ухаживать за ней, влюбив ее в себя. Она полюбила его и вскоре отдалась ему. Следом приехали остальные сестры Александры. Женолюбивый граф Потемкин влюбился и в невероятную красавицу Варвару Васильевну, капризную и упрямую. Она, не в пример старшей кроткой сестре, постоянно с ним ссорилась и заставляла князя ползать на коленях около себя и выпрашивать ее ласки. Он писал ей нежные письма:

«Матушка, Варенька, душа моя, жизнь моя! Ты заспалась, дурочка, и ничего не помнишь. Я, идучи от тебя, тебя укладывал и расцеловал, и одел шлафроком и одеялом и перекрестил. Ангел мой, твоя ласка столько же мне приятна, как любезна. Друг мой бесценный, сочти мою любовь к себе и увидишь, что ты моя жизнь и утеха, мой ангел; я тебя целую без счета, а думаю еще больше».

Письма такого содержания он слал своей племяннице довольно часто. Одаривал драгоценностями и другими подарками, впрочем, такожде, как и всех остальных племянниц. Все они его обожали. До Екатерины доходили слухи о страстях князя Потемкина к ее фрейлинам, сестрам Энгельгардт. Она не верила досужим сплетням, но все же, пришлось поверить, когда об том доверительно поведала ей Мария Перекусихина, от наметанного глаза коей ничего при дворе не ускользало. Екатерина была в ужасе! А с другой стороны: куда не повернешь голову касательно человеческой истории, как везде вырисовываются подобные страсти среди царей и королей, кои женились на племянницах или держали их своими полюбовницами. Паче того, в столице давно ходили слухи, что бывший ее фаворит, граф Григорий Орлов соблазнил свою юную четырнадцатилетнюю двоюродную сестру… А как такие отношения можно запретить? Не в острог же их за то сажать! Как она их может судить, когда она сама, российская императрица, все знают, отнюдь не святая.

Однако, могло статься, именно сии отношения с племянницами и явились причиной перемены к ней князя Потемкина? Ведь не был он таковым нетерпимым и вспыльчивым до их появления? Екатерина не ведала, что думать и что должно ею учиниться.

Князь Потемкин не считал свои похождения с племянницами чем-то сериозным, что могло ему мешать в отношении императрицы. Племянницы – сие нежто побочное, кое ему, как мужчине на данный момент необходимо. Не на всегда же, в конце концов, будут длиться таковые отношения! Рано или поздно, он обязан будет выдать своих родственниц замуж…

* * *

Тяжесть нового положения с Григорием Потемкиным весьма облегчил барон Фридрих Мельхиор Гримм. Он бесконечно много рассказывал о благословенной стране Италии, где был совсем недавно и обещал на сей раз подольше пожить в России, за ради встреч с императрицей, кою явно боготворил. В печальный день после ссоры с Потемкиным Екатерина беседовала с ним об Жан Жаке Руссо:

– Сей республиканец Жан Жак меня не перестает удивлять, – говорила императрица. – Все великие умы: и Вольтер и Дидерот и д’Аламбер, Мармонтель и другие – известные роялисты, а Руссо просто их ненавидит. Спрашивается: за что?

– Полагаю, не все зрят в корень в нашей жизни, Ваше Величество, – отвечал барон Гримм, – не все французские мыслители мыслят правильно.

– Я полагаю, что своими странными идеями он желает завоевать мильоны простых людей, дабы они носили его на руках.

– Я хорошо его знаю, вместе учились. Сей господин весьма раним и неуживчив.

– А то бы отчего пригласивший его к себе на жительство Фридрих Второй, вынужден был отправить его назад.

– Да, я слышал об их частых ссорах и даже скандалах.

– Вы ведаете, как страстно он изучает историю Польши и каким защитником поляков ее теперь себя представляет?

– Не слыхивал.

– Польские вельможи прилагают все силы дабы пригласить его к себе.

– Я слышал, его приглашал граф Орлов в Россию.

– Это было давно. Приглашал его младший Орлов, Владимир. Хорошо, однако, что тот не решился. Испугался, как и д’Аламбер нашего холодного климата. Пугливы господа французские философы.

Екатерина посмотрела на смутившегося барона.

– Вас оное, барон Мельхиор, не касается. Вам было за пятьдесят, когда я вас звала. В таковом возрасте, подлинно, не захочется новых перемен в сей изменчивой фортуне.

– Сказать правду, я весьма сожалею о своем отказе. Ваш верный друг в самом деле струсил, – он махнул рукой, с усмешкой на себя, – теперь об том нечего и говорить.

– А как мне сие весьма жаль, барон! Весьма жаль! – Екатерина бросила на него такой пронзительный взгляд, что тот, опечаленный, опустил глаза.

– Так вот, между прочим, – продолжила императрица, – сей Владимир Орлов спустя некоторое время встретился с ним во Франции, и они подружились. Руссо полюбил нашего красавца Владимира и часто приглашал к себе. Орлов в восторге от него. А я все также не приемлю его «Эмиля».

– И мне представляется, что почти все воспитательные приемы, изображенные сим философам, совсем не те, которыми надобно руководствоваться.

– Боже упаси! Я никогда не подвергла бы никого, тем паче, собственных детей, сумнительным и недоказанным опытам подобного воспитания.

– Ваше Величество, я не устаю восхищаться вашим благоразумием и мудростью, – с улыбкой молвил барон Гримм. Екатерина одарила его ответной улыбкой.

– Знаете, уважаемый барон, меня возмутило и его, не так давно высказанная мысль, якобы реформы Петра Великого были слишком крутыми. Не ведая того, он пророчит худое будущее всей России.

Екатерина сделала паузу, выжидающе глядя на барона. Тот пожал плечами.

– Ну, что сказать, Екатерина Алексеевна? Странное пророчество! Не подобает так высказываться сериозному ученому.

– Одно могу сказать, любезный барон, я приложу все возможное тщание, чтобы его предсказанию не суждено было сбыться, уж поверьте мне!

Гримм почтительно шаркнул ногой.

– Не сумлеваюсь, Ваше Императорское Величество

* * *

Екатерина сама позволила графу Потемкину испробовать, что есть такое власть и слава, сама вовлекла и в политические интриги, поелику последствия не замедлили сказаться: исчезли прежние нежные отношения промеж жены и любящего мужа. Точнее, все оное оставалось, но гордость обоих, упрямство и непредсказуемость Потемкина привели их отношения почти к полному разрыву. При этом Светлейший князь никак не мог поверить, что та, которая его боготворила, обожала и бесконечно любила, теперь более не в его власти. Мало того, у нее теперь ни рыба ни мясо – Завадовский!

Испытывая ее терпение, он намеренно не появлялся в ее покоях, проходя мимо, делал вид, что не замечает ее. Ко всему, он заявил своему окружению, что едет в Новгород с ревизией тамошних войск. Пусть обеспокоится! А коли и оное не подействует на нее и не отставит Завадовского, то он пригрозит, что уйдет к казакам, или в монастырь. Не инако!

Но императрица молчала. Потемкин уж отчаялся ждать, даже подумал, что она в неведении о его намеченной поездке. Однако, в канун его отъезда Екатерина, устав от его подобных выходок, еле сдерживая себя, окликнула его:

– Князь Григорий Александрович, прошу вас зайти ко мне в кабинет, у меня к вам важное дело.

Голос ее модулировал так, что, хотя он не сорвался, не задрожал, но Светлейший князь почувствовал некую угрозу. Он вяло подошел, поцеловал руку. Отпустив всех, Екатерина пригласила его сесть в кресло напротив нее.

– Григорий Александрович, – сказала она, и глаза ее наполнились слезами. Она ненадолго замолчала, сделав над собой усилие, чтоб удержать слезы. Потемкин сидел, опустив голову, когда наступила пауза, поднял глаза, но Екатерина уже успела промокнуть слезы. Судорожно сглотнув, она продолжила:

– Григорий Александрович, ведомо тебе, чаю, что нам давно надобно жить спокойно, уступая друг другу. Но у нас ничего не получается.

Потемкин молчал.

– Ты мучаешь меня несносным обхождением, а я хочу ласки, а не глупой холодности с глупой хандрой.

– Что-то ты стала весьма гневлива последнее время, – пробурчал Потемкин. Екатерина, отвернувшись, продолжала выговаривать, довольно гневливым тоном, наболевшее:

– Дорого ли тебе стоит обходиться со мной с вниманием и лаской? Но нет, тебе хочется мучить меня!

Потемкин жалостливо покосился на нее, но тут же сделал лицо безразличным. Он давно ждал вспышки и отповеди такого рода. Все два года она проявляла истинное ангельское терпение, и он все более и более хотел своими выходками проверить степень ее терпения, коя могла выдержать таковое обращение токмо на почве большой любви. Он играл ее чувствами и все ждал, когда же, заигравшись, получит пощечину, али что-то подобное. Шея его покраснела, а лицо покрылось пятнами. Почувствовав нешутошное горение, он исподлобья глянул в висящее рядом на стене, зеркало и ужаснулся. Как раз и Екатерина, повернувшись, глянула на него. Он быстро опустил голову. Почувствовав, как кровь отхлынула и теперь он бледнеет, он, прочищая горло, подняв голову, прохрипел:

– А думаешь, меня не тяготит роль фаворита и вся сия скушная придворная жизнь?

Екатерина окинула его укоризненным взглядом.

– Князь, сам ведаешь, мы не из-за любви ссоримся, а из-за власти.

Князь прекрасно понимал, что ее слова – истинная правда, но он в крайнем раздражении, возразил:

– Ты хочешь все время иметь меня рядом и покровительствовать мне, мужчине. Каково это подчиняться тебе, когда ты моя жена!

Теперь Екатерина опустила голову. Руки безжизненно сложила на поручнях кресла.

Потемкин смотрел на нее. Сердце стучало, виски набухли и колотили, отдаваясь во все уголки мозга. Понимал, что как не любили они друг друга, его вздорный характер все испортит, естьли и вовсе не загубит.

Отвернувшись, он медленно, с каменным лицом, одними губами произнес:

– Стало быть, разговор у нас пустой. Пока ты капризничаешь, я буду осматривать войска в Новгородской губернии. Пока буду учинять инспекцию, ты все обдумай и, чаю, изволишь перемениться ко мне, тому, кто тебя любит, кто за тебя и в огонь и воду!

Екатерина, не глядя ему в лицо, ответствовала:

– Удачной вам поездки, князь Григорий Александрович.

Потемкин резко встал, едва коснулся ее руки и в одно мгновенье исчез за дверью, на удивление, не хлопнув дверью. Екатерина не имела сил даже посмотреть ему вслед. Выпив стакан воды, приходя в себя, она долго еще сидела неподвижно, размышляя об их отношениях. Она знала одно: они должны установить некий союз на новых основаниях, которая предполагала бы свободу друг от друга, но сохранила бы главное – дружественные отношения, которые бы поддерживали друг друга, понеже князь был необходим для ее ума, и он все еще имел власть над ее сердцем. Князь тот человек, коий способен управлять армией и принимать твердые решения. Он, пожалуй, единственный подданный, верность которого ей, как императрице, она считает твердой и неподкупной. К тому же, едино он пользуется чрезвычайным влиянием не токмо при дворе, но и во всей империи. И с оным не поспоришь!

Потемкин не ожидал, что выведенная из всякого терпения императрица Екатерина Алексеевна вызовет его на тяжелый для обоих разговор, который он хотел избежать, но оказалось, терпение императрицы вконец иссякло. Оно оказалось отнюдь не бесконечным. Обиженный, он выпалил давно приготовленную угрозу уехать, уверенный, что она не позволит ему оставить двор, и не поверил своим ушам, когда Екатерина легко согласилась на его отъезд. Стало быть, чувства ее угасли, стало быть, ему надобно скорее уехать, исчезнуть.

Решение Потемкина ехать с инспекцией войск в Новгородскую губернию императрицу не ложно пугало, но она предчувствовала, что сие – к лучшему: никуда он не денется, приедет и все наладится. Но, зная его неуступчивый, упрямый характер, она боялась, что Григорий уедет, не попрощавшись, а стало быть, может статься, он может вообще разорвать с ней всякие отношения и, как грозился, к примеру, уйти в монастырь, с него могло всякое статься. Она попросила Безбородку изведать, когда граф Потемкин отъезжает в Новгород. Через час она уже знала, что князь отбывает наутро в шесть утра. Стало быть, дело движется к вечеру, а он даже и не думает появиться попрощаться. Под ложечкой у нее засосало. Колико времени она его не увидит? Быстро сев за стол, она написала:

«Мой дорогой друг, взгляните, устраивает ли вас подобный оборот дела. Я надеюсь, что вы не уедете, не повидавшись со мною. Вы не отдаете должного моим чувствам. Это меня огорчает».

Прощание имело место: сдержанное со стороны графа Потемкина и сердечное, почти со слезами со стороны Екатерины.

По его отъезде, Завадовский, по мнению многих, стал не менее влиятельным царедворцем, нежели Потемкин. Сановники искали у него протекции, набивались в друзья, демонстрируя Завадовскому нелюбовь к вчерашнему фавориту государыни Екатерины Алексеевны. Не успел он скрыться из глаз, как Петр Васильевич переехал во дворец, правда, не в потемкинские апартаменты. Недоброжелатели «одноглазого Циклопа» открыто радовались, как они думали, разрыву между ним и государыней. Но не тот человек был Потемкин, чтоб так легко сдаться: «Князь Тьмы», как его называли враги, стал искать способы и средства вернуть былое расположение Екатерины. Прежде всего он решил во что бы то ни стало убрать Завадовского из апартаментов императрицы, даже естьли там, рядом с Екатериной, окажется не он сам, а кто угодно другой, кого именно он, князь Потемкин, порекомендует ей.

* * *

Через день, после смерти Великой княгини, Корберону и всему дипломатическому корпусу стало известно, что найдены письма, говорящие о связи графа Андрея Разумовского с Великой княгиней.

Мари-Даниэль особливо переживал за своего близкого друга. Не нравилась ему и перспектива потерять таковое значимое лицо из придворного окружения. При первых же известиях о грядущей опале он поехал его искать. Нашел у сестры, Натальи Кирилловны, собирающимся, по приказу государыни, выехать в Царское Село. Андрей сознался сестре, что был близок к Великой княгине и переживал о Великом князе, коему горько будет узнать об том.

– Что же теперь будет? – спросил обеспокоенно Корберон.

– Не ведаю. Мне дали шесть часов, я должон быть в Царском Селе, – ответствовал, едва сдерживая слезы, граф Андрей.

– Ужели тебя ждет Сибирь? Слыхивал, тебя отправят в Архангельск?

– Не ведаю. Защитить меня некому: отец в своем Батурине сей час. Коли б мне разрешила императрица уехать путешествовать, я был бы счастлив.

– Как граф будет расстроен таким поворотом твоей судьбы! – сочувственно молвил де Корберон, бросая короткие взгляды на расстроенное лицо друга.

– Благодарение Богу, что его нет здесь в Петербурге, – устало молвил молодой граф, повязывая шелковый шейный платок.

– Несчастная Наталья Алексеевна! Каковое она была прелестное существо! – соболезнующее вторил ему Корберон. – Сказывают, о ней даже Великий князь теперь не скорбит. А мать его, императрица Екатерина Алексеевна, перед похоронами, вчера съела большой кусок ветчины! И как у нее вообще кусок в горло шел? А после похорон поехала в Смольный монастырь. Там воспитанница, Екатерина Нелидова, пела ей песни, дабы развлечь ее. Сказывают, императрица любит ее, понеже сия институтка похожа на нее: дескать, сия Нелидова, как и сама императрица – и смеется, и плачет одновременно.

Корберон ждал, что на оное скажет Разумовский, но тот молча, взяв саквояж, позвав его с собой пошел к выходу, У кареты его провожала красавица – сестра Наталья: обняла, расцеловала, перекрестила и благословила. Друзья распрощались, пообещав писать друг другу как можно чаще.

* * *

Пятьдесят седьмой день своего рождения Екатерина, как и весь двор, пребывала в трауре по усопшей Великой княгине. Потемкин написал длинное письмо, где он приводил «про» и «контра» его взаимоотношений с императрицей. И как ни поверни – везде виноватой оказывалась Екатерина. Понимая, что государыне теперь совсем не до него, он угомонился и, весьма упражненный армейскими инспекциями, перестал писать, чему Екатерина была весьма рада. Почти до конца апреля она безвыездно находилась вместе с сыном в Царском Селе.

Павел, прочитав переписку покойной жены с его другом, Андреем Разумовским, был потрясен до таковой степени, что даже не явился на ее похороны. Видя такое положение и не бескорыстно желая помочь, принц Генрих, объяснив Великому князю, что бывают и таковые, как его жена, изменницы, предложил устроить ему новый брак. Невестой названа была принцесса София Доротея Вюртембергская, двоюродная внучка короля Фридриха. Идея принца весьма понравилась императрице. Сию принцессу Екатерина предпочла еще три года назад, но ей тогда было всего лишь тринадцать лет. Через три дни после кончины княгини императрица отправила письмо фельдмаршалу Румянцеву, коего Великий князь безусловно уважал, с просьбой явиться ко двору для выполнения сериозного задания. Дабы фельдмаршал не обеспокоился, преданный своему благодетелю, Петр Завадовский предупредил его о секретной поездке вместе с Великим князем в Берлин, где прусский король готовил смотрины новой невесты.

Екатерине давно и доподлинно было известно, что покойная невестка немало потрудилась, дабы свергнуть ее с престола и поставить на ее место своего мужа. С оной целю она собрала кружок, в коий входили, прежде всего, Андрей Разумовский. Среди заговорщиков были братья Панины, Репнин, даже Дашкова, коей близко не было в столице, чуть ли не митрополит Гавриил и многие из тогдашних вельмож и гвардейских офицеров. Заговор выдал секретарь графа Никиты Панина – Петр Васильевич Бакунин, принесший императрице список заговорщиков. Расследование показало, что заговор задуман сериозно, но, на самом деле, половина из них никак не могли быть среди заговорщиков, и ничем не могли грозить императрице. Однако, некоторые участники его подверглись опале. Андрей Разумовский, открыто и безутешно рыдавший по умершей жене Великого князя, приведя в недоумение весь двор, играл здесь не последнюю роль. Но оное было не так страшно. Екатерина обнаружила о существовании денежных займов, сделанных Великой княгиней через посредство Разумовского у французского и испанского посланников. Вот оного государыня не могла простить. Несмотря на письменную просьбу князя Потемкина, коий, уважая графа Разумовского, просил за его сына, Андрей Разумовский был вызван в Царское Село. Екатерина ответила резким отказом. И сие было сериозным намеком: изменникам царской фамилии прощенья нет. Потемкин хорошо осознал, что, можливо, ожидать и ему. Впрочем, он давно знал: Екатерина может все простить, но не предательство. Расследование вел сам Шешковский, но, по просьбе императрицы, без обычных своих приемов.

В день своего рождения императрица паки получила прошение от князя Потемкина:

«Всемилостивейшая Государыня!

Вашему Императорскому Величеству известны все дерзновенные поступки бывшего сечи Запорожской кошевого Петра Калнишевского и его сообщников судьи Павла Головатого и писаря Ивана Глобы, коих вероломное буйство столь велико, что не дерзаю уже я, Всемилостивейшая Государыня, исчислением онаго трогать нежное и человеколюбивое Ваше сердце, а притом и не нахожу ни малой надобности приступать к каковым-либо изследованиям, имея явственным доводом оригинальные к старшинам ордера, изъявляющие великость преступления их пред освященным Вашего Императорского Величества престолом, которою по всем гражданским и политическим законам заслужили по всей справедливости смертную казнь.

Но как всегдашняя блистательной души Вашей спутница добродетель побеждает суровость злобы кротким и матерним исправлением, то и осмеливаюсь я всеподданнейше представить, не соизволите ли высочайше указать помянутым, преданным праведному суду Вашему узникам, почувствовавшим тягость своего преступления, объявить милосердное избавление их от заслуживаемого ими наказания, а вместо того по изведанной уже опасности от ближнего пребывания их к бывшим запорожским местам повелеть отправить на вечное содержание в монастыри; из коих кошевого в Соловецкий, а протчих в состоящие в Сибири монастыри с произвождением из вступающего в секвестр бывшего запорожского имения – кошевому по рублю, а протчим по полу полтин на день.

Остающееся же за тем обратить по всей справедливости на удовлетворение раззоренных ими верноподданых Ваших рабов, кои, повинуясь божественному Вашему предписанию, сносили буйства бывших запорожцев без наималейшего сопротивления, ожидая избавления своего от десницы Вашей и претерпев убытков более, нежели на 200 000 рублей, коим и не оставлю я соразмерное делать удовлетворение.

Всемилостивейшая Государыня!

Вашего Императорского Величества

всеподданнейший раб

Князь Потемкин

Апреля 21-го дня 1776-го года».

Сей человек знал, что в этот день Екатерина редко отказывает в просимом, тем паче, ему. Поелику она написала тут же на его письме:

«Быть по сему. 14 майя 1776 Царское Село».

Записки императрицы:

Генерал-поручик барон фон Медем отозван с Северного Кавказа. Астраханский военный губернатор генерал-майор Иван Варфаломеевич Якоби упражняется созданием линии укреплений от Азова до Моздока. Его проект мною утвержден еще 24-го апреля. Астраханский корпус генерала состоит из Кабардинского пехотного полка, Владимирского драгунского полка, егерских батальонов, гарнизонной команды, куда входят два полка донских, волжских, хоперских, гребенских и терских казаков.

* * *

Ея Величество императрица Екатерина Алексеевна, довольно часто оставляла своего обер-шталмейстера Льва Нарышкина, чтобы поговорить о том, о сем. И ныне, когда они остались одни в кабинете, Екатерина, как всегда, ласково оглядывая его, обратилась к нему с вопросом:

– Что говорят в свете, Лев Александрович?

– Ну, сами ведаете, государыня: перво-наперво – о смерти Великой княгини, об опале Андрея Разумовского и князя Потемкина, о принце Генрихе, ну и о приехавшем недавно князе Николае Васильевиче Репнине.

– Потемкин вовсе не в опале, граф!

Нарышкин пожал плечами:

– Ну, так сказывают…

Императрица не захотела говорить на сию болезненную для нее материю.

– А что о князе Репнине? Что там особливого?

Нарышкин, вздохнув, поведал:

– Сей князь, по приезде из Польши, настойчиво стал ухаживать за княгиней Нелединской.

– И она увлеклась женатым генералом?

– Не могу знать, Ваше Величество. Сказывают, друзья княгини отговаривали ее от сей связи.

– Ах, князь Николай Васильевич! Везде он желает успеть! Как бы жена его не отправила восвояси! Но, да Бог с ней и с ним! Ты лучше, друг мой, Левушка, скажи, как думаешь, что учинить с графом Андреем Разумовским после всего, что открылось? Что люди сказывают?

Нарышкин склонился в легком почтительном поклоне.

– Что говорят? – переспросил он. – Ничего не говорят особливого. Все ожидают опалы. Его близкий друг, французский посланник Корберон весьма переживает за него. Боится, что вы отправите его в Сибирь.

– Правильно переживает. Три мильона долга покойной, сделанные с его непосредственной помощью, о чем-то не ложно сказывают. Как полагаешь? Деньги шли, думаю, на оплату заговора.

Насмешливый Нарышкин посериознел и удрученно покачал головой:

– Я слышал, – сказал он, – один вельможа, узнав, что учинялся заговор, молвил: «Если сия Великая княгиня не устроила переворота, то уже никто его не сделает». И оное, как вы понимаете, Ваше Величество, говорит о том, что заговор был весьма сериозный. С другой стороны, теперь вы можете быть спокойны, более никто не посягнет на ваш трон.

Екатерина слушала внимательно, вперив глаза в глаза Нарышкина, так, что тот не мог их отвести.

– Не могу себе представить, как оное мог допустить сын графа Кирилла! То, что сынок его был любовником Натальи, Бог с ним! Но все остальное, простить невозможно!

– Невозможно, Ваше Величество. Таковое надобно безжалостно пресекать!

Екатерина резко повернулась, прошла к столу, перебирая рукава своей робы.

– Сибирь?

– Сибирь!

Екатерина нервно прошлась, остановилась у окна, понаблюдала движение экипажей по Миллионной, повернувшись боком, и, не спуская глаз от окна, молвила:

– Друг твой, граф Кирилл Григорьевич Разумовский в Батурине упражняется своим хозяйством весьма усердно, а вот сына своего упустил.

– Граф, Ваше Величество, в страшной дешперации из-за сына-любимца.

– Он не токмо твой друг, Левушка, но и мой. Жаль мне его отца, иначе Сибири его любимому сыночку не миновать бы. Думаю, скорее, отправить его в Ревель, а оттуда в Батурин, под бдительный надзор батюшки.

– А как же братья Панины и другие, кои помогали им учинять таковые долги? – спросил обер-шталмейстер.

– Я подумаю, – последовал ответ. – А ты, Левушка, не забывай прислушиваться к разговорам всяких Корберонов.

С этими словами, подав ему руку, кою он благоговейно облобызал, она удалилась в свои покои.

Записки императрицы:

Как теперь выяснилось, Наталья Алексеевна страдала органическим недостатком, из-за которого ребенок не мог появиться на свет естественным путем.

Граф Андрей Разумовский, получив отменную взбучку выслан в Ревель, через некоторое время отправлю его к отцу в деревню.

* * *

Фрейлина Мария Васильевна Шкурина, верная подруга Софьи Матюшкиной заботливо утешала ее, понеже та горько жаловалась на своего возлюбленного Голицына, оставляющего ее, несмотря на то, что она полюбила его пуще прежде. Она настаивала, чтобы Шкурина похлопотала за нее через его друга, барона де Корберона, так как она не может жить без Голицина с тех пор, как он ее бросил. Неприметная Мария Васильевна Шкурина удивлялась непостоянству красавицы подруги, лицом необычайно похожей на Великую княгиню. Сама фрейлина Мария Васильевна Шкурина, дочь верного слуги государыни Екатерины – камергера Василия Шкурина, была смертельно влюблена в Великого князя Павла. До нее не доходило, как можно любя одного, смотреть и мечтать о любви других. Она вопрошала подругу:

– Вы же недолюбливали его, отталкивали от себя… Как непостоянно ваше сердце! Ужели надобно, стало быть, ему обманывать вас, чтобы упрочить за собою вашу любовь?

Матюшкина, заливаясь слезами, глотая слова, говорила:

– Ну, что ты брюзжишь, как свекр на невестку! Сама, Машенька не ведаю, что со мною происходит! Токмо без него жизни у меня более не-е-е-ту!

Через полчаса уговоров подруги, наконец, более-менее успокоившись, она говорила:

– Не ведаю, Машенька, как по тебе, но любовь, сей источник блаженства, является такожде источником горестей!

– Да уж знаю! – усмехнулась Шкурина. – Вот бедная Нелединская связалась со старым князем Николаем Репниным и оторваться от него не может.

– Разве он так уж стар? – Матюшкина шмыгнула носом, уставив на подругу удивленные глаза.

– Ему сорок два, а выглядит на пятьдесят. Со своими дамами он обращается по-французски, то есть довольно легко, но к сей легкости, он прибавляет еще величавость вельможи. Смотреть противно!

– Но он же и есть вельможа и, к тому же, герой войны!

Шкурина, сузив свои выразительные глаза, горячо возразила: – Так и что! Ухаживает он небрежно, даже пренебрежительно… Видно, что он к отказам не привык… Опричь того, он еще, сказывают, и смеется над Нелединской, повсюду рассказывая, что она лишена здравого смысла.

– Ко всему, люди говорят – он отчаянный игрок, – вспомнила Матюшкина.

Мария Васильевна согласно кивнула:

– Вот и вообрази, что он за человек… А умная подруга твоя, Екатерина Барятинская, скорее всего, раскусила его и указала на дверь.

У Софьи от удивления открылся рот.

– И что же?

– Что! Он вскочил и ушел, сказав на прощанье: «Вижу, что надо уходить; ничего не добьешься!» Вот так! Такой он весь из себя противный! – Шкурина фыркнула и передернула плечами, показывая, как он ей омерзителен.

Матюшкина, вытирая слезы, смотрела на подругу.

– Ты полагаешь, мне надобно бросить думать о Голицыне?

Шкурина, сжав губы, сделала неопределенную гримасу:

– «Был у меня муж Иван – не приведи Бог и вам!» – потщилась она вразумить поговоркой. – Тебе виднее, голубушка. Думай своей головой. Подумай: что такое ваша любовь? Ведь совсем недавно вы были влюблены в Андрея Разумовского. У вас была долгая с ним переписка…

– Да, но его нет. Он и думать про меня забыл.

– Вот-вот. Оказывается, любую любовь можно благоразумно забыть, голубушка. Кстати, думаю, он забыл и Нелединскую, и Великую княгиню, и Барятинскую. Он всех вас любил…

Матюшкина, внимавшая каждое слово подруги, отвела глаза и, задумавшись, надолго замолчала.

* * *

Граф Нарышкин случайно встретил Корберона в Екатерингофе первого мая в парке. Много народу, благодаря хорошей погоде, прогуливалось или каталось на каруселях. Корберон весьма обрадовался, завидев обер-шталмейстера императрицы. Заговорили о русском дворянстве, крестьянстве, мещанах, об их обучении. Нарышкин ясно видел, что француз несколько с презрением относится и к тем и другим, почитая их почти дикарями.

– Моя знакомая, – поведал француз, – графиня Нелединская, взяла себе одну дворянку, выпускницу Смольного и хочет взять еще одну. Вы думаете, зачем ей они?

Лев Нарышкин терпеливо объяснял Корберону, что выпускницы Смольного института поступают компаньонками к придворным дамам. Они весьма образованы и воспитаны. Молодые девицы, обучаясь в Смольном, делятся на три класса, из коих в каждом обязаны пробыть три года. Всего девять лет.

В конце концов, граф предложил:

– Мне как раз надобно присутствовать завтрева на торжественном выпускном вечере у смолянок. Стало быть, коли хотите, присоединяйтесь. Может статься, будет сама императ рица.

– Премного благодарен! Я там был и с удовольствием побываю еще раз! – обрадовался Корберон.

Назавтра они поехали в Смольный в карете графа Нарышкина. Торжество происходило в бальном зале. Императрицы не было.

Воспитанницы были отделены балюстрадой от огромного количества людей, собравшихся на торжество. За столом, стоящим посередине зала, сидели мадам Ляфон, директриса института, Бецкой и Миних. Воспитанниц вызывали по списку, и мадам Ляфон одаривала маленьких девочек ножичками, ножницами, серьгами другой мелочью. Старшим воспитанницам раздали двенадцать золотых медалей, а восемь девиц получили шифр императрицы. На медалях с одной стороны выбит портрет императрицы, а с другой – роза и виноградные ветви.

Корберон сказал, что праздник был весьма интересным, однако он не завидует выпускающимся девицам, понеже он считает, что их таланты не будут иметь достойного применения.

– Некоторые из них попадут куда-нибудь в Сибирь, где совсем невесело, – заметил он.

– Однако, весьма утешительны сто тысяч рублев тем, кто будет помогать сиротам, – заметил шталмейстер Нарышкин.

– Деньги большие, – согласился Корберон, – но толку-то для самих девиц?

– Наши кадеты по окончании такожде получают золотые или серебряные медали разных величин. Получившие золотые медали посылаются за границу за счет императрицы на несколько лет. Как вы смотрите на оное?

– Да, здесь есть перспектива. Хорошая перспектива для молодых людей, – неохотно молвил Корберон. – Однако, – усмехнулся он, – я слышал, граф, директор сего кадетского корпуса, Рибас, довольно скверный человек. Сей гишпанец токмо и успевает, что разбивать сердца благодетельных жен, – заявил Корберон, весело раскланиваясь, проходившим мимо него знакомцам.

Нарышкин развел руками.

– Не знаю, что и сказать, друг мой. Гишпанец есть гишпанец: страсти преследуют сей народ.

– И хитростью они обладают изрядной, а то бы как он сумел жениться на горничной императрицы, Анастасии Соколовой. Кстати, сказывают, она – злейшее существо, хоть и воспитанница старика Бецкого!

Обер-шталмейстер засмеялся.

– Вы, господин Корберон, на диво все на свете знаете. Слыхал и я о сей воспитаннице. А знаете ли, что государыня дала Рибасу на свадьбу десять тысяч, а ей – пятнадцать. Да Бецкой не отстал – подарил дом и сорок тысяч рублев. Вот так!

– Да-а-а-а! Чудеса!

Барон сделал большие удивленные глаза. Посмеиваясь, они постояли еще некоторое время, разглядывая девиц занятых происходящим торжеством и суетой их воспитателей. Корберон особливо разглядывал последних.

– Сказывают, – прервал он молчание, – прежняя руководительница монастыря, княгиня Долгорукова, была много лучше, нежели теперешняя – госпожа Ляфон.

– Не знаю. Мои дочери воспитываются и обучаются дома, – резонно ответстровал граф.

– О, да! Ваша красавица-дочь, Наталья Львовна, отменно воспитана, – улыбнулся француз, – я неоднократно имел честь танцовать с ней на балах.

– Она о вас хорошего мнения, – заметил Нарышкин.

– Merci beaucoup!

Мари-Даниэль паки раскланялся с проходившим мимо молодым французом.

– Граф, а что вы знаете о графе Андрее Разумовском? – вдруг спросил де Корберон.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, я знаю, что его отправили в Ревель… Сказывают, у него перекосило рот, стало быть, от апоплексического удара. Во Франции считают таковое возможно в возрасте Андрея токмо от отравления.

Чуть помолчав, Нарышкин, пожав плечами, ответил.

– Ничего не знаю об оном ударе. Теперь он, думаю, отдыхает в Ревеле. А дальше, предположительно, его отправят к отцу, в Малороссию.

– Сия командировка из-за покойной Великой княгини?

– Друг мой, – сказал шталмейстер, сделав таинственную рожицу, – я много знаю, но не все. И вряд ли императрице понравится, что я веду разговоры на сей счет.

– Простите, граф! Я не хотел ставить вас в неловкое положение. Меня интересует сие событие, понеже много моих земляков-французов, его приятелей, было уволено. Они должны уехать во Францию, но им не заплатили, как положено.

Нарышкин пожал плечами.

– Об том тоже не ведаю. Первый раз слышу, но, обещаю, поинтересуюсь. Вы имеете в виду тех французов, что служили Великой княгине?

– Именно! Теперь ее нет и некому защитить несчастных моих земляков. Великому же князю нет и дела до них.

Проницательный Нарышкин видел, что де Корберон пышет ненавистью к наследнику то ли оттого, что тот не отдает долги его землякам, то ли оттого, что его другу приходится терпеть из-за рогоносца Великого князя.

– Ну, что сказать вам? Светлейший князь Потемкин, желая смягчить участь Андрея, самолично просил государыню об том, но она не изменила своего решения касательно графа Разумовского.

Нарышкин видел, барон Мари-Даниэль Корберон был неприятно удивлен, но никак не отреагировал на оное замечание.

Договорившись встретиться вечером на обеде в доме Нарышкина, они распрощались: обер-шталмейстер спешил по своим делам. Нарышкин примечал, как косо и криво был осведомлен о многих вещах Корберон, и, конечно же, отправлял сии неправильные сведения своему королю. Однако, вреда от оного никакого нет. Что за беда, если француз полагает, что юная Зиновьева давно в любовницах у князя Орлова и даже успела родить ему ребенка и созналась об том императрице, будучи ее фрейлиной. В то время, когда сия восемнадцатилетняя Зиновьева вовсе не имеет детей. Она двоюродная сестра князя, и он добивается разрешения жениться на ней. Однако церковь не дает разрешения, а он рвет и мечет и, сказывают, дал слово все-равно жениться на ней.

Записки императрицы:

Слухам нет конца! Сказывают, что я подарила князю Орлову десять тысяч рублев на его именины, а такожде о его болезни: многие подозревают, что она была спровоцирована отравлением и возможно здесь замешан Потемкин. Такожде говорят о датском ордене Слона, коий получил на днях князь Потемкин и удивляются, как это богомольная Мария-Терезия награждает фаворита отнюдь не богобоязненной императрицы.

Генерал-поручик барон фон Медем отозван с Северного Кавказа. Астраханский военный губернатор генерал-майор Иван Варфаломеевич Якоби упражняется созданием линии укреплений от Азова до Моздока. Его проект мною утвержден еще 24-го апреля. Астраханский корпус генерала состоит из Кабардинского пехотного полка, Владимирского драгунского полка, егерских батальонов, гарнизонной команды, куда входят два полка донских, волжских, хоперских, гребенских и терских казаков.

Нева, как поведал мне Левушка Нарышкин, есть шириной 330 шагов, 151 сажени. Не поленился измерить Неву французский поверенный де Корберон.

* * *

Граф Лев Нарышкин в очередной доверительной беседе с императрицей, рассказывал ей о де Корбероне, влюбившегося в графиню Нелединскую. Но та, точно зачарованная, находилась под влиянием ловеласа князя Николая Репнина.

– Сей француз говорит, их любовные дела продвигаются быстро. Князь Репнин бывает у нее по утрам и вечерам. К тому же, он ухаживает еще и за княжной Барятинской, но и оное не смущает Нелединскую.

– Я слышала, она его уже отвергла.

– Кто? Княжна?

– Да. А что же окружение Нелединской?

– Советы друзей на нее не действуют, хотя они находят их интригу смешною, и все вместе восстали против князя, которого в доме никто терпеть не может.

– Что же Нелединский, муж ее?

– Нелединский, видевший князя Репнина в Константинополе, говорит о нем, как о высокомерном и наглом человеке. Говорит, его все ненавидят. Сам же отчего-то ничего не предпринимает противу князя.

– Ненавидят! Коли его любит такая красавица, как Нелединская, то, стало быть, сие что-нибудь да означает! Поелику де Корберону есть об чем задуматься. Кстати, сей француз все еще дружит с Зиновьевыми, бывает у них?

– Бывает у брата Екатерины Николаевны. Корберон сказывает, якобы брат секретно поведал ему, что сестра его уже в тягости.

– Вот как! – расширила глаза Екатерина. – Стало быть, князь Григорий Орлов в скорости паки будет отцом…

Екатерина отвернула лицо к окну и замолчала.

Нарышкин, в замешательстве, переступая на месте с ноги на ногу, дабы отвлечь Екатерину от грустных мыслей, неуверенно молвил:

– Сей француз сказывал, что вчера вечером у маркиза Жюинье подписывали брачный контракт Фальконе-сына с мадемуазель Колло. Аббат Дефорж обвенчал их в капелле. Сказывал, что за Колло дано сорок тысяч приданного.

Не оборачиваясь, государыня спросила:

– Как там Фальконе-отец? Готова ли скульптура?

– Работы осталось совсем немного, Ваше Величество. Видел ее: и Петр и конь его – великолепны!

Екатерина обернулась к нему с посветлевшим лицом.

– Слава Богу! Есть и не худая новость. Надобно съездить, посмотреть… Что еще, Левушка, поведаешь мне?

– Сказывают, что вы, государыня-матушка, коситесь на барона Брюля за его прежнюю близость к Андрею Разумовскому, коей, можливо, вовсе и не было.

Екатерина поморщила нос.

– Ужо, заметили мой косой взгляд! Что еще? Толку от оного Брюля! Видом сокол, а голосом – ворона сей Брюль. Вот его отец – другое дело: его коллекция, кою он собирал всеми правдами и неправдами, выкупая полотна со всего света – весьма прилична! И она наша! Ах, Левушка, как же я ловко ее приобрела!

Екатерина, победно улыбаясь, прошла мимо него к окну, отворила створку окна, глотнула свежего воздуха и паки воззрилась на графа.

Нарышкин, улыбаясь, одобрительно смотрел на нее, но убрав улыбку, продолжил:

– Еще в Дипломатическом корпусе сплетничают, что императрица Екатерина, подобно покойному последнему королю Людовику, очень любит слушать всякие сплетни и анекдоты. Она знает обо всех любовных интригах в городе, для чего, сказывают, на почте ей учиняют выписки из частных писем.

Екатерина от негодования, стукнула ладонью по подоконнику. Лицо ее и шея покрылись пятнами.

Нарышкин, смутившись, отвел от нее глаза. Екатерина возмущенно всплеснула руками:

– Бог мой! Какие грязные сплетни доходят до моих ушей! Сравнивают меня с сим бестолковым Людовиком Пятнадцатым! Али мне более нечем упражняться! Отчего же забыли сравнить меня с его мадам Помпадур?

Екатерина быстро выпила, бегом поданный графом, стакан воды.

– Ну, что мне, Левушка, делать с сим поганым иностранным корпусом? Гнать в три шеи? – вопрошала она, пронизывая Нарышкина гневными глазами.

Граф Лев Александрович давно не боялся императрицы в гневе. Он знал, се всего лишь минутная вспышка и она уйдет. С минуту он наблюдал, как она остывала.

– Не обращайте на них вашей монаршей аттенции, Ваше Величество, – ответсвовал граф спокойным тоном. Екатерина после оных слов, медленно присев на диван, промолвила, успокаиваясь:

– И всего лишь… Твоя правда, Левушка, не стоят они моего гнева. Известно, что люди с коротким умом, обзаводятся длинным языком. Лучше скажи, что говорят касательно сцены, устроенной мне князем Потемкиным, после моего визита к Орлову. Слышала, придворные никак не забудут его дерзости.

Нарышкин, глядя ей в глаза, сказал:

– Слышал, как аглицкий поверенный в делах, сэр Оук, разговаривал с Штакельбергом и удивлялся оному казусу. Французский поверенный такожде в великом сожалении об том.

Екатерина слышала, опустив слегка голову. Теперь она подняла ее и, смущенно улыбнувшись, молвила:

– Да, Левушка, вообрази: мы ссоримся с князем и ссоримся не о любви, а о власти.

Паки опустив голову, она в задумчивости принялась перебирать оборки своих нарядных рукавов.

Записки императрицы:

Директор Нерчинских заводов статский советник Василий Васильевич Нарышкин захватил казенные деньги и оружие и объявил о наборе гусарских полков среди дауров – местного населения, жалуя их в обер и штаб-офицерские чины своих сторонников. С трудом бригадиру Федору Глебовичу Немцову, отправленному в Иркутск с губернаторскою властью, удалось арестовать Нарышкина и погасить волнения. Сенат расследовал оное дело и приговорил виновного к кнуту и каторжным работам, однако я не нашла в его делах злого умысла против Высочайшей власти и предложила лишить его чинов и не определять впредь ни к каким делам. Видно у них в роду непослушание власти, понеже брат Нарышкина, Алексей шесть лет назад быв отправленным посланником в Турин, затеял переговоры вопреки данной ему инструкции, на которые не имел полномочий.

* * *

Находясь в Новгороде, не веря в разрыв с Екатериной, не переставая дивиться, как она могла так перемениться к нему, Потемкин чуть ли не каждый день перечитывал письма и записки императрицы. Судя по ним, Екатерина обожала его, как же она могла так легко расстаться с ним? Нет, он не ожидал такого поворота в их отношениях! Каковую же силу духа надобно иметь! Вот и верь слабому полу после всего!

Через месяц, по время смотра, граф Григорий Потемкин нечаянно поранил свою ногу и был в крайнем изумлении, когда уже через три дни пред ним явился сам лейб-медик императрицы Соммерс, коий преподнес ему от императрицы письмо.

«Из Села Царского. Июня 23 ч. 1776

Князь Григорий Александрович, два письма Ваши: одно без числа, а другое от 29 сего месяца, я получила. За поздравление благодарствую. Репорты Князя Прозоровского, знатно, Вы позабыли прислать, хотя в письме пишете, что их прилагаете. Ко мне из Риги пишут, что полковники аммуниционные вещи не принимают. Унимайте сей безпорядок. Соммерса при сем отправляю. Что Вы ногу разбередили, о том сожалею. В прочем пребываю как и всегда доброжелательна.

Екатерина».

Прибывший лейб-лекарь, осмотрел его ушибленную ногу. Потемкину было не по себе: стало быть, он все-таки не забыт императрицей?

Как генерал-губернатор Новороссийской и Азовской приграничных губерний, Потемкин был озабочен обеспечением безопасности границ, увеличением населения. Поселенные полки обеспечивали и хозяйственное освоение земель, и их оборону. Экономя на других статьях бюджета губерний, Потемкин изыскивал для них средства.

Императрица добивалась от него четкой отчетности по всем статьям дохода и расхода. А такожде не упускала возможность проверить дела по губернскому положению, кое вводилось постепенно, по мере готовности тех или иных губерний. В зависимости от положения губернии, численности ее населения и других обстоятельств допускались некоторые отступления от общих правил. Императрица допускала их, но все же требовала от Потемкина соответствия штатов его губерний «Губернскому положению», хотя она заведомо знала, что Светлейший князь устроит все, как нельзя лучше. По крайней мере, не хуже других.

В благодарность за его службу, ей хотелось поскорее найти ему дом и достойное место для загородной резиденции под Петербургом. Но ничего путного из тех, что находились на Петергофской дороге, не находила. И хотя Потемкин говорил, что ему все равно, будет у него загородное поместье или нет, что, главное для него ее милость, она все-таки не оставляла своей затеи одарить его оным. Теперь, когда в Зимнем дворце жил в отведенных покоях, весьма далеко от покоев Потемкина, Петр Завадовский, Екатерина, верная своему решению купить Потемкину дом, приказала своему советнику Ивану Перфильевичу Елагину настойчиво искать подходящее ему достойное жилище. Тем паче поиск дома мог статься той самой хитрой причиной, благодаря которой она могла держать связь с князем Потемкиным.

Елагин взялся за поиски, и вскорости обнаружил выставленный на продажу дом покойного Александра Бибикова, об чем сообщили Григорию Александровичу, но на поверку оказалось, что он сырой и довольно в плачевном состоянии. Потемкину она отослала записку:

«Изволь сам сказать или написать к Елагину, чтоб сыскал и купил и устроил дом по твоей угодности. И я ему то же подтвержу, а впротчем уверениям твоим охотно веру подаю, потому что таковые мысли сходственные суть с честностию и добросердечием».

Он ответил:

«Матушка Государыня, я четыре дни ждал, когда по обещанию Вашему начнете говорить о судьбе Бибикова дому».

К этому времени было решено выкупить Аничков дом. В ответ, она написала:

«Послушайте, друг мой, ваше письмо повело бы к длинным рассуждениям, естьли бы я пожелала ответить на него подробно. Но я выбрала из него два существенных пункта. Во-первых, Аничков дом. В Москве же требовали четыреста тысяч рублев. Это огромная сумма, которую я не знала бы где достать. Но пусть Елагин спросит о цене: может быть, он и дешевле. Это дом – непригодный для жилья и грозящий разрушением. С одной стороны вся стена в трещинах, содержание и восстановление обойдутся, я думаю, недешево. Второй пункт – о дружбе. Смею утверждать, что нет друга более верного, чем я. Но что требуется, чтобы быть другом? Мне всегда казалось, что это взаимное доверие, и с моей стороны оно было полное. Уже давно я высказала вам мои мысли по этому поводу. Остается узнать, что перетягивало на весах со стороны доверия и т. д. Но довольно рассуждать: я не хочу ни спорить, ни раздражать. Я умею уважать и знаю цену вещам.

Екатерина.

19 июня 1776».

Подозрительный Потемкин выдвинул версию, что она желает его выдворить из его апартаментов в Зимнем, на что получил новое объяснение:

«Батинька, видит Бог, я не намерена тебя выживать изо дворца. Пожалуй, живи в нем и будь спокоен. По той причине я тебе и не давала ни дома, ни ложки, ни плошки.

Буде же для диссипации, на время уроненное ты находишь за лучий способ объездить губернии, о том препятствовать не буду. Возвратясь же, изволь занять свои покои во дворцах по-прежнему. Впрочем, свидетельствуюсь самим Богом, что моя к тебе привязанность тверда и неограниченна и что не сердита. Токмо зделай одолжение – пощади мои нервы.

Екатерина.

20 июня 1776».

«Верь, что отъезд меня не амбарасирует. Думаю, что сам, подумавши, тому поверишь. Пишешь тетрадями. Ответствовать пришлю. Но как едешь назад, то буду ожидать возвращения. Бог с тобою, и я тебе желаю всякого добра.

Екатерина».

Елагин отыскал еще колико домов, но все-таки остановились на Аничковом дворце, который императрица сразу же выкупила у Разумовских.

Сей дворец был тайным намеком императрицы Екатерины для Светлейшего князя Потемкина: понеже он был подарен императрицей Елизаветой Петровной своему тайному мужу, коим был и Григорий Потемкин для Екатерины. Подарок оного дворца стал весомым знаком ее полного расположения к фавориту и, вестимо, заставил умолкнуть многочисленных его недоброжелателей. Пуще же всего, намек был приятен самому князю. Он с удовольствием читал письмо, подтверждающее сие преобретение:

«Князь Григорий Александрович, купленный Нами Аничковский у Графа Разумовского дом Всемилостивейше жалуем Вам в вечное и потомственное владение. Извольте принять его от Елагина, которому и исправить, и убрать его по Вашему вкусу приказано, употребя на то до ста тысяч рублев.

Екатерина

В 22 день июня 1776 года. Царское Село».

Как было не умилиться щедрости жены? Получив известие о подарке, князь Потемкин не замедлил с письмом:

«Всемилостивейшая Государыня!

По сообщению от Ивана Перфильевича о пожаловании мне дома Аничковского я лобызаю ноги Ваши. Приношу наичувствительнейшую благодарность. Милосерднейшая мать, Бог, дав тебе все способы и силу, не дал, к моему несчастию, возможности знать сердца человеческие. Боже мой, внуши моей Государыне и благодетельнице, сколько я ей благодарен, сколько предан и что жизнь моя в Ея службе.

Всемилостивейшая Государыня, имей в твоем покрове и призрении человека, тебе преданного душою и телом, который наичистосердечнейшим образом по смерть

Вашего Величества

вернейший и подданнейший раб

Князь Потемкин

Июля 5 1776. Новгород».

Прочитав благодарственное письмо, Екатерина с удовольствием отметила себе, что, слава Богу, угодила ему! Однако ей было совсем не весело: она жестоко тосковала по нему.

Официально вице-президент Военной коллегии князь Потемкин осматривал в Новгороде свой Новотроицкий кирасирский полк, шефом которого он являлся. Посему его не было с ней в Петергофе 28 июня – в день очередной годовщины ее восшествия на престол… Екатерина, в окружении сановников, генералов и дипломатов вяло слушала торжественную речь Преосвященного Платона. Она оглянулась на свою свиту. Среди них братья Григорий и Алексей Орловы, Завадовский, родственники Потемкина – фрейлина Александра Энгельгардт и Александр Самойлов. Но нет самого Светлейшего князя Потемкина, и оное бросается в глаза, порождая, как она доподлинно знает, всяческие толки, и паче всего – слухи о его окончательном удалении от двора.

Записки императрицы:

Князь Александр Александрович Прозоровский, командующий войсками на юге, рапортовал о крымских делах. В нарушение заключенных с Россией договоров крымский хан Девлет-Гирей открыто готовится к военным действиям. Прозоровский запрашивает, может ли он давать отпор, если хан начнет враждебные действия. Решено было подготовить декларацию о мотивах занятия Перекопа и поддержать Шагин-Гирея, возглавляющего ногайские орды.

Князь Григорий Потемкин все еще в Новгороде. Ему выкуплен в подарок Аничков дворец. Строил его итальянец Бартоломео Растрелли по проекту архитектора Земцова на правом берегу Фонтанки. С колоннами, в центре – трехэтажный, с большим двухцветным залом, соединявшийся крыльями с боковыми трехэтажными флигерями, увенчанными куполами. Он элегантен и красив, к тому же на втором и третьем его этажах есть церковь, выходящая на Невскую перспективу. Вестимо, дом ему понравится.

* * *

Через три недели, воодушевленный подарком императрицы, Потемкин вернулся в столицу и тут же узнал, что соперник его, Петр Завадовский, теперь доверенное лицо императрицы, уже получил в Могилёвской губернии четыре тысячи душ, пожалован орденами Белого орла и Святого Станислава. Опричь того, ему были отведены комнаты во дворце с полным содержанием. Разве оное не доказательство ее любви к новому фавориту! Ярости Светлейшего князя не было предела, ведь он надеялся сразу, как оное всегда бывало, попасть в покои императрицы, но не тут-то было! Екатерина, сказавшись занятой, быстро исчезла с его поля зрения, он и оглянуться не успел. Раздосадованный Григорий Александрович отписал ей записку:

«Вот, матушка, следствие Вашего приятного обхождения со мною на прошедших днях. Я вижу наклонность Вашу быть со мною хорошо. Но довели и до того, что Вам ко мне милостивой быть становится уже не в Вашей воле. Я приехал сюда, чтоб видеть Вас для того, что без Вас мне скушно и несносно. Я видел, что приезд мой Вас амбарасировал. Я не знаю, кому и чему Вы угождаете, токмо то знаю, что сие и ненужно и напрасно. Кажется, Вы никогда не бывали так стеснены.

Всемилостивейшая Государыня, я для Вас хотя в огонь, то не отрекусь. Но, ежели, наконец, мне определено быть от Вас изгнану, то лутче пусть это будет не на большой публике. Не замешкаю я удалиться, хотя мне сие и наравне с жизнью».

На его же листочке Екатерина написала ответ:

«Друг мой, ваше воображение вас обманывает. Я Вам рада и Вами не embarrasuрована. Но мне была посторонняя досада, которую Вам скажу при случае».

На какое-то время в отношениях Екатерины Алексеевны и Григория Александровича наступило затишье, но ненадолго. Разве мог стерпеть Светлейший князь Потемкин, взгляды Завадовского, которые тот бросал на Екатерину? Причин к ревности было множество и он часто накидывался на нее с ревнивыми обвинениями. Но на каждые его сентенции, она неизменно отвечала, что не чувствует себя перед ним виноватой. Выведенный из себя отменным спокойствием императрицы, он выбегал вон из ее покоев. Князь писал ей сумасшедшие записки. Последний раз он отписал ей длинное письмо, подробно аргументируя свои претензии. Ответ пришел через день:

«Когда ни поступки, ни слова не могут служить доказательством, тогда или воображение наполнено пустотою и своенравием, либо подозрением равномерна пустым. Как бы то ни было, не имев в сердце, ни за душою оскорбительной тебя мысли, пребываю в надежде, что бред сей наискорее кончится, чему истинная пора».

Екатерина не хотела терять его, но и сохранить, как любимца не видела возможности. Силы ее и терпение иссякали. Она четко понимала: без него ей худо, с ним ей море по колено, но паки худо! По долгих размышлениях ей приходили мысли, что князь Потемкин более достоин править государством, и она бы, ради его любви, уступила бы ему всю полноту власти, но тогда, вестимо, они оба бы погибли. Кому понравиться император не из династии Романовых? Ничего здесь не можно учинить, окроме того, что она даст ему толико власти и денег, колико максимально возможно. Лишь бы он оставался ее опорой, без которой она более не мыслила, что справится с грузом управления Россией. Она видела, что ее окружение боялось не то, что его острых замечаний, но даже хватало одного его взгляда, дабы осадить кого угодно. А таковых, кого следовало поставить на место, появлялось при дворе немало, она же со своим мягким и осторожным характером, не могла так легко остановить зло.

Ей снились еженощно сны о нем: какие-то события в городе, в Польше, Курляндии и даже в Турции. Во сне она чувствовала его дыхание, его запах, его руки, его страсть. Просыпаясь, она долго приходила в себя, не желая расставаться с его образом в ее сне. Правильно сказывают: нет ценности супротив любви! Вестимо, Завадовский красивый и крепкий кавалер, но разве возможно ему, бедняге, заменить Григория… Екатерина примечала, что Петр Васильевич с каждым днем все более привязывается к ней, и желал бы находиться с ней всякую минуту. Наблюдая свои с ним отношения, Екатерина с горечью констатировала, что Господь дает ей возможность посмотреть на ее взаимоотношения как бы в обратном виде. С новым фаворитом она была на месте Потемкина – умеренно холодна, а Завадовский на ее месте – чрезмерно любящий. Да-а-а-а: за чем пойдешь, то и найдешь, вот она и нашла себе Петра Васильевича – смирного, послушного. А надобен ли он ей таковой?

Князь Григорий Александрович Потемкин же рвал и метал. Он позволял себе высказываться не лицеприятно в присутствии Нарышкина, Перекусихиной, Брюс и Протасовой, кои просто ужасались его выходкам. После последней, наиболее дерзкой из них, Екатерина написала ему, намекая на официально полученный для него, благодаря ее стараниям, титул князя:

«От Вашей Светлости подобного бешенства ожидать надлежит, буде доказать Вам угодно в публике так, как и передо мною, коль мало границ имеет Ваша необузданность. И, конечно, сие будет неоспоримый знак Вашей ко мне не благодарности, так как и малой Вашей ко мне привязанности, ибо оно противно как воле моей, так и несходственно с положением дел и состоянием персон.

Венский двор один. Из того должно судить, сколь надежна я есмь в тех персонах, коих я рекомендую им к вышним достоинствам. Так-то оказывается попеченье Ваше о славе моей».

Потемкин долго вертел в руке сию записку. Сердце забилось, во рту появился неприятный вкус. Кажется, он и в самом деле перешел все границы. Дождется, что государыня засадит его в крепость. Он сам не знал, что с ним происходит: женщина, кою он любил, вела себя совершенно трезво, в то время, как он приходил в какое-то сумасшествие. Ему все время хотелось схватить ее и знатно отметелить, до синяков и до крайней боли. Откуда бралась его дикая озлобленность, он не знал. И даже стал сам ее пугаться. Сев на пол, он заставил себя обдумать все спокойно. С трудом, но, пожалуй, ему удалось.

Поздно ночью, он, крадучись, пробрался в ее спальню, решив, что коли застанет там Завадовского, просто убьет его. Но соперника в постели императрицы не оказалось, и сама она спала глубоким сном. Длинные густые волосы ее были слабо заплетены и разметались по подушке. Он убрал пряди со лба. Вздрогнув, Екатерина проснулась, вскинулась. Он крепко стиснул ее плечи.

К вечеру следующего дня он получил ее записку:

Батинька Князь! До рождения моего Творец назначил тебя мне быть другом, ибо сотворил тебя быть ко мне расположенным таковым. За дар твой благодарствую, равномерно же за ласку, которую вижу и с зрительною трубкою, и без нее, куда не обращуся».

После той ночи Екатерина сожалела, что нельзя встречаться в страстную неделю. В четверг на страстную неделю она присутствовала, как и весь двор на церемонии омовения ног в придворной церкви: посередине церкви устроили помост, покрытый ковром, на котором в центре воссел архиепископ, а на стульях с двух сторон сели священники, представляющие двенадцать апостолов. Епископ, в роли Христа, встал, омыл апостолам ноги, вытер полотенцем, как когда-то, по Евангелию, сделал Иисус. А в заключение, поцеловал их. Великолепное пение церковного хора завершило сию церемонию.

Записки императрицы:

Мы весьма заняты цесарскими делами. В Петербург прибыл вновь послом князь Лобкович и граф Браницкий. По оному поводу, в воскресение утром был большой выход при дворе, а вечером, вместо куртага, состоялась игра в карты, понеже во время поста развлечения не дозволяются.

* * *

Екатерине все более нравилась роль управительницы, коя устанавливает мудрые порядки не токмо для необразованной России, но и во всей Европе, где все такожде было не спокойно. Франция и Англия делили сферы влияния, понеже обладали сильными флотилиями. Пока она делила их, мировая торговля несла чувствительные потери. Никита Панин предложил создать союз нейтральных стран, согласившихся силою оружия защищать право свободного плавания у берегов воюющих государств и торговли с ними, а товары на нейтральных судах, объявить неприкосновенными. Идея сия весьма понравилась Екатерине, и Россия объявила «Манифест о Вооруженном нейтралитете», к которому потихоньку стали присоединятся и другие страны к вящему недовольству Великобритании. Все шло как нельзя лучше, окроме приватной жизни императрицы и Светлейшего князя.

Середина осени явилась городу во всей своей красе: уныло, темно после пополудни, проливные дожди, сонное состояние, головные боли. Потемкин продолжал метаться: императрица паки отчего-то не приглашала его к себе. Конечно, все ее уверения в любви к нему суть – ложь! Все знают – Завадовский ее любовник! И вызвать его на дуэль невозможно, за то можливо попасть в Петропавловскую крепость на веки вечные. Лежа сутками в своей постели, он сделал вывод, что единственный выход для него – все-таки выполнить свою угрозу: уйти в монастырь или уехать к казакам. Он заявил Ивану Елагину, что к тому готовится уже четыре месяца. Елагин не замедлил, как того и хотел граф Потемкин, сообщить его намерения государыне, реакция коей была в письме:

«План, составленный в продолжение четырех-пяти месяцев (о котором даже были уведомлены NВ город и предместья), чтобы вонзить кинжал в грудь своей подруги, особы, которая любит нас более всего, которая имела в виду только лишь наше действительное и постоянное счастие; делает ли подобный план честь уму и сердцу того, кто его составил и приводит в исполнение.

3 июня 1776».

Потемкин с облегчением вздохнул: стало быть, Екатерина не хочет, чтоб он исчез из ее жизни. Ужо не худо! Работая в Военной коллегии, он постоянно слал императрице записки касательно своих решений или просьб.

«Естьли б поданные от меня штаты о поселенных полках достойны были Вашего Величества апробации, то б я просил конфирмовать их. Необходимая нужда того требует. Сии полки, не имея положения, терпят нужду в мундирах и аммуниции, а бывшие запорожцы без упражнения не отправляют никакой службы, следовательно, в праздности. Сумм же на сии полки в прибавок, как сами изволите видеть, ничего не требуется».

Р_у_к_о_й _Е_к_а_т_е_р_и_н_ы: «Мундиры и аммуницию откуда брали прежде? Запорожцев упражнять и умещать долго ли? Таможенные те доходы по сю пору едва естьли достаточны, а при начатии каждой войны с той стороны вовсе пресекутся. Комиссариат же разстроен многими воровствами, недоимками, но отягощен чуть ли не выше мер, доходы убавлены, а расход прибавляется ежечасно, и для того до тех пор, пока Комиссариат окажется исправен, лутче новизны не вчинять, есть мое мнение».

Последовал его разъяренный ответ:

«Всемилостивейшая Государыня! Естьли я не прошу из Комиссариата ни полушки, следовательно, и убытку сему месту нет? Известно ли Вашему Величеству, что я Комиссариату в каждый год зделал меньше расходу 452 943 рубли, а и еще бы зделал до трех сот тысяч. А чтоб полки тамошние были теперь на прежнем продовольствии, как изволите упоминать, сего не можно. Они содержались сборами с селений своих, которыми истощились и разорились во время войны.

Я донес Вашему Величеству, что должон Вашей пользе. Впротчем, как угодно Вам».

Р_у_к_о_й _Е_к_а_т_е_р_и_н_ы II: «Из Комиссариата не берете, таможенных нету, следовательно, другие снова расходы из других сумм, кои без того разсигнованы; потребные откуда взять, не знаю. Я читаю штаты губерний Ваших: тут определяются и учреждаются снова воеводы и их канцелярии, кои в Манифесте моем от 11 ноября 1775 году отрешены и описаны, как оне и суть. Буде конфирмую, как представлены, то и выдет из того, что в одном месте хулю того, что в другом ввожу. Медиус термо сыскать можно. Хотя сердишься, но нельзя не говорить то, что правда.

Из Села Царского. Июня 23 ч. 1776».

Записки императрицы:

Шестого июня под Темрюком черкесы из пяти ста человек атаковали отряд донских казаков из двухсот человек во главе с полковником Кульбаковым и нанесли им значительный урон. Надобно сих чеченцев найти возможность умерить пыл.

* * *

Екатерина все же дождалась ожидаемого и желанного письма. Он писал, что без ее внимания и любви он не знает куда идти и чем заняться.

«Какой тяжелый человек! – думала она. – Боже спаси и помилуй! Куда ж тебе идти, как не ко мне! Что мне Завадовский супротив тебя!»

В минуту она заготовила для него короткую записку:

«Мой дорогой и любимый супруг, я жду вас, придите ко мне».

Прочитав сей призыв, Потемкин паки изгрыз свои ногти. Нет, он не из тех, кто побежит, чуть его поманили. Чего не хватало! В оном духе он написал ей ответ, с нетерпением ожидая ее ответную записку, кою получил лишь через два дни. Все оное время он ходил на службу хмурый и мрачный, а в случаях, когда он находился по необходимости в одном помещении с императрицей, старался стоять к ней боком или спиной, прекрасно видя, что сие отношение действует на нее ужасно.

Не выдержав, она написала:

«Я написала вам и изодрала для того, что все пустошь. И как Вы умны очень, то на все сыщете ответ, а я на себя Вам оружия не подам. Впрочем, поступайте, как изволите. Мне Вам предписывать нечего, да того знайте, что и я стараюсь разбирать Ваши мысли и поступки, кои во мне действия производят потому единственно, как я в них нахожу те сентименты, кои я бы желала найти.

Признаюсь, кроме того, что я более люблю видеть ваше лицо, нежели вашу спину».

Сия записка сподвигла Потемкина на пространное любовное письмо, на кое она не замедлила ответить, однако весьма коротко:

«Батинька, голубинька, зделай со мной Божескую милость: будь спокоен, бодр и здоров, и будь уверен, что я всякое чувство с тобою разделяю пополам. После слез я немного бодрее и скорбит меня только твое безпокойство. Милой друг, душа моя, унимай свое терзанье, надо нам обеим успокоение, дабы мысли установились в сносном положенье, а то будем, как шары в jeu de paume».

Не такого ответного письма он ожидал. Где признания? Где любовь? Нет, надобно исчезнуть с ее поля зрения, удалиться подальше от двора! Пусть знает: проживет он достойно и без нее.

Потемкин, ведая о недовольстве части курляндского дворянства герцогом, принял дерзкое решение добиваться престола Курляндии или наместничества в Польше. Екатерина давно восстановила права семьи Биронов, утраченные после падения герцога Эрнста Бирона при государыне Елизавете. В дни, когда между Потемкиным и Екатериной шли решительные объяснения, государыня тайно содействовала женитьбе герцога Петра Эрнестовича Бирона на княжне Евдокие Борисовне Юсуповой. Их свадьба состоялась в Зимнем дворце год назад. Поговорив недавно с Екатериной касательно своих намерений, князь Потемкин получил ее согласие, и она даже сразу дала распоряжение послу в Польше Штакельбергу и Панину, касательно Курляндии. На самом деле Екатерина, делая вид, что весьма озабочена устремлением Потемкина и, всячески помогая ему в том, она не желала выпускать его из Петербурга, понеже могла бы с тоски слечь. Потемкин, понимая, что сие дело не одного дня, продолжал закидывать императрицу письмами и выделывать всяческие выходки, на которые был способен токмо он. Теперь, получая от нее письма, в которых сквозила обида, он все более раздражался и ярился. А он не обижен?

По скулам Потемкина бегали желваки. Никогда она его не любила и не любит! Что от нее может он ждать? Примерно в оном тоне он писал свое очередное письмо. Через несколько часов был к нему ответ:

«Владыко и Cher Epoux – дорогой супруг! Я зачну ответ с той строки, которая более меня трогает: хто велит плакать? Для чего более дать волю воображению живому, нежели доказательствам, глаголющим в пользу твоей жены? Два года назад была ли она к тебе привязана Святейшими узами? Голубчик, изволишь супсонировать невозможное, на меня шляся. Переменяла ли я глас, можешь ли быть нелюбим? Верь моим словам, люблю тебя и привязана к тебе всеми узами. Теперь сам личи: два года назад были ли мои слова и действия в твоей пользы сильнее, нежели теперь?»

«Владыко!» – досадовал он. Каковой он владыко, когда она его ни во что не ставит! Издевается что ли она над ним?

* * *

Несмотря на непомерную тягость, которую Екатерина испытывала от почти полного разрыва с Потемкиным, она, находясь в Царском селе, готовила Павла Петровича к поездке в Берлин вместе с принцем Генрихом, чтобы заново оженить наследника.

Великий князь, занятый собой и своими чувствами, зная, как ждет его посещения больной наставник, Никита Панин, побывал у него лишь однажды. Принц Генрих сумел успокоить его совершенно по поводу измен покойной жены, и Павел, отменно выбросив ее из памяти, решил про себя никогда более в своей жизни никому не доверять. Теперь все его мысли были направлены на, советуемый принцем Генрихом, новый брак с принцессой Вюртембергской.

Перспектива посетить Берлин по оному случаю особливо грела его душу: он обязательно встретится со своим кумиром королем Фридрихом Вторым! На днях он поедет на Каменный остров, заложит первый камень для своего собственного дворца, где будет жить со своей женой и будущими детьми. Их у него будет много, ведь дети не предают своих родителей. Хотя… Он подумал о своем отношении к матери. Он ведь знал о намерениях покойной жены и принимал в них участие. Скорее всего, он бы предал нелюбимую мать. Какой ужас! И, скорее всего, никогда бы не узнал, что жена наставляла ему рога. Именно мать открыла ему глаза на неверную супругу! Боже, как в жизни все сложно! Великий князь не хотел думать о печальном: он гнал от себя мысли о предательстве жены и друга детства – Разумовского. Придет еще его время! Андрей Разумовский написал ему покаянное письмо. Предатель! Пусть не думает, что он когда-либо его простит. Никогда!

Наконец, пришло время отправляться в дорогу на Берлин. Павел Петрович собирался выехать раньше принца Генриха, коего еще ждали дела в Санкт-Петербурге. Он все еще находился в Москве, где, по его отзывам, его весьма хорошо встречали. Конечно, государыня Екатерина специальным письмом просила главнокомандующего Первопрестольной проявить должную аттенцию к принцу, вот старый московский градоначальник граф Салтыков и старался изо всех сил.

Великий князь, не желая находиться в Петербурге, где все ему напоминало о прежней жизни, собирался дождаться его в Мемеле. Оттуда они должны были ехать вместе. Его сопровождали граф Петр Александрович Румянцев, Александр Борисович Куракин, псковский губернатор Алексей Васильевич Нарышкин, обер-гофмейстер Малого двора Иван Семенович Соминков, камердинер Дюфур, немец-лекарь и другие. Императрица была рада, что все так быстро устраивалось.

Как токмо принц Генрих отбыл из столицы, она сказала присутствующим при сем Завадовскому и Нарышкину:

– Что ж, большому кораблю, большое плавание.

– Дорогу осилит идущий, – поддержал ее Левушка. – Кажется, все будет хорошо с новой женитьбой Великого князя…

– Дай-то Бог! – истово перекрестилась государыня. Осенили себя крестом и граф, и Завадовский.

– Поездка займет двадцать четыре дня токмо на дорогу и четырнадцать дней на остановки. Столько же назад и дней десять в самой Пруссии, – отметила Екатерина, про себя же подумала: «Можливо будет отдохнуть от кислой физиономии своего же наследника».

– Я устала за последний месяц, как никогда, – призналась она. – Хотелось бы побыть в покое хотя бы некоторое время.

Она устало уселась в кресло, положив руки на подлокотники. Окинув взглядом собеседников, спросила:

– Лев Александрович, как считаете, Генрих доволен своей поездкой к нам?

– Трудно, Ваше Императорское Величество быть не довольным, имея возможность толико времени проводить в любезных беседах с вами. К тому же, бесценные подарки, которые получил от вас сей принц, говорят сами за себя.

– Я подсчитала, они стоят около шестидесяти тысяч рублев, Лев Александрович, – сказала она и, сдвинув брови, принялась перечислять. – Помимо всякой мелочи, шкатулка с драгоценностями, шпага с алмазами, сапфировые украшения на мундир и шляпу… Думаю, достаточно.

Завадовский уверил:

– Предостаточно, Ваше Величество! И побойтесь Бога, Екатерина Алексеевна! Как можно получить таковые подарки и быть недовольным? Опричь того, он заполучил в свои руки вашего сына – наследника российского трона.

При сих словах, императрица слегка поморщилась, что сразу же заметили и граф, и фаворит. Но никто из них не решился задать вопрос касательно оного, понеже Екатерина сразу же отвела глаза.

Ложась в тот вечер спать, она вздохнула с облегением, как будто стяхнула с себя груз всех неприятностей связанных с сыном. Ей вдруг подумалось: «миловались долго, да расстались скоро». И слава Богу! Теперь она могла свободнее заниматься своими приватными делами. Все-таки, отнюдь не просто выяснять отношения, прощаться с одним фаворитом и заводить себе нового, зная, что за тобой неотступно следит не токмо весь двор, но и самый строгий судья – твой собственный сын. Тем паче, совсем ей не просто теперь, когда ей приходится расстаться с горячо любимым Григорием Потемкиным, который ни в грош не ставит ее чувства.

На следующий день, Екатерина, занятая тяжелыми мыслями о сыне, проходя по коридору к себе, не заметила поджидающего ее князя Григория Александровича. Она уже была в дверях, когда увидела, брошенный на нее исподтишка гневный и в то же время просящий взгляд. Не останавливаясь, она вошла в кабинет и сразу написала ему:

«Буде есть в тебе капля крови, еще ко мне привязанная, то зделай милость – приди ко мне и выложи бешенство. Ей, ей, сердце мое пред тобою невинно».

Он не решился прийти к ней, не знал, что говорить, как оправдываться. Мрачные мысли одолевали его все чаще и все дольше и, конечно, он продолжал мучить государыню. «Ах, Гришенька, – думала она. – Яблоко от яблони далеко не падает. Ты копия своего отца, коий, как рассказывала мне твоя мать, не давал покоя твоей матушке, ревновал, бил, гонял. Дай тебе волю, ты бы учинял то же самое со мной».

Как можно не понимать, что она тоскует и сохнет по нему? Что токмо она не готова для него учинить! Ведь все его родные и близкие приближены к ее двору. Все его племянницы – ее фрейлины. Племянники Энгельгардт, Самойлов, кузены Потемкины, все при должностях. Даже старая мать Дарья Васильевна теперь статс-дама при дворе, получает жалование, хотя бедная женщина стесняется своей неграмотности и предпочитает находиться в Москве. Он думает, так уж оное просто – кого-то отодвинуть за ради родственника, хоть и родственника самого любимого человека!

* * *

Великий князь Павел Петрович, везде сопровождаемый принцем Генрихом, находясь в Берлине, был в восторге от своей новой невесты, Софии, ее рисунков, вышивок, шитья и всего прочего. Ему нравилась философия его юной невесты, которая заключалась в том, что ни к чему молодой девице приобретать слишком обширные познания: воспитывать детей, вести хозяйство, наблюдать за прислугой, быть бережливой – вот главное ее предназначение. О своей невесте он написал подробное и доброе письмо своей матери-императрице.

Погода сим ранним летом действовала на самочувствие Павла Петровича отменно. Он сначала даже не мог понять, отчего ему так благодатно, пожалуй, просто сказалось благотворное влияние климата. Лиственные деревья едва колыхались от легкого свежего ветра. Чистое небо, без единого облачка, приветливо раскинулось всей своей голубизной – куполом над Берлином. Мягкий воздух, природа, чистые пруды и лужайки действовали на Великого князя гипнотически. Чистенькие, ровные улицы с красивыми аккуратными домами, так же, как и симпатичные, прилично одетые прохожие, ласкали глаз. Да, совсем не похожие на родные пенаты, картинки повседневной жизни города, открывались пред наследником русского трона.

Великий князь с горечью размышлял не один вечер, что он создан для сей страны, он ее часть, она его кровная прародительница. Скорее всего, поелику, когда до него доходили слухи, что он сын графа Сергея Салтыкова, он страшно злился, что люди не понимают, а доказать он не в силах, что он душой и телом весь – в отца Петра Федоровича, коий обожал все прусское. Но, волей Бога, он русский наследник трона и вынужден жить в России, а как хотелось бы быть прусским принцем-наследником! Павлу Петровичу было настолько комфортно и приятно находиться в окружении прусского двора, что до боли не хотелось уезжать из Берлина, и тем паче, расставаться с королем Фридрихом и принцем Генрихом. Он, заметно волнуясь, произнес признательную речь при дворе короля, где он заверял монаршую семью и весь прусский народ о вечной дружбе. Но надобно было уезжать, дабы скорее официально заключить бракосочетание, обвенчавшись с юной принцессой Софией-Доротеей Вюртембергской.

Наконец, наступил долгожданный майский день, и в столицу с тремя дочерьми, прибыла герцогиня Каролина Браденбург-Шведтская. Встретили их залпами пушек и самым сердечным образом со стороны императрицы Екатерины Алексеевны, коя не скупилась на комплименты дочерям сватьи Каролины и всех наградила орденом Святой Екатерины. Сестры Софии-Доротеи были в восторге от пребывания в России. Не в пример своей болезненной матушке Каролине: чуть ли не ежевечерние роскошные балы их нисколько не утомляли. Шестнадцатилетняя принцесса София-Доротея излучала искреннюю чистую любовь к своему избраннику. Императрица Екатерина видела, что принцесса Вюртембергская наивна и хороша собой. Великий князь Павел Петрович тоже сиял и не сводил глаз со своей нареченной. Они хотели поскорей стать супругами, что и было назначено учинить по прошествии двух с половиной месяцев.

Записки императрицы:

Еще одна пренеприятнейшая новость от Архангелогородского губернатора генерал-поручика Головцына Егора Андреевича, коий донес в Сенат о появлении разбойничьей шайки. Князь Потемкин доложил, что Князь Волконский отправляет против воровской шайки Рязанский полк.

Подан мне такожде от Сената доклад по делу – генерал-аншефа, генерал-губернатора Белорусской и Смоленской губерний Глебова Александра Ивановича в связи с крупными хищениями, выявленными в московской конторе. Велела фельдмаршалу князю Александру Михайловичу Голицыну повидать Глебова и передать ему мою волю об отставке и наряжении следствия.

Готовимся к свадьбе Великого князя. Мне по душе сия немецкая принцесса.

* * *

В середине августа, ровно через четыре месяца после смерти первой жены, совершилось миропомазание новой невесты Великого князя, Доротеи, и она приняла имя Марии Федоровны. На следующий же день их обручили. Седьмого октября произошло их бракосочетание в Казанском соборе в Санкт-Петербурге. Венчал их архиепископ Покровский и Рижский Иннокентий. Во время шествия в церковь по правую сторону Ее Императорского Величества немного впереди шел Ее Императорского Величества генерал-аншеф Его Светлость Князь Григорий Александрович Потемкин, а по левую обер-шталмейстер граф Лев Александрович Нарышкин. Подле Ее Императорского Величества, немного уступая назад, соизволили идти Их Императорские Высочества. Князь Григорий Орлов и Иван Бецкой, как холостые мужчины, держали короны над Великим князем и Княжной во время венчания. Граф Никита Панин, по желанию императрицы, лишенный оной привилегии, вестимо, был тем весьма обижен.

Кортеж с императрицей и их Высочеств появился у церкви через час после того, как пушечная пальба известила о начале сего события. Духовенство встретило их у входа. Их Высочества, приблизившись к алтарю, стали читать молитвы. Бецкой держал корону над Марией Федоровной, рука его мелко дрожала на протяжении всего венчания, но он не менял руку, как это часто делал могучий Орлов, видимо от волнения. Екатерина, обратив на то внимание, догадывалась – он думал: отчего вместо оного цесаревича не стоит его сын Алексей Бобринский.

Засим был обед в галерее. Узкие столы были накрыты под апельсиновыми деревьями, весьма украсившие галерею. Императрица сидела под балдахином между сыном и невесткой. За ее спиной стояли два брата Нарышкина – Александр и Лев, обер-шенк и обер-шталмейстер. Екатерина Алексеевна посадила князей Орлова и Потемкина напротив себя, и весь званный обед любезно разговаривала с ними. Завадовский отчего-то отсутствовал, говорили: сказался больным. Пили за здоровье Высочеств, иностранных послов, кои, услышав сей тост, все встали. Балконы, там, где находились музыканты, были забиты зрителями, и музыка заглушалась общим шумом.

На удивление, назначений на новые чины в сей день не было. Однако, объявили, кто поедет сообщить о Высочайшем браке: граф Румянцев – в Вену, Камер-юнкер князь Куракин – в Стокгольм, Камер-юнкер и директор академии наук Домашнев – в Берлин, в Штутгарт – Иван Рахманов. В тот день самая красивая иллюминация была у графини Брюс, а самая богатая – у австрийского дипломата генерал-майора князя Лобковича.

Завершилась свадьба пышным балом, а после него все отправились смотреть апартаменты их высочеств, которые нашли меблированными богато и со вкусом.

На следующий день был назначен народный праздник на дворцовой площади, которая вмещала до тридцати тысяч человек. Предполагалось поместить на помосте для народа целого жареного быка. Однако на сей раз все торжества, предпринятые в связи с Великокняжеской свадьбой, были заметно скромнее.

* * *

В день свадьбы Великого князя барон Фон Визин и граф Никита Панин наблюдали некоторое время за действом на дворцовой площади из окна канцелярии графа. Стоял жаркий солнечный день, серо-голубое небо слепило. Бабы-крестьянки делали из косынок козырьки, вытянув их надо лбом, мужики натягивали свои картузы так, дабы закрыть пол лица. Посередине огромной площади был устроен квадратный, деревянный помост, возвышавшийся на несколько ступенек. На помосте лежал жареный бык, покрытый красным сукном, из которого торчали голова и рога животного. Кругом стоял народ, сдерживаемый гвардейцами, которые кнутами отгоняли особенно нетерпеливых смельчаков. По бокам помоста, были устроены два фонтана, в виде сосудов, из которых лилось вино и кислые щи. Бессчетное количество людей в самых пестрых одеяниях колыхались на площади. От громких разговоров и криков стоял общий гул. По сигналу, данному выстрелом из пушки, народ кинулся к жареному быку.

Понаблюдав с минуту всю картину, Фон Визин в раздражении, изразился:

– Вот посмотришь на таковое собрание и можливо подумать, что русские есть варварский и дикий народ!

– Отчего же варварский? – небрежно испросил Панин. – Ведь главный мотив здесь не обжорство, а желание захватить рогатую голову животного.

– Ведаю, что, принесший голову быка во дворец, получает сто рублев, за свою силу и ловкость. Зрите, граф, – около сей головы сотни людей! Что они учиняют? – взволнованно вопрошал Фон Визин. – Толкают, топчут друг друга, дабы отбить добычу. В конце концов, колико из них получат сии сто рублев и поделят меж собой, неведомо.

Панин, продолжая наблюдать стычки и людское волнение, удрученно молвил:

– Я сам не люблю, мой друг, таких диких и варварских зрелищ, в которых ярче всего выступает самая отталкивающая жадность. Характер народа отражается на его развлечениях.

Фон Визин горячо подхватил критику своего начальника:

– В русских обычаях нет и следа древнего благородства. Наши древние обычаи получили свое начало или из религиозного культа галлов, или из доблести древнего Рима, или… даже не знаю из чего.

Граф Панин возразил:

– Ну, друг мой, что вы хотите: русский народ не имел счастья внедриться в другой, более цивилизованный мир, как случилось с французами, немцами, поляками и другими. Русский народ рос от всех в стороне, вполне самобытно. Он не вышел, подобно европейцам, из своих скал и лесов для того, чтобы сесть на готовую уже цивилизацию. Рост и победы его совершались токмо на счет ближайших соседей, таких же диких, как он сам.

Панин, побарабанив пальцами по стеклу, сказал в заключение:

– Так что, что уж тут сравнивать?

Фон Визин, наморщив лоб и сузив близорукие глаза, как не пытался, не мог найти слов, дабы ему возразить.

Записки императрицы:

Думаю, Никита Панин особливо понял свою потерю, когда, по моему указанию, венцы во время венчания Павла Петровича держали его противники – князь Григорий Орлов и Иван Бецкой. Последнее время, партия Паниных крайне выводила меня из терпения, понеже Петр Панин, обиженный за якобы недооценку своих заслуг, собирает вокруг себя недовольных. Братья Панины, обожая Павла Петровича, желают показать всем, что их партия имеет немалый вес. К ним примыкают двоюродные братья, тезки – фельдмаршал Александр Михайлович Голицын и вице-канцлер Голицын Александр Михайлович.

* * *

– Как тебе, Левушка, моя новая невестка? Что говорят об ней люди? – ласково вопрошала императрица графа Нарышкина, сидя рядом с графом Петром Завадовским на диване в своем кабинете.

– Она – сама лепота, государыня, – подобострастно и, как всегда, с долей иронии высказал свое мнение обер-шталмейстер. – Сказывают, при встрече, она кинулась вам в ноги, государыня…

– Так оно и было, – смеясь, заметил Завадовский.

– Выглядело оное весьма нелепо. Я приказала скорее закрыть все двери, чтоб никто не видел ее унижения, – оправдывала Екатерина искреннее движение души молодой невестки. – Видимо, мать ее так научила. Но мне сей ее поступок не был противен, – отметила она тоже с некоторой иронией.

Нарышкин согласно кивнул:

– Да и хороша она, на мой взгляд, цвет лица здоровый: кровь с молоком!

– Велика она, правда, не в меру, как изволил заметить барон Гримм, – Павел Петрович гораздо ниже ее ростом. А лицо красивое, я уже приказала Ролэну написать ее портрет.

– Сказывают, принцесса, была весьма любезна со всеми на первом приеме. Настойчиво изучает русский язык, – напомнил государыне Завадовский.

– Сие весьма похвально! – отозвался Нарышкин. – Хорошо помню с каким усердием в первый год вашего приезда в Петербург, Вы, Ваше Величество, упражнялись русским языком.

– О, да! Учила его день и ночь, – призналась государыня. – Те занятия чуть было не свели меня в могилу.

– И ведь выучили! Все не уставали восторгаться вашими успехами. И первый – я!

– Ты же всегда был моим верным другом и радовался, да и потворствовал всем моим успехам, – отозвалась Екатерина, бросив на графа благодарный взгляд, и перевела разговор на другую материю. – Ну, а каковые новости при моем дворе, Левушка?

Лев Александрович посерьезнев, ответствовал:

– Уж долгое время ходит молва, что у Андрея Разумовского был апоплексический удар, и у него повело челюсть набок. Другие утверждают – Андрей Разумовский умер, не доехав до отца.

Императрица заломила бровь, сделав недоуменное лицо:

– Враки все это! Здоровый парень, не можно, чтобы у него лицо перекосило, тем паче совсем умер! С чего бы?

Обер-шталмейстер с иронией изогнул улыбчивые губы:

– Знать, чувствует себя отменно виноватым, – объяснил он.

– В таком случае, что сказать? «По привету – ответ, по заслугам почет’’… Худо дело с ним… Весьма чувствительным оказался… Что еще?

– Сказывают, на днях приедут Захар Чернышев и Репнин, оба – претенденты, якобы, на пост президента Военной коллегии.

Екатерина усмехнулась.

– Поставлю их уж обоих, глядишь, наша армия везде преуспеет. Хотя, удача на стороне смелого.

Она слегка вздохнула и продолжила:

– Впереди суетная неделя: завтра будет концерт у принцессы Вюртембергской, послезавтра – парадный бал, в пятницу – спектакль. В субботу – эрмитажный вечер, в воскресенье – куртаг и маскерад, – Екатерина паки вздохнула. – Мой сын не отходит от своей жены, вид у него стал самодовольный, уверенный.

Граф Нарышкин, нервно постучав пальцами по столу, выразил свое предположение:

– После того урока с другом Разумовским, боюсь, как бы Павел Петрович не стал подозрителен ко всем.

– И тем накличет неприязнь к себе, – отозвалась беспристрастно императрица.

– Похоже на то, Ваше Величество.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна была обеспокоена событиями в Крыму, где происходили волнения в связи с тем, что Девлет-Гирей никак не хотел распрощаться со своей властью. В начале весны его младший брат, Шагин-Гирей, при поддержке русской армии, высадился в Крыму. В середине генваря вместо заболевшего Прозоровского, по рекомендации графа Потемкина, генерал Александр Суворов вступил в командование Крымским корпусом. В ноябре русские войска двинулись к Перекопу. Турция всеми способами пыталась сохранить своего ставленника Девлет-Гирея и грозила военным вмешательством в конфликт, но не хотела ради него рисковать, понеже Европейские державы, в том числе и ее союзник Франция, были заняты событиями в колониях Великобритании: бывшие английские колонии в Северной Америке провозгласили себя независимыми. Стало быть, помощи Турция от них не дождалась бы.

Англия тщилась силой подавить непокорных, взывая через своего посла в России к помощи русских солдат. В военный конфликт на стороне Северо-Американских Соединенных Штатов вступили, окроме Франции, Испания и Голландия.

Используя удобный момент, когда Европе было не до Крыма, Александр Суворов, маневрируя своими войсками под Бахчисараем, рассеял огромные скопища сторонников турецкого ставленника Девлет-Гирея. Вскоре под прикрытием русских войск Шагин-Гирей, избранный ногайцами ханом, двинулся на Тамань, готовясь к высадке в Крыму. Через две недели Диван в Бахчисарае признал ханом Шагин-Гирея. Девлет скрылся на турецком судне.

Главнокомандующий Петр Румянцев поздравил нового хана с избранием и сообщил о мерах, предпринимаемых ради его безопасности в Крыму и на Кубани. Постоянным сопровождающим его лицом, защищающим его интересы, и личным переводчиком был приставлен генерал Константинов. Императрица и Потемкин внимательно следили за событиями в Крыму.

* * *

Екатерина ведала, что граф Кирилл Григорьевич, уехав в родные пенаты, расплатившись с долгами, довольно скоро привел дела свои в примерное положение. Имения его не токмо не умалились, но были еще приумножены. Разумовский и прежде говорил, что не число душ, но прилежное внимание за экономиею и умеренная жизнь умножает имение. Он разделил между пятью сыновьями и четырьмя дочерьми тридцать две тысячи крепостных душ.

Ведала такожде императрица, что в Малороссии граф Разумовский встретился с большими переменами: ему приходилось играть не первую роль, как прежде. Отношения его с главным правителем Малороссии, графом Петром Румянцевым, были натянутые и даже вначале враждебные. Сей факт никого не удивлял: граф Румянцев был редким скандалистом. Государыне также было известно, что главным истцом против него был Иван Скоропадский, прежде исполнявший все его приказания. Но в спорных делах своих Разумовский обращается за защитою не к ней, а к приятелю, князю Потемкину. Она знала, граф Кирилл Григорьевич делал оное, как и прежде, из скромности, почитая для себя не возможным беспокоить ее, свою императрицу.

Екатерина помнила, как лет десять назад испросила его, почему в пору, когда она была еще Великой княгиней, он, преодолевая немалое расстояние, приезжал в Петергоф или Ориенбаум, навестить ее и ее маленький круг друзей. Ответ графа поразил ее: он поведал, что учинять оное его заставляла любовь к ней. А ведь она даже не догадывалась об его чувствах. Как ей не ценить таковое отношение к ней оного поклонника! Получая ежегодно на Новый год золоченый поднос с фруктами, она почти не сумневалась, что оное от графа Разумовского или, на крайний случай – от графа Строганова. Для себя она решила, что не подвергнет опале любимого сына Разумовского, Андрея Кирилловича. Бог с ними! Пусть и Разумовский и Панин работают на благо Отечества: много чести показать, что она ими недовольна, а, следовательно, все они для нее в опале. Лучше она сделает вид, что их возня ее никак не задевает. Но доверять, естественно, она им более не станет. Пусть их не обижаются! Ей жаль токмо графа Кирилла Григорьевича, коий, как ей донесли, страшно переживает из-за своего любимого сына.

А французы как были ей враждебны, так и остаются оными. Вот так, господин де Корберон, верный дружок Андрея… Впрочем, опала для сына любезного ей графа Кирилла Григорьевича самая незначительная: с паршивой овцы хоть клок шерсти. Она сумеет его использовать во благо отечества, отправив его подальше от Петербурга. В ее планах послать умелого соблазнителя в Неаполь послом, пусть очарует королеву, дабы она стала доброжелателем России.

* * *

При дворе проводился новогодний маскерад, и, хотя немного хворая, Екатерина все-таки позволила себе немного по присутствовать на балу. Собралось масса народу, чтобы посмотреть испанскую кадриль из двенадцати пар. Все были одеты в белое с голубым. Просмотрев танцы, императрица не села на сей раз играть в карты, но все время проговорила со Львом Нарышкиным и Федором Барятинским, кои стояли у ее тронного кресла, докладывая ей последние слухи и пересуды.

Глядя на танцующих, Левушка говорил, как всегда, с некоторой насмешкой:

– Вчерась, датский посланник Асфельд дал обед и бал. Де Корберон сказывал, хозяин сего посольства, господин Асфельд так скуп, что после обеда непременно подсчитает колико осталось вина.

Екатерина, подняла брови. Граф Нарышкин утвердительно кивнул:

– Ничего удивительно: получая двадцать пять тысяч в год, он сам ходит на рынок за мясом.

Язвительно улыбнувшись, Екатерина молвила:

– С чего тут, граф, удивляться, коли датчане доподлинно, как и французы, прижимистый народ? И вовсе оное не удивительно! Вот то, что наш тобольский губернатор Чичерин совершает всяческие ужасные вещи, что его бы следовало казнить, вот оное – да, страх Божий. Или вашего однофамильца Нарышкина из Сибири за проделки пришлось посадить пока в монастырь, но, видимо, придется отправить по Государевой дороге, куда подальше в острог.

Теперь брови на лоб поползли у Нарышкина.

– Что за Нарышкин? Отколь он взялся? – воскликнул он в полголоса в превеликом удивлении.

Екатерина слегка пожала плечи.

– Откуда-то взялся, Левушка. Забудь, он тебя не касается! Давай переменим материю.

Барятинский, сразу встрепенувшись, коснулся более приятных вещей:

– Ваше Величество, вы, сказывают, преподнесли вчерась прекрасные подарки артистам итальянской оперы: мужчины, слыхал, получили золотые табакерки, а Бонафини – бриллиантовую брошь.

Екатерина повернула к нему веселые глаза:

– А Гримм получил табакерку с моим портретом, и директор университета Домашнев – пять тысяч рублев и тысячу прибавки в жаловании и табакерку в две с половиной тысяч рублев.

Граф Нарышкин сделал нарочитую завистливую мину, дескать, почему его не было среди счастливцев. Екатерина, насмешливо глянув на него, отвернулась и увидела генерала Бауэра среди гостей, коий, подружившись с де Корбероном, благодаря его рекомендации, намеревался перейти на службу французскую. Выяснилось оное из незашифрованного письма де Верженна. Императрица, показав глазами на полу – опального генерала, спросила обер-шталмейстера:

– Что генерал Бауэр? Все такожде следует своим глупым намерениям служить королю Людовику?

– Государыня, ужели вы не знаете? Граф Потемкин, прознав про то, сказал свое горячее слово оному Бауэру, и тот уж и мыслить про то забыл.

Екатерина удовлетворенно одарила Нарышкина совершенно милостивым взглядом.

– Что еще знатного преподнес нам сей француз, де Корберон? – спросила она, разглаживая глазетовый манжет на рукаве своего серебристого одеяния.

– Мыслю, ничего особливого. Я ездил с ним, с Асфельдом и Нолькеном на санях на фарфоровый завод. Осмотрели там же – рисовальную школу. Де Корберону любопытны были мужицкие дети и их чистенькие спаленки. Служитель тамошний показал нам и залу, где они обедают и работают.

– Ну и как де Корберон?

Нарышкин, усмехнувшись, ответил:

– На удивление, ему понравилось, особливо, что, по рекомендации их главного попечителя, Ивана Бецкого, дети разыгрывают у себя в школе пиесы.

– Небось, у них таких школ и близко нет, – заметила довольная Екатерина. – Пусть учатся у нас. Ты же знаешь, Левушка: «кто завидует, тот страдает», – молвила она с улыбкой и перешла на другую материю:

– Слыхала, кстати, де Корберон переехал или собирается переезжать?

– Да, надоело ему соседство Орловых на Мойке, он переезжает на Галерную.

– Вот как! Не худо придумал: Орловы ему не угодили! Куда бы мне тогда съехать от сих братцев? – молвила она тихо, опустив лицо. Нарышкин молчал, не зная, что сказалть.

– И это все, что ты имеешь мне сказать о французском шалопае, Левушка? – подняла на него глаза Императрица.

– Все, Ваше Величество, окроме еще одного его изражения, дескать, у России есть академии, но нет академиков, есть фабрики, но нет хороших фабрикантов.

Екатерина бросила на де Корберона, весело смеющегося в тот момент в компании молодых повес, скептический взгляд, но тут же отвела глаза.

– Что ж, можливо, он и прав, но сие положение весьма скоро исправится, пусть сей молодец не беспокоится. Не сумлеваюсь, мы его Францию далеко опередим. Чаю, не все такового мнения о наших университетах. Что говорят Кауниц и Лобкович, к примеру?

– Об том пока не ведаю, государыня-матушка. Мыслю, ничего худого они не осмелятся сказать.

Екатерина отпустила графа Нарышкина и кивнула одной из фрейлин. Сразу же к ней прямой и легкой походкой подошла красавица Александра Васильевна Энгельгардт.

* * *

Весь февраль Потемкин был при дворе, на глазах императрицы, но с начала апреля до самой Пасхи находился в разъездах по делам Военной коллегии. В его отстутствие, Екатерина, в который раз прочувствовала, колико глубока ее привязанность к князю Григорию. Его отсутствие она ощущала кожей, и ей было оттого весьма неспокойно. Постоянная его занятость удручала ее, и она колико раз посылала ему письма, указывая, что ему нужон отдых. Любимый муж всегда был в ее мыслях, и ей было больно осознавать, что он далеко не всегда помнит ее. Приближалась Пасха, стало быть, он обязательно должон был появиться с подарком и поздравлениями, чего она с нетерпением ждала. Но перед самой Пасхой она получила письмо с поздравлением от князя Потемкина, где он сожалел, что не может самолично принесть ей поздравление с принятием Святого причастия. Князь желал ей бессчетные лета и непрерывно совершенное удовольствие, а ему токмо ее милость.

Весьма опечалившись, все же Екатерина ответила благодарностью, указав на то, что в их отношениях «рука руку моет». В душе ругая его, что он изыскивает всякие причины не появиться перед ней, не потому что не хочет видеть ее, а дабы помучить лишний раз. Оные его методы она знала, как два плюс два – четыре. Сей человек никак не мог понять, что все его выпады никак не смогут убить ее любовь к нему, зато дают повод его врагам, таковым, как Орловым и Паниным продолжать с новой силой строить свои плутни и козни, о коих Потемкин прекрасно знал, но ей никогда не называл имена своих врагов. Екатерина сама знала, кого надобно приструнить. Совсем недавно она узнала, что Завадовский, страшно ревнуя ее к Потемкину, удумал стать сообщником Орловых. Чего не хватало! Естьли так дело и дальше пойдет, придется ей, без сожаления, расстаться с Петром Васильевичем…

Она положила, на сей раз, послать Бецкого и вице-канцлера, графа Остермана говорить с Паниным, дабы все недруги оставили свои происки противу Потемкина. Особливо она надеялась на графа Остермана, коий три года назад, по приезде из Стокгольма, где несколько лет находился на дипломатической работе, именно при поддержке Потемкина был назначен вице-канцлером. Остерман особой роли в политических играх при дворе не играл, но, по крайней мере, выступить на стороне своего благодетеля был в состоянии.

К радости Императрицы, Потемкин приехал в самый день Пасхи. Как положено, трижды расцеловал государыню, обдав ее пахучим парфюмом. Она просидела с ним в своем кабинете допоздна, обсуждая насущные вопросы. Потемкин остался с ней ночевать. Завадовский узнал о том. Сцена ревности была ужасающей: не сумев сдержать слезы, с убитым видом, ничего не говоря, он предстал пред ней на мгновение и исчез.

Служили обедню в полночь. Екатерина, украшенная жемчугами с брильянтами, одетая в роскошное, полупрозрачное на чехле голубое платье, слушала ее в придворной церкви. Вокруг нее стояли вельможи все в парадных мундирах, дамы в роскошных нарядах. Рядом с ней стоял разодетый в синем с белой отделкой, бархатном, усыпанном бриллиантами камзоле Григорий Потемкин. Завадовский не появлялся. После почти трехчасовой службы, все, восклицая «Христос Воскресе!» троекратно целовались. Ко всему, в оный день, Екатерина, как всегда, целовалась со всеми часовыми, встречающимися на пути, что явно раздражало, рядом идущего Григория Потемкина. Екатерине с трудом удалось растопить его холодный взгляд, после того, как они разговелись, причем Григорий Александрович безжалостно побил все находившиеся в корзине крашеные яйца.

* * *

В воскресенье князь Потемкин был среди придворных на балу в Петергофе. В тот день императрице было представлено много французов, особливо моряков, пришедших в столицу на корабле «Тампона». Императрице понравился особливо один, по имени Маркери, державшийся достойно. Оказалось, что он, к тому же, хороший танцор. Она пригласила французов на бал при дворе в будущую среду. Бал был показателен множеством прекрасных танцоров и танцовщиц, среди них и тот же самый Маркери. Граф Иван Чернышев каким-то образом узнал, что среди них есть еще один прекрасный танцор по имени Вассэ. По просьбе присутствующих сей Вассэ станцевал менуэт и контрданс, сорвав бурные аплодисменты. Но Иван Чернышев, немедля, снова обратился к императрице с просьбой позволить исполнить оные танцы теперь русскому танцору. Им оказался младший Миних, внук знаменитого фельдмаршала, первого из русских главнокомандующих, сумевший одержать победу над турками еще тридцать лет назад. Высокий и статный танцор показал таковое мастерство и мужественную грацию, что сорвал паче рукоплесканий.

Сияя радостью, красавец Антон Миних воскликнул: «Я отомстил за честь России!», что было явным целебным бальзамом для улыбающейся императрицы. Она подозвала обоих танцоров и милостиво с ними поговорила.

Государыня по-новому посмотрела на потомка фельдмаршала Христофора Антоновича Миниха и сына президента Коммерц-коллегии – Сергея Миниха. Недолго поговорив и отпустив танцоров, она спросила, слегка повернув голову к обер-шталмейстеру Нарышкину:

– О чем судачат, Левушка? Здесь много французов, кои любят посплетничать.

Нарышкин и бровью не повел, тут же приступил излагать:

– Они сказывают, Ваше Величество, что фаворит у вас тот же, Завадовский Петр Васильевич, что он в силе, понеже держится Орловых, коих вы почитаете. Знают, что вы вызвали в столицу Архарова, полицмейстера из Москвы, что он входит в фавор. Говорят, что влияние мадам Брюс как будто падает, что американские дела становятся интересными для Европы и беспокоятся: как бы бунтарский пожар не перекинулся из Нового Света в Старый, и что императрица посылает в помощь англичанам десять кораблей.

При известии о десяти кораблях Екатерина саркастически улыбнулась. Обер-шталмейстер замедлил свою быструю речь, нахмурив лоб, вспоминал, что еще доложить государыне. Екатерина ласково-выжидающе смотрела на него. Нарышкин продолжил:

– Что князь Потемкин увлечен своей племянницей, вашей фрейлиной, Варварой Васильевной.

– Мог бы и не говорить мне об оном, граф!

Нарышкин сделал скептическое лицо:

– Матушка, Екатерина Алексеевна, я ж не ведаю, знаете ли об том, али нет.

– Теперь ведаешь, что знаю, Левушка. Молви, что другое новое, дружище.

Екатерина нервно разгляживала ленту на плече.

Граф, повел глазами, дескать: хорошо, будет ведать теперь.

– Сказывают такожде, причем настойчиво сказывают, – продолжил он, – о возможной отставке мадам Ляфон, понеже в Смольном монастыре нет порядку надлежащего. Гуляют такожде слухи, что вскорости приедет фельдмаршал князь Николай Васильевич Репнин, и он займет место Потемкина в Военной коллегии.

Екатерина в недоумении подняла брови.

– Вместо Потемкина? Ну, это уж слишком! – промолвила она с презрением. – Как, однако, слухи лживы бывают, Левушка! – сказала она недовольным тоном и, оставив своего верного друга, быстро поднялась к своему тронному креслу.

Она вспомнила чей-то донос, в коем недоброжелатели Потемкина, стараясь обострить отношения промеж ним и ею, распускали слухи о непорядках в одном из самых заслуженных полков гвардии. Вестимо, Потемкин за множеством обязанностей не мог уделять полку должного внимания! Преображенцами, фактически, командовал премьер-майор лейб-гвардии Преображенского полка Федор Матвеевич Толстой, коий, конечно, не мог вполне заменить графа Потемкина… и с оным надобно мириться не токмо ей, но и всем недоброжелателям. Она поискала глазами князя Потемкина, но наткнулась на Петра Завадовского. Вон он, стоит в кругу вельмож, разговаривает с Безбородко, беспрестанно, тайно бросая на нее взгляды. Екатерина издалека улыбнулась ему, испорченное настроение немного улучшилось.

Записки императрицы:

Больше месяца назад, 10-го марта 1777 Шагин-Гирей высадился в Крыму. Диван в Бахчисарае признал ханом Шагин-Гирея. Его брат Девлет бежал из Крыма. Князь Прозоровский вместе с депешами, прислал восточный убор, который решено поместить в китайских домиках в Ораниенбауме.

* * *

Екатерина думала о несчастном Завадовском, коий стал ее фаворитом и делил ложе с ней, в то время как Потемкин оставался в ее душе, оставаясь ее супругом, другом и первым государственным лицом. Она еще раз взглянула на Петра Васильевича. Каждый раз, начиная новые отношения, она надеялась, что теперь обрела счастье навсегда. Петр Завадовский был ей по душе, тем паче, естьли учесть, как он ее безмерно любит. Но она не может любить сего достойного человека, понеже сердце она, кажется, навсегда отдала венчанному мужу. Может статься, Светлейший князь так себе и позволяет над ней издеваться, так несносно обходиться, понеже глубоко уверен в ее непреходящей любви? Екатерина, едва заметно, вздохнула. Что ж, теперь, видимо, семья ее будет состоять из троих: Потемкин незримо – третий, хочет того Петр Васильевич или нет. Она редко прерывала отношения по собственной воле. Салтыкова и Понятовского у нее отобрали. Орлов ей изменял, и даже Потемкин удалился от нее, скорее всего, желая того, судя по его несносному вызывающему поведению. Доподлинно, ни одна царица не терпела толико выходок своего фаворита, колико пришлось ей перетерпеть!

Екатерина паки случайно поймала взгляд графа Завадовского. Опустив глаза, Екатерина паки тихо вздохнула. Она понимала, что присутствие Потемкина делало положение графа Петра Васильевича унизительным, понеже он не имел ни возможности, ни права препятствовать близости Светлейшего с ней, императрицей. Екатерина предвидела все сложности, кои будут возникать в будущем при таком раскладе отношений, но отказаться от князя она не имела силы духа.

Петруша, ровесник князя Григория, благоговея пред ней, искренне ее любил, она же относилась к нему в каковой-то степени покровительственно. И он, такой ранимый, принимал оное, без всякого возмущения. Не то было бы с князем! Покровительствовал он, а не она. И не инако!

Потемкин жаждал простора и свободного времени, в то время как Завадовский хотел находиться при ней неотлучно, и ей приходилось объяснять ему: «время принадлежит не мне, но империи».

Вестимо, Петр хоть и красавец, но не таковой сердцеед, как Светлейший. Екатерина полагала, что новый фаворит имел меньше любовного опыта, чем Потемкин, и поелику так безоглядно влюбился, он называет ее нежно «Катюша» или «Катя», а не «Матушка» и «Всемилостивейшая Государыня», как чаще всего звал ее Потемкин. Завадовский постоянного находился в напряжении, понимая, что вокруг него плетутся интриги, желая отобрать у него его любимую. Екатерина постоянно заверяла его в своих чувствах, но, несмотря на оное, он не мог быть спокойным, чувствуя, как за ним постоянно следят. Екатерина, имея опыт отношений с неуемным Потемкиным, не могла понять его неуверенного состояния. Ему же было не по себе, что его Катенька после ссоры с ним прибегала к помощи Светлейшего князя для того, чтоб он их примирил.

«Нужно нам обоим восстановление душевного покоя! – писала она. – Я наравне с тобою три месяца стражду, мучусь… Князю Григорию говорить буду».

Естественно, разговаривать с Потемкиным Завадовскому хотелось менее всего, но приходилось. Присутствие князя, не ложно угнетало, и Завадовский старался избегать его. Не удивительно, что императрица пеняла ему:

«Я не понимаю, почему на меня не можешь возреть без слез».

Заплачешь тут, когда Катенька присылает тебе записку идти с поздравлениями к Потемкину, понеже он, к примеру, получил титул князя. Вот ее записка на сей счет:

«Буде ты пошел новую Светлость поздравить, Светлость примет ласково. Буде запресся, ни я, никто не привыкнет тебя видеть».

Кому понравится таковой тон ее указания! Или – хуже не придумаешь: Потемкин, вспылив, ворвался к ним в комнаты и, требуя отставки Завадовского, чем-то запустил в Екатерину. Причиной же послужило то, что Петр Васильевич был в дружественных отношениях с Семеном Воронцовым, коего не терпел Потемкин. Что можливо было впредь ожидать от оной Светлости? Во всяком случае, предвидеть оное не было возможности.

* * *

Перекусихина, Протасова и молодые фрейлины, во главе с гофмейстериной баронессой Мальтиц, обсуждали попеременно то праздничный обед, прием и целование руки императрицы в день ее рождения, то новые назначения, то не законную женитьбу Григория Григорьевича Орлова на молодой красавице, двоюродной сестре Екатерине Зиновьевой.

– Сенат не разрешит сей брак! – говорила обиженно Протасова, сама давно тайно влюбленная в своего двоюродного брата.

Перекусихина, не знавшая о сей тайне, возразила:

– Государыня не допустит сего несчастья для князя Орлова. Она не позволит расторгнуть венчание.

– Сказывают, жена его уже в тягости, – заметила молоденькая красавица Варвара Энгельгарт.

Протасова, не желая, чтобы трепали имя ее кузена и, дабы перевести разговор вдруг брякнула:

– Умер граф Петр Андреевич Ефимовский, и его две дочери не получили наследство, понеже, освобожденная ими крестьянка, доказала, что у нее сын от Ефимовского.

Баронесса Мальтиц покачала головой:

– Бедные графинюшки, они, вестимо, не ожидали себе таковой судьбы.

Перекусихина, вздохнув, молвила:

– Весьма, весьма сожалительно!

Фрейлина Александра Энгельгарт, выглянув в окно, воскликнула:

– Наконец-то зима, кажись, к концу идет!

Фрейлина Каменская подхватила:

– Да, дождались вскрытия Невы!

Хорошенькая фрейлина Варвара Васильевна Энгельгардт, играя своим глазетовым шарфом, переглянувшись с сестрой, заявила:

– Наш дядя, князь Григорий Александрович, сказывал, что как Нева вчерась разошлась, комендант крепости, стоящей на том берегу, спустил шлюпку и отправился донести об том императрице. Во время его переезда с крепости стреляли пушки. Комендант получил тысячу за доклад.

– А это правда, голубушка, что ваш дядюшка, князь Потемкин, собирается учредить в столице и других городах школы для солдатский детей, для подготовки образованных унтер-офицеров? – полюбопытствовала баронесса Мальтиц.

Варвара Васильевна повела глазами в сторону Александры Васильевны, затем, пожав узкими плечиками, ответствовала:

– Сожалительно, но об том, не ведаю, – но, подумав с секунду, она вдруг оживилась. – Зато ведаю, что императрица и дядюшка ждут шведского короля.

Мальтиц кивнула:

– Сказывают императрица не довольна, понеже сие влечет расходы. К нему уже назначили двух камергеров.

Варвара округлила глаза:

– И вот что любопытно: шведский король Густав путешествует инкогнито!

– Любопытнее другое, – заявила Протасова, – связь Нелединской с Репниным кончилась. Сказывают, она в тягости от него.

Все в великом удивлении переглянулись:

– Господи, спаси и помилуй, – перекрестилась Перекусихина, – совсем люди стыд потеряли! Как же на оное посмотрит ее муж?

– Полагаю, он не удивится… Князь Нелединский – Мелецкий лучше других знает об приключениях своей легкомысленной жены, – заметила баронесса.

* * *

И года не прошло, как Екатерина вдруг заметила невеселый настрой Завадовского. Опричь того, ей вовсе не нравилось, что он якшался с кланом Орловых и с желанием упражнялся вместе с ними, дабы подмочить репутацию Светлейшего князя, коий, узнав об том, категорически настаивал на смещении оного фаворита. Свое шаткое положение Завадовский почувствовал не сразу, а поняв ситуацию, обиженно стал говорить среди друзей и приятелей о своем отъезде или отставке. Но сам поговорить с императрицей не решался, надеясь, что все само как-нибудь уладится. Поелику, он передал свое невольное желание через Григория Орлова, надеясь, что Екатерина все-таки не захочет терять его.

В мае, когда природа цвела и пахла, люди радовались солнцу и хорошей, теплой погоде, произошло их письменное объяснение. Она писала ему:

«Мне князь Ор. сказал, что ты желаешь ехать, и на сие я соглашаюсь. После обеда, буде будешь кушать, я могу с тобою увидеться».

Между ними произошел тяжелый разговор – естественно, переданный государыней Потемкину в подробностях:

«Я посылала к нему и спросила, имеет ли он, что со мною говорить? На что он мне сказал, что, как он мне вчерась говорил, угодно ли мне будет, естьли кого выберет».

Екатерина разрешила фавориту выбрать посредника для переговоров об условиях его отставки. Об оном факте она спокойно довела до сведения Светлейшего:

«Выбрал графа Кирилла Григорьевича Разумовского. Сие говорил сквозь слезы, прося при том, чтоб не лишен был ко мне входить, на что я согласилась. Потом со многими поклонами просил еще не лишать его милости моей (и устроить его судьбу) На то и на другое я ответствовала, что его прозьбы справедливы и чтоб надеялся иметь и то, и другое, за что, поблагодаря, вышел со слезами.

Прощай, милый, занимайся книгами. Оне по твоему росту».

Завадовский был подавлен. Но Екатерина велела ему успокоиться, прекратить глупые выпады в сторону князя Потемкина, и, напротив, наладить с ним отношения, что для Заводовского было особливо тяжко. В начале лета с разбитым сердцем Завадовский уехал на Украину, в подаренное императрицей именье Ляличи.

Князь Потемкин, избавленный от неугодного фаворита, паки пребывал на верху могущества, являя из себя второго человека во всей империи.

* * *

Все ждали приезда шведского короля. Сказывали, что императрица не довольна, понеже сие повлечет немалые расходы. От де Корберона Левушка Нарышкин узнал, что король Густав путешествует инкогнито. Такожде посланник хвастал, что был в гостях у молодого красавца Степана Степановича Апраксина, который кружил головы всем молодым девицам Петербурга.

– Дом его, Лев Александрович, я почитаю подлинным земным раем! – захлебывался от восторга де Корберон. – Граф Степан с сестрой, старой Марией Талызиной, сей чудовищной толстухой, оба, как какие-то волшебники, учиняют его очаровательным! Я был у них и на балах, и на обедах… играх, забавах… Чудо, а не дом, граф! Видел там его старшую сестру Елену Степановну Куракину, она и в старости красива, не то что Мария Степановна! Думаю, вы такожде бывали в их доме…

Нарышкин, хмыкнув, согласно кивнул.

– Бывал и бываю. Знаком с их отцом, покойным генерал-фельдмаршалом Степаном Федоровичем Апраксиным. Он весьма любил и почитал императрицу, тогда еще Великую княгиню.

Де Корберон недоверчиво оглянулся на графа.

– Граф, вы так моложавы, что трудно поверить, что вы знали таковых давно ушедших в мир иной людей.

– Меньше ешьте и больше смейтесь, барон, и будете вечно молодым, – самодовольно заулыбался Нарышкин.

– С сей минуты и начну, граф.

Де Корберон намеренно растянул губы, показал свои ровные крупные зубы и захихикал. Получалось оное у него весьма смешно. Нарышкин смеясь в ответ, спросил:

– Были вчера при дворе в Петергофе?

– В воскресенье? Конечно, был! А что еще делать молодому, неженатому человеку? Дорогой я останавливался обедать у Спиридовых. Давно у них не был, они спрашивали, отчего редко бываю, я сослался на болезнь маркиза.

– Маркиз Жюинье все еще в лихорадке?

– Да, весьма ослаб, и страшно похудел. Болезнь его начинает меня беспокоить. Роджерсон не доволен им, по-видимому, тем более что к болезни примешивается меланхолия; боюсь, чтобы с ним не было то же, что с Лясси.

– Да-а…

– Ну, а потом я поехал в Петергоф, там, на Куртаге было много народа, и царствовала скука, хотя танцовали.

– Ну, а как в день Святого Петра прошел маскерад?

– Сие празднование, граф, стоило посмотреть! Жаль, вас не было. Я был там вместе с Хюттелем, секретарем Прусского Посольства. Мы говорили об алхимии.

– Алхимии?

– Да! Кстати, мы оба страстно желаем работать над нею. Должно быть правда, что хладнокровные люди любят чудеса.

Паки похихикав, оба помолчали.

– Слышал вы переехали с Мойки на Галерную, барон?

Даниэль сделал гримасу:

– Жить рядом с князем Орловым не самое приятное, граф, дело. Шум-гам. А я люблю работать в тишине.

Нарышкин, желая выведать, с кем встречался барон, спросил:

– С кем танцовали?

Де Корберон сделал гримасу:

– Я не хотел танцовать, понеже был в мундире. После куртага, вместе с одним пажом и с моряком, вернулся к Спиридовым. Они думают, что в день приезда шведского короля будет устроено морское празднество. Спиридов пригласил меня, на будущей неделе, на свой корабль, стоящий в Кронштадте; там я уже бывал и осмотрел прекрасное сооружение, начатое царем Петром: канал, выложенный камнем и, идущий из порта, в громадный бассейн. В нем устроено четыре шлюза, для задержания воды.

– Благодаря этому каналу, можно вводить в бассейн военные корабли и там, выпустив воду, оставлять их на сухом месте, для починки и окраски.

– Я изведал, что вода удаляется при помощи пожарного насоса, сделанного в Англии и стоящего семьдесят тысяч рублев, и всякий раз, при действии, пожирающий на три тысячи угля. Весьма сильный насос, он вытягивает в день миллион восемьдесят тысяч бочек воды.

– Молодцы аглицкие ученые! Такие машины учиняют! – заметил Нарышкин, насмешливо поглядывая на де Корберона, ожидая его реакцию. Француз, занятый какими-то мыслями, никак не отреагировал на замечание графа.

Записки императрицы:

Александр Суворов, вступивший в командование Крымским корпусом вместо заболевшего князя Прозоровского сообщает, что Шагин-Гирей, избранный ногайцами ханом, под прикрытием русских войск, готовясь к высадке в Крыму, двинулся на Тамань

* * *

Императрица прекрасно знала, как много учинил Светлейший князь Потемкин для поселения на юг Новороссии раскольников, ушедших когда-то в Польшу, и для возвращения туда тех запорожцев, которые, после упразднения Сечи, ушли в Турцию. По его поручению переговоры с некрасовцами продолжил генерал-поручик Александр Васильевич Суворов.

Некрасовцы, потомки донских казаков, ушедшие вместе со своим атаманом Игнатием Некрасой в Турцию после подавления булавинского мятежа почти семьдесят лет назад, жили на Кубани и за Днестром. Сражались против России в войсках крымского хана. Потемкин представил императрице репорт атамана Войска Донского Алексея Ивановича Иловайского, коий, по поручению князя, вел переговоры с бывшими запорожцами и сообщал, что изменнические некрасовцы ставят условием возвращения в Россию – прощение их предков. Переговоры ни к чему не привели: некрасовцам не понравились условия возвращения, и они ушли еще глубже в турецкие владения. Императрица Екатерина опасалась, не затруднит ли переход некрасовцев положение Шагин-Гирея. Уже было известно, что на пути в Петербург находятся его посланники, кои везут грамоту о «вольном и единовременном избрании» Шагин-Гирея Крымским ханом.

Озабоченный переманиванием сих раскольников в свою вотчину, полупустынную Новороссию, князь Потемкин писал государыне:

«Некрасовцы не принадлежат никак Порте, а естьли б и принадлежали, то принятие их паки в Россию позволительно в замену того, что турки запорожцев почти большее против их число приняли по заключении уже мира. Естьли ж некрасовцы принадлежат Хану, то весьма убедительные резоны есть к склонению самого Хана согласиться на их выход в Россию и Князю Прозоровскому так приняться хорошо, что сам Хан о сем просить будет. Дело сие большой пользы. Не угодно ли будет о сем сделать разсмотрение.

Р_у_к_о_й_ Е_к_а_т_е_р_и_н_ы_II: Понеже в репортах Прозоровского о сем деле упоминается, то при чтении оных в Совете старайтесь вскользь о сем завести разговор, не показывая горячего к сему желания, и повыслушивайте о сем, что разсуждать будут. И буде в пользу, то велите о сем записать в протокол. Новых же хлопот с Портою и чего б Хана дискредитировать могло, отнюдь не желаю завести ради сих людей наипаче».

* * *

Панин докладывал, что аглицкая армия не смогла одолеть сопротивление в своих колониях в Америке. Паче того, десятого мая их Американский Конгресс предложил колониям создать новые правительства взамен королевских чиновников. Американцы провозгласили независимые республики, кои называют штатами. И главное, и наипаче важное – они теперь вырабатывают себе конституцию.

– А как же те, кои выступали за продолжение аглицкого владычества?

– На сей счет, Ваше Величество, имеется ведомость, якобы их разоружают и лишают собственности.

Екатерина озадаченно посмотрела на своего министра. Тот выложил перед ней бумаги с депешами и добавил:

– Ваше Императорское Величество, имеется заглавная ведомость…

Екатерина, оторвавшись от бумаг, с интересом обратила на него глаза.

– Вы имеете в виду экспедицию сэра Кука в Австралию и Полинезию? Уже вернулся в родные пенаты?

– Нет, государыня-матушка, Екатерина Алексеевна, об сем известий не было.

– Что же еще! Знатно! Ну, не томите, докладывайте!

– Несмотря на то, что военные действия еще продолжаются, объявлена Декларация независимости Соединенных Штатов Америки, составленная правоведом Томасом Джефферсоном на принципах верховенства власти народа и естественного равенства людей.

– Джефферсоном? Естественного равенства? Когда же они ее объявили?

– Четвертого июля, сего года, Ваше Императорское Величество.

Екатерина помолчала, затем молвила с иронией:

– Пусть они себе декларируют чего угодно, для нас наипаче главное, чтобы наша «Нейтральная декларация» действовала, как и прежде. Однако, опережают события американцы, ведь неизвестно еще, кто одержит верх в их баталиях, не так ли, граф?

– Вестимо, неизвестно! Однако, известно, что солдаты за свою землю завсегда воюют с большим самопожертвованием, государыня, – прозвучал голос Панина с некоторой долей назидательности.

Екатерина Алексеевна взглянула на него, глазами выражая понимание его мысли.

– Согласна, Никита Иванович! Согласна. Что ж, поживем – увидим.

Учинив свой доклад, степенно подойдя к ручке и раскланявшись, тучный Панин удалился.

Екатерина же еще долго размышляла о событиях в далекой Америке и соседней Европе.

Записки императрицы:

4-го июля 1776 года Декларацией независимости, разработанной по поручению Конгресса его депутатом, адвокатом, Томасом Джефферсоном, провозглашено создание нового независимого государства – Соединенных Штатов Америки. Образованное государство сформировано на принципах верховенства власти народа и естественного равенства людей.

* * *

Несмотря на частые и резкие перемены в приватных отношениях с князем Потемкиным, Екатерина была весьма довольна его работой. Они вместе обсудили перемены, кои надобно внести во флоте, об Адмирале Грейге, коему за отменную службу надобно было вручить ленту Александра Невского. Такожде обсуждали надлежащую сумму денег, чтобы раздать морякам за хорошую службу. Остановились на сумме в триста пятьдесят тысяч рублев. Весьма много помогал ей на ниве государственной работы ее секретарь Александр Андреевич Безбородко.

Не раз императрица помянула Румянцева добрым словом за славные его дела и победы, но более всего она была ему благодарна за одаренного статс-секретаря, Александра Безбородко. То, что он незаменим, она поняла еще в первый месяц его работы, но в дальнейшем ей все более становилось невозможно упражняться текущими государственными делами без его помощи. Открывались его другие необычайные способности. Казалось, ему подвластно все, и не было ему равных и в ведении трудной дипломатической беседы. Он умел обходить все подводные рифы в переговорах с дипломатическим корпусом, так повести дело, чтоб никого не обидеть, не оскорбить. Завершить дело так, что становилось всем понятно, что по-другому быть не должно. Он обладал феноменальной памятью, никогда ничего не забывал. Если государыня Екатерина Алексеевна спрашивала о каком-то документе, он всегда знал где он и под каким нумером значится. А известно: «кто скоро помог, тот дважды помог». Скорость, с коей он делал работу – поражала.

Нравился он ей и по очень важной причине: как мужчина он ее совсем не интересовал. Сей факт более всего укреплял их взаимоотношения и дружбу. Он был для нее Шкуриным государственного масштаба: его глаза всегда были устремлены на нее, и они выражали лишь полное внимание, готовность и желание понять ее с полуслова.

– Отчего ты не женишься, Александр Андреевич? – спросила она его как-то, будучи в хорошем игривом настроении. – Тебе уже за тридцать?

– Тридцать один, Ваше Величество.

– Так разве не пора семью заводить?

– Как вам сказать, Ваше Величество, не нашел еще царицы сердца своего, – ответил тот, улыбаясь, но быстро отвел глаза, как токмо встретился с ее взглядом.

– Так, так… Да что-то тут не так, – наступала она на него. – Так уж и не нашел! Буде пожелаешь, я тебе подберу достойнейшую молодую девушку? Вон колико их у меня незамужних родовитых фрейлин.

Безбородко скромно поднял глаза, так же игриво в тон ей ответил:

– Не достоин я, государыня Екатерина Алексеевна, вашего внимания. Смею вас уверить, не создан я для семейной жизни. Весь поглощен государственными делами, службой Отечеству. Разве токмо, естьли я вам надоел, и вы хотите убрать, куда по далее, со своих глаз.

Екатерина Алексеевна даже вздрогнула от сих слов.

– Побойся Бога, Александр Андреевич! О чем ты говоришь? Ты моя правая рука! Могу ли я ее пожелать ее лишиться? А не хочешь заводить семью – твое дело. Мне и Отечеству нашему даже лучше иметь рядом человека целиком и полностью упражняющегося государственными делами. Одной мне, слабой женщине, сам понимаешь, не справиться со всеми делами.

– О том же и я говорю, государыня-матушка!

Почтительно поцеловав ей руку, он испросил разрешение удалиться: его ожидали документы, которые непременно требовали его подписи нынешним днем, а на дворе уже день шел к закату.

* * *

Через месяц, в благодарность за отказ от Завадовского, князь Потемкин, зная, что окружение императрицы весьма озаботится о замене оного кем-то из своих ставленников, опередив всех, представил ей необычайно видного гусара. Им оказался Семен Зорич. Потемкин помнил его с турецкой войны и знал Семена Гавриловича как храброго воина. Он происходил из семьи сербов, перешедших на русскую службу. В одном из боев, окруженный турками, весь израненный лейб-гусар Зорич, дабы спасти свою жизнь, назвался графом. Обычно турки сразу уничтожали попавших к ним в руки неверных, но офицеров-дворян оставляли для выкупа, поелику, оного пленника с конвоем отослали в Константинополь. Когда обман раскрылся, гусара заключили в тюрьму, где ему пришлось провести четыре года.

По возвращении из плена, был награжден Георгием 4-ой степени. Имея необузданный характер, Зорин написал главе Военной Коллегии, стало быть, графу Григорию Александровичу Потемкину. В письме он просил уравнять себя в чинах с офицерами, ставшими подполковниками за то время, что его держали в плену. Однако, бумаги рассматривались весьма нескоро и, разругавшись со своим начальством, безденежный гусар, поехал к своему приятелю в Санкт-Петербург выправить себе бумаги побыстрее.

По стечению обстоятельств, друг его как раз находился в Царском Селе. Выпив с ним, ему вздумалось побродить в весеннем Царскосельском парке. Засим, приустав и разомлевши, он присел на лавку под буйно цветущим кленом. Он и не заметил, как, пригретый мягким майским солнцем, крепко заснул. Случилось так, что в тот день сама императрица Екатерина Алексеевна, проходившая мимо со своими фрейлинами и собачками, обратила внимание на красивого, спящего гусара. Она бы и не подошла к нему, но удивилась, что его богатырский сон не разбудил даже звонкий лай ее левреток, Лоди и Мими, остановилась около лавки.

– Что-то не припомню, чтоб сей офицер бывал при дворе, – молвила государыня, разглядывая его.

– Да, он изрядно хорош! – тихонько воскликнула Королева, откровенно любуясь его лицом.

– Вы посмотрите, каковые у него длинные черные ресницы! – воскликнула шепотом одна из фрейлин.

Потоптавшись еще некоторое время около него, но не дождавшись, чтоб он воспрял ото сна, процессия двинулась далее. Екатерина оставила при нем пажа, приказав пригласить его к себе к столу сразу после пробуждения.

Проведав об оном «случае», зная красоту и статность сего гусара, Потемкин попросил его к себе в помощники, ссылаясь на изрядный объем работы в Военной коллегии. Через неделю, предполагая, что Екатерина не устоит пред мужественностью и красотой смуглого кучерявого серба, Потемкин хитро писал Екатерине:

«Теперь, усмотря способность и достоинство состоящего в гусарских полках премиер-маиора и кавалера Зорича, всеподданнейше прошу об определении его к помянутой должности, пожаловав ему такую степень, какую Ваше Императорское Величество за благо признать изволите».

Как он и предполагал, резолюцией императрицы к его представлению стало: определить его с чином подполковника.

* * *

Императрица принимала депутацию из Новгорода, в коем вводилась новая форма администрации, и пригласила депутатов к обеду. Новгородский губернатор граф Сиверс, коего Екатерина любила, возразил:

– Но ведь оные господа не очень богатые люди.

– Извините, господин губернатор, – ответствовала императрица, – зато они очень богаты усердием. Знаете же русскую поговорку: «Не суди о людях по их наружности».

Сей прекрасный ответ императрицы вызвал слезы у депутатов, окружающие тоже умилились вместе с ними. Екатерина побеседовала с некоторыми новгородцами, и каждый из них восхвалял своего губернатора Сиверса кто, как мог. И доподлинно, после его предшественника Степана Федоровича Ушакова, губерния была в запустении и, благодаря деятельности Якова Сиверса, на огромной территории оной губернии произошло много знатных качественных перемен. И теперь он приехал с новыми своими прожектами, касательно новгородских лесных массивов и рек, а такожде города Твери. Екатерина всенепременно положила его наградить.

На обеде присутствовала и красивая жена графа Якова Сиверса, Елизавета Карловна, коя приходилась своему мужу еще и двоюродной сестрой. Екатерине хватило одного взгляда, чтобы оценить и тонкость фигуры бездетной Елизаветы Сиверс, и прекрасные серые глаза с поволокой и густые длинные ресницы, которые она почти не поднимала. Лицо ее выказывало смущение, кое не замечал ее муж, занятый разговором с соседом. Екатерина перевела взгляд на остальных, обедавших рядом с ней, и наткнулась глазами на, сидящего напротив красавицы графини, молодого сына оренбургского губернатора, князя Николая Абрамовича Путятина, не сводящего с нее глаз. В груди у Екатерины сжалось: глаза князя говорили о многом: о том, что любит ее, о том, что никто ему не помешает добиться сей красавицы, ничто ему не станет преградой. На мгновение она даже позавидовала сей дочери бывшего гофмаршала. А ее Семен Зорич способен ли на подобную любовь? Она незаметно взглянула на веселого, поглощающего стерлядь, фаворита и разочарованно уткнулась паки в свою тарелку. А любовь Потемкина, казалось бы, так красиво начавшаяся, почему не принесла ей счастья? Екатерина подняла глаза, еще раз взглянула на тех двоих, кои ощущали себя как бы одними здесь, в целом зале, заполненном людьми. Ей стало жаль их: сумеют ли они все преодолеть и остаться друг для друга самыми близкими и дорогими? Останутся ли счастливыми до конца своего века? Так маловероятно, понеже их царица до сих пор в вящей про себя неуверенности, касательно своего счастия. Однако, и графа Сиверса весьма жаль: сей губернатор явно останется без красавицы жены.

* * *

Екатерина ожила. Молодой Зорич, младше ее на четырнадцать лет, задавал тон и легко поднимал настроение императрицы. Князю Потемкину она радостно пеняла:

– С какой смешной тварью вы меня ознакомили, князь.

– Но вы же, милостивейшая государыня, любите веселиться. А меня всегда заботит ваше хорошее настроение.

Предвкушая встречу со своим двоюродным братом, королем Густавом Третьим, императрица собиралась увидеться с ним, имея рядом с собой редкого красавца, облаченного в блестящий голубой гусарский мундир. Она заранее знала, что сам король, не безразличный к мужской красоте, и вся его свита свернет шеи и глаза, оборачиваясь на Семена Зорича.

Обед у князя Потемкина должон был иметь место в его именье Озерки, за Невским монастырем. Государыня со свитой прибыла из Царского Села к его Светлости князю Григорию Александровичу Потемкину в полдень. Встреченная хозяином, Екатерина под гром пушечного салюта проследовала в дом, где состоялся обед на тридцать пять персон. Среди приглашенных лиц свиты государыни были фельдмаршал князь Александр Михайлович Голицын, генерал-аншефы князь Николай Васильевич Репнин и граф Иван Петрович Салтыков, генерал-прокурор князь Александр Андреевич Вяземский, статс-дама графиня Прасковья Александровна Брюс, и родственники Потемкина: племянницы, племянники и кузены: фрейлина Александра и ее сестра Екатерина Энгельгардт, Павел и Михаил Потемкины, камер-юнкер Александр Николаевич Самойлов, и флигель-адъютант императрицы Николай Высоцкий, коий всегда выказывал императрице свою неподдельную влюбленность. Екатерина положила появиться в Озерках в сопровождении Семена Зорича, главным образом, дабы официально представить фаворита своему окружению. Она видела, что ее бедный гусар, сидя рядом с нею и вельможными чиновниками, несмотря на свою бесшабашную смелость, чувствовал себя смущенным. Заметив взгляды Высоцкого, он помрачнел и более не спускал с него пытливого взгляда. Высоцкий же опустив глаза долу, просидел весь вечер в полном безмолвии.

После обеда под звуки музыки, князь предложил императрице пройтись по молодому саду. Семен Зорич приподнялся идти с ними, но взгляд князя остановил его. Растерянно оглянувшись, тот сел на место. Ознакомив императрицу с прелестями своего сада, прогулявшись по изогнутым аллеям, князь сопроводил ее назад к столу. Екатерина, опершись об руку Светлейшего, под звуки музыки, медленно подошла к своему месту. Зорин скрытно, но зорко следил за ними. Князь, видя его слежку, в пику ему, усадив императрицу, вдруг низко склонившись к ней, тихо о чем-то с ней заговорил. Говорил же он следующее:

– Государыня-матушка, сделайте милость, простите оному злосчастному Княжнину его проступок. Ведь ясно всем – молод был, не удержался от соблазну растратить казенные деньги.

Среди прочих своих странностей, князь постоянно пользовался случаем решать насущные вопросы на подобных обедах, не считаясь с тем, какого ранга гости его окружали. Первое время Екатерина указывала ему на некрасивость оного, но потом перестала, понеже он продолжал делать по своему.

– Так ты о Якове Княжнине? – подняла брови Екатерина Алексеевна.

– Об оном самом. Прошу прощения, что не к месту заговорил о нем, но, право, государыня – матушка, Княжнин Яков Борисович – в чине капитана в течение десяти лет состоял секретарем при дежурных генерал-адъютантах. Службу свою нес исправно, но, по молодости лет, соблазнившись, растратил около шести тысяч рублев казенных денег, Ваше Величество. С тех пор разжалован и служит в солдатах.

– Поделом ему! – возразила недовольным тоном императрица, – чужое добро – не впрок! Уличенный в оном, судим и разжалован… Пусть будет благодарен, что не был отправлен в острог!

Императрица замолчала. Молчал и князь, рассеянно оглядывая присутствующих. Екатерина, повернувшись к нему, тихо закончила:

– Опричь того, пожалев его, я повелела денег с него не взыскивать, но имение его отдали в управление его матери.

Потемкин, еще более приблизившись к императрице, дыша в самое ухо, продолжал настаивать:

– Ведаю, государыня, кормилица наша, колико милосердна ты! Ведаю, что за него просили Кирилл Разумовский, Иван Бецкой, Никита Панин, и вы уступили, смягчили приговор. Теперь по прошествии лет, родные его одолели меня с прошениями. Вот уже четыре года он в солдатах. А ведь он сын псковского вице-губернатора, переводчик, писатель.

– Так уж и писатель! Стало быть, пусть себя и опишет, как растрачивал казенные деньги.

– А что, – резонно заметил князь, – читал я его трагедии «Ольга», «Дидона» – весьма любопытные вещицы, я вам скажу. Язык его живой, понятный… и суть содержания трагедии весьма патриотизмом дышит…

Степан Зорин, уже открыто в напряжении нетерпеливо поглядывал на императрицу. Заметив, что он скучает, Екатерина перебила слишком настойчивого князя Потемкина:

– Убедил, убедил Григорий Александрович! K тому же, совсем недавно, бедная его мать обратилась ко мне с прошением.

Потемкин, обрадовано заулыбался:

– Уж, помилуйте ее, государыня, голубушка.

Екатерина более не могла не уступить фавориту.

Взглянув на него особым взглядом, спросила:

– Вернуть ему дворянство и офицерский чин, князюшка?

– Вестимо, государыня-матушка!

– Ведь он сразу же уйдет в отставку… И чем же будет заниматься, писательством?

– Разберется. Я б его направил обучать наших кадетов русской словесности в Сухопутный шляхетский корпус.

– Знатная мысль! – с готовностью одобрила государыня. Коли владеет живым языком, направь его к кадетам, князюшка.

Наконец, Светлейший князь оставил ее ухо в покое, и императрица обратила всю свою аттенцию на окружающих.

– Знаете ли, вы, господа, как у нас идет обучение русскому языку в школах? У нас с оным трудности: не хватает хороших учителей. Князь Потемкин предложил направить писателя Княжнина обучать кадетов в Сухопутном училище.

И весь стол надолго занялся обсуждением материи, касательно обучения русскому языку.

* * *

В начале лета 1777 года, в водах Петербургского порта пришвартовалась и встала на якорь собственная яхта аглицкой герцогини Кингстон. Сия экстравагантная и взбалмошная леди, трижды скандально поменявшая мужей и многих любовников, по ее словам, давно грезившая о далекой северной России, загрузив свое добро на корабль, наконец, достигла своей цели. Около нее постоянно находился Василий Петров, друг князя Потемкина, бывший библиотекарь императрицы, теперь известный российский пиит, коему случилось как раз возвращаться домой со своего долгого пребывания за рубежом. Кингстон мечтала стать статс-фрейлиной императрицы, о чем не двусмысленно намекнула во время представления государыне. Но императрица, не соизволившая пригласить к себе во дворец даже своего брата, не терпела около себя иностранцев. Поелику бедной герцогине не пришлось стать фрейлиной.

– Что же мне делать и как быть? – растерянно вопрошала герцогиня князя Потемкина, которому через неделю была представлена его давним другом Петровым.

Потемкин, насмешливо оглядывая ее, сказал:

– Не знаю, что и посоветовать… Видите ли, императрица, приняв раз решение, никогда его не меняет. И в оном даже я ей не авторитет.

Герцогиня таращила глаза, пока Грановский, секретарь Потемкина, переводил ей с русского на английский.

Молодая женщина смотрела то на одного, то на другого, ища поддержки.

– Ну, у вас есть же какие-то средства? – спросил сочувственно князь.

– Да, но мне надолго не хватит. Может, – она подняла глаза на секретаря Потемкина, Гарновского, – может ли князь купить у меня что-нибудь из тех шедевров, что я привезла на своем корабле?

Потемкин токмо что осматрел ее корабль, наполненный, что называется, доверху бесценными шедеврами живописи, золотыми и серебряными художественными изделиями, среди которых, он обнаружил ящик с какими-то деталями, как оказалось, часами.

– Вы ж были у меня, герцогиня, сами видели, что у меня такого добра с лихвой дома. Спросить надобно императрицу, может статься, она что захочет. Кстати, леди Кингстон, тот ящик с деталями часов… Что они из себя представляют? Вы их видели собранными?

– О, да, да! Это необычайные часы, называются «Павлин», сделаны из позолоченной меди! Они весьма красивы и сделаны нашим знаменитым Джеймсом Коксом.

Герцогиня передохнула и продолжила свой восторженный рассказ:

– Вы знаете, когда механизм часов заведен, то скрытые в их основании колокольчики начинают отбивать четверти и часы, а в определенное время шевелятся фигурки птиц. Первой оживает сова: ее клетка вращается, звеня укрепленными на ней колокольчиками. Сова вертит головой, хлопает глазами, одна лапа ее то опускается, то поднимается, как будто птица отбивает такт мелодичному звону. Когда затихает музыка и замирают движения совы, с легким шумом распускается великолепный павлиний хвост.

Герцогиня паки чуть передохнула и, видя, что кавалеры слушают ее с аттенцией, она продолжила:

– Сверкнув золотом своих перьев, павлин быстро поворачивается, а когда хвост опускается, павлин возвращается в первоначальное положение. Засим, последним, кукарекая, пробуждается петух.

Герцогиня рассказывала с большим чувством, размахивая руками, при этом отменно работала ее мимика на ее узком невыразительном лице. Василий Попов, переводя ее аглицкий язык, повторял и мимику, веселя друзей.

– Очень, очень красиво! – уверяла герцогиня своих слушателей.

– Что ж, – обратился Потемкин к своему секретарю Гарновскому, – ежели часы, и в самом деле таковые, то будут знатным подарком для государыни.

– Да-а-а-а, знатные часы! – удивленно крутил головой Петров. – Неужто таковые бывают? Это ж каковые руки надобно иметь!

– Главное, каковую голову! – добавил чинно Гарновский.

– Господа! Никогда не поверю, что есть в свете голова, паче нашего Кулибина Ивана! И Павлина возьму, понеже естьли что не в порядке, то он все поправит.

Светлейший приказал отвезти часы в свой дворец.

На следующий день десять больших ящиков и две корзины, в которых и были сложены детали и механизмы к тем часам, оказались в доме князя.

Пересмотрев несколько частей часов, Потемкин разочарованно пробормотал:

– Небось, половины деталей нет уже.

Герцогиня, передернув плечами, буркнула:

– Все как будто на месте. Возьмите, князь. А я вам какую-нибудь безделицу красивую подарю. Вы же любите…

Князь посмотрел на Гарновского. Тот кивнул, дескать, надобно брать.

– Ну, ладно! Возьму их для императрицы в подарок. Пусть наш механик-самоучка, золотая ручка, Иван Кулибин, соберет их.

Через некоторое время, по просьбе Светлейшего, Кулибин приехал осмотреть часы. С первого взгляда гениальный механик увидел, что к часам недостает нескольких важных механизмов. Пообещав князю выточить недостающие детали, он забрал ящики и перевез их к себе на Васильевский остров, где жил в доме Академии наук.

* * *

Екатерину известили, что ее двоюродный по отцу брат, а по матери – племянник Фридриха Второго, король Шведский Густав Третий, намерен очутиться в Петербурге чрез неделю после Троицына дня. Король Густав, ведая, что австрийский король находится во Франции инкогнито, под фамилией графа Фалькенштейна, такожде решился на выезд в Россию под фамилией графа Готландского.

Императрица иронизировала по оному поводу, считая, что братец Густав во всем желает быть похожим на императора Священной Римской империи Иосифа. Европейские газеты много писали о скромности молодого красавца-императора, осматривавшего достопримечательные места Парижа без свиты и подчинявшегося правилам для обычных посетителей.

Екатерина, насмешничая по оному поводу, писала Потемкину:

«22 мая 1777

В одиннадцатом часу.

Сей час получила известия, что Король Шведский вчерашний день хотел выехать из Стокгольма, что от того дня считая он намерен здесь очутиться чрез две, а не позднее трех недель, то есть неделя после Троицына дня. Хочет во всем быть на равном поведении и ноге, как Император ныне во Франции, всем отдать визиту, везде бегать и ездить, всем уступать место. Посла Шефера и камергеров шлет наперед и никаких почестей не желает принимать. Будет же он под именем Графа Готландского и просит, чтоб величеством его не называли. Я велю Нолькену приехать сюда в пятницу, и он едет ему навстречу. Я послала по Гр. Чернышева, чтоб яхты послать навстречу или фрегату, как успеют.

Отдайте Сенюше приложенное письмецо. Куда как скучаю без Вас. Adieu, mon cher et bien aime Ami – Прощайте, мой дорогой и горячо любимый друг».

* * *

Екатерина довольно пристально наблюдала, как ее двоюродный брат, шведский король Густав, вступив на престол почти на десять лет позже ее, русской императрицы, сумел, при помощи французских дипломатов, произвести государственный переворот, укрепить свою личную власть и резко ослабить права парламента. Фактически тоже самое, что и она учинила в первые годы своего правления с Сенатом. Правда обошлась без французов. Ей казалось ничто не может помешать ей строить дружественные отношения с близким родственником. Но весьма скоро она увидела, что братец, завидуя ей, правительнице огромного государства, занял враждебную позицию по отношению к России во время русско-турецкой войны. Екатерина посчитала сие предательством и относилась к королю иронично, называя его не иначе, как «братцем Гу». Король слыл романтичным красавцем, почитателем мужской красоты, страстным поклонником античности, живописи и театра. Такожде Екатерина ведала, что он вечно нуждается в деньгах и легко переходит на сторону тех дворов, которые давали ему субсидии. После войны с турками прошло три года и, видимо, братцу Гу понадобились деньги. На сей раз, он обратил свой взор на соседку-сестру. Что ж, незлобливая императрица Екатерина Вторая была не против встретить его.

Пятого июня семьдесят седьмого года шведская королевская яхта и сопровождавшая ее галера бросили якоря в Ораниенбауме. Понеже Королевский трехмачтовый голландский корабль явился в Петербург впервые, то салютовал Адмиралтейству четырьмя выстрелами, ему отвечали тремя, а он потом отблагодарил одним.

Было раннее прохладное утро. Голубое прозрачное небо отражалось в спокойном море. Король Густав сошел на берег и остановился в своем посольском доме. Вместе с послом, бароном Нолькеном он нанес визит, жившему неподалеку, главе Коллегии иностранных дел, графу Никите Панину, который одевался в минуту, когда король и посланник вошли к нему. Панин даже растерялся от неожиданности, но барон Нолькен успокоил его, поведав, что министр короля Людовика, граф Морепа тоже заставил дожидаться в приемной императора Иосифа Второго, прибывшего в Париж под именем графа Фалькенштейна. Граф Панин поскорей отослал к государыне нарочного с известием о прибытии короля. Вместе с ним, король Густав прибыл в Царское Село в половине седьмого вечера. На приеме, устроенном императрицей, в числе немногих избранных лиц, был и князь Потемкин. Ближе к концу приема, императрица, подозвав к своему креслу Светлейшего князя, весело поведала:

– Сказывают, – королевская яхта и, сопровождавшая короля Густава галера, бросили якоря в Ораниенбауме.

– Как доложили мне, – тихо докладывал императрице князь Потемкин, – в то раннее утро Густав Третий сошел на берег и остановился в своем посольстве, возглавляемом, кстати, недавно женившимся чрезвычайным посланником, бароном Нолькеном Иоханом Фредриком. Вы знакомы с его хорошенькой женой?

Говоря сие, Потемкин показал глазами в ее сторону.

– Граф Нолькен представил мне ее, – ответила сухо Екатерина. – Лучше скажите, известно ли вам, что хочет от нас господин Гу?

Князь Потемкин, улыбнувшись, продолжил:

– Пока не ясно. Понятно одно, что ваш толстый кузен, граф Готландский, хочет скопировать поведение цесарского короля. Видно, стиль поведения Иосифа Второго под именем какого-то графа ему весьма приглянулся.

Екатерина пристально, но незаметно для остальных, смотрела в сторону своего брата-короля.

– Мне мнится, – молвила она, – ему вздумалось появиться на наших брегах токмо лишь для того, дабы показать себя. Дескать: посмотрите на меня, люди добрые, как я хорош!

Князь Потемкин, хмыкнув, принялся рассеянно оглядывать залу, полную танцующих дам и кавалеров.

– Во время его визита, – сказал он, – думаю показать оному фальшивому «графу Готландскому» Петропавловскую крепость и расположенный там Монетный двор. Что еще придумать для высокого гостя? Изволите что-либо указать?

Екатерина, перестав смотреть на брата, ответствовала:

– На ваше усмотрение, Светлейший князь!

– Можливо учинить в честь него смотр лейб-гвардии Преображенского полка… А в понедельник устроить праздник у меня – в загородной резиденции, к примеру, в Стрельне.

– Праздник? Отчего же нет? – оживилась императрица. – У вас с праздниками всегда получается лучше всех, князь… А прежде, в воскресенье, поедем покажем ему наш Петергоф. Я дам большой прием. Семен Гаврилович прямо-таки мечтает быть представленным королю.

– Стало быть, в воскресение, одиннадцатого июня? – уточнил князь, не замечая упоминания императрицы о желании нового фаворита Зорича.

Однако, Екатерина продолжила говорить о нем:

– Семен таковой смешной кавалер!

Потемкин выразительно повел бровью:

– Ничего удивительно, государыня-матушка: человек таковой чувствительности, как Зорич, легко может потерять голову от случившейся с ним перемены: не каждому вчерашнему гусарскому майору, к примеру, можливо оказаться за одним столом с императрицей и королем, с фельдмаршалами и министрами. И, кстати, государыня, помните ли, что поездка в Петергоф, совпадает с памятным днем Полтавской виктории.

Екатерина явно забыла об том:

– Похоже на то, князь… Я выпустила оное из виду. Думаете, король не приедет?

– Может статься…

Екатерина беззаботно махнула рукой:

– Не знаю касательно короля, а я весьма рада, что в понедельник состоится встреча у вас на обеде и с великой охотой приеду в Стрельну. Я прибуду с вашей племянницей Катенькой. Уж очень желает ее увидеть Алексей Бобринский. Он такожде будет с нами.

Потемкин, услышав о сыне императрицы, отвел глаз, но молвил, сделав приветливое лицо:

– Буду рад увидеть вас всех в Стрельне, государыня – матушка.

Императрица, благосклонно кивнув, обратила свою аттенцию на танцующих.

* * *

Между тем весь дипломатический корпус был в восторге от шведского короля. Пребывание Густава Третьего произвело сенсацию в Петербурге, особливо среди дипломатического корпуса. Его деликатность и вежливость приобрели ему много почитателей. Однако, Корберон, к примеру, заметил графу Нарышкину, что в нем мало той глубины и твердости духа, которая так необходима монархам, да и как человек он ему не понравился.

Все столичные вельможи наперебой давали в честь короля обеды. Из иностранных послов удостоились принять его токмо гишпанский и французские послы, дабы, так сказать, отдать ему дань уважения, понеже многие из них какое-то время жили в Швеции. После ужина во французском посольстве была дана сцена из «Пигмалиона» Руссо, в которой играли мсье Лямери и мадам Понлявилль, самая красивая из столичных актрис.

Двадцать первого июня князь Григорий Александрович Потемкин делал смотр войск в честь шведского короля Густава Третьего, коий нашел его превосходным. Через неделю король был приглашен на прием, устраиваемый паки в честь него в Царском Селе. Король прибыл туда в половине седьмого вечера.

В последующие дни генерал-аншеф князь Потемкин показывал королю Петропавловскую крепость и Монетный двор, дважды принимал императрицу и шведского монарха у себя – в загородной резиденции, в Стрельне.

В Петергоф, ради праздника, было вызвано несколько придворных дам: Голицина, Матюшкина, Чернышова, Репнина и некоторые другие. Баронесса Кингстон также получила приглашение. Вместе с Великим князем присутствовала и Великая княгиня Мария Федоровна, коя пребывала в тягости уже четвертый месяц.

У себя в Царском Селе Екатерина устроила показательные свадьбы: в присутствии Шведского короля состоялась свадьба фрейлины, княжны Белозерской с Салтыковым, а на следующий день – фрейлины Алымовой с президентом Медицинской Коллегии Режновским.

Король старался обходиться без условностей придворного этикета. За месяц своего пребывания в Петербурге Густав посетил Летний сад, Царское Село, Петергоф, Ораниенбаум, Невский и Смольный монастыри, Академию наук, Кунсткамеру, Адмиралтейство, Горное училище, Монетный двор, Петропавловскую крепость и шведскую церковь Святой Екатерины. С ним была большая свита во главе с графом Шеффер Ульриком, первым королевским министром. Чрезвычайно любезный Густав, легко знакомился с новыми людьми, промеж коих оказался и барон Фридрих Мельхиор Гримм, коий к тому времени жил в Петербурге почти год и продолжал радовать императрицу своими беседами. Он уже собирался возвращаться во Францию, когда Екатерина представила барона королю. Братец «Гу», как называла его государыня, весьма проникся к Гримму симпатией и пригласил его посетить Швецию. Было решено, что Фридрих-Мельхиор вернется во Францию через Швецию, отправившись туда вместе с королевской свитой.

Екатерина не хотела расставаться с Гриммом, но тому приспела крайняя пора. Тогда она, дабы продолжить с ним деловые отношения, поручила ему выписать для нее из Италии картины, камеи и другие художественные произведения, потому как тот был лично знаком с итальянскими представителями искусства.

Король Густав продолжал покорять всех своей вылощенной любезностью. Его Величество обедал у Ивана Чернышева, где присутствовало десять женщин и вдвое больше мужчин. Шведский монарх незаметно, но пристрастно оглядывал русских кавалеров и совсем не глядел на дам.

Екатерина, разговаривая с дамами, с удивлением узнала, что в тот самый день, когда шведский король ошеломил графа Панина своим неожиданным прибытием, Орлов обвенчался с двоюродной сестрой, Екатериной Зиновьевой, в церкви Вознесения Христа Копорского уезда Петербургской губернии. Императрица давно знала об их связи. Стало быть, князь Орлов, пошел все-таки противу мнения братьев и противу церковных правил, запрещающих браки между родственниками. Что ж, поступок, достойный уважения, естьли учесть, что ожидало бы покинутую молодую девушку.

Сказывали, что над невестой держал корону ее родной брат, а над князем Орловым простой солдат-ординарец. Разразился скандал. Придворные делали вид, что они и вся страна осуждает его. Полагали, что находящийся в городе Шведский король будет просить милости у Екатерины простить бывшего фаворита, не ведая, что она давно на стороне князя.

Потемкин менее всего думал об Орлове и его женитьбе. Его занимал новый фаворит императрицы: Светлейший видел, как загорелись глаза самовлюбленного Зорича при виде трости с бриллиантовым набалдашником, предназначенного для принца Генриха. Потемкин нашел возможность прислать ему таковую же трость и прибавил еще брильянтовое перо, кое украсило шляпу фаворита Екатерины.

Екатерина с насмешкой писала князю Григорию Александровичу:

«Князюшка, перо мною получено и отдано Симе, и Сима разщеголял, по милости Вашей. Вы ему послали превосходную трость. Он похож на шведского короля, но, без сомнения, превосходит его в благодарности по отношению к вам. В том от сердца жалею, что неможешь. Пожалуй, будь здоров завтра и весел, или я буду весьма недовольна. Adieu, mon Ami».

Но, к вящему неудовольствию императрицы, приболевший Светлейший князь отсутствовал два дня и появился токмо в воскресенье двадцать пятого июня на большом обеде в Петергофе и паки уехал.

Чета Орловых показалась при дворе через четыре дня после венчания. Князь Григорий Григорьевич приехал к ней на аудиенцию вместе с женой, и императрица увидела преданную любовь к нему сей молоденькой жены. Орлов просил покровительства. Екатерина обещала. Окроме того, милостиво пожаловала Екатерину Николаевну Орлову в статс-дамы.

Записки императрицы:

Король Густав Третий несколько раз менял свои планы на протяжении визита. Возможно, он не хотел проводить весь день 27 июня (памятный день полтавской виктории) в обществе наследников победителей. Он появился в Петергофе лишь поздно вечером.

В Среду, 16-го, после ужина, король Густав исчез из Петергофа, не простившись со мною, сел на свою галеру в Ораниенбауме, и оттуда написал мне письмо. Я успела послать к нему Семена Гавриловича пожелать доброго пути. Король украсил Зорича орденом Меча. Густав, надо сказать, раздал много подарков. Домашнев, президент Академии, получил орден Вазы, но не первой степени, что дало повод смеяться над новым кавалером. Нолькен получил ленту Полярной Звезды, а Ингельман, секретарь посольства, сделан поверенным в делах с жалованьем в три тысячи рублев. Опричь того, сказывают, он получил золотую табакерку с пятьюстами дукатами, но, что оное было скрыто от Нолькена, так что тот даже не поверил оному, когда узнал об том.

* * *

Французский поверенный в делах, де Корберон, доверительно рассказывал графу Льву Нарышкину, что, дескать, несмотря на то, что страна Россия ему не нравится, зато он нашел здесь друзей в среде иностранцев, нашел нежную и милую подругу жизни и пользуется немалым влиянием. Внимание, с которым он относится к делам, ему порученным, составляет ему хорошую репутацию и пребывание его в Петербурге отнюдь не бесплодно.

Де Корберон гордился тем, что имеет дело с самыми интересными русскими вельможами: Паниным, Потемкиным, Иваном Чернышевым и двумя посланниками – Сольмсом и Гаррисом. Все они относятся к нему дружески и с уважением. Впрочем, даже сама императрица к нему весьма благосклонна. Де Корберон явно хотел бы остаться в Петербурге надолго. Паки похвастался, что граф Иван Чернышев высказывал пожелание видеть его на месте сильно хворавшего маркиза де-Жюинье. С некоторой ревностью, он поведал Льву Нарышкину, что английский посланник, по письменной просьбе своего короля, получил из рук императрицы орден Бани, и Ея Величество подарила новому кавалеру шпагу, осыпанную бриллиантами, ценою в полторы тысячи рублев.

– Сегодня я обедал у Ивана Чернышева, – рассказывал он Нарышкину, – коий принял меня прекрасно! Я спросил его на счет слухов, ходящих по городу, о дозволении англичанам строить в Архангельске военные корабли из знаменитого дерева, называемого лиственницей.

– И что же? – выказал неподдельное любопытство граф Нарышкин.

– Он уверяет, что это неправда, что позволение дано лишь несколько частным лицам на постройку мортирных судов.

– Хм. Не знал. Ну, а как вам пребывание шведского короля?

– Оно произвело здесь большую сенсацию! Деликатность и вежливость приобрели ему сторонников в вашей стране, которая обращает аттенцию токмо на внешность. А как он вам, граф, показался?

– Я мыслю, что он, в сущности, далеко не является таким совершенством, каким его принимают.

– Да. Мне тоже кажется, что в нем мало мужественности и твердости духа, да и, как человек, он мне не особливо нравится. Все здешние вельможи наперерыв за ним ухаживали, давая обеды. А из иностранных послов удостоились принять его Лясси да маркиз де Жюинье. Я знаю, что Лясси живал в Швеции, где был хорошо принят. Кстати, у Лясси, из всех секретарей посольств, был приглашен токмо один я. Было не скушно, после ужина была дана сцена из Пигмалиона Руссо. Словом, время провели не худо.

Нарышкин слушал и помалкивал. Де Корберон, бросив на графа вопросительный взгляд, полюбопытствовал:

– Я слышал, императрица сделала крупные подарки королю шведскому.

Нарышкин пожал плечами:

– Должно быть, я не все знаю, но промежду прочим, король получил трость, с набалдашником. Опричь того, императрица поднесла королю орденские знаки, которые сама носит, и соболиную шубу.

– Хорош подарок! Что же король Густав?

– А он, я слыхивал, выписал для нее из Швеции наилучшие во всей Европе рубины.

– Рубины! Знатно! – воскликнул восхищенно де Корберон

* * *

После отставки бывший фаворит императрицы, Петр Завадовский, продолжая мечтать о ней, просил своего друга Безбородку упросить государыню вернуть его ко двору. Завершив строительство своего дворца в двести пятьдесят комнат в Ляличах, который он переименовал в Екатеринодар, он украсил все помещения фарфоровыми изразцами, малахитовыми каминами и роскошной библиотекой, но его главным украшением стала статуя императрицы Екатерины Алексеевны в натуральную величину, на которую не переставал любоваться. Опричь того, в одну из зал он поставил статую своего благодетеля, графа Петра Румянцева, коий когда-то представил его, безвестного адъютанта императрице. Проходя мимо него, он всенепременно снимал шляпу.

В конце лета Безбородко решился замолвить слово за друга перед императрицей, токмо приехавшей из Царского Села в сопровождении Светлейшего князя Григория Потемкина. Зорич уже был в Петербурге. Прося за друга-страдальца Завадовского, Безбородко пенял на то, что граф Петр Васильевич мало пользовался своим положением и не просил себе наград, понеже он отменно застенчив и молвить что-либо о себе никак не мог и, что его застенчивость усугубляется его глубоким чувством к Екатерине.

– Так ужо и страдает, – усомнилась Екатерина, пытливо взглянув в лицо кабинет-секретаря.

– Ей Богу, Ваше Величество! Все об том могут подтвердить, государыня Екатерина Алексеевна, – со всей искренностью побожился Александр Андреевич. – А работник он, сами знаете, отменный, мне он был первым помощником.

– Стало быть, он вам здесь необходим, – паки уточнила императрица, довольно бесцеремонно оглядывая своего секретаря, остановив свой взгляд на его, как всегда, слегка спущенных чулках.

– Стало быть, так, Ваше Величество, – подтвердил Безбородко, смирно и неуклюже вытягиваясь перед государыней, понимая, куда направлены глаза императрицы.

– Что ж, пусть возвращается на ту же должность, Александр Андреевич. Ведь и мудрому человеку совет требуется, тем паче, что он ваш друг, – изволила милостиво уступить его просьбе императрица.

Безбородко суетливо стал прибирать на столе, зашелестев бумагами. Со стола полетели перья и карандаши.

Восьмого августа Завадовский паки был в столице. Желая узнать последние придворные новости, он сразу обратился к камердинеру Захару Зотову и Марии Саввишне. Те не поскупились, все рассказали любезному бывшему фавориту. Зотов в крайней печали поведал, как однажды князь Потемкин, рассердившись и хлопнув, по своему обыкновению дверью, ушел.

– Чуть было дверь с петель не сорвалась, – хмуро заметил камердинер. – Бедная государыня Екатерина Алексеевна, заплакала.

– Ах, паршивец! – покачал головой Петр Васильевич, гневно собрав на переносице брови. – И дальше как? Как наша государыня? Все плакали?

– Я прибирал в комнате, а она мне говорит: «Посмотри, Захар, как он там, что он делает?» Я и пошел в покои князя. Тот ходил из угла в угол. Увидев меня, спросил: «Как она? Плачет?»

– Изверг! Еще и спрашивает! – возмутилась Мария Саввишна.

– Я ему говорю, дескать, плачет, неужели ему не жалко ее? Ведь она будет не здорова.

Зотов расстроено покачал головой.

– И что же сей господин ответствовал тебе? – взволвнованно вопрошал Завадовский.

– Что? Потемкина лицо показало недовольство: «Пусть, – сказал он с досадой, – пусть ревет!» Сказав оное, вышел вон. По направлению шагов я определил, что пошел к ней.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – пробормотала Саввишна и тут же поведала Завадовскому, что Потемкин позволяет себе быть совершенно невнимательным к государыне.

– Первого августа сего года, – сетовала она, – наша карета оказалась впереди крестного хода на празднике «Происхождение честных древ Животворящего Креста Господня». Императрица рассердилась и выговорила Потемкину свое неудовольствие.

Завадовский испуганно расширил глаза:

– И что же?

– Что-что? – ответила бесстрастно Саввишна, – разобиженный граф Григорий не появился на большом воскресном обеде на следующий день. Голубушка Екатерина Алексеевна исстрадалась вся, что среди приглашенных на обед его не оказалось, хотя все ожидали его.

Завадовского, вестимо, волновало – стоящий ли у императрицы новый любимец, но задать вопрос об том не решился. Исходя из всех подобных рассказов, у Петра Васильевича, забрезжила надежда, что Екатерина захочет вернуть его на прежнее место фаворита, но следующие встречи с ней и холодное отношение императрицы, быстро охладили его несбыточные мечты.

* * *

Десятого сентября, в ненастный осенний день, красавец Зимний дворец, наконец, угомонился. Ночь вступила в свои права, все спали, окроме, вестимо, гвардии стоящей на страже на своих постах. Погода способствовала хорошему сну: целый день дул ветер и шел проливной дождь, барометр упал до тридцати градусов. Уставшая Екатерина, едва коснувшись подушки, заснула глубоким сном. Вдруг, среди ночи, услышала истошный крик Марии Саввишны:

– Вставайте скорее! – кричала она. – Государыня, голубушка, Боже мой, какое несчастие!

Екатерина сразу же поняла: произошло особливое неприятное событие. Она сей же час дернула звонок, встала и, подойдя к окну, увидела, что во дворе люди по пояс в воде. Вбежал дежурный и сообщил о наводнении. Вода подступила к ступенькам дворца. Екатерина подошла к окнам, выходящим, на набережную Невы, и пред нею предстала бушующая река, растекшаяся бескрайним морем. Волны бешено били в стены дворца, как бы вздрагивающего от их ударов и от сильного ветра. Множество судов, сорвавшихся с якорей, сталкивались друг с другом и со скрипом и треском разбивались. Вбежавшие фрейлины жались друг другу и с ужасом наблюдали водную стихию. Перекусихина и Протасова скоро помогли государыне одеться и теперь неотступно бегали рядом с императрицей, коя токмо и успевала отдавать распоряжения. Одним из первых было – снять часовых в нижних этажах и подвалах, иначе они могли утонуть. Ветер, дующий с неуемной силою, поднимал волны, заливая все вокруг и, казалось, еще мгновение, и все будет снесено с лица земли. Продолжалось оное всю ночь. Перед глазами стояла вода, вода и паки вода, которая поднялась на десять футов и семь дюймов и залила почти весь город.

Когда она начала спадать, Екатерина в сопровождении генерал-полицмейстера Чичерина, Потемкина, Зорича и адъютантов на лодке поплыла по местам бедствия. Набережная была завалена разбитыми судами, все мосты сломаны, погибло много скота, благодаря людской смекалке и расторопности многие завели свой скот, в том числе и лошадей, в свои дома и тем спасли их. По улицам люди плавали на лодках. Погибло или повредилось много товаров на кораблях. На следующий день императрица со свитой объехали город. Смотреть на все последствия бедствия было тяжело.

За два дня до этого была сильная буря, погубившая много деревьев в садах, особливо Летний и, заваленная обломками, Галерная набережная. Из разбитых деревянных судов образовались громадные плавающие и сброшенные на берег кучи бревен и досок, которые растаскивались простым людом и тут же продавались. Дрова продавались в два раза дешевле за сажень, обыкновенно стоившие полтора рубля. Красивая Миллионная улица во многих местах была разбита. На ней стояли большие парусные суда, перекинутые водою через парапет. Набережная перед самым Зимним дворцом тоже была завалена судами и бревнами. Императрица не спала всю ночь, стараясь помочь уменьшить бедственное положение. Однако, забыли про заключенных в крепости, вследствие чего погибло около двух тысяч преступников. Негодованию и огорчению Екатерины не было предела.

Екатерина вызвала генерал-полицмейстера Чичерина и, метая громы и молнии, отчитала верного своего слугу, многое сделавшего для столицы. Она обвиняла его в гибели людей, приписав последствия наводнения нераспорядительности полиции. Одеревеневший от вида разъяренной государыни, коя явно была не в себе, смертельно побледневший генерал, был отпущен, но дома он получил апоплексический удар, едва не стоивший ему жизни. Несколько раз императрица посылала слугу справляться о его здоровье. В крайнем раздражении Екатерина разговаривала с Львом Нарышкиным резким голосом:

– Как Лев Александрович вы нашли свое поместье?

Последовал короткий трагикомический смешок обер-шталмейстера. Нарочито медленно застегивая на рукаве золотую с рубином пуговицу, он молвил:

– Мой управляющий, Прошка, доложил, что наши загородные дома, Ваше Императорское Величество, начисто снесены водою.

Екатерина хлопнула ладонью об стол. Семен Зорич, выглядывая в окно, удрученно заметил:

– Да, наделало бед сие страшное наводнение!

Гофмаршал князь Федор Барятински, стоя у соседнего окна, тоже наблюдал за уборкой на дворцовой площади.

– Не токмо наше поместье пострадало, – сообщил он между прочим, – мой управляющий донес, что снесены такожде дома Чичерина, Головиных, разрушены все коломенские дома. Яхта герцогини Кингстон стала на мель. Кругом лежат трупы погибших.

Екатерина передернула плечами. Лицо ее покраснело. Брызнули слезы. Она, раздраженно смахнув их, с горечью промолвила:

– Бедные люди! За что ж таковое наказание?!

– Сказывают, – продолжал князь Барятински, – посреди одной улицы в Коломне стоит большое, трехмачтовое судно, а еще одно судно, невредимо перенесенное водою через лес, находится теперь в поле.

– Бог мой, какая напасть! – как будто сам себе говорил Семен Гаврилович, истово и красиво крестясь.

– Сказывают, когда вода ушла, – Ваше Величество, – поведал граф Нарышкин, сделав сериозное лицо, – пассажиры сошли с корабля прямо на травку.

Государыня кивнула, неохотно резюмировав:

– Как в сказочной трагикомической опере.

Она обратилась к Безбородке:

– Посылали к Чичерину? Каково его самочувствие?

– Лекари сказывают, генерал-полицмейстеру полегчало.

Записки императрицы:

Во время стихийного бедствия десятого сентября погибло около полутора тысяч человек. Юго-западный ветер, дувший с небывалой силою, поднял воды залива и реки примерно на одиннадцать футов выше обыкновенного уровня. Наводнению предшествовало падение барометра до тридцати градусов. Были приняты меры для оказания помощи пострадавшим при наводнении и устранения его последствий. Теперь я повелела учреждить знаки и сигналы, подаваемые при наводнениях. Составлен план города с обозначением мест, затопляемых при наводнениях. Много говорят о достойном поведении капитана яхты герцогини Кингстон. В виду общественного бедствия издан приказ запретить спектакли и всяческие другие увеселения. Теперь совсем не до веселья, тем паче, что совсем занемог генерал-полицмейстер. Приготовила приказ об увольнении Николая Ивановича Чичерина от сей должности.

* * *

Осень увядала буйным цветом. Кроны деревьев пустели, но были еще хороши: красные, бордовые, желтые листья, плавно облетая ветви, летели на прохожих, оседая на сырой земле. Погода тридцатого сентября, в день рождения князя Потемкина установилась отменная.

В тот день императрица в карете с фрейлинами – племянницами Светлейшего князя Потемкина и графиней Брюс, отправилась к нему в дом у Аничкова моста. Прибыли они пораньше, дабы успеть осмотреть убранство дома до прибытия гостей. Князь с удовольствием показал чуть ли не все комнаты. После осмотра начался праздничный обед, на котором присутствовали фельдмаршал Александр Голицын, Григорий Орлов, Иван Бецкой, фельдмаршал Захар Чернышев и его брат Иван Чернышев, Иван Елагин, Николай Репнин, Павел Потемкин, Евграф Чертков, три фрейлины Александра, Варвара и Екатерина Энгельгардт, Иван Салтыков, Лев Нарышкин, Семен Зорич. На празднике не было едино Никиты Панина, человека, коего приглашали везде, но не у Потемкина.

Довольная приемом, Екатерина подняла бокал за здоровье Его Светлости. Все дружно поддержали ее, окроме, пожалуй, ее фаворита Семена Зорича, коий с недавнего времени особливо невзлюбил виновника торжества. Причиной тому была весьма небеспричинная ревность. Совсем недавно, неожиданно для себя, Светлейший князь уразумел, что просчитался, представив простосердечного Зорича Екатерине в качестве нового фаворита. Сей последний фаворит оказался крайне горячим человеком во всех отношениях: активнее и неуемнее мужчины трудно было бы найти. Чуть ли не в первый же день Екатерина охарактеризовала его, как существо с дикими повадками. Она зрила, что неуправляемый и непредсказуемый, едва не превзойдя в оном самого Светлейшего князя, Зорич желал успеть повсюду, съездить везде, куда представлялась возможность. Он любил изысканно одеться, дабы выглядеть не токмо красиво, но и эффектно. К тому же, он с удовольствием вкусно вкушал изысканную еду и пил редкие вина. Не пропускал возможность встретиться с самыми важными или выдающимися людьми. В своем голубом гусарском нарядном мундире с золотыми аксельбантами сей красавец выглядел весьма победительно! Трудно было отвести от него глаз, и Екатерина любовалась им. Одно было не совсем ладно: гусару не хватало образования, воспитания, такта и самообладания. Несмотря на изрядный природный ум, поддерживать разговоры с вельможами двора вспыльчивому любимцу было не легко. Спасало его положение то, что среди окружения императрицы с сильным и необузданным Семеном Гавриловичем сравниться было некому.

Вот и сейчас, сидя в гостях у Светлейшего князя, он смотрел на хозяина дома, как затаившийся лесной зверь.

* * *

Великий князь, вестимо, никак не хотел отставки своего наставника, Никиты Ивановича Панина. У него и так не было достаточно сторонников. Наследник престола, коему вечно не хватало денег, с презрительным осуждением смотрел на безумную щедрость матери к своим фаворитам. Ненавидя ее, он понимал, что сам он, с его полком, произвести переворот не сможет: для оного нужна хорошая голова. Среди недовольных императрицей едино токмо фельдмаршал князь Николай Репнин годился бы для того, но обленившийся князь слишком явно смотрел на происходящее без особого интереса. На данный момент его пуще интересовали собственные любовные дела, благо, что законная жена не препятствовала ему в сих приключениях. Прошлым вечером, к примеру, он прохаживался с Нелединской в итальянском городском саду с несколькими аллейками и небольшой оранжереей. Граф Никита Панин случайно встретился с ними, а такожде с графом Брюлем и на следуий день, как заправский сплетник, в подробностях расписывал наследнику, как раскланявшись, они рассыпали массу комплиментов красавице Нелединской, засим немного побеседовали. Оказалось, князь и граф уезжают: у Репнина свои дела, а Брюль покидает столицу, понеже не имеет никакого назначения.

– Я принялся увещевать его остаться, сообщив, что у нас появился новый, весьма умный адъютант у государыни, Левашов. Выразил надежду, что по сему – дела для всех должны измениться к лучшему. Но Репнин, пожалуй, мои намеки не понял.

– Любопытно…, – протянул Павел Патрович.

– А графиня Нелединская, – увлеченно продолжил Панин, – вдруг заговорила о князе Орлове, о его незаконном браке на двоюродной сестре, и что те ездили прошлым вечером к императрице, ища у нее защиты. Графиня называет их красивой парой, весьма жалеет их, заметив, что у Зиновьевой с Орловым разница в летах примерно, как у нее и князя… Она прямо – таки заглядывает Репнину в рот.

– А сам князь, что он? – полюбопытствовал Великий князь Павел.

Граф Никита Панин пожал плечами:

– Князь неопределенно улыбался. Лицо его говорило, что ему неприятно сие сравнение.

Павел Петрович, внимательно слушая графа Панина, вдруг фыркнул:

– Странные у них разговоры. Не собирается же князь жениться на ней? У него семья…

Панин, поправив шелковый шейный платок, степенно резюмировал:

– Мыслю, он уезжает, понеже желает оставить ее. Но, кто их знает, Павел Петрович? Ходят слухи, что она в тягости от него.

Великий князь в недоумении, высоко подняв брови, воскликнул:

– Вот тебе и нравы у наших замужних красавиц! Вот так нравы!

* * *

В конце октября в Крыму вспыхнуло восстание против хана Шагин-Гирея. Князь Потемкин собрал в начале ноября Совет, где обсуждали заготовленный Никитой Паниным ответ на записку, врученную Портой русскому послу в Константинополе Александру Стахиевичу Стахиеву. Потемкин заявил на Совете, что нужно сделать все потребные к войне приготовления и быть в состоянии при необходимости нанести сильный удар. Совет высказался за всевозможные меры к сохранению мира, но рекомендовал быть готовыми к войне с Турцией из-за Крыма. Императрица полагала, что естьли бы война началась и продлилась в будущем году, то главный удар следовало бы нанести по турецкой крепости Очаков, закрывавшей выход из Днепровского лимана в Черное море. Был отправлен соответствующий рескрипт к посланнику Стахиеву. В декабре в Ахтиарскую гавань вошла турецкая эскадра. На Кубани на стороне мятежников сражались и некрасовцы. Однако, конце осени российские правительственные войска нанесли восставшим тяжелые поражения. Санкт-Петербург с радостью воспринял оную новость.

Опричь сей радости, той зимой для императрицы был еще одна существенная радость, изрядно изменившая ее приватную жизнь: двенадцатого декабря родился ее первый внук. Она давно положила, что, как и когда-то императрица Елизавета, она всенепременно заберет дитя к себе. Бездетная Елизавета Петровна, отнимая у нее сына Павла, желала утолить свою нереализованную материнскую заботу и ласку к новорожденному внуку. Таковые же чувства испытывала и Екатерина: она не прочувствовала радость материнства с собственным сыном в полной ее мере, понеже его отобрали у нее. Ей же, как всякой матери, хотелось ежедневно прижимать к сердцу, целовать, и обнимать маленькое родное существо. Нуждаясь в достойном преемнике, она не видела в собственном сыне, Павле Петровиче, своего последователя. Паче того, сын, подспудно таящий к ней ненависть, о которой она, как умная женщина, догадывалась, не мог, по ее разумению, стать ее достойным наследником.

Родной внук был единой возможностью для нее воспитать себе преемника в духе просвещения, добра, готовым к великим свершениям. И, конечно же, ее внучок, не в пример отцу, будет любить свою бабушку! Первенец Великокняжеской семьи был назван Александром в честь святого Александра Невского, но не токмо: втайне, Екатерина чаяла, что ее внук станет подобным Великому Александру Македонскому. Станет русским императором, коему предстояло, опричь укрепления России, отвоевать у турок, завоеванную когда-то ими, греческую цивилизацию.

Новорожденного Александра поместили в просторной комнате, посреди которой была поставлена кровать, окруженная балюстрадой, которая препятствовала приближению к кроватке сразу нескольких человек: Екатерина никак не хотела, чтоб его тетешкали все, кому оное взбредет в голову. В деле взращивания своего внука она придерживалась пословице: «Береженого всяк бережет, не береженого – лихо стережет». Александр лежал на маленькой железной кровати без полога на кожаном матрасе, покрытом простыней. Под голову имелась подушечка, укрывали его легким английским одеяльцем. С первых дней жизни порфирородный наследник приучался к ежедневному обмыванию в ванне сначала теплой водой, к году Екатерина планировала купать дитя холодной: так советовали ученые и просветители, коих Екатерина основательно изучила.

В честь рождения внука, императрица Екатерина Алексеевна задала в Эрмитаже роскошный бал и устроила праздник. Все залы дворца были украшены изображением из настоящих брильянтов и жемчугов громадного вензеля, буквы «А», от первой буквы имени новорожденного Великого княжича Александра.

Записки императрицы:

12-го декабря 1777 года появился на свет Великий князь, мой внук Александр Павлович. С первого взгляда – похож на мать, Марию Федоровну.

* * *

Императрица Екатерина Алексеевна наконец заполучила нашумевшую книгу Адама Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов», вышедшую в прошлом году. Ей, как и многим ее современникам, хотелось узнать, каковы же все-таки причины обогащения народов и что для того надобно учинять. Однако, поделиться мыслями после прочтения труда известного экономиста ей было, фактически, не с кем: не было ни Кирилла Разумовского, ни Орловых, ни Строганова, и Потемкина нелегко было заполучить во дворце. Можно было поговорить с банкиром Андреем Шуваловым, но… не хотелось.

В декабре, граф Панин доложил, что войска главнокомандующего американской армии, Джоржа Вашингтона, перешли реку Делавер и обрушились на британский лагерь Трентон и захватили в плен тысячу солдат.

– Наемников? Солдат-наемников? – воскликнула Екатерина. – Как же хорошо, что мы не продали Англии наших солдат, о коих они так нас просили!

– Вы поступили премудро, государыня-матушка! – почтительно отозвался Панин, с трудом шаркнув ногой. Никита Иванович последнее время казался непомерных размеров, и стоять ему было тяжело. Императрица пригласили его за стол. Тот, с удовольствием приняв приглашение, грузно уселся, еле вмещая себя в кресло.

– Вы ведь знаете, Никита Иванович, что я всегда придерживаюсь мудрых русских поговорок: «Говори мало, слушай много, а думай еще больше» и «Всех слушай, а свой ум имей».

Граф Панин почтительно кивнул:

– Право, государыня: «с людьми советуйся, а своего ума не теряй». Ваша мудрость непоколебима! Американский Джорж Вашингтон должон денно и нощно об вас, государыня, молиться!

Екатерина на похвалу не среагировала.

– Что же? – сказала она. – Американские штаты теперь сами по себе, не зависят от Англии? – недоверчиво испросила она.

– Стало быть, государыня, появилось новое государство, – заявил граф.

– О том я и толкую. Новое государство… Как-то оно станет супротив нас? Дружественна ли, враждебна?

– А что ему с нами делить? Оные штаты за океаном. Они сами себе, а мы сами по себе, – ответил с энтузиазмом Никита Иванович.

– Что ж, жизнь покажет, граф, – скептически заметила Императрица. – Однако, мыслю, теперь им пристало время позаботиться и о положении своих черных рабов.

Панин с минуту поразмыслив о рабах, привычно постучав пальцами по столу, изволил глубокомысленно изречь:

– Или черные рабы сами об себе позаботятся.

Императрица бросила на него внимательный взгляд:

– Вот-вот! То-то и оно! Догадываюсь, граф, вы сей час подумали о наших крепостных крестьянах. Я давно о них думаю и ничего придумать не могу…

Панин склонил голову, при том его толстые щеки расплылись по шее:

– Единая надежда, государыня, что мы не дождемся, когда им придется самим о себе позаботиться.

– Уж, надеюсь, сия чаша достанется моим внукам, и Бог им в помощь достойно разрешить сию великую задачу…

Записки императрицы:

Иваном Перфильевичем Елагиным основано театральное училище во главе с Иваном Дмитриевским. Помогали ему его секретари и молодые литераторы, коим он покровительствует – Денис Фон Визин и Василий Лукин.

Прибыл новый аглицкий чрезвычайный посланник и полномочный министр, питомец Оксфорда и Лейдена, сэр Джеймс Гаррис, тридцати одного года. Он вручил мне «Верительную грамоту» двадцатого декабря сего 1777 года.

* * *

Новый аглицкий посланник, Джеймс Гаррис ничем не уступал французу де Корберону ни по возрасту, ни по привлекательности, ни по уму и обходительности. Гаррис был худощавее и немного чопорный. Блондин и брюнет, оба, на взгляд придворных, хороши по-своему. Благодаря Потемкину, сэр Джеймс Гаррис сумел изложить императрице Екатерине Алексеевне современное состояние Европы и Англии. Екатерина, внимательно выслушав его, сказала:

– Сэр Джеймс, я вполне разделяю ваш взгляд относительно положения Европы и понимаю, в каком критическом положении очутились Великобритания. Вы весьма разумно все разложили по полочкам. Что касается меня, то я весьма желала бы вам быть полезной.

– Ваше Императорское Величество, – горячо воскликнул посол, – мы были бы счастливы найти в вас своего союзника!

Екатерина осадила его горячность укоризненным взглядом.

– Но… есть «но», которое удерживает меня от союзничества с вами. И сие есть – опасение ввергнуть Российскую Империю в новую войну. Вы ведь знаете, что мы токмо завершили долгую и кровопролитную войну с Турцией.

Посол, склонив голову, печально молвил:

– Вестимо, Ваше Императорское Величество, война была тяжкой, но…

Екатерина перебила его:

– Должно сказать, сэр, я высокого мнения о вашей силе и уверена, что одержите победу над Францией и Гишпанией. Касательно же колоний американских, то… – Екатерина даже понизила голос, – может статься, вам лучше отказаться от них, сэр Гаррис.

Находящиеся в глубине кабинета Безбородко и Потемкин одобрительно переглядывались.

Аглицкий посол, смущенно переминался с ноги на ногу, облизывая сухие губы.

Жалея его, проговорив с ним еще минут десять, Екатерина поднялась, давая знать послу, что аудиенция закончилась. Приложившись к руке, удрученный неудачным для него ходом беседы, Джеймс Гаррис удалился.

Екатерина обратилась к Потемкину и Безбородко:

– Как вам аглицкий посланник?

– Как? Любезный, заметно образованный…, – заметил князь.

– Он учился в Лейдене и Гарварде. С двадцати четырех лет был посланником в Берлине. Думаю, такового образованного посла шлют, когда хотят добиться чего-то важного, – молвила Екатерина, вопросительно взглянув на Светлейшего.

– Все проще пареной репы, государыня. Великобритании нужон с нами союз, особливо теперь, когда она находится в политической изоляции. Кто сейчас пойдет к ней в союзники? Пруссия? Франция? Австрия? Гишпания? – задал риторический вопрос военный министр и тут же ответил:

– Никому дела до нее нет, у всех свои не решенные дела.

– Паче того, почти все настроены к ней враждебно, – заметила императрица.

– И сие знатно, государыня, что вы осторожно советовали признать независимость североамериканских колоний и заключить мир.

– Но Гаррис настаивал на заключении оборонительного и наступательного союза между Россией и Англией, – с сомнением в голосе, молвила Екатерина.

– Однако, вы, государыня-матушка предпочли-то оставаться на прежних своих позициях. И оное предпочтение – правильное! – одобрительно подчеркнул Светлейший князь.

Екатерина все-таки неуверенно отметила:

– Он ведь искал сначала союзнические пути через Никиту Панина, но тот же горой стоит за пруссаков. Ему не до аглицких войн.

Безбородко молчаливо, но согласно кивавший, вдруг изрек:

– Нам даже лучше, что они дерутся между собой. Остается токмо воспользоваться оным, дабы укрепить позиции России на Юге.

Потемкин переглянулся с Екатериной.

– Правильно мыслите, Александр Андреевич! – задорно отметил Потемкин. – Надобно плотнее заняться причерноморскими землями, – заявил он и подошел к разложенной на столе карте. – А паче всего – Крымом! Надобно его, во что бы то ни стало, присоединить к России!

Екатерина не спускавшая с него глаз, с минуту наблюдала, как он изучает карту. Вздохнув, она подошла к нему:

– Ах, как бы хотелось, князь, завладеть сим яблоком раздора и как можливо быстрее!

* * *

Французский поверенный, вышагивая рядом с графом Львом Нарышкиным по аллеям при Зимнем дворце, говорил:

– Не знаю, граф, дошли ли до вас слухи, что шведский король, в сопровождении Бецкого, был с визитом у господина Рибас?

– Не ведаю, барон, но считаю оное возможным.

Де Корберон презрительно скривил губы.

– Мои друзья уверяют, что оное имело место. Как таковое могло случиться. Ведь сей Рибас весь в грязи!

– Вот оные подробности, мой друг, мне не известны.

Француз недоверчиво вперил в него глаза.

– Граф, с тех пор как юный барон Перре вышел из кадетского корпуса и сообщил о домогательствах Рибаса, его всеми мерами стараются очернить. Особливо старается сам итальяшка Рибас.

– Рибас не итальянец, он гишпанец. Что же на самом деле произошло с вашим французом – Перре?

Де Корберон принялся горячо излагать:

– Понимаете, граф, распространился слух, что один из его учителей видел Рибаса ночью, в саду Кадетского корпуса. Однако, тот самый учитель, потом публично отрекся от такого показания, и подал в отставку.

– Понеже что?

– Понеже Греа, правая рука Рибаса, предлагал оному учителю шесть сотен рублев за свидетельство против Перре. Скажи, мой друг, в какой еще стране можно видеть подобные ужасы? И оному Рибасу вверяется воспитание молодых дворян России! Хорошие надежды на будущее!

До Нарышкина доходили слухи о похождениях де Рибаса, но, однако, не придавал им значения. Теперь, послушав француза, он рассвирепел:

– Да, естьли бы все подвиги оного поганого гишпанца стали известны императрице, вот была бы буря!

Де Корберон просительно взглянув на Нарышкина, спросил: – А можливо ли вам, граф, сообщить императрице о низких пристрастиях де Рибаса? Ведь все знают: она весьма благосклонна к вам.

Нарышкин, глянув в сторону исподлобья, буркнул:

– Я подумаю, барон, но обещать, не могу.

Де Корберон опустив голову, молвил:

– Что и говорить: у низких, грязных негодяев, есть своя звезда. Кстати, граф, как вы относитесь к аглицкому послу Джеймсу Гаррису?

– На вид, совершенно пристойный малый. Разговаривает умно. А что?

– Да, так… Любопытно, каковые цели он приехал добиваться. Я, как француз добиваюсь с вами торговых отношений. А вот он…

Нарышкин усмехнулся, хлопнул его по плечу.

– Вестимо, и он, прежде всего, желает торговать с нами, барон.

Де Корберон нахмурился:

– Согласен, что прежде всего – торговать, но ведь еще что-то ему надобно от вас. По его глазам вижу.

– По глазам? Ну-ну, барон…

Записки императрицы:

В генваре отряд кабардинцев из четырех тысяч человек тщились осадить Павловскую крепость, но приближение Владимирского драгунского полка и двух егерских батальонов заставило их отступить. Приказала туда направить корпус генерал-поручика Александра Васильевича Суворова с тем, дабы он возвел пять крепостей и двадцать редутов между крепостями.

* * *

Через полгода своего фавора, Зорич, полагая себя ничуть не хуже Светлейшего князя, отнюдь не испытывал чувства благодарности за то благодеяние, что Потемкин был тем, кто рекомендовал его государыне. Он опрометчиво вздумал интриговать против князя, не подозревая, что учинять таковое безумство против него, без чьей-либо поддержки, в одиночку, было смертельно опасно. Хотя и были люди, кои предупреждали его о последствиях его дурного к Светлейшему отношения, он все же осмелился, в открытую, бросить ему вызов. Однажды, узнав, что в его отсутствие, князь Потемкин находился в покоях императрицы, он на глазах нескольких офицеров, кинулся на него с обнаженной шпагой. Вестимо, в несколько приемов, хладнокровный Потемкин приставил свою шпагу к горлу отчаянного генерал-лейтенанта. Милостиво не проткнув его насквозь, он, презрительно улыбнувшись, удалился. Екатерина, узнав об оном, пришла в сильнейший гнев. Сие было слишком! Он и прежде вызывал ее неудовольствие своими карточными играми, припадками вспыльчивости и дерзким нежеланием считаться с интересами Светлейшего князя. Недолго думая, в пылу гнева, императрица выслала гусара из столицы, несмотря на его ползание перед ней на коленях.

Вестсимо, императрице Екатерине Алексеевне малоприятно было паки менять любимца, но, одарив его паче, нежели Завадовского, она отлучила его от двора, отправив, в подаренный ему, богатый белорусский город Шклов.

С рождением внука Александра, счастливая венценосная бабушка, занятая внуком, впервые в жизни потеряла счет дням. Она забыла о существовании опального Зорича, иногда в упор не видела своего идола Потемкина, и не заметила приближения новогодних праздников.

Наступил Новый год. Екатерина, не смотря на пережитое страшное наводнение, благодарила прошедший год за рождение драгоценного внука. В присутствии придворных ей преподнесли золоченый поднос с южными фруктами от неизвестного почитателя. Екатерина, помня обещание князя Потемкина обнаружить оного поклонника, паки обратилась к нему:

– Князь Григорий Александрович, не желаете ли изволить испробовать ваших любимых бананов, али ананасов?

Князь с улыбкой отказался, но сразу поправился:

– Хотя, всемилостивейшая государыня, буду счастлив, испробовать их сегодня за обедом.

– Буду рада угостить вас, Светлейший князь. Тем паче, что на сей раз, мыслю, вы все-таки приведете с собой на обед того, кто прислал нам сей поднос. Вы ведь обещались найти его не помню колико годков назад, – напомнила она ему с некоторой насмешливостью.

Потемкин бросил на нее косой взгляд.

– Прошу прощения государыня-матушка! Видит Бог, я искал его. Но, по всему видно, сей человек – невидимое существо, али сим красочным подносом удостаивает вас ваш ангел, коего, понятно, человеку не под силу обнаружить.

Екатерина паки с долей сарказма возразила:

– Знатно умеете сказывать, князь, знатно! Но все-таки продолжайте свой поиск, понеже мне весьма занятно, кто же толико лет не хочет казать свое лицо и держит его в тайне.

Потемкин почтительно склонился: дескать, само собой – продолжит розыск.

На Новогоднем балу радостной, с искрящимися глазами, граф Нарышкин, тоже нарядный и благоухающий, доложил Екатерине, среди прочего, что после пятнадцатилетней отлучки, вместе со своим племянником Голицыным, вернулся Иван Иванович Шувалов, бывший фаворит императрицы Елизаветы Петровны, который уехал на так долго сразу после ее воцарения, боясь опалы.

– Что же он вдруг именно сей час собрался вернуться? – скептически спросила она обер-шталмейстера графа Нарышкина. – В свое время он не рискнул остаться… Что ему мешало раньше сподобиться на сей шаг?

– Как вам известно, государыня-матушка, – ответствовал Лев Александрович, – у князя Николая Федоровича Голицына умер младший восемнадцатилетний сын, племянник Шувалова по его родной сестре Прасковье Ивановне. Он, мыслю, привез старшего сына, дабы утешить ее.

– Каковое несчастье потерять сына, да еще в таком возрасте! – печально воскликнула императрица. – Отчего он скончался в такие младые леты?

– Того не ведаю, Ваше Величество, – ответствовал сокрушенно граф.

Екатерина, помолчав, спросила:

– И каков он сам Иван Иванович, видел его?

– Пока еще нет, Ваше Величество, скоро мы все узрим графа.

– Скажи, Безбородке, чтоб позвал ко двору.

– Будет сделано, матушка, Екатерина Алексеевна!

Граф Нарышкин склонился поцеловать протянутую руку. Выпрямился, глянул в глаза императрице. Смотрел он на нее, как всегда, с большой симпатией, вызывая с ее стороны неизменно благодарный взгляд. Хотя Екатерина иногда принимала его за арлекина и небрежно отзывалась о нем, но не переносила его отсутствие, кое случалось токмо в редкие случаи, когда он хворал.

Левушка был тем незаменимым человеком, коий, окроме дружеских советов, своевременных и честных сообщений о тайных событиях придворных и даже заграничных, давал заряд хорошего настроения, особливо на Эрмитажных встречах.

Не было другого человека, коий в одну минуту мог развлечь и отменно развеселить любую публику. Как оное ему удавалось – постичь было невозможно. Вестимо, сей человек был недюжинного ума и таланта.

Учтиво склонившись, граф Нарышкин сообщил:

– К слову сказать, государыня-матушка, здесь собираются показать на балу кадриль из девиц до двенадцати лет. Моя дочь там участвует. Вчерась она поведала, что среди них есть княжна Варвара Голицына, заменившая за четыре дня до бала заболевшую девчушку, и что на репетицию княжну привез ее дядя, граф Иван Иванович Шувалов.

– Вот как! Тот самый новогодний детский бал, что устраивает княгиня Репнина по поводу рождения моего внука Александра?

– Тот самый, государыня, вы собирались быть там вместе с Великой княгиней.

– Всенепременно! Смотреть на детей – одно из моих удовольствий! Чаю и ты, Левушка там будешь.

– Всенепременно, государыня Екатерина Алексеевна! – ответствовал Нарышкин, отвешивая очередной поклон.

Через два дня состоялся детский бал, и императрица присутствовала на нем. Он удался на славу, танцующие девочки были обворожительны! И, как ни странно, императрице паче других понравилась именно племянница Ивана Шувалова, юная непосредственная княжна Варвара Николаевна Голицына. Государыня обошлась с ней весьма ласково. Великая княгиня Мария Федоровна тоже полюбила ее за открытость. Императрица пригласила ее вместе с дядей побывать на императорском собрании «малого Эрмитажа».

Записки императрицы:

Сегодни в Эрмитаже был Иван Иванович Шувалов со своей юной племянницей Варварой Голицыной и ее матерью, княгиней Прасковье Ивановной Голицыной. Было умилительно наблюдать, как княжна восприняла за обедом механический стол, где тарелки спускались сверху, как токмо дергали за веревку, проходившую сквозь стол. Она то и дело пользовалась аспидными пластинками и маленьким карандашом, дабы написать, какое новое кушанье она желает и дернуть за веревку. Она с нетерпением поджидала возвращение тарелки с требуемым кушаньем. Видимо Варваре очень понравилось сие, и ее веревка была в постоянном движении. Мыслю, оную Варвару, как подрастет, взять к себе в фрейлины. Дядя ее, Шувалов, выглядит молодцом и красавцем, не в пример матери княжны: из-за смерти сына она весьма постарела.

* * *

В феврале Екатерина сообщила фельдмаршалу Румянцеву о посланном Турции ультиматуме с требованием не вмешиваться во внутренние дела Крымского ханства. Теперь она ожидала реакции турок, но они пока молчали. Тем лучше: есть время поразмыслить и приготовиться к возможным действиям противника. Впереди она ожидала встречу со Светлейшим в финском замке Тундертентрунк и, беспокоясь, дабы он не забыл, написала ему записку с напоминанием, чтоб он не пропустил оную встречу.

В теплый пахучий весенний день императрица обедала одна на террасе в Царском Селе, с удовольствием вдыхая ароматы. Погода обещала быть в ближайшие дни вполне благоприятной, и Екатерина радовалась, что назавтра она со свитой будет обедать в новом путевом финском дворце, выстроенном в готическом стиле. По оной причине Екатерина вспомнила замок барона Тундертен-Тронка – персонажа абсурдного и циничного романа Франсуа Вольтера «Кандид». Изобретательный, однако, у ее любимого Вольтера сюжет романа!

На следующий день Светлейший князь прибыл вовремя. На обеде, помимо лиц свиты, присутствовал его новый адъютант, майор Иван Николаевич Римский-Корсаков. Екатерина была рада, что уже не держит в голове Зорича, понеже его нет в Петербурге уже более десяти дней. Она обратила внимание на потемкинского адъютанта, прозвав его про себя Пиром Эпирским, понеже был необычайно хорош собой.

Оставшись ненадолго наедине, Светлейший князь и Екатерина Алексеевна обсудили мятежные события в Крыму имевшие место из-за переменчивого и авантьюиристичного хана Шагин-Гирея.

– Думаю, надобно всенепременно дать хану денег, дабы поддержать его власть, – говорила государыня.

– Согласен, – одобрял ее Потемкин. – Сейчас, государыня-матушка, обстановка в соседних странах благоприятствует нам: Австрия и Пруссия вступили в вооруженный конфликт из-за «Баварского наследства».

Екатерина на то ответствовала, как всегда ясно и с полной поддержкой Светлейшему:

– Я понимаю, сие знатный шанс, но все-таки составьте, мой друг, план военных операций на юге в случае разрыва с Портой. Любой план именно из ваших рук я с охотою, князь, прийму.

– Всенепременно, кормилица моя. Таковой план составить отнюдь не трудно. Вот токмо не знаю, что делать с Александром Михайловичем Голицыным.

– Что такое с фельдмаршалом? – подняла брови императрица, направляясь к своему месту.

– Просится в отставку по состоянию здоровья, – ответствовал князь, следуя за ней.

– Худо дело… Кого же вместо него?

– Надобно обдумать. У нас много достойных офицеров высокого ранга.

Екатерина, проходя мимо офицеров, обращаясь с улыбкой к Ивану Корсакову, спросила Потемкина:

– Ну, а как себя, князь, показывает ваш адъютант?

Потемкин нехотя повел бровями:

– Прекрасный конногвардеец. У нас еще не успел себя проявить, но, как сказывают, у молодого кавалера все впереди.

Порозовевшее лицо «дитяти» выражало скромность и удовольствие. Екатерина с минуту смотрела на него, явно любуясь его красивыми чертами лица. Вдруг вспомнив что-то, она паки повернулась к Светлейшему:

– Князь, вы приглашали нас в ваше имение Осиновая роща. Страсть, как хочется навестить вас там!

– Жду вас, государыня-матушка со свитой, через два дня, в понедельник.

– Естьли со мной прибудет двадцать человек, князь?

– Вестимо, государыня, хоть и сто!

Записки императрицы:

В сей день, второго марта 1778 года, наконец, доработала указ об учреждении Владимирского и Костромского наместничества, куда долженствуют войти четырнадцать уездов под водительством генерал-губернатора – старого графа Романа Илларионовича Воронцова. Сумлеваюсь, однако, что будет толк от сего губернатора, понеже сказывают, не в пример своей дочери, княгини Дашковой, он не чист на руку.

* * *

В конце апреля 1778, по приказу генерал-губернатора Новороссии – Светлейшего князя Потемкина, Александр Суворов паки принял командование Крымским корпусом. Перед ним стояли трудные задачи: ему предписывалось – препятствовать высадке турецких десантов, не доводя дело до войны. Он должен был поддерживать хана Шагин-Гирея. К тому же, по поручению Потемкина, ему следовало организовать вывод из Крыма христианского населения, в основном, греков и армян. Противостояние России и Турции из-за Крыма, подвергали христиан большой опасности со стороны мусульман. Им был не по душе выход из Крыма греков и армян, понеже они обеспечивали значительную часть прибыли ханства. С их уходом, значительно уменьшались денежные доходы крымских правителей.

Переговоры с духовными руководителями христианских общин по агитации вывода людей из Крыма велись с начала весны. Шагин-Гирей пытался воспрепятствовать сей акции: он даже покинул Бахчисарай и кочевал в окрестностях своей столицы, посылая жалобы фельдмаршалу Румянцеву на генерала Суворова и его кума, резидента Андрея Дмитриевича Константинова, коий был приставлен к хану в качестве переводчика. Шагин-Гирей пенял, что они допускали самоуправство и нарушали обязательства русского правительства. Но и Румянцев, и Потемкин твердо поддержали и Суворова, и Константинова, понеже были довольны их работой.

Императрице донесли, что генералу Александру Суворову удалось в июне, без единого выстрела, вытеснить из Ахтиарской гавани турецкую эскадру, не допустить высадки десантов с турецких кораблей, обложивших Крым, и завершить к середине сентября вывод в Россию более тридцати тысяч армян и греков. Невероятно, но несмотря на огромные трудности, вывод христиан из Крыма шел полным ходом. Екатерина упражнялась выработкой «Кондиции греков» – условия, на которых они переселялись в Россию.

В то же самое время глава Военной Коллегии и генерал-губернатор Новороссии, Светлейший князь Потемкин был озабочен основанием нового города Херсона. Одним из главных его помощников стал сын арапа Петра Великого, числившийся по военно-морскому ведомству, генерал-майор Иван Абрамович Ганнибал, кавалер ордена Святого Георгия 3-ей степени, отличившийся при захвате турецкой крепости Наварин и в Чесменском сражении.

Светлейший князь поручил ему общее руководство строительством Херсона, коий приступил к работе в начале августа сего года. Из Константинополя поступили сообщения от русского посла Стахиева, что Порта паки собирается послать к Крыму эскадру. Турция не хотела признавать независимости Крыма, неисправно вносила контрибуцию, препятствовала проходу русских судов через Дарданеллы. На сей почве, летом начались волнения в Константинополе, горячие головы требовал посылки военных сил в Крым. Русский посол, Александр Стахиев, рискуя жизнью, решительно заявил о разрыве дипломатических отношений и об отъезде из Константинополя всей русской колонии. Сие заявление отрезвило настроенных на войну турок и заставило Порту отказаться от посылки кораблей к Крыму.

Записки императрицы:

Сим июнем подписан рескрипт Потемкину о построении города Херсона. Ему поручено согласовать место заложения нового города с вице-президентом Адмиралтейств коллегии графом Иваном Чернышевым.

Александр Стахиев держит себя весьма смело в Константинополе.

* * *

С исчезновением Зорича, князю Потемкину паки надобно было позаботиться, дабы никто не опередил его с протекцией нового фаворита для императрицы. Оное произошло в середине лет семьдесят восьмого года вполне прозаично: как раз совсем недавно князь познакомился с капитаном Кирасирского полка Иваном Римским-Корсаковым. Броская красота сего молодого капитана обращала на него внимание. Светлейший князь отметил такожде его невежество и отсутствие каких-либо амбиций: стало быть, он не мог бы стать когда-нибудь его серьезным соперником в борьбе за монаршую милость. Зная великую приверженность Екатерины к мужской красоте, он, при случае, намекнул, что есть у него на примете молодые люди весьма приметной внешности и он, при первой возможности, пришлет их с букетами.

В условленное утро, Екатерина вышла в приемную, где молодые офицеры Бергман, Ронцов и Римский-Корсаков ожидали аудиенции с императрицей. Уже знакомый Иван Корсаков оказался последним, с кем она приветливо поговорила колико минут. Екатерина, милостиво улыбнувшись, отпустила остальных претендентов. Новоизбранного же Корсакова отправила вместе с букетом к Светлейшему князю. Через день Потемкин назначил его флигель-адъютантом.

В понедельник, через два дня, императрица со свитой отправилась в сторону Невского монастыря, на мызу Потемкина «Озерки», коий встречал ее на входе под пушечный грохот. Среди двадцати персон, опричь Римского-Корсакова, она взяла с собой графиню Прасковью Брюс, племянниц Светлейшего – фрейлин Варвару и Екатерину Энгельгардт, своего флигель-адъютанта Николая Высоцкого, Михаила Потемкина и Александра Самойлова, командира Преображенского полка Феофила Матвеевича Толстого. Екатерина оглядела стол: как она и полагала, здесь находились почти токмо родственники князя Потемкина. Скрывая взгляд, она посмотрела на нового фаворита, понеже еще точно не решила, стоит ли остановиться на оном красавчике, али поискать кого-либо, не такового молодого. Ее смущало, что о ней думает ее сын, коий был старше оного Корсакова.

Потемкин, поприветствовав всех и особливым манером императрицу, предложил заняться трапезой. Сам, как всегда, сел по правую руку государыни Екатерины Алексеевны, по левую – сидел Иван Римский-Корсаков, рядом с ним командир его полка Феофил Толстой.

Разговор шел о роскошном поместье Потемкина. Екатерина, евшая без аппетита, раздумывала о новом фаворите, размышляя над своей мыслью, что пока склонности особливой к оному мальчишке не чувствует, как будто не хочет его, но не хотя его, все же хочет. Любопытная задача! Что же делать, таковая она женщина, и оная женщина всегда берет над ней верх!

Напротив Корсакова сидела Брюсша и не спускала с него глаз. Екатерина, заметив оное, посмотрела на нее вопросительно. Графиня, смутившись, отвела глаза.

«Ну, как на него не смотреть, есть ли он так хорош собою!» – подумала Екатерина и тоже направила свои глаза в его сторону. За разносолами на столе, во время обеда, она не раз замечала, что на Корсакова незаметно поглядывали не токмо дамы, но и кавалеры. Сердце ее сжалось, когда, уже к концу застолья, она заметила, что и Корсаков тайно переглядывается с двумя фрейлинами сразу. Со стороны могло показаться, что они давно знакомы. У нее паки ревниво сжалось сердце. Чувствуя, как бледнеет, она обратилась к хозяину дома, сидящему рядом, с просьбой проводить ее в сад, подышать свежим воздухом. Следом за ней дышать воздухом вознамерились пойти и остальные.

Екатерина желала поговорить с князем Потемкиным о Корсакове, но не было возможности. Вечером перед сном, она решила лучше написать Светлейшему о своих сомнениях. Ей не хотелось иметь соперниц, уж лучше сразу отказаться от красавца.

«Боюсь пальцы обжечь и для того луче не ввести во искушение, – писала она Потемкину, – …опасаюсь, что вчерашний день расславил мнимую атракцию, которая, однако, надеюсь лишь односторонняя и которая Вашим разумным руководством вовсе прекратиться лехко может».

Потемкин отправил ей записку уточнить, желает она все-таки оного молодца, али нет. На что она ответила довольно туманно, написав в заключение:

«И так, хотя не хотим и не хотя хотим. Черт возьми, сказано ясно как день».

Из чего Потемкин понял, что Екатерина определенно желала заполучить нового «дитятю» себе.

Исходя из последнего послания, Потемкин организовал дальнейшие встречи Римского-Корсакова с Императрицей. В конечном итоге Екатерина заполучила нового желанного любимца. Обдумывая свое очередное увлечение, Екатерина успокаивала себя, что по-другому не поступила бы ни одна монархиня: слишком сей черноголовый кавалер был красив, наподобие мифологического Пирра, царя Эпирского. Она не могла налюбоваться изящным красавцем с классическими чертами лица, полной противоположностью мужественного и грубоватого Зорича.

Проведя со свитой в Осиновой роще два дня, Императрица вернулась в Царское Село в первый день лета. Накануне отъезда, под благостное свое настроение, в предвкушении счастливой жизни с новым любимцем, она отписала Мельхиору Гримму о поместье Светлейшего князя:

«Петербург и море у ваших ног; перед глазами все дачи на петергофской дороге и потом озера, холмы, леса, поля, скалы и хижины. Английский садовник и архитектор в нашей свите и мы весь вчерашний день блуждали и, Бог знает, сколько насажали, настроили. Царское Село, Гатчино и даже Царицыно по местоположению дрянь в сравнении с Осиновой рощей. Теперь весь двор живет в доме из десяти комнат, но что за вид из каждого окна! Ей Богу, это прекрасно…».

Екатерина пребывала в прекраснейшем настроении, несмотря даже на то, что князь Потемкин вдруг заболел. Екатерина вызвала для него Роджерсона.

Екатерина утвердила представление Потемкина о заведении в Херсоне Адмиралтейства. Адмиралтейств – коллегия получила предписание приступить к строениям. Число эллингов должно было соответствовать количеству заготовленного леса. Для производства работ вызывались отовсюду вольные плотники. Закладывался новый город на месте Александр-шанца, небольшой земляной крепости, города-крепости, который долженствовал стать центром строения и базой Черноморского флота. Выбор места Потемкин согласовал с вице-президентом Адмиралтейств коллегии графом Иваном Чернышевым.

* * *

Государыня Екатерина Алексеевна, распространяя вокруг себя благоухания и источая милостивые улыбки, прошла мимо склоненных перед ней кабинет-секретарей Безбородки и Завадовского.

Глядя ей вслед, заинтригованный кабинет-секретарь Петр Завадовский полюбопытствовал, обращаясь к своему другу Александру:

– Императрица в самом знатном расположении духа, что-то новое свершилось, чего я не знаю?

Александр Андреевич, уже перелистывающий какую-то толстую тетрадь, ответил, не глядя на друга:

– Скорее всего, так действует новый фаворит Римский – Корсаков, но можливо и известие от Светлейшего князя об основании Адмиралтейства в Херсоне, строительством которого руководит граф Ганибалл. Сегодни от него пришло письмо на ее имя. Она, как всегда, в восторге от Светлейшего князя и говорит, что без него Херсон не будет построен.

Граф Петр Васильевич сделал гримасу:

– Ах, Господи помилуй! Князь Потемкин не имеет против себя балансу! А ведь совсем недавно весь свет был о нем самого худого мнения, ожидал опалы. Куда же делись прежние мнения? Правду сказывают: в свете всегда постоянно одно непостоянство.

Безбородко выслушав друга, глубокомысленно молвил:

– Заложение Херсона весьма прославляется императрицей, хотят медали выбить на память сего происшествия.

Завадовский паки скривил губы:

– Хм. Медали бить… Стало быть: чья губерния, тому на сей раз и вся слава. Как всегда, наш пострел везде поспел.

– Успел, поспел, пострел. Светлейший князь таков, не инако!

Граф Петр с сарказмом и некоторой обидой и сарказмом изрек:

– Что ж, сие зримо: во все века редко Бог производил человека столь универсального, каковым есть князь Потемкин: везде он и все он!

Безбородко неопределенно пожал плечами, дескать: что правда, то правда.

– Ну, а сей новый любимец… Государыня прямо-таки дышит им…

– Дышит. Вестимо, дышит, не надышится, – отозвался Безбородко. – На прошлой неделе она пригласила для своего «царя Эпирского» учителя пения. Подарила ему помимо четырех тысяч душ еще и подарков на пол мильона рублев.

Завадовский исподлобья мрачно взглянул на Безбородку.

– И что же? Стоит ли сей муж всего оного?

Безбородко, оторвавшись от бумаг, посмотрев на друга понимающим взглядом, ответил довольно нелицеприятно по отношению к Корсакову:

– Почитаю его высокомерным и тщеславным. Однако, он добр… но глуп.

Завадовский явно не ожидал подобной характеристики.

– И Екатерина Алексеевна терпит такого человека рядом с собой!

– Друг мой: «любовь зла, полюбишь и козла»! – напомнил ему Безбородко народную поговорку. – Она почитает его за умника и Божественное сотворение красоты, кое она желает зрить постоянно. Чуть его нет, она уже скучает. Даже навстречу ему выезжает.

– Боже мой! – вырвалось у графа. – сей Корсаков, вестимо, весьма доволен своим положением…

– Не сумлевайся! Паче того, он быстро вошел во вкус. В начале фавора он вместе с князем Потемкиным всюду сопровождал императрицу. А когда Светлейший предложил произвести его в камер-юнкеры, не тут-то было. Фаворит государыни потребовал сразу камергерского чина.

У Завадовского дыханье пресеклось. Заморгав глазами, он недоверчиво переспросил:

– Потребовал камергера? И что же государыня?

– Дабы не обидеть князя Потемкина, Екатерина Алексеевна заодно определила камергером и родственника Светлейшего – Павла Потемкина. Да не переживай ты, Петр Васильевич, вскорости сей Корсаков будет генерал-майором. Все, как у всех любимцев.

Завадовский сел, обхватив голову руками. Безбородко, захлопнув тетрадь, сказал ему, дабы утешить:

– А, впрочем, друг мой, все может измениться: Григорий Орлов и Никита Панин борются между собой за новую протекцию. Я слыхал о каком-то Страхове, коего протежирует граф Панин.

И в самом деле, Екатерина не могла надышаться на нового фаворита: не токмо красотой вышел сей Корсаков, но и талантом пения. Екатерина, за ради него, выписывала из Европы всех возможных именитых певцов.

Певческий голос Ивана Николаевича был чарующим и Екатерина, не имея слуха, была готова слушать его часами. При этом, она, зная, что за ней наблюдают, садилась в Эрмитаже так, чтоб не видели ее влюбленных глаз, постоянно устремленных на любимца.

В письмах к Гримму, она с удовольствием описывала античную красоту Корсакова, утверждая, что оного красавца должны воспевать поэты, рисовать художники. Ее умиляло, что Иван Николаевич играет на своей скрипке так, что его слушают даже собачки, а когда поет, к нему прилетают птицы.

Князь Потемкин с неудовольствием слушал комплименты в адрес Корсакова, но особливо не расстраивался, понеже чувствовал: у Корсакова мало подлинного чувства.

Между тем, до него доходили слухи, что за место фаворита идет постоянная борьба между придворными группировками, и граф Никита Панин особливо старается со своими протеже.

Светлейшему было любопытно посмотреть на новшество, появившееся в спальне императрицы, коя с обретением нового любимца, приказала камергеру Василию Григорьевичу Шкурину поставить в ее спальне вторую кровать и установить огромное зеркало, которое поднималось и опускалось при помощи пружины, нажатием на рычажок. Его сконструировал сам Иван Петрович Кулибин. Зеркало, вестимо, было удобно тем, что ежели кому из придворных вдруг была необходимость посетить ее в спальне, Екатерина легко могла скрыть за зеркалом вторую кровать.

Записки императрицы:

Светлейший князь Потемкин держит под своим контролем все, связанное с построением Херсона. Его правая рука Иван Абрамович Ганнибал. Отпуском леса на строительство кораблей распоряжался Выборгский губернатор Евгений Петрович Кашкин.

* * *

Конец лета был необычайно мягким. Ни холодно, ни жарко, любимое время, когда хотелось под руку с любимым пройти по огромному парку, поговорить, полюбезничать, но, увы, Корсакова паки нигде не было. Князь Потемкин такожде отсутствовал, понеже отправился на три дня в Пулково, где состоялся высочайший смотр его Новотроицкого кирасирского и лейб-гренадер полка. Екатерина просматривала бумаги касательно Соколова Александр Лаврентьевича, коего Светлейший князь прочил в коменданты Херсонской крепости, и одобрила его в коротком письме:

«Спасибо, голубчик, и весьма спасибо за расторопное разпоряжение о Херсоне. Комендантство же смело изволь обещать Соколову, хотя с теми выгодами, кои имел Дежедерас в Таганроге при заведении. Верфи же, хотя на три военных корабля, чаю, довольно будет на первый случай. Здешняя имеет одиннадцать эллингов, но вдруг более как на пять кораблей строить нельзя, одиннадцатая – фрегатная. Сие пишу примерно, чтоб Вы к сему примениться могли. О крепости буду ожидать Ваше предположение. Здесь весьма же скучно, обрадуюсь весьма вашим завтрешним приездом. Прощайте, Бог с Вами. Будь здоров, батинька, для меня».

Подумав, она положила заготовить еще одно письмо, касательно его намерений стать Курляндским герцогом, кое для него добивался, его доверенное лицо, генерал Михельсон. Екатерина, вестимо, понимала, что Светлейший князь достоин быть герцогом, но сие его намерение никак не входило в ее собственные планы: не быть ему Курляндцем, тогда, когда он нужон ей и всей России. Но письмо успокоительное надобно ему написать.

«15 сентября 1778

Приведите в безопасность славу и справедливость

Вы хорошо судите, что у меня не может быть лично никакого сравнения между вами и герцегом Курляндским. И, конечно, во всю мою жизнь я с величайшим удовольствием и усердием буду склонна к тому, что может доставить или только способствовать вашему благосостоянию. В деле, о котором приходил вчера мне говорить Михельсон, должно прежде всего установить правила справедливости и правосудия, дабы, исходя из них, придать прочность этому делу. Справедливого или ложного недовольства какого-нибудь беспокойного подданного недостаточно для удовлетворения Европы. Недовольство, которое я могу иметь в деле его жены, которой я покровительствовала, также недостаточно для того, чтобы я переделывала свой собственный труд. Приведите в безопасность славу и справедливость и рассчитывайте после того, что никто не будет ратовать за вас с большим рвением и искренностью, чем я, потому что я люблю вас и убеждена, что и вы привязаны ко мне сильнее, чем кто-либо на свете. Не примите это подобно Юпитеру-Громовержцу, которого вы изображаете, когда ваша кровь кипит, но помните о греческой надписи золотыми буквами в вашем саду Фемиды».

Екатерина еще раз перечитала письмо. Вот так. Пусть думает, что она ревностно ратует за его герцогство, чего никогда не случится, пока она жива. Бог простит ей сию маленькую хитрость: она учиняет оное не токмо для себя, но и для России! Не желая противуречить Потемкину в его намерениях, Екатерина тут же отписала графу Штакельбергу в Варшаву о жалобах курляндского дворянства на герцога Петра Бирона с пожеланием дать тем жалобам ход. Пока «суть да дело», время пройдет, а там можливо князю будет не до Курляндии.

Екатерина, облокотившись на руку невесело раздумывала о новых выпадах Орловых противу Потемкина. Ее просьба к графу Алексею Орлову подружиться с князем проигнорирована: Але-хан настаивает на устранение Потемкина. Что ж, придется графу самому покинуть двор, раз он не понимает, что государством должно управлять образованным лицам, как Светлейший князь, как Петр Завадовский, как Николай Репнин, как, наконец, неугодный ей, Никита Панин. Вестимо, граф Алексей Орлов умен, но, к великому сожалению, далеко не образован… Сие Екатерина особливо ощутила, когда призвала Орловых и Потемкина, дабы они, глядя в глаза могли уличить Светлейшего князя в худом управлении вверенными ему войсками. Но превосходный ум князя дал таковые убедительные резоны, что Орловы отступили, отдав ему справедливость, чему Екатерина была безмерно рада и чрезвычайно горда.

И в конце концов… Пусть Алехан упражняется своей невестой княжной Лопухиной, а Григорий Орлов занимается своей молодой женой. Сказывают, новоявленная княгиня Орлова весьма капризна и болезненна… Да, и пусть он теперь упражняется своей внебрачной дочерью – Натальей Григорьевной Алексеевой. Ходят слухи, что оная выпускница Смольного института, подруга Катеньки Нелидовой, выходит замуж за адъютанта отца, героя турецкой войны, остзейца барона Федора Буксгевдена. Вот и пусть все будут счастливы.

* * *

Екатерина готовилась ко дню рождения своего сына наследника. Следом, через два дня – ко дню коронации.

Прошли все праздники весьма пышно, едино было сожалительно, что Светлейший князь паки слег. Екатерина отправилась навестить его вместе со своими вельможами: Никитой Паниным, братьями Чернышевыми, Александром Голицыным, Николаем Репниным, Иваном Михельсоном, Иваном Бецким, Иваном Корсаковым. В покоях занемогшего Светлейшего был устроен для всех обед.

Екатерина Алексеевна нашла, что князь уже на пути к выздоровлению, по крайней мере, так утверждал Роджерсон. Как не хотела Екатерина касаться политики, но мужчины есть мужчины: они говорили о новом городе Херсоне, о руководстве Ивана Ганнибала о турецких приготовлениях в Очакове, о разведовательных донесениях Соколова и подобным материям. Коснулись и женитьбы вице-канцлера графа Остермана на Александре Талызиной и самодурстве генерал-губернатора Тимофее Ивановиче Тутолмине в Тверской губернии.

В перлюстрированном письме аглицкого посланника Джеймса Гарриса, к удивлению Екатерины, недавно нашли сообщение, что Потемкин и госпожа Брюс более не действуют заодно: князь так завидует влиянию, которое оная дама приобрела на государыню, что он всячески старается, чтобы ее место заняла двоюродная сестра фельдмаршала Румянцева Нарышкина Анна Никитична. Екатерина озадачилась: неужто, графиня Нарышкина хочет оттеснить графиню Брюс? Странно: Анна Никитична и без того ее ближайшая подруга. Брюсша при ней почти каждодневно. Но оное ни о чем не говорит! Анна занимает почетное место одной из первых подруг, как и Параша. Правду слазать, Екатерина не ложно удивлялась смене отношения ее ближайшей подруги к Светлейшему князю Потемкину. Естьли ранее она пела дифирамбы в его адрес, то теперь, говоря о нем, она кривила губы. Или оное – результат всеобщей ревности придворных к ней, императрице?

Что – то тут не так… Екатерину так и подмывало спросить и Брюсшу и Светлейшего, что все оное значит, но она положила выкинуть сии мысли из головы: назавтра она с графиней Прасковьей, Корсаковым и Потемкиным едет из Царского Села в столицу, где на другой день участвует в торжественной церемонии спуска на воду нового корабля.

Те же лица, опричь флигель-адъютанта Высоцкого, были приглашены на праздник, который князь Потемкин устроил в оранжерее своего дома на Невском, который весь был превращен в превосходный сад. Перед самой входной дверью был устроен маленький храм башни Дружбы, державшей бюст Императрицы. Екатерина и свита восхитились внутренним убранством комната, которые были не велики, но очаровательны: одна, к примеру, вся была отделана японским лаком, другая, меблирована, как палатка, сделанная из превосходной расписной тафты. По стенам ее стояли маленькие диваны на пять или шесть человек. В ней висела красивая хрустальная люстра, сделанная на собственной фабрике Потемкина. Один маленький кабинет отделан богатой материей, вышитой самой Императрицею. Кругом блестела красота, уют и роскошный стиль князя Потемкина. Императрица Екатерина Алексеевна ужинала со Светлейшим князем в элегантной палатке.

Спуск корабля на воду прошел без сучка и задоринки. Екатерина и не сумлевалась: ведь всем руководил ее военный министр, второе лицо государства – князь Потемкин!

Записки императрицы:

Александру Павловичу сегодни исполнился годик. Он не знает простуды, он полон, велик, здоров и очень весел, не имеет еще ни одного зуба и почти никогда не кричит. Записки императрицы:

Сенат выступил против брака князя Григория Орлова и Екатерины Зиновьевой. Один граф Кирилл Разумовский не подписал решение Сената. Мы такожде против их отправки в разные монастыри и написала архиепископу Гавриилу о заслугах князя передо Мною и Государством, прося прекратить дело. Видно, что Григорий Орлов обожает молодую жену. Сказывают, она не лишена поэтического дара.

* * *

Мельхиор Гримм, получив от Императрицы письмо с сообщением о новом фаворите, был, мягко говоря, неприятно удивлен. Почитая оное обычной прихотью, он написал ей, что сие новое увлечение молодым Корсаковым не сериозно и всего лишь временное развлечение. На что получил горячую отповедь:

«Прихоть? Знаете ли вы, что это выражение совершенно не подходит в данном случае, когда говорят о Пирре, царе Эпирском, и об этом предмете соблазна всех художников и отчаянья всех скульпторов. Восхищение, энтузиазм, а не прихоть возбуждают подобные образцовые творения природы… Никогда Пирр не делал ни одного неблагородного или неграциозного жеста, или движения… Но все это в общем не изнеженность, а, напротив, мужество, и он таков, каким бы вы хотели, чтобы он был…»

Что можливо было возразить на оное?

Неложная привязанность императрицы вскоре выразилась в том, что Иван Корсаков предстал пред ней уже генерал-майором. По ее просьбе, Польский король прислал ему орден Золотого Орла. Орден сей, на радостях, молодой любимец носил не снимая. А что же молодой повеса, певец любви, Иван Римский-Корсаков?

Довольный своей жизнью он, ни о чем не заботясь, искал себе новые радости жизни в любовных приключениях, тем паче, что его примерно любили императрица и ее первая подруга, графиня Прасковья Брюс. Брюс жила и дышала токмо своим ненаглядным Ванечкой Корсаковым. Пожалуй, графиня впервые в своей жизни искренне полюбила. Она могла часами наслаждаться его красотой и голосом, сидя с ним в своих покоях в Зимнем дворце. И когда они оба слышали, что государыня послала за ним и его ищут, они, весело переглянувшись, прятались за мебелью. Екатерина, доподлинно, никогда не знала, где именно ее любимец. Как-то графиня выпросила записку императрицы и Корсаков дал ее прочесть. Екатерина писала:

«Ни единая минута из мысли не выходишь. Когда-то вас увидим?»

– А у меня ты, мой милый, ни то что минуты – единой секунды из головы не выходишь, – заявила, смеясь, графиня, целуя его черноволосую голову.

Корсаков был ровесником Великого князя и, хотя Екатерина давно положила не соизмерять свои поступки касательно политики и, тем паче, приватной жизни с мнением сына, все-таки ей было неловко, что сей факт касательно возраста фаворита непременно станет предметом нареканий со стороны Великокняжеской семьи. Теперь у Павла Петровича будет паче причин презирать ее, как мать и как женщину, идущую на поводу своих страстей. Но позвольте! Что низменного в том, что она любит и почитает мужскую красоту? Что здесь противоестественного? Может статься все дело в пресловутой разнице в возрасте? Но она не чувствует свои лета, душой она не на много старше его! И баста!

Записки императрицы:

В Константинополе партия, ратовавшая за войну с Россией, ослабла. Новым визирем стал Челеби-Мехмет-паша. Он стоит за мирное соглашение с Россией.

Мой бесценный дипломат, трех коллегий переводчик, работавший в Константинополе все время, пока Обресков сидел в заключении в Семибашенной, Сергей Лазаревич Лашкарев направлен в Крым резидентом.

Написала Мельхиору, что он весьма ошибается в оценке Ивана Корсакова.

В султанском дворце Айналы-Кавак, посол Александр Стахиев, подписал русско-турецкую конвенцию, по которой подтверждается полная независимость Крыма и признается кандидатом в ханы нашего ставленника – Шахин-Гирея. Браво Стахиев!

* * *

Паки, к вящему удивлению императрицы, в конце лета ей положили на стол перлюстрированное письмо Джеймса Гарриса, сообщавшего в Лондон, что фавор нового избранника уже клонится к закату, а Потёмкин, Григорий Орлов и Никита Панин борются между собой за новую протекцию. Аглицкий дипломат утверждал, что, вероятнее всего, в сей борьбе выиграет князь Потемкин. Почитав сие, Екатерина посмеялась: она любила Ивана Римского-Корсакова и баста! Пусть говорят, надоест – перестанут. Она, не видев любимца уже два дня, захотела его срочно лицезреть. Послала за ним, но во дворце его не оказалось. Вот, ну, где он?! Сердитая, она, присев на минуту, написала ему:

«Нетерпеливость велика видеть лучшее для меня Божеское сотворение; по нем грущу более сутки, уже навстречу выезжала. Буде скоро не возвратишься, сбегу отселе и понесусь искать по всему городу».

И следующее за ним:

«Сие пишу единственно, чтоб осведомиться о здоровье вашем; мы же вчерашний день весь протосковали и ввечеру часу в десятом ездила по Петербургской дороге: авось-либо кто встретится. Ни единая минута из мысли не выходишь. Когда-то вас увидим».

Иван Корсаков полюбил бывать в гостях у Орловых в Гатчине и посылал императрице оттуда записки. На одну из них, Екатерина, тщась не выказать горечь, отвечала:

«Сей час получила твое письмо из Гатчина; я здорова к утешению ваших безпокойств и сим пером, водимым моей рукою, сие пишу во свидетельство, что в совершенном уме памятую приятные часы, кои проводили с вами. Что ты здоров и весел, не скачешь и не падаешь, тому радуюсь; что же любишь, за то спасибо и равный платеж. Сего утра с Великим княжичем в одной карете ездила гулять по городу. Князю и Княгине Гачинским мой поклон прошу сказать; а как домой приедешь, ожидаю от тебя разсказы на сутки, по крайней мере. Чур не прибавить слова по-охотничьему».

Однако, случилось то, что Екатерина менее всего могла предвидеть.

* * *

После обеда в гостеприимном доме графа Льва Нарышкина, многочисленные, как всегда гости, разъехались, позже всех удалился де Корберон. Александр Нарышкин и Федор Барятинский уселись в креслах у изразцовой печи. На улицах столицы изрядно метелило, и разморенные от обильного обеда и тепла, немолодые вельможи тихо вели беседу.

– Сегодни, выйдя из церкви, я прошел на Монетный двор, желая узреть, как выбивают монету.

– Любопытно, что монетами заведует немец, а не русский.

– И славно! Нашим русским не можно доверять денежные дела, государыня Екатерина Алексеевна вполне права, понеже каждый рубль, при обработке проходит через тридцать две различных операции. Наш бы перепутал весь порядок.

– Таковое множество операций! – удивился Александр Нарышкин.

– Вестимо! Поелику она и не доверяет нашим разгильдяям.

– Не доверяет нам и устройство новых губерний, – заметил князь Барятинский. – По той же причине, между прочим. Она озабочена тем, что неоткуда взять персонала для множества новых должностей. Императрицу сие весьма сердит. Она хочет блага, хочет, чтобы об ней говорили и боиться – дело может кончиться смехом: задумать о губерниях – задумала, а выполнить не сумела.

– Вы слышали друзья, о неудовольствии императрицы по поводу бесчинств, совершаемых в городе и его окрестностях бродягами? – обратился ко всем обер-шенк Нарышкин.

– Стало быть, слыхали, – отозвался Федор Барятинский. Сии беспаспортные, безработные и беглые люди, собираются в шайки и беспокоят город и его пригородные деревни.

– А что же наше правительство? – спросил недовольным тоном обер-шенк.

– Правительство сначала не обращало на них никакого внимания и даже пользовалось ими для разных работ, причем платило весьма щедро. Благодаря такому отношению, многие крестьяне, недовольные помещиками, бежали в Петербург.

Лев Нарышкин с горькой иронией заметил:

– А работы для всех, вестимо, нет. Вот они, безработные, боятся разойтись по домам, вернуться к помещикам. Что им остается делать? Вот и образовали шайку.

– Сказывают, оная шайка состоит от четырех до пяти тысяч человек, а то и паче того…

– А слыхивали об еще об одном пренеприятнейшем известии?

– Что еще, – спросил недовольным тоном князь Барятинский. Лев Нарышкин в том же тоне ответствовал:

– Верстах в шестидесяти от города, крестьяне четырех селений, раздраженные жестокостями своих помещиков, полковника Альбрехта, бригадира Жердева и Беркмана, пришли жаловаться петербургскому губернатору, Волкову, который сказал им, что они теперь, по новым законам, свободны. Это вызвало такие буйства со стороны крестьян, что пришлось послать против них войска!

– Сказывают, вчерась, в вечернее время шведский посол Нолькен, подвергся нападению четырех или пяти разбойников, его лакею выбили зуб и едва не перешибли руку дубиною. Спаслись они тем, что кучер погнал лошадей, – вспомнил обер-шенк.

– Да, что там! – с горечью заметил Барятинский, – сказывают, сама императрица боится одна гулять по саду. Она уволила Волкова от должности директора полиции, за плохую его распорядительность.

– Да-а-а-а, – худые дела, – молвил граф Александр Нарышкин.

– Худые, хуже не придумаешь. И везде! Взять сей Крым… В прошлом году наш посол Стахиев чуть было там не погиб, – напомнил князь.

– Однако не погиб же… Он много сил кладет в Константинополе, дабы присоединить к нам Крым. Императрица весьма нахваливает его. Пожаловала ему тысячу душ.

– И орден Святого Станислава, – поспешил подсказать Александр Нарышкин.

– Однако, я слышал, – заметил граф Лев, – его скоро отзовут из Константинополя.

Записки императрицы:

Через четыре года после Пугачевского восстания был выработан и издан манифест об общих правилах использования приписных крестьян на казённых и партикулярных предприятиях, который ограничивает заводчиков в использовании приписанных к заводам крестьян, ограничивает рабочий день и увеличивает оплату их труда.

* * *

В Санкт-Петербурге зачастили пожары. Как всегда, вначале, на сие обстоятельство не очень-то обратили внимание. Но когда загорелись на набережной, около биржи, деревянные амбары со складами табака и суда, из коих многие совершенно сгорели, тогда заговорили о поджогах. Из порта многие суда поспешили уйти.

Екатерина с Потемкиным и свитой осмотрела пожарище. На Неве пахло табаком. За ночь выгорело пространство в несколько десятков сажен. Вид пожарища ужасен; опричь того, повсюду валялись люди, уставшие от ночной работы.

В момент осмотра все еще горели склады пеньки, притом так сильно, что помочь ничем было нельзя. Да и нечем было заливать: из трех труб работала только одна… Недовольная оными событиями, Екатерина собрала Совет в Сенате, помещавшемся в большом здании, не тронутом пожарами, около памятника Петру Великому. С одной стороны, оное здание выходило на набережную, а с другой – на Канатную улицу.

Екатерина вошла в не очень великий зал, в котором собирались сенаторы, посредине коего стоял длинный стол, покрытый сукном. На одном его конце находилось ее кресло, а над ним, на стене, под балдахином висел большой ее портрет во весь рост. На столе лежали указы императора Петра касательно того, как себя должны вести сенаторы: не браниться, не драться. Сенаторы уже заняли свои места. Вяземский сообщил, что потерь от пожаров примерно в четыре миллиона рублев.

– С чего мог начаться пожар? – холодно и строго вопрошала Императрица.

– Сказывают, начался с барки, нагруженной пенькою, от свечки, поставленной перед образом.

Безбородко молвил:

– Ваше Величество, многие подозревают, однакоже, поджог со стороны англичан, тем паче, что некоторые из них весьма довольны пожаром.

Екатерина удивленно повела бровью:

– Как оное понимать, когда аглицкие торговцы, мне докладывал их посол Гаррис, сами много потеряли на оном пожаре.

– Вполне может статься, – молвил Кирилл Разумовский. – Аглицкие меценаты ненавидят всякого торговца, не принадлежащего к их национальности. Слыхивал, они спалили корабль некоего Смита, американца.

– Сдается мне, что они мстят нам за то, что не дали им солдат, дабы подавить Американскую революцию, – хмуро высказался князь Потемкин.

– И я так мыслю! Где это видано: один за другим целых три пожара, естьли считать еще и неудавшийся поджог военного флота, который сгорел бы, естьли б огонь не был вовремя замечен.

Екатерина с трудом сдерживала себя, глаза ее гневно сверкали:

– Поставьте везде охрану. Надобно назначить комиссию для исследования причин пожаров, – удрученно молвила Екатерина. – Допросите матросов, сделайте обыски, выясните, где находились аглицкие торговцы и другие их люди в момент пожаров. Окроме того, следует разобраться, что происходит в Кронштадте: мне докладывают, что там царствует такой беспорядок и привозимый лес воруют безбожно. Привозят толико леса, что его хватило бы на постройку сотни судов, а строят два или три. А лес идет на выделку мебели, экипажей и прочих глупостей. Буде выявят доподлинно сей беспорядок, отправим виновников по Государевой дороге, по Владимирскому тракту, – пригрозила разгневанная императрица.

Приказ Екатерины бросились выполнять, но следствие было произведено поверхностное: перетрясли экипажи судов, но ничего подозрительного не обнаружили даже в Кронштадте. Касательно аглицких торговцев и прочих их соотечественников было выявлено, что в день пожара многие из них обедали у адмирала Самуила Грейга.

Записки императрицы:

Кругом пожары. Мнится мне, что сие – от рук аглицких.

* * *

Разразился нешуточный скандал промеж императором Иосифом II и «старым Фрицем» в связи с дележом «Баварского наследства». После смерти Баварского курфюрста Максимилиана Третьего, австрийский император Иосиф Второй, его родственник по покойной жене, потребовал от преемника курфюрста более трети баварской территории. Подобного усиления Австрии и перекоса баланса сил в Священной Римской империи германской нации король Фридрих стерпеть не мог. Он выступил под благовидным предлогом – защиты того, что именовалось германской конституцией, иными словами – решений Вестфальского конгресса сто тридцати летней давности, разбившего Германию на сотни независимых кусков и кусочков.

Хитрый Фридрих Второй, сам многократно нарушавший конституцию, развязав три войны и поживившийся за счет соседей, делал вид, что то – дела давние, не стоит их вспоминать. Сам же вел дела так, чтобы уменьшить австрийские притязания и самому получить территориальную компенсацию. Он хитро интриговал, дабы достичь своей цели. Заручившись поддержкой того же курфюрста Максимилиана, он начал военные действия против Австрии.

Однако, к его разочарованию, ничего похожего на стремительные атаки Семилетней войны новая война не имела! Брат короля, Генрих, с армией в восемьдесят тысяч человек, застрял на полях и болотах. Война вошла в историю под названием «картофельной», понеже прусское воинство, вторгшееся в Чехию, мыкалось в непролазной осенней грязи, солдаты сотнями умирали от дизентерии. Голодные они более принесли вреда, поедая картофель с полей населения, чем военными действиями.

Принц Генрих, бывший не в самых лучших отношениях с венценосным братом, с самого начала выступал против развязывания войны, был раздражен, рассорился с ним и не скрывал оного. Вскоре он информировал короля, что сумеет удержать позиции лишь до середины сентября из-за нехватки фуража и растущей заболеваемости. Он, как и Екатерина, переписывавшися с Мельхиором Гриммом, в одном из писем клялся, что «никогда больше не обнажит меч ради такого короля». Вестимо, о сей клятве императрицу вскоре известил барон Гримм. Екатерина не забыла коварство Иосифа во время войны с турками, но ей надобно было и укротить аппетит прусского короля. Посему, она двинула к границам Силезии в поддержку Пруссии корпус генерала Николая Репнина из тридцати тысяч солдат. Австрия не рискнула развязать большую войну и пошла на компромисс.

* * *

Екатерина была вполне счастлива: рядом с ней ее Пирр Эпирский, такожде, как и князь Потемкин, империя ее вне всякой войны, внук ее, Александр, растет здоровым и смышленым мальчиком. Радовалась, что Великий княжич Александр Павлович недолго оставался единственным внуком: она с нетерпением ожидала появления второго внука, коий должон был появиться чуть ли ни в день рождения своей венценосной бабки. Она была уверена, что для Александра будет рожден непременно брат, но не сестра. Так и случилось: 27-го апреля, через не полную неделю после пышно отпразднованного пятидесятилетия Екатерины, на свет появился еще один ее внук – Великий княжич Константин Павлович.

В Петербурге палили пушки и звонили колокола в честь рождения в Великокняжеском семействе еще одного мальчика, коего Екатерина такожде забрала в свои покои. Старшему Александру было уже полтора года. Екатерина была счастлива, глядя на старшего внука, что он не знает простуды, велик ростом, здоров и очень весел, красив и не плаксив. Екатерина тщательно предусматривала все мелочи обихода царственного внука: она сама спроектировала Александру платье, скроенное так, что ни один шов не касался тела дитяти и не причинял ему неудобств. Выкройку оного костюма просили аглицкий и шведский монархи.

Весь двор поздравил императрицу с рождением Константина. Имя ему дала она сама и было оно не обычным для царской фамилии. Но у императрицы были свои планы на новорожденного Великого князя. Мечта, которую она намеревалась всенепременно осуществить: возвести второго внука на константинопольский престол восстановленной Византии. Коли удастся сделать Константина императором, то она достигнет самой главной своей цели: у ее любимого старшего внука Александра будет верный помощник в его великих деяниях, брат, коий никогда не сподобится его предать. Оба они будут праведно вершить судьбу мира.

Императрица шутила, что крестить внука будет ее лучший друг, сидящий на турецком троне уже пять лет, султан Абдул-Гамит, а поскольку не подобает турку крестить христианина, то, по крайней мере, дабы оказать ему честь, она и назвала внука Константином. А допрежь, она, забрав его, как и Александра, в свои покои, приставила к нему английскую бонну, двух дам для ночного дежурства, четырех нянек, кормилицу-гречанку Елену, двух камердинеров, двух камер-лакеев, восемь лакеев и восемь истопников.

Гофмаршал и камергер князь Федор Барятинский вместе с обер-шталмейстером графом Львом Нарышкиным поздравив императрицу, по ее приглашению, задержались в кабинете.

Радостный Левушка Нарышкин не преминул поделиться высказываниями своего приятеля, французского поверенного:

– Де Корберон изразил глубокую мысль, что наша Великая княгиня Мария Федоровна, лучше, нежели их королева, касательно рождения детей.

– Да уж… Как мне известно, Мария-Антуанетта несколько первых лет не родила, но сказывают, в оном вина ее мужа, Людовика Шестнадцатого, – иронически отметила государыня и сразу попросила:

– Лучше, скажите, господа, что сказывают об имени моего второго внука? О моем Константине? Он разительно похож на своего отца.

– Весьма похож на отца! А Александр – в свою мать, – заметил князь Барятинский.

– Ну, что сказать, – молвил Нарышкин, – в свете ходят возбуждающее толки. Политики думают, что Вы предназначили своего второго внука к тому, чтобы восстановить печальной памяти Византийскую империю.

Императрица усмехнулась:

– Что ж, может статься, они и правы. Хватит османской империи хозяйничать в Византии. Уж более трехсот лет там греки под их гнетом…

Барятинский поспешил показать свою осведомленность в истории:

– С 1453 году Византия рухнула при Константине Палеологе.

– Пора порушить турок!

– Ведь сумели русские порушить татар чрез триста лет.

Императрица согласно кивнула, засим спросила:

– Что еще сказывал де Корберон?

– Он озабочен своей службой. Не желает оставлять Петербург, а срок его приспел. Посему ездил к Светлейшему князю за рекомендацией к Вашему Величеству. Тот его направил к Панину, пеняя на то, что маркиз де Жюинье останется во Франции. Де Корберон не прочь занять его место здесь в России.

– И что Панин?

– Панин обещал написать во Францию. Француз ушел от него, заручившись самыми любезными обещаниями.

Екатерина засмеялась, сквозь смех молвила:

– Панин так ленив, что пока он отпишет во Францию, сюда уже прибудет очередной посланник.

* * *

После семнадцатилетних дружеских отношений с Иваном Ивановичем Бецким Екатерина охладела к нему.

– Надоел он мне! – говорила она Потемкину. Ему видится, что все школы, университеты, приюты и прочее – сиречь принадлежит его славе, a я российская императрица здесь ни причем.

Потемкин повел бровью.

– Что мне всегда в нем нравилось, так то, что никогда не лез в дела государственные, сиречь в политику, тихо себе занимался воспитанием детей своего отечества.

Екатерина сжала губы.

– Согласна: он немало сделал в деле обучения и воспитания молодцев и девиц русских. А я-то что? Сбоку просто находилась? Нет моих трудов в основании воспитательного общества благородных девиц, теперь под названием – Смольный институт? Да, я там токмо что не ночую, особливо, в пору экзаменов.

Екатерина выдержала паузу.

– Еще в шестьдесят пятом году я отблагодарила его службу назначением шефом Сухопутного шляхетского корпуса.

Потемкин хмыкнул, посмотрел на нее укоризненно:

– Кстати, я смотрел устав кадетов, который Бецкой составил сам. Я, по крайней мере, остался доволен. Так что чин действительного тайного советника, который он получил десять лет назад от тебя, он носит по праву.

Екатерина улыбнулась.

– Я не спорю. Он хороший воспитатель. Любит свое дело.

Екатерина задумалась, видимо высчитывая годы.

– Шесть или пять лет назад он учредил Воспитательное коммерческое училище для купеческих детей. Сумел с подвигнуть Прокопия Демидова выделить средства для оного заведения.

– Ну, вот, – усмехнулся Потемкин, – ужели худо! Старик все взял под свой контроль. И дворяне, и купцы под ним, осталось токмо крестьянами заняться.

– Екатерина улыбнулась.

– Дай срок! Какие его годы! Всего лишь семьдесят пять.

Она оба рассмеялись.

– Все успел, токмо семьи не завел.

– А завел бы – ничего не успел бы. Вот так-то, друг мой сердешный! – сказал с намеком князь. Екатерина, заметила его намек, но, отмахнувшись, гнула свое:

– Да, он поспособствовал созданию у нас новой породы молодых людей. Но когда он задумал образовать третье сословие, многим оное не понравилось.

– Хм. Отчего не понравилось?

– Не понравилось то, как он оное хотел воплотить в жизнь. Поелику я и отстранила его от просветительской деятельности. Пора, как говорят, и на заслуженный отдых. Пусть теперь другие поупражняются на сей ниве.

Потемкин устало потянулся в кресле, закрыв рукой рот, зевнул. Весело взглянув на Екатерину, сказал:

– Да, пора, стало быть, и честь знать. Токмо зри в корень: меня так не задвинь, бесценная моя.

Екатерина смутилась. Подошла к нему, нежно обняла.

– Это ты, суть – бесценный, самый бесценный мой. Уж не трави душу. Сам знаешь, я тебя никогда не предам.

* * *

В марте Пруссия и Австрия, обе изрядно выдохшиеся стороны пригласили Россию и Францию выступить посредниками, дабы уладить их затянувшийся спор о Баварском наследстве. Князь Николай Васильевич Репнин, который отличался решительностью на поле боя и жесткостью за столом переговоров был назначен императрицей выполнить сию высокую миссию. Назначению своему князь был чрезвычайно рад, понеже у него появилась приличествующая причина расстаться с Нелединской. По пути в силезский город Тешен, он заехал в Бреслау к королю Фридриху. Вместо победоносного военачальника, он увидел закутанного в одеяло, прикованного к креслу, маленького сморщенного хворого старичка. Вместе с французским уполномоченным, князь уговорил противостоящие стороны пойти на компромисс. Иосиф Второй удовлетворился приобретением округа Инн. Пруссии переходили графства Аншпах и Байрейт. Россия, впервые оказавшись в оной роли, показала всю важность присутствия Российской империи в международной политике. Фридрих Второй подобострастно благодарил императрицу Екатерину:

«Ваше Величество сказали: да будет мир, и мир свершился… Такой высокомерный двор, каков двор Австрии, был побежден простым словом, произнесенным Вашими священными устами, вернее, чем если бы он проиграл не знаю сколько сражений».

Вестимо, императрица Екатерине Алексеевна гордилась, что Россия, став надежным хранителем независимости германских государств, высоко подняла свой престиж на международной арене.

Государыня и без сих льстивых слов, осознавала, что Тешенский мир утвердил Россию, как великую европейскую державу. Ей было приятно сознавать, что никто не мог и помыслить лишить Россию права голоса в совете, который решал спорные вопросы Европы. Она там не просто присутствовала, она – первоприсутствовала!

* * *

Наблюдательный аглицкий посланник Гаррис был прав касательно фаворита Корсакова, и придворные, зная об изменах любимца государыни, потихоньку готовились к его замене, ведь рано или поздно, колико бы ниточка не вилась, все должно было открыться императрице.

В генваре нового, 1779 года количество предполагаемых кандидатов в фавориты умножилось.

Ходили слухи, что опричь Страхова, ставленника графа Никиты Панина, был еще маиор Семеновского полка Левашев. Шептались, что какой-то молодой человек, по фамилии Свиховский, едва не заколол себя шпагой от отчаяния, когда потерял надежду получить место фаворита.

Весь город знал, что в Корсакова влюблена графиня Брюс. И любимец императрицы, и ее подруга жили во дворце, в нескольких шагах от спальни императрицы, поелику полюбовникам не трудно было посещать друг друга в удобную минуту. Потемкин, прознав про то, желал пресечь недостойное поведение обоих. Но сделать сие было не просто. Его деликатный намек Екатерине об изменах Корсакова привел к ссоре с ней, понеже она подумала, что князь безосновательно ревнует его к ней.

Не желая ранить императрицу, он, посоветовавшись со своим доверенным лицом, управителем его канцелярии Петром Турчаниновым, придумал, как вывести на чистую воду красавца «Пирра» одновременно с подлой Парашей.

Записки императрицы:

Надвигаются сериозные события: наш посол в Вене князь Дмитрий Голицын сообщил о посещении его загородного дома императором Иосифом Вторым, коий выразил желание секретно встретиться со мной в Белоруссии. Отправила гонца с согласием. Место встречи – Могилев, 27-го мая.

* * *

Прошло невыносимо жаркое лето. Наступила любимая прохладная осень. В то прекрасное утро Екатерина, проснувшись, сразу задумалась: что же хорошее сегодня ее ожидает? Она повела глазами, оглядела свою зеркальную спальню, вспомнила, что прошлой ночью ее Пирр Эпирский отсутствовал, понеже намедни, после бала, она вернулась позже обычного. Нынче, как раз на балу, ей сообщили, что из Парижу вернулся граф Александр Строганов с молоденькой женой и детьми, рожденными в столице Франции. Сегодни она ожидала встречи со своим верным другом. Все оные годы его отсутствия, она часто его вспоминала, и, было время, даже тосковала за его остроумными разговорами. Пожалуй, естьли не было Григория Потемкина, она бы вызвала Строганова назад в Россию.

Удивительно! Но между ними были очень близкие отношения, кои были выше, нежели чувственная любовь или просто дружба. И жену выбрал по имени Екатерина и сына назвал в честь ее сына – Павлом. В семь лет его отсутствия она, по-прежнему, на новый год получала свежие фрукты на золотом подносе, хотя его в столице не было. А прежде она была уверена: оный новогодний подарок – от него. Однако, скорее всего, все же, все оные подношения – от графа Кирилла Разумовского.

Екатерина поднялась, подошла к своему туалетному столику, позвонила Перекусихиной. Закончив с умыванием и прической, она паки вспомнила своего любимца. Однако, где же ее Пирр Эпирский? Где же Ванечка? Ужели опять в гостях у Орловых в Гатчине, али у князя Потемкина? Князь отсутствовал в городе уже почти три недели, почти весь сентябрь, желая достроить загородный дом в Осиновой Роще.

Она знала, что Светлейшему князю изрядно надоело то, как она носилась с сим, неотразимой красоты, любимцем, и коего, не скрывая, почитал за непроходимого невежду: князь все смеялся, что Иван покупал книги, заботясь не о содержании, а о размерах и обложках книг. Но она не ведала, что опричь Корсакова, Светлейшему надоела и графиня Прасковья Брюс со своими домогательствами. На сей раз Светлейший не на шутку возжелал раз и навсегда проучить недоброжелателей и своих, и Екатерины. Он сумел хитроумно связать все возможные комбинации и подвести их так, что был уверен – он избавится одновременно от Корсакова, и от надоевшей графини Брюс, а такожде тех, чьими ставленниками они были.

Через свою племянницу, Александру Энгельгардт, установившую слежку за любовниками, князь в считанные дни добился своего.

Приведя себя в порядок, в то утро Екатерина положила все-таки найти любимца. Она сама прошлась по анфиладам дворца в поиске своего фаворита. Она видела, как фрейлина Александра Энгельгардт что-то шепнула камердинеру Зотову, коий присоединился к ней в поиске Корсакова. Проходя мимо одной из дверей, Захар открыл ее, и пред императрицей открылась любовная картина, в которой принимали участие ее любимец и ближайшая подруга. Когда Екатерина увидела Брюсшу в объятьях своего фаворита, в глазах у нее потемнело и она, что называется, оцепенела. Оцепенели и любовники. Придя в себя, императрица, не говоря ни слова, хлопнув дверью, вышла из комнаты. Немедленно, чрез Храповицкого, она дала отставку фавориту, а графиню Брюс приказала уволить и отправить к мужу в Москву. Через несколько минут в кабинет вбежала ее бывшая первая подруга молодости и сразу бросилась перед ней на колени. Заливаясь слезами, она твердила, что сие не ее вина: сам Корсаков заманил ее в западню, и что дело провернул никто иной, а сам Потемкин Григорий, потому как давно хотел избавиться от них обоих. Екатерина сдержанно слушала минуты две, потом, сделав останавливающий жест рукой, заставивший графиню замолчать, сказала безразличным бесцветным голосом:

– Я знаю тебя: мы с тобой без малого тридцать пять лет редко разлучались. И ты, и я вместе шли по жизни. Чего тебе не хватало? Любви?

Брюс отрицательно затрясла своими взбитыми локонами.

– Помилосердствуйте, государыня – матушка! Не знаю, как оное могло случиться? Я и помыслить не могла! Говорю же, это он меня туда затащил. Простите меня, простите, Ваше Величество! – захлебываясь слезами, она на коленях подползла к Екатерине. Та резко от нее отодвинулась.

– Прощай! Ступай и живи своей жизнью. Мы больше с тобой не увидимся! Стража, вывести ее!

Гвардейцы подбежали, готовые схватить ее, встали за спиной плачущей графини Брюс.

– Если б ты не была сестрой графа Петра Румянцева-Задунайского, я б не так мягко с тобой поступила, – сказала Екатерина, глядя прямо ей в глаза.

Отправив свою бывшую наперсницу, Екатрина задумалась: конечно, изменники они оба – и графиня, и Корсаков, но каков князь Потемкин! Как ловко он оную картину измены выявил! Екатерина усмехнулась. Стало быть, князь вывел их на чистую воду. Посмотрим, что же Светлейший князь поведает ей «на сей предмет» при встрече.

Уязвленная Екатерина хотела все знать. Князь Потемкин должон был явиться хотя бы ко дню рождения наследника Павла Петровича, стало быть через день. Слезы душили… Но нет! Она не даст себя вышибить из седла. Она поедет в итальянскую оперу, которую дают сегодни для кадетов. Там будет ее сын Алексей Григорьевич, коий влюблен в фрейлину Катеньку Энгельгардт. Вот вместе с ней, с Катенькой, она и поедет в театр.

В театре она немного пришла в себя, наблюдая, как в антракте ее семнадцатилетний сын поднялся в их ложу ради ее молоденькой фрейлины. Правда, засим и князь Григорий Орлов пришел поклониться императрице. Он, который ненавидел Потемкина и, вестимо, его племянниц, съязвил по поводу страсти своего сына Бобринского к Энгельгардт. На что получил молниеносный и нелицеприятный ответ юного кадета. Князь Орлов, смутившись, более ничего не сказав, удалился. А влюбленные, смеясь, продолжили тихонько шептаться.

Записки императрицы:

Царь Эпирский оказался неверным мне. И полюбовница его – Прасковья Брюс. Оба они более не при дворе.

Алексей Бобринский влюблен в красавицу Екатерину Энгельгарт.

* * *

Адмиралтейств-Коллегия постановила разделить Балтийский флот на две дивизии во главе с адмиралами Чичаговым и Грейгом.

– Вы господа, – говорила им императрица, – славно командовали вверенными вам дивизиями. Но из длительных командировок, как вы знаете, вернулись адмирал Сенявин и вице-адмирал Евламов. Вас ожидает другая стезя, не менее трудная: охранять наши мирные торговые суда.

Екатерина кивнула князю Потемкину. Тот продолжил:

– Как вы сами ведаете, на морях и океанах появилась масса каперов, они захватывают суда под различными флагами, нападают и на наши суда, что является оскорблением Ея Величества и достоинства государства. Весьма и весьма надеемся на вас в деле защиты наших судов. Сей час их защищает эскадра контр-адмирала Хметевского, тем не менее, нападения на российские суда продолжаются.

– Раньше таковое тоже было на морях, – почтительно заметил адмирал Самуэл Грейг.

– Кому не известны аглицкие морские пираты? – заметил Панин. – Их корсарам теперь раздолье, теперь, когда воюют и Англия, и Франция и другие страны, оные каперы под шумок и промышляют.

– Что же делать? Палить из пушек, как токмо завидим чужое судно? – спросил недоверчиво Чичагов.

Императрица опередила Потемкина с ответом на вопрос:

– Пока действовать на ваше усмотрение. Морское министерство готовит «Декларацию о вооруженном нейтралитете».

Оба адмирала заинтересованно смотрели в четыре глаза на императрицу.

– Вам интересно узнать, что Декларация из себя будет представлять? – спросила Екатерина.

Те кивнули одновременно. Екатерина усмехнулась.

– Извольте, – она взяла листок со своего стола, – вот прожект. Декларация провозглашает, что нейтральные суда могут свободно плавать у берегов и между портами враждующих держав, товары же подданных воюющих держав неприкосновенны на борту нейтрального судна. Блокированным признаваться будет лишь тот порт, вход в который действительно затруднят движение кораблей противника.

Государыня подняла глаза, как бы спрашивая: ну как?

Чичагов непроизвольно почесал затылок.

– Да-а-а, – молвил он задумчиво. – Можливо, истинно, будет какой прок в оном?

Екатерина, положила бумагу на стол, улыбнулась.

– Будет, не сомневайтесь, господин адмирал.

– Эх, мне бы, Ваше Величество турок бить, а так валандаться за торговыми судами – чистая тоска.

Екатерина Алексеевна строго посмотрела на него.

– А кто же будет защищать честь вашей императрицы на морях? Ужели безоружному русскому кораблю терпеть нападки от пиратов?

Чичагов пристыжено опустил глаза.

Екатерина вдруг, по-домашнему, спросила его:

– Как ваш сын, адмирал Чичагов? Слышала он уже в Петершуле, самой лучшей школе, у вас учится?

– Да, государыня, уже второй год там. Все просится ко мне на корабль адъютантом.

– Успеет послужить у своего батюшки, – благосклонно заметила императрица. После Петершуле зачислим его на военную службу в лейб-гвардию Преображенского полка. Пусть сначала там себя покажет.

Чрез некоторое время, императрица положила отозвать Чичагова: особливо доверяя русскому адмиралу, она изволила приказать ему продолжить управлять местной корабельной командой. Паче того, уже через месяц, он понадобился в Петербурге на административную работу по морском ведомству.

* * *

У Светлейшего князя наступил разрыв в отношениях с Варенькой, ревнивой и непредсказуемой красавицей. Она не желала прощать ему его измены. И как он не называл ее «сокровищем, божественной Варюшей, сладкими губками, любовницей нежной», она и слышать не хотела видеться с ним в оном качестве. Она, наметив себе жениха в лице молодого князя Голицина, изрядно влюбилась в него. В последний раз она отписала дяде письмо:

«Напрасно вы меня ласкаете. Я уже не есть та, которая была. Послушайте, я теперь сериозно говорю, естьли вы, когда-нибудь меня любили, то прошу вас, забудьте меня на веки, а я уж решилась, чтобы оставить вас. Желаю, чтобы вы были любимы тою, которую иметь будете, но верно знаю, что никто вас столь же любить не может, колико я».

И как он ее не останавливал, она не желала менять свое желания. Графу пришлось тогда обратить всю свою аттенцию на Екатерину Васильевну, коя весьма скоро ответила на его ухаживания. Однако, она так и не полюбила его, как любили его Александра и Варвара. У нее не было и в помине их страсти. В душе она любила дядю, лишь как дядю и из жалости позволила себя любить. Князь удивлялся ее безразличию ко всему, включая драгоценности и красивую одежду. Пуще всего ей нравилось валяться без корсета, завернувшись в широкую шубу, на кушетке и о чем-то своем размышлять. Екатерина Васильевна даже не заглядывала в шкатулки, заполненные красивыми дорогими украшениями. На вопрос Светлейшего, отчего она не хочет их носить, ответ был одним и тем же:

– Для чего? Для кого?

– Для себя, для меня.

– Мне они не надобны, а вам я и так хороша, дядюшка.

Князь качал головой: странная, однако, у него племянница. Но, Слава Богу, с ней никаких забот, не то, что с Варенькой. А забот у него – полный рот! Особливо, с Курляндией.

В начале августа двор переехал в Царское Село. Екатерина вместе с Корсаковым и недавно приехавшим из Курляндии Михельсоном, ездили в Пулково. Государыня была чрезвычайно довольна смотром и милостиво приняла ходатайство Светлейшего касательно назначения комендантом Херсонской крепости подполковника Александра Лаврентьевича Соколова.

Князь Потемкин разговаривал колико минут с императрицей наедине, обсуждая привезенные генералом Михельсоном сведения о недовольстве курляндского дворянства герцогом Петром Бироном. Екатерина видела, как Светлейший рвется стать герцогом и скрывала от него, что ей не нравятся его хлопоты о Курляндском престоле. Она не желала отпускать его от себя даже в соседнее герцогство. Ничего не подозревающий Светлейший, настаивал на приобретении оного в ближайшее время, тем паче, что Курляндское дворянство ревниво оберегая свои права и выгоды, было готово поддержать нового кандидата при условии сохранения своих привилегий.

– Вы же понимаете, – говорил взволнованно с напором Светлейший князь, – у вас, Всемилостивейшая государыня, не может быть лично никакого сравнения между мною и герцогом Курляндским.

– Вестимо, понимаю, князь! – мягко соглашалась Екатерина. Генерал Михельсон вскоре, на радость Екатерины, должон был отбыть и присутствовал на обеде в последний раз. Потемкин, сидя по ее правую руку, разговаривал в полголоса с рядом сидящим Михельсоном, хотя сие было недопустимо за царским столом. Екатерина не прислушивалась, понеже считала оное ниже своего достоинства. Она, в пику ему, весело разговаривала с Иваном Корсаковым.

– Простите меня, всемилостивейшая государыня, – вдруг сказал князь, обращаясь к ней, – мы говорили о жене курляндского герцога, коя терпит от него и просит развода.

– А что такое, князь?

– Несчастная герцогиня Евдокия Борисовна, как вы знаете, урожденная Юсупова, не хочет более сносить грубости мужа.

– Чем же она не угодила сему грубияну? – спросила расстроено Екатерина. – Она так хороша, любезна… Наследник, Павел Петрович весьма к ней благоволил, часто танцовал с ней…

– Бироны – грубые люди, – мрачно молвил князь Потемкин, – впрочем, как и Орловы.

– Вы имеете в виду графа Алексея Григорьевича?

– Оного самого.

– Прошу вас, Светлейший князь, не обращайте своего внимание на его выпады. Я сумею поставить его на место, – пообещала Екатерина, сдерживая свое недовольство. Ей докладывали, что новый британский посланник Джеймс Гаррис в своей депеше в Лондон сообщил о выпадах Орловых против Потемкина.

– Обещание государыни убрать Орлова, видимо, пришлось князю по душе. Он повеселел и заговорил о делах в Крыму.

– Получил письмо от графа Петра Александровича Румянцева. Он сетует, что Хан Шагин-Гирей порицает Суворова и жалуется ему, якобы за насильственное переселение христиан. Крымские власти угрозами пытаются получить доказательства насилий со стороны русских войск.

– Однако, я доподлинно знаю, что основная масса христиан добровольно высказалась за переход в российское подданство, пойдя при этом на большие экономические жертвы.

– Да, материально они сильно пострадали. Особливо, более богатые армяне.

– Христиане не слепые! Они видят в выходе из Крыма освобождение от гнета алчной правящей верхушки Ханства.

– Весьма любопытно, государыня Екатерина Алексеевна, – вмешался в разговор Михельсон, – я доподлинно знаю от друга моего, генерала Суворова, что вместе с христианами в Россию уходят и татарские семьи, тайно крестившиеся.

Екатерина необычайно оживилась.

– Вот, – радостно воскликнула она, повернувшись к Светлейшему, – разве, князь, оное не доказательство правильности нашей политики!

На что тот резонно ответил:

– Под руководством премудрой императрицы то ли еще будет!

Записки императрицы:

Из Бахчисарая генерал Суворов обратился к князю Потемкину помочь своему племяннику секунд майору Николаю Суворову с службой, коий помогал ему выводить христиан в октябре сего года. Что ж надобно помочь. Филипп Иванович Фрич, состоящий приставом при хане Шагин-Гирее, слишком услужлив и переходит установленные границы, Суворов отправил его в отпуск поостыть.

Составлены «Кондиции грекам». Им предоставляется ряд льгот: освобождение от уплаты государственных повинностей и податей сроком на десять лет, освобождение от поставки рекрут, предоставление права свободно торговать, основывать фабрики, заниматься промыслами. Им дается некоторая самостоятельность в делах управления новыми колониями под новым, основанным ими, городом Мариуполем, армянам – под крепостью Святого Димитрия Ростовского.

* * *

– Наш Корсаков Иван Николаевич, совсем распоясался, – ворчала Протасова, заправляя вместе с молоденькой фрейлиной, племянницей Светлейшего князя, Варварой Энгельгардт постель императрицы.

– А что такое, милая? – заинтересовалась Перекусихина.

– А то, что после потери фавора, наш соловушка, оставшись в столице, ходит в гости и по гостиным рассказывает подробности своей связи с императрицей.

Перекусихина прямо – таки отпрянула от Королевы.

– Что ты, голубушка, говоришь, – сказала она возмущенным тоном, – сие не можно даже слышать!

– Да будь моя воля – убила бы его, – сказала с озлоблением Анна Степановна. – Мыслимое ли это дело, имя государыни трепать!

– Хоть бессчастная графиня Брюс помалкивает, – заметила Варвара Энгельгарт.

Протасова, нервно взбивая подушки, презрительно фыркнула:

– А что ей! Что она может сказать супротив нашей императрицы?

– Мало ли! – возразила Варвара.

– Да, – вспомнила Анна Степановна, – наш пострел везде успел: Корсаков бросил нашу Парашу Брюс и завязал роман, с кем бы вы думали, Мария Саввишна?

– С кем? – настороженно спросила та.

– Не поверите: с графиней Екатериной Строгановой! Он имеет наглость появляться с ней в Императорском театре!

Перекусихина ахнула:

– С женой Александра Сергеевича!

– Именно!

– Вот тебе и на! Как же Строганов-то! Бедный! Что творится на белом свете!

– То и творится! Надобно рассказать государыне о Корсакове и его проделках.

Перекусихина согласно закивала головой:

– Надобно, голубушка, надобно! Пусть ушлет оного певуна в Москву, али еще куда подальше. Как говориться: с глаз долой из сердца вон!

Ни на минуту не останавливаясь, беспрестанно в движении, Протасова вдруг остановилась, внимательно взглянула на Перекусихину:

– Гнать его из столицы! Посмотрим, поедет ли за ним, потерявшая всякий стыд, Строганова или все же останется с мужем и детьми.

– Мир перевернулся! Где у людей совесть? Что же бедный Строганов? – сокрушалась Саввишна.

Вошла гофмейстерина фрейлин государыни прямая и строгая баронесса Маргарита Яковлевна Мальтиц.

– Господи! – устало сказала она, направляясь к своему любимому креслу. – Бедной нашей императрице проходу нет от новых претендентов в фавориты.

Протасова и Энгельгардт встрепенулись:

– Претендентов! И кто таковые? – в один голос полюбопытствовали обе.

Усевшись на свое место, баронесса охотно поведала:

– Один из них протеже Никиты Панина, некий офицер, Иван Страхов.

– Иван? Да токмо рассталась с негодным изменником Иваном…

Гофмейстерина, строго посмотрев, согласно кивнула и продолжила:

– Императрица, намедни, сказала Страхову, что он может просить у неё какой-нибудь милости, так он бросился на колени и просил её руки.

Протасова оторопела, Перекусихина всплеснула руками.

– Не можно оное даже себе представить! – воскликнула она. – И как же, голубушка, Екатерина Алексеевна?

– Испугал ее… Но не думайте, сие не все: откуда-то выявились еще два кавалера, по фамилии Василий Левашов и Иван Стоянов. Слыхивали?

Протасова и Перекусихина переглянулись, пожали плечами. – Толку то! – горестно воскликнула Перекусихина, – никто из них не может сделать ее, голубушку, счастливой! Понеже на уме у нее завсегда токмо Светлейший князь Григорий Потемкин…

Оглядев всех удрученным взглядом, сгорбившись, она медленно прошла в свою комнату.

* * *

Екатерина намеревалась ехать в Царское Село, но из-за событий связанный с разрывом с Корсаковым и Брюс, оставалась в Петербурге. Анна Никитична Нарышкина успокаивала ее:

– Мать Честная! Большое дело! Красавец! – пусть теперь поживет на свой кошт. У тебя таковых красавцев – целая империя, голубушка моя. Любой – твой! Ты – императрица! А он кто? Жалкий паршивец! Другая царица бы его пустила в расход, а он пусть радуется, что гуляет на свободе. Сей глупец не знает: кто лишнее пожелает, последнее потеряет.

Екатерина согласно кивала, думая про себя, что подлая подруга ее теперь заполучит «Пирра». Ну и пожалуйста! Зато у нее остается ее сокол – Светлейший князь Потемкин, коий приехал на день рождения ее сына. А через день был с ней на балу и торжественном обеде в Петергофе по случаю праздника – дня ее коронации. Намедни паки праздник – день рождения самого Светлейшего князя, который она провела в его Шепелевском доме, примыкавшему к Зимнему дворцу. Среди гостей наряду с графом Паниным, князем Репниным и многочисленными родственниками Потемкина находились ее бывшие фавориты Зорич и Римский-Корсаков. А где теперь, среди кого обретается графиня Брюс, ей отнюдь не интересно! Кстати, все обратили внимание, что Корсаков все время танцовал с молодой женой графа Строганова, Екатериной Петровной. Сам же Строганов, спокойно наблюдал за ними, разговаривая с нею и Потемкиным.

Императрице донесли, что Римский – Корсаков, красуясь в салонах друзей и знакомых, упорно не желал уезжать из Санкт Петербурга. Изменив ей, он изменил и Прасковье Брюс, теперь завел роман с графиней Екатериной Строгановой. Несмотря на щедрые подарки, Корсаков не покидал Петербурга и, более того, самым недостойным образом болтал в гостиных о подробностях своей связи с императрицей. Об оном намекнули князю Потемкину, и он не стал скрывать проделки бывшего фаворита. Самолюбие Екатерины паки было задето, сие было уж слишком! Вскоре, получив строгое предписание, неугомонный Пирр отправился в Москву. Следом за ним, последовала опальная графиня Брюс. Он отказался от нее, и она вернулась к своему мужу, озлившемуся на нее, Якову Ефимовичу Брюсу, тем паче, что жена его была в тягости, вестимо, от Корсакова.

Записки императрицы:

Камергеру Ивану Николаевичу Римскому-Корсакову Иван Иванович Бецкой вручил двести тысяч рублей: сто тысяч на оплату его долгов, а другие сто тысяч с рассрочкой на пять лет. Ему же отдан купленный в Петербурге дом со всем убранством. Графиня Е. Строганова последовала за Корсаковым в Москву, оставив мужа и ребенка.

* * *

Новый 1780-й год был ознаменован появлением в России известного на весь мир мага Джакомо Калиостро. Зима в том году выдалась красивая и весьма снежная. Пушистый, на редкость сухой снег, покрывая раскисшие от долгих дождей улицы, лежал копнами и сугробами, слепя людей своей белизной.

Щурясь от яркого света, отворив дверцу, из кареты вывалился в огромной дубленке Иван Елагин. Увидев у богатой кареты князя Потемкина, он радостно протянул Светлейшему руку. Тот, в распахнутой шубе, натягивал на руку перчатку. Подавая руку, любезно улыбнувшись, он спросил:

– Как поживаешь, Иван Перфильевич?

– Отлично, князь! Как поживает Ваша Светлость?

– Превосходно, граф!

Елагин потоптавшись, вдруг сделал таинственное лицо:

– У меня сейчас проживает, не поверите, кто? Настоящий маг, Калиостро. Он называет себя графом Фениксом. Слыхивали?

– Калиостро! – ответил небрежно Потемкин. – Кто ж не знает его. Каковой он маг? Обычный шарлатан или простой фокусник.

Елагин нетерпеливо перебил его:

– Совсем нет! Это другой тип. Я сам сначала думал шарлатан, но нет! Он родился в Полермо, объехал весь свет, побывал на Мальте. Является великим масоном. Недавно был в Голштинии, – здесь Перфилевич понизил голос и сделал большие глаза, – встречался с самим Сен-Жерменом! Помните, в год воцарения императрицы Екатерины Алексеевны здесь у нас побывал такой чудодей? Так он таковые волшебства делал, что просто диву все давались! Однако, Сен-Жермену далеко до графа Феникса!

Всем своим видом Елагин выражал самое высокое почитание Калиостро.

– К примеру, чем именно? – спросил высокомерно Светлейший.

Елагин засуетился, пытаясь поскорее и поярче представить ему своего жильца.

– К примеру, Ваше Сиятельство, он может медь превратить в золото, увеличить объем драгоценных камней, может расплавить янтарь, предсказать будущее, излечить любую болезнь и даже, по его словам, воскресить мертвого. Он обладает философским камнем и эликсиром молодости, – восторженно перечислил все способности графа Феникса Иван Перфильевич.

Потемкин криво улыбнулся:

– Что ж он, сам Бог, Иисус Христос?

Елагин испуганно замахал руками, отпрянув от Потемкина.

– Да, нет же, нет. Но есть что-то в нем от Бога!

– Можливо, от дьявола?

– Ах, Боже мой, князь, приезжайте как-нибудь ко мне, сами составите о нем свое мнение.

Дабы заманить Светлейшего, он пустил последний козырь:

– Познакомитесь с его красавицей женой, Лоренцей.

Потемкин, нахмурясь, размышлял несколько мгновений, потом заторопился.

– Экий ты, разговорчивый, заговорил меня. А меня ждут дела и встреча с государыней.

Он вскочил на подножку кареты. Махнул перчаткой на прощанье:

– Прощевай, Перфильич, будет время – загляну.

* * *

Через две недели Екатерина Алексеевна, беседуя с Перекусихиной и Протасовой, обсуждала новое событие – Калиостро и его сеансы чудотворства.

– Сказывают, Калиостро берется исцелить больное дитя графа Гагарина, – сказала всезнающая Протасова.

– Ужель он такой сильный целитель? – усомнилась императрица.

– Сказывают, он обладает философским камнем и перпетум мобиле, – понизив голос, поделилась Королева.

– Мой Кулибин не совладал с перпетум мобиле, куда тогда какому-то Калиостро! – иронизировала Екатерина.

– Сказывал же Елагин, что он утроил все золото Светлейшего князя Потемкина, – растерянно напомнила Перекусихина.

– Надобно встретиться с сим Калиостро, я такожде хочу утроить свое золото, – сказала Королева.

– Но вот то, что он уверенно общает излечить ребенка, – сие на самом деле волшебство, – задумчиво отметила Перекусихина.

– Что-то здесь подозрительно все, – молвила императрица.

– Отчего же, Ваше Величество, Екатерина Алексеевна? – полюбопытствовала Королева.

– Зачем он забрал младенца? Он, можливо, просто подменит его другим ребенком, и никто не заметит, на радостях…

Перекусихина горестно всплеснула руками.

– Ах, Господи, ты мой, ахти нам! Вестимо, может подменить…

Протасова попятилась, замахала руками.

– Не может быть! Не может быть!

– Нет, надобно с сим шарлатаном что-то делать, – молвила государыня и, открыв табакерку, взяла шепотку табака: у нее появилась тяжесть в голове. – Тем паче, – продолжила она, – что сей Феникс работает со своей красавицей женой Лоренцой, такожде шарлатанкой.

Екатерина знала, что Потемкин увлекся женой Джакомо Калиостро. Сам Калиостро не произвел на нее никакого впечатления. Среднего роста, с породистым, но некрасивым лицом, единственным украшением которого были крупные черные глаза. Черные кудри его рассыпались на широкие плечи. Разодет он был необычайно красиво, пальцы унизаны крупными драгоценными камнями.

Он был представлен императрице Потемкиным на большом приеме, где он, улучшив минуту, предложил провести в России лотерею, о коей Екатерина даже не захотела слышать. Когда она стала получать донесения, что Потемкина все чаще можно увидеть в компании графини Лоренцы, она положила избавить страну от присутствия сей загадочной пары.

* * *

Последующие несколько месяцев Екатерина томилась в одиночестве и никак не могла себе выбрать постоянного возлюбленного. Пред ней стелились многие юнцы, так случилось, что был период времени, что ее внимания добивались сразу пять новых адъютантов, но сердце Екатерины молчало. Скорее, втайне она наделялось, что к ней вернется Григорий Потемкин, но милый ее друг не желал терять своей свободы. Сам Светлейший князь, теперь опасался представлять Екатерине кого-то, не желая такового конца, что имело место с Римским-Корсаковым.

Чувственная Екатерина, не имея рядом с собой мужчины, сама, не замечая, с каждым днем становилась все раздражительней, нетерпимей, злоречивей. Что с ней никогда не случалось – ругала слуг, критиковала окружающих, легко могла обидеться и заплакать. Видя это, князь Потемкин положил найти ей достойного кавалера хотя бы к ее дню рождения.

Но на сей раз его опередил обер-полицмейстер Петр Александрович Толстой, представив в начале зимы молодого, по-девичьи красивого, юношу из обедневшей дворянской семьи – Александра Дмитриевича Ланского. Екатерина обратила на него аттенцию, но не спешила приблизить его.

Видя к себе такое отношение давно обожаемой императрицы, по чьему-то совету, Ланской обратился к Потемкину за помощью. Князь, взвесив наметанным глазом его шансы, сделал его своим адъютантом и около полугода руководил его придворным образованием, после чего весной, перед днем рождения государыни, рекомендовал его ей в качестве сердечного друга.

На вкус Екатерины, привыкшей видеть возле себя мужественных, крупных кавалеров, сей голубоглазый, белокурый и скромный офицер ей не подходил.

– Он совсем мальчик, по-девичьи скромен, – возразила она князю Потемкину на его намек о Ланском.

– Но он мечтает о тебе… Подозреваю, что искренне любит тебя…

– Но совсем ребенок…

– А посмотри, каковые широкие плечу у него, сравнимы с моими.

Екатерина усмехнулась: – Все бы тебе шутить…

– Каковые шутки! Я уезжаю на юг и не хочу, стало быть, оставлять тебя здесь бессчастной. Я знаю, вокруг тебя ходят и сын Романа Воронцова, и некие Страхов, и Станев и другие. Кто-то то ли заколол или собирался заколоть себя шпагой, понеже не попал в «случай». Я не ведаю, что они за люди…

Екатерина обиженно склонила голову:

– Не знаю о ком ты.

Но князь гнул свое:

– Ланской весьма сильный. Да и можно ли конногвардейцу быть слабаком?

Потемкин, видя ее боязливую неуверенность, усилил свои горячие убеждения:

– Хочешь верь, хочешь не верь, но мне он клялся, что обожает свою императрицу.

Екатерина подняла голову, спросила с усмешкой:

– Ты его предлагаешь, понеже – не будет противу тебя интриговать, не правда ли, князюшка?

Потемкин поморщился:

– Да, я не заметил в нем амбиций, кроме одной – быть с тобой.

Словом, убедил ее Светлейший князь. Правду сказать, позже, вспоминая начало их отношений, она сама не знала, чем ее взял все-таки Ланской.

Записки императрицы:

Безбородко Александр Андреевич, бывши моим секретарем “у принятия прошений” произведен в генерал-майоры и причислен к Коллегии иностранных дел.

Князь Потемкин прочит мне в фавориты молодого конногвардейца и кавалера Александра Ланского. Он хорош собой, да и имя красивое, как у моего старшего внука.

25-го апреля уволен снова за границу на два года князь Григорий Орлов.

* * *

Императрица пригласила к себе в кабинет Ивана Перфильевича Елагина, понеже чрезмерная его восторженность Алессандро Калиостро заметно стала раздражать ее. Она считала, сей чужак не должен привлекать себе слишком много внимания.

– И чем же вас очаровал сей Феникс, восставший из пепла? – скептически расспрашивала Елагина императрица.

– Государыня, сей человек, на мой взгляд, настоящий маг, ему подвластно все!

– Ах, Боже мой! Что ж он не станет императором какой-нибудь страны?

Елагин смутился.

– Ваше императорское Величество, возможно, у него другие амбиции. К тому же, императоры – помазанники Божии…

– А что маги, так уж щепетильны? Разве они не поборники сатаны?

– Боже упаси, государыня-матушка! Я так не думаю.

– С кем, окроме вас, сблизился сей Феникс? Я слышала, князь Потемкин часто с ним якшается. С ним и с его молодой женой Лоренцой.

Елагин паки смутился.

– Да, пожалуй, Калиостро особливо сблизился токмо со мной и князем Григорием Александровичем.

Екатерина внимательно посмотрела на Елагина, тот опустил глаза и с видимым усилием паки поднял их.

– И с чем сие связано? В целом Петербурге сей маг имеет дело токмо с вами двоими?

– Не ведаю, государыня-матушка…

– А я ведаю. Я знаю, что мои православные дворяне глубоко верят в Бога, мыслят здраво и посему, скептически относятся к мистике и масонству.

На последнем слове, Екатерина, пристально посмотрев на своего статс-секретаря, продолжила:

– Да и далеко не все стали бы рисковать своим золотом, как оное умудрился сделать князь Григорий Потемкин.

Елагин оживился, заговорил с видимым вдохновением:

– Каково же было впечатление у всех, государыня, когда он утроил количество золота Светлейшего князя! И он отдал третью часть, как было уговорено самому Калиостро.

– Господи, Боже мой! Губа не дура у вашего мага, особливо, естьли вспомнить его предложение учредить на Руси лоторею, якобы для умножения дохода казны. Слава Богу, мы не в таком положении, чтобы поощрять народ к мотовству и другим порокам.

– Ваша премудрость, Ваше Величество, не имеет предела. Но не думайте, государыня-матушка, он не из алчных: граф Феникс занимается безвозмездным излечением больных. Ах, колико болезных он излечил, как ему они благодарны, готовы ноги целовать!

Екатерина поморщила нос.

– Вестимо, куда как легко было ему изгнать дьявола из юродивого Желугина Василия! А вот вернул ли он к жизни новорожденного сына Голицына? То есть большой вопрос, великое берет меня сумление.

– Как государыня! Неделю назад, когда родители забрали его назад живого и здорового, они же признали его! Озолотили Калиостро!

– Думается, сей мошенник просто подменил ребенка, ведь он не показывал дитя Голицыным четыре месяца.

– Боже сохрани! Ваше Величество, возможно ли таковое?

– К тому же, я замечаю, Светлейший князь не в меру одаривает чародейку – жену Калиостро. Всему есть мера! Я так понимаю, что сей маг есть лжец и прохиндей. Я теперь пишу пиесу касательно оного Калиостро, под названием «Обманщик», коя весьма скоро появится на сцене театра в Эрмитаже. Приглашаю вас, граф, на премьеру. Посмеетесь от души!

Елагин растерянно, почти испуганно посмотрел на государыню, понеже она редко говорила таковым недовольным тоном. Не успел он среагировать на слова императрицы, как она твердо молвила:

– Посему, желаю, дабы сии авантюристы покинули бы пределы государства.

Она прошла к дверям. На выходе она чуть повернулась к оторопевшему статс-секретарю:

– Извольте позаботиться, граф, дабы оные обманщики немедленно уехали, и доложить об оном незамедлительно.

Она вышла, и Елагин бессильно свалился в кресло. Ведь десятки аристократов, его друзей, убедились в незаурядных способностях Калиостро, но теперь, хотят они того или не хотят, будут вынуждены считаться с мнением государыни.

Терять такого занятного, умного приятеля, как Калиостро, Ивану Перфильвичу отнюдь не хотелось. Но решения императрицы бесполезно было оспаривать, она их не меняла, даже под давлением Светлейшего князя Григория Потемкина.

Через три дни, немало дивясь, генерал-губернатор Петербурга Долгоруков-Крымский доложил, что граф Феникс со своей женой выехал одновременно из восьми застав столицы.

Екатерина посмеялась:

– Ну что ж, надобно отдать должное графу Фениксу: умеет пошутить сей шарлатан!

* * *

И в самом деле, день за днем, видя Ланского перед своими глазами, Екатерина отмечала про себя, что Александр Дмитриевич не хотел денег, поместий, чинов, наград, он просто полюбил ее. Она раздумывала, за что же так обожает ее новый флигель-адъютант? Можливо, за ее материнское к нему отношение? Александр ни на кого не глядел, являясь к ней всегда и везде, по первому зову.

Изрядно похудев, Екатерина зримо помолодела: лицо похорошело, глаза горели. Наряды и украшения теперь она подбирала особливо тщательно. Она была всегда весела и любезна. Сему необычному ощущению способствовали, в первую очередь, ее два внука и любимый Александр Ланской. Она, подолгу играя с детьми вместе с Ланским, видела, что новый любимец находит в оном равное с ней удовольствие. Так совпало, что зачинались отношения с ним, когда внуки были совсем маленькие, и Екатерина и Александр растили их, почитая себя их родителями. На оном душевном подъеме, через полгода, Екатерина, советуясь с Александром Дмитриевичем, принялась сочинять для внуков нравоучительную «Сказку о царевиче Хлоре». Героем ее она сделала юношу, похищенного киргизским ханом-кочевником. Посланный ханом, для «узнания его дарований» на поиски «Розы без шипов» – символа добродетели, царевич Хлор должен был преодолеть множество препятствий и устоять перед почти неодолимыми соблазнами. Последним испытанием стало для него восхождение на крутую и кремнистую гору, увенчанную «Храмом Розы без шипов». Благодаря Честности, Правде и Рассудку, Хлор исполнил повеление хана. Великодушный и щедрый хан отпустил царевича к его отцу.

Маленький Сашенька был в восторге от сказки и часто требовал послушать ее на сон грядущий. Екатерина и Ланской рассказывали ее по очереди. В таковые минуты и неугомонный Константин тоже затихал. То время было ее отдохновением. Но самые счастливые часы были те, которые она проводила с Ланским.

– И за что ты меня так любишь, радость моя, Сашенька, – вопрошала Екатерина в порыве нежности.

– Как можно не любить тебя, – отвечал он, – какой мужчина бы тебя мог не полюбить? Ужели не все ищут твоей любви, счастье мое? – спрашивал он, заглядывая ей в глаза своими чистым взглядом.

Екатерина, вздыхая, целовала его в висок.

– Поистине, любовь приходит, когда не ждешь, свет моих очей, Сашенька! Я всегда искала настоящую любовь, но, увы: настойчивые поиски, как оказалось, никогда не приводят к правильному выбору подходящего тебе человека. И когда ты, наконец, понимаешь оное, то приходит тоска, ты чувствуешь себя совершенно несчастным. Но сама я всегда внутри была готова любить, – она одарила фаворита своим притягательным, лучистым взглядом. – И вот я дождалась той, необходимой мне, желанной любви.

Ланской порывисто обнимал ее.

– Я буду любить тебя всегда, и даже на том свете!

Екатерина смеялась:

– Не говори так: ты мне нужон здесь, понеже мы оба живы.

Екатерина, помолодев лет на десять, буквально расцветала. Наступила, что называется, ее вторая молодость: ей вовсе не мешала пресловутая разница в возрасте радом с Сашей. Напротив, порой ощущала себя вместе с ним маленькой девочкой, ровесницей трехлетнего внука Александра. Коли не государственные дела, она б играла с дитятями Сашенькой и Костенькой вместе с Ланским часами. Что ж ей делать, коли Господь наградил ее такой великой энергией? Куда и как она может ее выплеснуть, коли она из нее так и рвется? Царь Иван Васильевич употреблял ее на всяческие жестокости с народом, император Петр самолично громил врага, перекраивал свой народ, она же лишь тщится мудро им управлять, при том, не забывая о своей приватной жизни. Да, она всегда искала любви нежной, преданной, чувственной, взаимной и вечной. И оное устремление было ее ахиллесовой пятой. Она не нашла искомой любви даже с князем Потемкиным, хотя он был ей ровней во всех отношениях. Но сей человек не мог сидеть на одном месте, любовь императрицы не стояла у князя на первом месте, он жаждал приключений, славы. Неординарный, одаренный, слишком умный, но и слишком непредсказуемый, он не мог составить не токмо ее счастия, но и своего собственного. Она обожала его мятущийся русский дух с вечной неудовлетворенностью, вечным поиском чего-то, чего порой и сам не ведал. Его бунтарская душа кидалась то в крайнюю религиозность, то в мистику, то в политику, то на поля битв. То он восхищался Калиостро, то интересовался иудейской религией, то религией иноверцев, раскольников. Князь Потемкин хотел все знать, все испытать, все изведать сам. И ему удавалось все! Однако во всех его устремлениях почти нигде не было место ей, любящей его, Екатерине.

Совсем по-иному относился к ней Сашенька Ланской, во всем ровный, надежный, необычайно преданный и так нежно любящий. Опричь того, сей молодой человек обладал необычайным чувством такта: на людях он никогда не проявлял своих чувств, показывая лишь глубокое почитание к своей императрице. Светлейший князь Потемкин, наблюдая за ними в более близком кругу, как-то ревниво с апломбом спросил:

– За что ты его так любишь? Мне иногда мнится, что даже в наши лучшие дни ты так меня не любила.

На что Екатерина ответила просто: – Он, князюшка, не изменяет мне.

Сразу после оных слов, весь апломб у князя исчез, он опустил голову и более ничего не спрашивал.

Размышляя о своем любимце, Екатерина подумала, что надобно заказать хорошему художнику портрет ее красавца. Ей вдруг захотелось сию минуту увидеть его. Рука потянулась к колокольчику. В дверях появился статс-секретарь Храповицкий.

– Александр Васильевич, – сказала она, – извольте пригласить Александра Дмитриевича.

Отправив секретаря, она встала и подошла к большому зеркалу. Нет, конечно, внешним своим видом она не довольна: собственная полнота, даже после похудения, раздражала ее. Ужо и не ужинала, по совету Роджерсона, и упражняла тело свое под его руководством, но, похоже, все попусту. Поправив прическу, жемчуга и улыбнувшись себе (спасибо, с зубами все в порядке), вернулась на свое место. В коридоре послышались шаги флигель-адъютанта Ланского.

* * *

Через некоторое время, сестра Ланского – Елизавета, весьма похожая на брата, стала фрейлиной императрицы, а двух братьев-шалопаев, отправили в Лейпциг набираться ума в университете. Ланской, с ее помощью успешно учился французскому языку, много читал. Она с гордостью рассказала в письме своему другу по переписке, Мельхиору Гримму, об успехах своего нового любимца.

Часто Ланской, усаживаясь рядом с ней у ее ног, просил ее рассказать что-нибудь о себе.

– Ну, что сказать? – говорила она. – Я два года, с шестьдесят пятого до конца шестьдесят седьмого года, писала свой «Наказ». Оная работа я вам, Сашенька, скажу, нелегкой была. Я использовала передовые идеи прогрессивных философов, ученых, опыт управления передовых государств Европы. Для чего весь сей мой труд? – с улыбкой спросила она и тут же ответила:

– Для того, чтобы искоренить деспотизм, жестокость, беззаконие, улучшить благосостояние народа.

– И народ вам благодарен, Ваше Величество! – с искренней восторженностью подхватил ее тираду Ланской.

– Отнюдь! Далеко не все, по крайней мере.

Александр уже сменил свою восторженность на соболезнующий взгляд. Она усмехнулась и продолжила:

– Многие считают, что я, напротив, хотела замаскировать свое истинное, деспотичное лицо монархини. Как тебе нравится сие, мой мальчик?

– Думаю тяжело быть государыней, моя Катенька, – отвечал он, жалостливо обнимая ее.

Екатерина охотно прильнула к нему и продолжила:

– Ну, а потом война с турками. Много потерь. Разрыв с Орловым, потом князь Потемкин, большая изнуряющая к нему любовь. За ними еще никчемные фавориты и, наконец, ты – моя радость и мое отдохновение.

– Катя, ужели ты никогда не была счастлива? – спросил, пытливо, с сочувствием глядя ей в лицо, Ланской.

Екатерина помолчала.

– Не знаю. Были какие-то обрывки счастья. Была любовь, но счастья не было. Наверное, едино с тобой я поняла, что такое быть счастливой с мужчиной. Хотя… есть еще и другое счастье у меня. – Она лукаво взглянула на фаворита. – Догадываешься?

– Внуки?

– Да! Они тоже. Но есть еще одно счастье…

Екатерина загадочно улыбалась. Лицо Ланского, на сей раз, выказывало недоумение.

– Не знаю… То, что ты императрица?

Продолжая улыбаться, Екатерина гордо молвила:

– Не просто императрица, я – русская государыня, царица самого лучшего народа во всем свете!

Ланской заулыбался ей в ответ, заключив ее в объятья, молвил: – И безраздельная царица сердца моего!

Записки императрицы:

Князь Потемкин поручил командование Каспийской флотилией Войновичу Марку Ивановичу. Поначалу владетель Астробадской провинции Персии Ага-Мохаммед хан дал согласие на устройство нашей фактории, а затем вероломно захватил Войновича и его офицеров в плен, изобразив оное, как своевольничание подчиненных. Войновичу пришлось отдать приказ об уничтожении фактории. Теперь он возвратился в Астрахань. Думаю, все оное – результат беспечности Войновича.

* * *

Подошло время ехать на судьбоносную, как полагала Екатерина, встречу с Австрийским императором. Она ехала с небольшой свитой, понеже визит императора Иосифа Второго носил секретный характер. Он направился в Могилёв под именем графа Фалькенштейна. Готовя оную встречу со своим советником, Александром Безбородкой, Екатерина указала в письме Белорусскому наместнику, графу Захару Чернышёву, дабы в иллюминациях и других праздниках могилёвских избегались вензеля имен обоих Величеств.

Собираясь в Могилев, государыня положила сделать что-то наподобие ревизии в пяти соседствующих губерниях.

Екатерина желала узнать, как работает администрация в губерниях, их уездах, как обеспечивается новая власть помещениями, как содержатся архивы. Словом, ей хотелось узнать, как работала новая, введенная ею, система управления. Чиновники её свиты получили задание выяснить в каждой из тех губерний, как выполняются предписания новых «учреждений» и докладывать результаты инспекции ей.

Всего было подготовлено шестнадцать вопросов руководству губерниями. В частности, им надлежало узнавать, много ли имеется нерассмотренных гражданских и уголовных дел, колико содержится осуждённых, изучать работу приказов общественного призрения и состояние их казны, а также принимать письменные заявления по поводу местных нужд от дворян и городских голов. Свою инспекционную поездку императрица собиралась сопровождать раздачей дополнительных пожалований на школы, дома призрения, возведение каменных домов для горожан и на другие цели около четырех с половиной тысяч рублев.

Результаты инспекции оказались неутешительными: обнаружилось много упущений и несоответствий, пробелов, лазеек, по которыми требовались дополнительные указания государыни и, которыми пользовались нерадивые и безответственные чиновники. Выяснились проблемы с нехваткой сотрудников, трудности с поиском населённых пунктов, пригодных к превращению их в уездные города. Количество не рассмотренных дел, к примеру, в Пскове, оказалось не малым – двести тридцать три, а в уездном Порхове, с населением в тридцать тысяч, их нашлось всего сорок три. Число осуждённых в Пскове было примерно двадцать, в уездных же городах до семи человек. Все оные недостатки и попущения по возвращении государыни долженствовали быть рассмотрены, исправлены и приведены к исполнению Безбородко.

Заехали в Шклов, где их с пышностью встречал Зорич, но императрица спешила, не осталась ночевать, пообещав заехать на обратном пути.

Екатерина была довольна своей работой: благо, что недостатки выявлены, осталось, стало быть, еще немного поупражняться на сей ниве, дабы исправить все огрехи.

* * *

Император Иосиф Второй прибыл в Могилёв за день до приезда Екатерины Второй. На пути он отписал своей матери, Марии – Терезии, довольно едкое письмо, содержание коего стало известно Екатерине через несколько месяцев:

«Литовская земля, которая досталась императрице от Польши, очень плохо и мало населена; вся почти леса и болота… население ничтожно».

Проезжая по дороге к Могилеву и князь Григорий, граф Ланской и государыня Екатерина удивлялись добротным дорогам, усаженными вдоль них деревьям. Князь Потемкин помчался к Могилеву, опережая поезд императрицы на два часа, дабы встретить заранее императора и распорядиться всем касательно императорской встречи.

На подъезде к поместью Чернышева, в голове Екатерины паки всплыло, как на заре их юности, влюбленный в нее Захар Григорьевич, ненавидел всех окружавших ее кавалеров. Граф постоянно шлет письмы, докладывая ей, каковые работы он учинял на своем посту, для процветания сей новой области ее империи. Захар Чернышев расширял дороги, строил присутственные места, поощрял переход католического крестьянства в православие. Что и говорить: умел сей государственный человек все обустроить! Пять лет назад она с князем Потемкиным побывала в его прекрасном незабываемом поместье Ярополец и доподлинно убедилась: людская молва права: его поместье можливо было сравнить с французским Версалем.

Поезд императрицы въехал в Могилев 24-го мая. Как оказалось, император Иосиф – граф Фалькенштейн пребывал среди встречающей ее толпы. Встреча была устроена великолепно! В трех верстах от города была воздвигнута триумфальная арка, где встретил её стареющий, весь седой, но весьма представительный граф Захар Григорьевич Чернышев с чинами губернии и дворянством с их предводителями. Однако на второй день пребывания императрицы в Могилёве губернатор повздорил с князем Потёмкиным: на предложение Светлейшего передать местному епископу награду правительства, гордый и самолюбивый граф вдруг вспылил:

– У вас есть на то адъютанты, а я уж стар для рассылок!

Екатерина находилась в соседней комнате с Перекусихиной, и сама слышала сей разговор. Не успел князь в ответ открыть рот, как она, опасаясь непредвиденного продолжения, вышла и позвала Светлейшего. Насупившийся, с побледневшим лицом, князь, догадываясь, что она все слышала, едва сдерживаясь, последовал за ней.

Согнувшись и упершись руками о стол, он молчал. Екатерина подошла, осторожно погладила его руку.

– Не серчай на него, князюшка. Вестимо, граф знает, что он из-за тебя потерял службу в столице.

Князь Григорий Александрович повернулся к ней и, саркастически улыбнувшись, холодно ответил:

– Чего уж там, душа моя! Чай, жена его желает жить в Петербурге, вот и заела графа касательно их проживания в Могилеве.

– То-то и оно! – подхватила Екатерина, намеренно не замечая его холодности. – Забудь, Светлейший князь Григорий! А я дам ему знать, что не по душе мне его поведение. И, стало быть, ордена заготовленного ему не видать. Будет знать, как обращаться с близкими мне людьми!

– Стало быть, останется без ордена? – Потемкин наигранно сделал глубокий выдох. – Ух, бальзам на сердце, государыня, кормилица моя!

* * *

Император Иосиф весьма понравился императрице Екатерине. Выразительнее лица она не видела: на молочно-белоснежном лице яркие серо-голубые глаза, крупный, с горбинкой, нос и яркие, красиво очерченые губы. Все оное обрамлено белым коротким париком. К тому же император велик ростом и широкоплеч. Загляденье! Александр Ланской присутствовал почти на всех встречах с австрийским императором. И видя, что Екатерина, заинтересовано засматривается на внешность графа Филькенштейна, настораживался. Удивительно, но Ланской всякий раз чувствовал, когда Екатерине кто-то нравился. Он краснел в таких случаях, стараясь не выказывать свою ревность, вдруг в середине разговора примолкал и вопросительно поглядывал на императрицу. Так случилось и на сей раз.

– Что с тобой, Сашенька, – вопрошала его Екатерина, возвращаясь с ним после очередных переговоров, – ты слышишь меня?

Ланской, приходя в себя, виновато ответствовал:

– Да, да, слушаю вас, Екатерина Алексеевна…

Но голова его была занята мыслями о вдовце Иосифе, коего он уже воображал своим соперником. Екатерина давно разгадала его страдания и в такие минуты много о чем рассказывала и много смеялась, целовала и всячески тормошила его:

– Милый мой, Сашенька, ну, император хорош, спору нет, но, скажи мне, как возможно полюбить мужчину с безупречной белоснежной кожей?

Токмо после сих слов, Ланской смог улыбнуться.

В цесарском же короле Иосифе, окроме его примерной красоты, Екатерина еще обнаружила и его приятность, как и любезную легкость в беседе. Судя по знанию множества цитат и афоризмов из великих людей, поговорок, пословиц, и знанию закулисных политических интриг в деталях, ведению с ней самого делового и плодотворного разговора, Екатерина увидела пред собой достойного собеседника и политика. Опричь того, австрийский император во многом поддержал ее контр предложения, а некоторым из них просто не перечил. Во всю их многодневную встречу, Екатерина сумела повести так дело, что встретила с его стороны полное взаимопонимание. Ей показалось, что сумела в какой-то степени очаровать оного холодного и скрытно-высокомерного монарха. К концу их встречи он стал мягче и улыбчивее. Иосиф же думал о том, что не напрасно беспокоилась его королева-мать, что легкомысленная императрица Екатерина дурно на него повлияет. Но сам Иосиф явно ни о чем не сожалел. Русская императрица Екатерина ему нравилась. Все складывалось близко с его предварительными планами, и весьма вероятно, что с помощью России, он достигнет своей цели: Австрия приобретет новые земли с прекрасными городами.

* * *

Домой Екатерина возвращалась в прекрасном настроении. Иосиф Второй, гораздый любитель попутешествовать, мечтал повидать древнюю русскую столицу. По пути паки заехали переночевать в Шклов, где их встречал Зорич, устроив пышную встречу с фейерверком, салютом и театральным представлением, вероятно, растратив все свои денежные запасы. Был он сама любезность, кидая тайные вгляды попеременно то на Потемкина, то на Ланского, то на короля Иосифа, и все тщился поближе подойти к императрице, но взгляд ее был направлен чаще всего в сторону своего нового фаворита и токмо иногда отвлекался на короля и Светлейшего князя. Зорича она как будто не замечала вовсе.

В Смоленске их встречал генерал-губернатор князь Николай Репнин, напомнив, конечно, императору, что он – тот самый мало приятный для него человек, который подписал договор, решив вопрос не в пользу Австрии в споре о «Баварском наследстве». Однако Иосиф не выказал никакой досады на сей счет. Император и императрица разъехались: он в Москву, она в Санкт-Петербург с тем, что император, осмотрев Первопрестольную, приедет и в столицу завершить переговоры. Вместе с ней ехал князь Потемкин, пожелавший заехать в родные места, туда, где родился, в село Чижовку, Смоленской губернии. Екатерине такожде захотелось посмотреть на место рождения своего дорогого фаворита, а заодно проверить, на самом ли деле он, на казенные деньги, отстроил себе дворец, как доносили его недоброжелатели. Потемкин показал ей и Ланскому ветхую покосившуюся баньку, где был рожден, и старый пустой дом отца. Вот и верь царедворцам!

Ночевать не стали: Потемкин поскакал нагонять графа Фалькенштейна, а они – в Царское село. Из Вязьмы князь написал ей свое мнение о монаршем Габсбурге, она в ответ тоже изразила свое впечатление об императоре:

«Из Мшаги, июня 9 ч. 1780

Батинька Князь, письмо твое из Вязьмы, приехавши сюда в 10-том часу вечера, сегодни я получила, из которого усмотрела, что Граф Фалькенштейн, а ты за ним, полетели к Москве. Мы все, равно и дети Ваши, здоровы. Я их везу скоренько, думаю быть в пятницу дома. Спешу, чтоб Вы меня не упредили. Буде Вас найду в Новогороде, то увезу с собою. Вы подумаете, что брежу; нет не брежу, но знаю, что с проворными людьми дело имею. Буде гость заботится еще знать мое о нем мнение, то можете сказать, что Я думаю, что ни один ныне живущий государь не подходит к нему, касательно заслуг, сведений и культуры. Я в восхищении, что познакомилась с ним; даже как частное лицо он был бы превосходным знакомством. Прощайте, мой добрый друг.

Будь уверен, что моя к тебе дружба равна твоей ко мне привязанности, которой цены не ставлю. За каврижки благодарствую. Ал Дм. просил Вам поклониться, без Вас скучаем, нивесть как долго не видали».

Иосиф Второй приехал из Москвы в Петербург под впечатлением от русских городов, русских людей, русской зимы и, пуще всего, русского духа. Он был в восторге от Екатерины, можливо сказать, влюблен, потому как, кажется понял, за что сия немка так полюбила русский народ. При расставании, глаза его выказывали большую грусть, понеже неожиданно почувствовал, что ему тяжело расставаться с новой своей союзницей, с коей провел толико незабываемых дней.

Екатерина, совершенно освоившись с графом Фалькенштейном, откровенно поведала ему о Великокняжеской семье и маленьких внуках, кои, на ее взгляд, паче обожали свою бабку, нежели родителей. Проницательный император, представленный Великому князю и его супруге, понял недовольство отца детей и враждебность между ним и императрицей. В доверительной беседе с Екатериной, проникшийся к ней искренним сочувствием, Иосиф, не имевший своих детей, вдруг дал ей существенный совет: предложить сыну отправиться в путешествие по Европе на продолжительный срок.

– За оное время, – советовал император, – он успокоится, приобретет новые впечатления, которые займут его ум, познакомится с иностранными дворами, посмотрит на тамошнее обхождение, которое вполне вероятно повлияет на него в полезную для него сторону.

Екатерина, слушавшая его настороженно, сокрушенно улыбнулась, давая ему понять, что да, у нее все худо с ее сыном. И что делать с оным, она, по большому счету, не ведает.

Одарив его признательным взглядом, Екатерина сказала:

– Благодарствую за мудрый совет, Ваше Императорское Величество! Я всенепременно обдумаю ваше доброе предложение.

Мысль императора о поездке сына в Европу пришлась Екатерине по душе. И в самом деле, отчего же не отправить еще молодого, двадцатишестилетнего наследника вместе сего женой куда подальше, хотя бы на год? Целый год спокойной жизни рядом с любимыми внуками! Император даже присоветовал внедрить Павлу Петровичу мысль о необходимости поездки не самой, а кем-то. Опричь того, разговорившись, Иосиф вдруг изразил свои откровенные мысли о князе Потемкине:

– Он человек с твердым характером, пылким воображением, он не токмо полезен вам, но необходим.

Екатерина, правду сказать, слушала его, затаив дыхание.

– Трудно сыскать человека, – продолжал император, – более способного держать в руках русский народ, который есть еще неотесанный, недавно лишь тронутый просвещением и, кстати, он, пожалуй, один способен обуздать ваш беспокойный двор.

Екатерина, все более удивляясь проницательности императора, с улыбкой, согласно кивала:

– Паки благодарю вас, Ваше Императорское Величество, граф Фалькенштейн. Ваша оценка сего человека весьма дорога мне. Да, он именно таковой, у него превосходное сердце и цели его всегда устремлены к великому.

Тепло распрощавшись и с пышностью проводив Австрийского императора, Екатерина озадачилась отправкой Великого князя с супругой в Европу.

* * *

Вестимо, Екатерина понимала, что императору Иосифу понравилось заполучить польские земли после ее раздела. Теперь он чаял приобрести с помощью русской мощи земли турецкие, которые он получит в случае успешной войны с Османами. Император Иосиф предложил заключить союзный оборонительный договор на восемь лет. Обе стороны гарантировали в случае нападения на одну из сторон, вторая сторона обязывалась выставить десять тысяч штыков пехотинцев и две тысячи кавалерии, снабженных полевой артиллерией и снаряжением. В случае нападения Швеции на Россию, помощь Австрии из-за дальности театра военных действий заменялась денежной субсидией в четыре сотни тысяч рублев ежегодно. В случае нападения Турции на Россию император Иосиф Второй обязывался объявить войну Турции и вести ее тем же количеством войск, что и Россия. Как раз то, что и желала Екатерина. Осталось согласовать некоторые пункты и подписать договор в ближайшее время. Екатерина не сомневалась: с Турцией как не крути, все равно войны не избежать, и оно даже к лучшему: глядишь, мечта ее касательно «Греческого прожекта», начнет осуществляться. И это ничего, что придется делиться с Австрией: лиха беда начало!

Австрийский император проявлял удивительную оперативность в деле подписания договора. Он прислал письмо императрице с сообщением, что во исполнение предварительной договоренности между ним и императрицей он отдал приказание князю Кауницу, министру иностранных дел служившему Австрии в течении почти сорока лет, коий со всею поспешностью изложил письменно необходимые инструкции и полномочия для переговоров о союзном договоре отправил с этим же курьером своему посланнику при русском дворе графу Кобенцелю.

Письмо император Иосиф заканчивал самыми любезными комплиментами.

Безбородко, читавший сие письмо, опустил глаза и долго их не поднимал. Екатерина насмешливо поглядывала на него.

– Не волнуйтесь, граф, в императоре всего лишь заговорил кавалер.

– Он холост, государыня. Можливо, он вас полюбил…

– Ах ты, Боже мой! И в Могилеве, видя нас все время вместе, обращенными друг к другу и веселыми, наше окружение было готово поженить нас. Токмо я не умею любить сразу двоих: у меня Сашенька Ланской. Да и безумие оженить императоров таких разных стран, не правда ли, Александр Андреевич?

– Стало быть, вестимо, безумие, Ваше Величество.

– Так что не волнуйтесь, граф, все будет хорошо: будем жить и другим давать жить. А вы займитесь с графом Кобенцелем бумагами, как можливо плотнее и скорее, понеже он желает получить готовые документы с прибывшим гонцом. Обсудите их с Паниным, Остерманом, Бакуниным. Министр, граф Кауниц в нетерпении ждет наши условия договора.

– Не будет Панин чинить препятствия? Он ведь противник русско-австрийского союза…

– Он, окроме союза с Пруссией, ничего не желает признавать. Посему, мыслю, отправить его в отпуск с мая до сентября. А за оное время, скажу вам по секрету, назначу на его место графа Ивана Остермана вступить в управление Коллегией иностранных дел.

Екатерина многозначительно взглянула на Безбородку, тот понятливо кивнул.

– Кстати, – задумчиво молвила Екатерина, – меня Господь миловал, я не влюблена в Иосифа, зато граф Ксаверий Браницкий, увидев фрейлину Александру Энгельгардт, не мог глаз отвести. Он обхаживал ее и ее дядюшку так, что скоро, мыслю, быть свадьбе. В марте у них обручение.

Александр Андреевич, широко открыл свои припухшие глаза:

– Как! Он ведь старик против нее…

– Но выглядит молодо, он важный человек, богат… Подумаешь, старше на двадцать три года… Мне показалось, что он ей по душе. А нам от оного брака одна выгода: больше будет друзей среди поляков.

– Так-то оно так…

Безбородко пожевал свои толстые губы: красавица Александра Васильевна ему весьма нравилась. Да и кому она не нравилась? Достанется какому-то шляхтичу, поляку… Лучше бы не ехала с императрицей в Могилев!

Императрица ушла.

Безбородко сел, по обыкновению, за письмо своему бывшему благодетелю Румянцеву. Написал и о будущем австро-российском договоре, и о грядущей свадьбе племянницы князя Потемкина. Они с Завадовским с завидным желанием и постоянством, как дань за его протекцию на службу к императрице, отписывали регулярно своему бывшему начальнику о всех придворных и государственных событиях. Опричь того, сами между собой дружили весьма крепко.

* * *

Императрица Екатерина и Александр Ланской обсуждали, какие подарки преподнести Екатерине и Александре Энгельгардтам к скорой свадьбе. Екатерина выходила замуж десятого ноября за последнего представителя рода, богатейшего Павла Мартыновича Скавронского, а Александра – за польского гетмана, Ксаверия Браницкого. Их свадьба долженствовала иметь место на день позже. Екатерина одобряла выбор Александры Энгельгардт, но выбор ее младшей сестры Екатерины был, на ее взгляд не лучшим, об чем и намекнула Светлейшему. Князь Потемкин, в дешперации, написал ей, испрашивая, почему она противу кандидатуры Скавронского.

«Мой дорогой друг, – писала она в ответ, – позвольте мне объясниться с вами по вопросу, который живо трогает нас обоих и нам близок, о котором вы говорили со мною три дня назад и который, как я вижу, вас беспокоит, что при моей дружбе к вам тревожит и меня. Вы предполагаете, что я против взаимной склонности этих молодых людей. Тогда я могу сказать искренне, что я и не была никогда, и не есмь против. Я думаю, что наше желание одинаково: и вы, и я желаем, чтобы они были счастливы. Но для того, чтобы это было, надобно, чтобы и с той, и с другой стороны это было делом, зависящим от них самих и от их взаимной склонности. Я обещаю вам, что ни прямо, ни косвенно не буду противиться этому. Но я не могу скрыть от вас, что этот юноша еще не возмужал, что он глуповат и неловок и что, возможо, сейчас он может быть не устраивает женщину, что только нарушит их благополучие и причинит много огорчений.

Мое чистое мнение есть дать им волю аранжироваться меж собою, как хотят, а то неровно оба на нас с тобою пенять будут, буде в женитьбе не найдут удачу. До тех же пор, пока оба согласятся, оставить его под смотрением, где ныне, и в продолжение изучения, дабы молодость его не учинилась без призрения порочно.

Я высказала свое мнение с чистосердечием и дружески. Если я смотрю близоруко и вы можете снабдить меня более основательными мыслями, я выслушаю их дружески и с удовольствием

Екатерина».

Князь на письмо не ответил, и свадьба должна была состояться.

После долгого обсуждения достойных подарков Екатерина заметила:

– Как удачно удалось князю выдать своих племянниц, можливо сказать, одновременно. И партии хороши. Мне весьма жаль расставаться с ними, особливо с Александрой.

– Александрой? Мыслю, вы ее паче сестры любите, понеже весьма любите имя ее. Кругом вас везде и всюду Александры.

Екатерина, разбиравшая бумаги, подняла на него глаза. Улыбнувшись, сказала:

– Люблю. Правильно заметил. Наипаче потому, что мой любимец – Александр Дмитриевич! Да и внук – Александр!

Ланской улыбнулся в ответ.

– Им обеим, я думаю, не хочется замуж. Сестры Энгельгардт предпочли бы остаться с любимым дядей.

– О, да! Все его племянницы просто обожают его. Мыслю оттого, что он их осыпает брильянтами и одаривает нарядами.

– Я слыхивал, что Екатерина вовсе не хочет наряжаться, а целыми днями токмо и валяется неприбранной на кушетке.

– Сама удивляюсь, как она дала согласие на брак, – отозвалась Екатерина.

– Скавронский смертельно в нее влюблен.

– У нее же ангельская красота. Как тут не влюбиться?

– Александра тоже хороша.

– За нее я весьма рада, понеже всегда поддерживаю браки с польской шляхтой. Они помогают поддерживать стабильный мир между нашими странами. Правда, она не желала оного брака, но Светлейший князь ее уговорил.

– Слыхивал, она в тягости от князя, – молвил Ланской и покраснел.

Екатерина укоризненно глянула на него.

– Не слушай досужие сплетни, Сашенька.

Ланской пожал плечами:

– Я токмо повторил тебе, Катенька, то, что говорят при дворе.

Императрица, о чем-то раздумывая, молчала, засим поведала: – Я, кстати, собираюсь пожаловать Александру в статс-дамы после свадьбы, а такожде, как говорила тебе, подарить ей Шуваловский дом, что на Мойке.

– Хороший подарок. Она, вестимо, будет весьма рада.

– Мне тяжело с ней расставаться. Мы договорились с Браницким, что зиму она будет проводить в Петербурге, остальное время – в его поместье в Белой Церкви.

– А Екатерина Васильевна?

– Она поедет за мужем. Я его посылаю в Неаполь послом.

– Вместо Андрея Разумовского?

– Да, Разумовского мы пошлем в Швецию, али в Австрию.

– Жаль Екатерину Васильевну, мне кажется, она совсем его не любит, – заметил Ланской и взглянул на Екатерину. В глазах его стоял вопрос, согласна ли императрица с ним?

Екатерина обернулась к нему, приветливо взглянув, ответствовала:

– Я тоже того мнения, Сашенька, и считаю влюбленного молодого Скавронского не готовым к браку.

* * *

Великий князь Павел, получил изрядное образование – им занимался человек с весьма обширными знаниями, Никита Панин. Наследника российского престола, учили истории, географии, арифметике, Закону Божию, астрономии, французскому, немецкому, латыни, итальянскому, русскому языку, рисованию, фехтованию, танцам. В конце концов, на сегодняшний день Великий князь весьма умен и серьезен и в пику, на его взгляд, легкомысленного двора своей матери, вел довольно умеренный семейный образ жизни.

Все считали, что он не изменяет жене, но Екатерина знала о влюбленностях в него Екатерины Нелидовой и Марии Шкуриной: маловероятно, что там не было романов. Но оное сей час к делу не относится… Подозрительный и тайный ее противник, наследник, скорее всего не захочет ехать, буде предложение ехать в Европу поступит от его матери. Поелику, Екатерина, подготовила для оной цели князя Николая Репнина. Он преподнес оную мысль Павлу Петровичу так, что дескать ему, Великому князю, не к чему считаться с волей матери, пора, самому принимать решения, касательно, по крайней мере, своей жизни, и никто не может помешать его желанию, к примеру, проехаться с женой по Европе. Вестимо, Великий князь загорелся желанием непременно ехать!

Присутствующая при разговоре Мария Федоровна от оной идеи была в восторге:

– Как я была бы счастлива, Ваше Высочество, повидаться со своими родителями и родными!

Князь Репнин подхватил:

– О, да! А Париж с его Версалем, а Вена, а Рим, а Брюссель, а Варшава, а встреча с Иосифом Вторым, Людовиком Шестнадцатым, Марией-Антуанеттой, Дидеротом, Вольтером!

Великий князь мечтательно щурил свои крупные глаза.

– Жаль, мать, скорее всего, не позволит посетить Берлин…

– Да и Бог с ним, – махнул рукой Репнин, зато колико всего остального будет на вашем пути.

Великий князь, не мешкая, обратился к матери с просьбой о поездке. Екатерина сделала озадаченный вид.

– Я так понимаю, что наследник русского престола желает покинуть столицу, Санкт-Петербург?

– Да, Ваше Императорское Величество. Я, не в пример многим другим молодым кавалерам, побывавшим за рубежом нашей страны, не имел счастья завершить свое образование путешествием по Европе. Теперь, мыслю, пришло время обозреть места за границей собственного государства.

Екатерина, выдержав паузу, молвила:

– Кто вас будет сопровождать?

– Мы еще, наверное, не знаем, думаю – Николай Васильевич Репнин, Николай Иванович Салтыков… Мария Федоровна твердо решила взять с собой любимую фрейлину Екатерину Ивановну Нелидову и Екатерину Скавронскую. Со мной же точно поедет мой брадобрей Иван Павлович Кутайсов.

– Скавронскую? Но она же токмо вышла замуж за графа Павла Мартыновича…

– Не ведаю отчего, но сама Скавронская, отнюдь, не против.

Екатерина, склонив голову, как будто задумалась.

– Я припоминаю, что царь Петр такожде путешествовал по европейским городам и весям инкогнито – под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова.

– И мы желаем ехать инкогнито, под фамилией графов Северных.

– Стало быть, поедете под именем графов де Нор. Знатно!

Помолчав еще немного, императрица, глядя в раздумье в глаза Великого князя, так, что он, не выдержав, отвел их, наконец, молвила:

– Я не имею ничего против подобного предприятия, опричь того, что вы не должны заезжать в Берлин, дабы повидаться с Прусским королем Фридрихом.

Готовый к оному запрету, Великий князь согласился и, счастливый, отправился назад домой незамедлительно собираться в путь.

Однако, сильно постаревший, бывший наставник наследника, Никита Панин, отставленный от воспитанника семь лет назад и потерявший на сей почве много привилегий, ненавидящий за то императрицу, усмотрел в их поездке некий подвох. Он уверял Великокняжеску чету, что по их отъезде императрица не разрешит им вернуться в Россию и она, в их отсутствие, издаст Манифест, по которому наследником станет семилетний Александр Павлович. Разыгралась целая трагикомедия с негодующими выпадами сына и обмороками невестки. На следующий день они заявили императрице, что раздумали ехать.

Возмущенная Екатерина заявила, что еще намедни во все дворы были отправлены курьеры с уведомлением монархов о поезде их Высочеств. И отменить ничего не можно. Павел Петрович с женой выдумывали все новые причины нежелания выезжать за границу, не выдавая основной. Екатерина была неумолима и им все-таки пришлось согласиться отправиться в путешествие, напустив на себя вид изгнанников. Все это надобно было государыне выдержать.

Записки императрицы:

Зело занимает школьная реформа. Петру Первому школы нужны были для того, чтобы готовить артиллеристов и навигаторов. Нам же желательно для нашего государства воспитать нового гражданина, искреннего и верного поданного своему монарху. Теперь я упражняюсь выработкой плана школьного образования с сербом Янковичем де Мириево, просвещенным опытным педагогом, коего прислал, по моей просьбе, император Иосиф Второй».

* * *

Советник государыни Екатерины Алексеевны, Александр Безбородко подготовил договорный документ «Мемориал по делам политическим», предусматривающий условия союзного договора с Австрией, который был направлен на расчленение Турции. Оставалось токмо подписать его, но тут всплыло непредвиденное обстоятельство: первым должон был поставить подпись не императрица, а император, на чем настаивала мать Иосифа, Мария-Терезия. Сие не могло понравиться Екатерине. Подпись – есть достоинство империи. С какой стати, она должна ставить свою подпись второй? Никогда! Поразмыслив, Безбородко предложил просто обменяться письмами и каждому поставить свою подпись под своим письмом. Идея была принята и Екатерина, и Иосиф обменялись письменами, написанными ими собственноручно. Екатерина написала их 12-го апреля 1781 года, а два аналогичных письма Иосиф написал чрез неделю того же года. Они явились настоящей секретной конвенцией касательно раздела Оттоманской империи.

Неожиданно пришло известие, что в ноябре умерла мать Австрийского императора, Мария Терезия, освободив, наконец, от своей плотной опеки сына Иосифа, на радость Екатерине. Она была уверена, что теперь император Иосиф захочет еще больше сблизиться с нею, ведь расставаясь, он говорил ей таковые трогательные слова, чуть ли не признавался в вечной привязанности. Так оно и случилось: переписка с императором стала гораздо активней. Екатерине казалось, что само небо помогает ей во всех ее начинаниях, само Провидение движет и вдохновляет в деле, начатым еще Петром Великим. Задумавшись о всех своих победах и успехах, Екатерина подумывала о том, что пришла самая пора торжественно открыть уже готовый памятник, дабы отдать дань Петру Первому, увековечить своего великого предшественника и, заодно, себя.

Об Австро-Российском союзе узнал прусский король Фридрих, коему весьма не по нраву были встречи Екатерины с его врагом Иосифом Вторым. Обеспокоенный их сближением, он, несмотря на то, что его посол, полагал, что их встреча не даст никаких особливых последствий, послал в Санкт-Петербург своего племянника и наследника престола, принца Фридриха Вильгельма. Сам, сериозно больной, он вынужден послать кронпринца, понеже через несколько месяцев заканчивался срок договора с русским Двором. В свою очередь, узнав о поездке в Россию прусского наследника, император Иосиф обеспокоился тем, что тот едет туда с целью испортить все, что ему удалось учинить полезного для себя. Однако Екатерину нелегко было заставить отказаться от своих планов, особливо, когда ее интуиция подсказывала, что император, в пределах допустимого, весьма с ней откровенен. Кронпринца Фридриха Вильгельма она приняла холодно, строго по протоколу. Разве можливо сравнить оного неуча с изысканной утонченностью австрийского императора! Императрице неприятны ограниченность и тупость прусского наследника и она, не скрывала своей скуки во время их редких бесед, предоставляя Потемкину и Ланскому труд развлекать непрошеного гостя. Фридриху Вильгельму хватило ума понять причину пренебрежения императрицы. Он положил, в отместку, сблизиться с цесаревичем Павлом, проявляя к нему дружеское расположение, которое началось еще четыре года назад, когда Великий князь приезжал в качестве жениха за будущей своей женой Марией Федоровной.

Своим неразумным поведением Фридрих Вильгельм окончательно провалил свою миссию в русской столице, тем паче, что австрийский император Иосиф Второй срочно направил в Санкт-Петербург своего камергера, принца де Линя, красавца, храбреца, сердцееда и обладателя острого ума. Император отправил в Санкт-Петербург своего посланника, снабдив его самыми хвалебными рекомендациями. С первых же минут императрица и принц де Линь, взглянув друг на друга и оценив противуположную сторону, обратились к разговору, напоминающему некое соревнование по степени остроумия. При его появлении в Санкт-Петербурге все знаменитости, включая даже князя Потемкина, на взгляд Екатерины, поблекли. Екатерина, чувствуя, что нравится принцу, сама полностью попала под его очарование. Во время вечерних раутов в Эрмитаже, она с удовольствием выслушивала все его проказливые суждения, остроты и анекдоты.

Сей принц был четвертым человеком, после Льва Нарышкина, Александра Строганова и Григория Потемкина, коий мог заставить ее искренне и много смеяться.

– Князенька, – обращаясь к Потемкину, говорила императрица в узком кругу, куда входили Ланской, Протасова, Перекусихина, Дашкова и она сама, – оказывается, не один ты имеешь таковой веселый и смышленый разум.

– Вестимо, я не единый таковой! Государыня, чаю, похлеще меня и принца найдутся, коли поискать.

– А жена у принца имеется? – вопрошала Анна Протасова.

– Принцесса Франсуаза Лихтенштейнская. Сказывают, за красивое лицо, храбрость и лукавый ум в Париже его прозвали «сказочным принцем», – поведала княгиня Дашкова.

– Вот как! – усмехнулся Потемкин и глубже уселся в своем кресле. – Токмо в Париже? А как же в Вене или других столицах? Он же проживает во всей Священной империи: и во Фландрии, Франции, Испании, Австрии, Польши и Венгрии, – насмешливо заметил князь.

– Стало быть, он космополит, у него нет отечества, – подал голос Ланской. Екатерина, с подчеркнутым вниманием, прослушав замечание любимца, одарила его теплым взглядом.

– Да, у оного человека около семи отечеств, – скептически заметила Дашкова. – Он сам сказывал: официально он австриец, поскольку Бельгия входит в Австрийские Нидерланды, служит он императору Иосифу, но на самом деле, вы правы, господин Ланской, у него нет родины. Однако, его зазывают во все салоны, все дамы от него без ума. Шепотом передаются его международные похождения. Он презабавный и дерзкий. Я не раз встречалась с ним в Европейских салонах.

При сих словах и Потемкин, и Ланской поморщились. С каждым днем, однако, Екатерина, пуще прежнего восторгалась де Линем. Как всегда, в определенный день, она отписывала Мельхиру Гримму:

«У нас в гостях принц де Линь, – сообщала она – это один из самых забавных и легко живущих людей, каких я встречала. Какой оригинальный ум, мысли его глубокие, а шалит он как ребенок».

Зато прусский кронпринц совсем потерял лицо. При виде его Екатерина не в силах была не демонстрировать холодность и неприступность. Поняв всю неловкость своего положения, прусский наследник уехал. Освобожденная от него, радостно вздохнув, Екатерина среди прочего отписала Гримму и о племяннике Фридриха Второго:

«Уверяю Вас, своей занудностью он способствовал усилению ревматических болей в руке, которые у меня были, но стали проходить сразу после его отъезда».

Король Фридрих, как ни тщился, ничего не мог поделать, засим обычно бойкая переписка с императрицей прекратилась. Соответственно, договоры между Россией и Пруссией, сроки действия которых истекали в текущем году, более не продлились.

Записки императрицы:

Александр Андреевич Безбородко представил Коллегии Иностранных дел записку о моей деятельности из чего явствует, что за эти годы устроенно на новый лад губерний-29, построенно 144 города, заключено 30 конвенций и трактатов, одержано 78 побед, издано 88 «замечательных указов» законодательных и учредительных, 123 указа «для всенародного облегчения», государственные доходы увеличены втрое, рост внутреннего таварооборота, а такожде ввоз и вывоз товаров по Балтийскому и Черному морям увеличились в четыре раза.

* * *

Великий князь с супругой, собираясь более года, наконец, были готовы покинуть Царское Село. Однако, старый наставник наследника, вернувшийся с затянувшегося отпуска из деревни, Никита Панин, найдя свой пост занятый Остерманом и возненавидевший за это императрицу, усмотрел в их поездке некий подвох. Связывал он его с тем, что по отъезде, императрица не разрешит им вернуться в Россию и она, в их отсутствие, издаст Манифест, по которому наследником станет малолетний Александр Павлович. Разыгралась целая трагикомедия с негодующими выпадами сына и обмороками невестки. На следующий день они заявили императрице, что раздумали ехать. Возмущенная Екатерина заявила, что еще намедни во все дворы были отправлены курьеры с уведомлением монархов о поезде их Высочеств. И отменить ничего не можно. Павел Петрович с женой выдумывали все новые причины нежелания выезжать за границу, не выдавая основной. Екатерина была неумолима и им все-таки пришлось отправиться в путешествие напустив на себя вид изгнанников. Все это надобно было государыне выдержать. Но оппозиционное поведение Никиты Панина выплыло во всей своей красе. По отъезде Великокняжеской четы он как-то куда-то исчез, его нигде не было видно, позже императрице доложили, что он слег.

Следуя за границу, наследник с женой Марией Федоровной и сопровождающими их лицами, провели некоторое время в Киеве. Наместник Малороссии граф Румянцев устроил им пышный прием. 14-го октября состоялось празднование дня рождения Великой Княгини в Царском парке, в котором строился новый дворец. Уезжая, Павел сказал: «Вот сей город, где я всегда был бы счастлив. Он – воистину истинная столица наше державы!»

Несмотря на псевдоним, под которыми путешествовали Великий князь и его супруга, ни для кого не было секретом, кем именно являются граф и графиня Северные. Поелику везде их лично принимали сильные мира сего. После Варшавы, Вены, Венеции, Рима и Парижа, они отправились через Орлеан, Тур и Анжер в Брест. Самым дальним их пунктом путешествия была Голландия, владения мелких германских герцогов и принцев в Швейцарии, засим путь их привел в Монбельяр на родину Великой княгини, в сельское имение в герцогстве Вюртемберг. Там они пребывали месяц у родителей Марии Федоровны. Осенью чета отправилась домой через Штутгарт, Вену, Краков, Гродно, Митаву и Ригу. Везде их ожидали торжественные приемы и пышные увеселения.

Великий князь не забывал осматривать промышленные, торговые, военные, научные, благотворительные учреждения, могущие когда-нибудь, при его восхождении на трон, иметь применение в собственном государстве. Великий князь был умен, и он видел какая все-таки великая разница в развитии между его страной и Старым Светом. Оную разницу можливо было преодолеть, запасшись беспримерным терпением и ежедневным трудом ему, как будущему монарху. Он удивлялся своему деду Петру Великому, как он не побоялся начать свои реформы в такой заскорузлой, привязанной к своим древним обычаям, стране?

Путешествие цесаревича и его супруги продолжалось один год и два месяца. За время оного заграничного путешествия великий князь Павел лично узнал всех правящих монархов вышеперечисленных государств и даже встречался с Папой Римским! Великий князь был горд тем, что, пожалуй, ни один из Романовых не сподобился на таковое длительное по времени и расстоянии путешествие. Помимо императора, королей, герцогов, их министров и военачальников, Павел Петрович познакомился с самыми яркими представителями его современников – учеными, художниками и музыкантами.

Записки императрицы:

Граф Никита Иванович Панин отставлен от должности.

* * *

Екатерина, поощряя деятельного и проницательного в делах новгородского губернатора, а такожде директора водяных путей, графа Якова Ефимовича Сиверса, удостоила его звания действительного статского советника. Но почти сразу после оного, для Сиверса знаменательного дня, у него начались сериозные проблемы в отношениях с женой, Елизаветой Карловной. Занятый государственными делами, находясь постоянно в разъездах, он, редко бывая дома, не имел возможности уделять должное внимание своей красавице-жене. Он не заметил, как случилось непоправимое – она ответила на любовь камер-юнкера князя Николая Абрамовича Путятина, сына Оренбургского губернатора. Связь их тянулась уже второй год, и граф Яков Ефимович ничего не мог с оным поделать.

Графиня Сиверс желала уехать вместе с обеими, совсем еще маленькими дочерьми, младшая из которых была рождена от князя Путятина. Яков Ефимович уперся, не хотел отпускать ни одну, ни другую дочь, ни саму жену. Распри доводили графиню до умопомрачения, заставив ее обратиться, за ради Христа, к самой императрице. Екатерина написала ему увещевательное письмо, но граф, что называется, закусил удила. К нему обратились, по просьбе князя Путятина, и генерал-аншеф князь Потемкин, и обер-прокурор князь Вяземский, но граф отвечал им грубо и безапелляционно, дескать, не лезьте в мою приватную жизнь.

Дело дошло до того, что он рассорился со всеми и довел дело до того, что, несмотря на все его заслуги перед отечеством, Екатерина сняла его с должности губернатора, но оставила директором водных путей, понеже найти ему замену не имелось никакой возможности. Жена Сиверса все-таки получила развод и уехала с князем Путятиным за границу с младшей дочерью. Опальному графу Сиверсу пришлось, стало быть, отправиться в свое курляндское имение. Екатерина весьма сожалела о потере такового толкового губернатора, а паче всего, что распалась его семья.

– И где же сей час обретается господин Сиверс, – спрашивала государыня Храповицкого через полгода.

– В своем имении в Лифляндии, государыня-матушка, – ответствовал тот.

– А его жена с князем Путятиным?

– Известно, что сейчас они в Париже, но долгое время находились в Италии, а дотоле были в Гишпании.

– Богат Путятин, вот и разъезжает по Европам, – заметила неприязненно Екатерина. – Любопытно, домой, в Россию, намереваются ли вернуться?

– Всякий русский, Ваше Величество, возвращается домой, – заверил ее секретарь.

– Глядишь, и сия парочка вернется. Путятин-то у нас – великий оригинал!

Екатерина, помолчав, вдруг молвила:

– Ах, Александр Васильевич, вы не представляете, каков был его отец, Путятин Абрам Артемьевич! Красавец, необычайный умница и патриот Отечества! Колико он сделал для Оренбургской области, как губернатор! Его можливо в том сравнить с графом Сиверсом. Колико там было злоупотреблений касательно земельных владений, на границах с башкирскими землями. Отчего башкирцы, в первую очередь, и пошли за Пугачевым. Все упорядочил сей деятельный человек. У него было обостренное чувство справедливости. Колико он сделал для тамошнего купечества и казачества! Кстати, он участвовал в Семилетней войне, вместе с Василием Суворовым, отцом Александра Васильевича Суворова, отвечал за провиант в Померании, когда наши войска взяли Кенигсберг. Жаль, ужо более десяти лет его нет с нами…

Последние слова императрица произнесла с глубокой грустью. Дабы развеять ее, Храповицкий спросил:

– У него, кажется, трое сыновей?

– Трое. Все красавцы и умницы.

* * *

Младшему внуку императрицы, Константину, минуло два с половиной года. Екатерина с удивлением заметила, что сие дитя весьма ревниво. Ревновал, в основном, своего брата к бабушке. Как токмо он видел Александра рядом с ней, он всячески старался оттеснить его. Александр не ревновал: он был уверен, что он безоговорочно любим бабушкой и ему нечего беспокоиться об том. Константин никогда не плакал, он мог ударить, пихнуть, укусить или поцарапать. Доставалось от него старшему брату и даже бабушке: однажды, в ярости, он с разбегу накинулся на брата и свалил его, а бабушку ущипнул. Екатерина токмо и успевала его увещевать, в то время, как с Александром таких случаев не случалось. Он, даже балуясь, никогда не переходил грань дозволенного, чего не можно было сказать о неуемном Константине. Однако, старший внук мог заплакать, естьли долго не видел бабушку Екатерину. Он был нежным и ласковым дитятей, обожал находиться возле нее. Позволь ему, и он бы сидел с ней в обнимку целыми днями. Александр не видел свою бабушку хмурой или недовольной, встречали они друг друга всегда радостными улыбками.

Екатерина, видя великую сметливость Александра, положила начать обучать его буквам и счету. К ее восхищению Александр научился складывать слоги к пяти годам, о чем Екатерина неустанно всем рассказывала. Императрица млела от удовольствия, имея рядом с собой двух Александров и Константина. Младший внук токмо недавно заговорил сразу на двух языках: русском и греческом. Недаром сие дитя сосало грудь кормилицы-гречанки. Екатерине грезилось время, когда ее младший внук взойдет на Константинопольский трон. А пока впереди его ждут годы обучения: он должон научиться греческой грамоте, истории древней Греции. Дайте срок, Ей Богу, он всего достигнет!

Записки императрицы:

Сегодни, художник Ричард Бронптон, преподнес мне завершенный портрет моих милых внуков Сашеньки и Костика. Как я указала, художник изобразил Александра Павловича рассекающим хитроумный Гордиев узел. Я желала, дабы мой внук изобразил легендарный жест Александра Великого, ставший ответом на предложение развязать сей головоломный узел. А рядом со старшим братом изображен Константин Павлович, держащий эмблему христианства. Пусть знает весь мир – мои внуки восстановят православие в разрушенной, но восстановленной моими внуками Византии.

* * *

Пролетели новогодние праздничные дни, пролетел и промозглый генварь. Холодным февральским утром, Екатерина получила горестное для нее сообщение: умер ее верный слуга и друг, дворянин и тайный советник, член Императорского Вольного Экономического общества, Василий Григорьевич Шкурин. Две его дочери Наталья и Мария – ее фрейлины и сын, капитан-поручик Сергей Васильевич Шкурин, конечно, заняты похоронами любимого отца, их не было при дворе. Екатерине доложили, что Алексей Бобринский, выросший в его доме, плакал навзрыд над усопшим. Сердце Екатерины больно защемило за него и покойного Шкурина. Захотелось к кому-то прижаться и поплакаться. К кому? Вестимо, к Сашеньке. Перед двумя вечерними аудиенциями, которые ждали ее вельможи, Екатерина вошла в свою опочивальню и сразу же попала в объятья Ланского, как и желала, между прочим, весь день. Сердце сразу забилось, готовое выпрыгнуть. Она прижала рукой грудь.

Весь день, занимаясь делами, она, как по кругу, возвращалась к мыслям о своем потеряном для нее верном Шкурине. Кто его ей заменит? Ланской? Сможет ли он заменить ей Шкурина своей безусловной верностью? Их отношениям пошел второй год, и они все более углублялись. Саша обожал ее, но чудно было то, что она сама все крепче привязывалась к нему. А ведь ей казалось, что после князя Потемкина, она не сможет никого любить так, как его. Все сии счастливые изменения радовали и пугали одновременно. Чем все это кончится? Нет, навряд ли он изменит ей когда-либо. Хотя, князь Потемкин тоже клялся в своей бессмертной любви. Но не прошло и двух лет, как стал утешаться в других, более молодых объятьях…

Но нет, не таков ее Сашенька! Ее тешила мысль, что они проживут еще долго, и, пережив ее, Ланской никогда не женится и будет всю жизнь оплакивать ее. Или нет, пусть женится и будет счастлив, но пусть помнит ее всегда… Такие размышления и прежде посещали ee довольно часто, хотя она прекрасно понимала все глупую химеру своих невеселых мыслей.

Усадив Екатерину рядом на узком диване, Александр спросил, отчего она так опечалена, и она поведала ему о Василие Шкурине.

– Все, Сашенька, нет у меня более верного слуги, коий был готов за меня идти в огонь и в воду!

Ланской уложив ее голову себе на плечо, твердо молвил:

– Есть у тебя таковой. Ужели забыла про меня?

Екатерина с заплаканным лицом, взглянула на него: глаза выражали бесконечное сочувствие.

– Са-а-а-шенька, конечно, ты мой самый любимый и самый верный человек во всем свете. Спасибо тебе!

– Поелику, не плачь! Изволь успокоиться и изволь помнить, что я за тебя и в огонь, и в воду!

Она благодарно его обняла. Чуть успокоившись, спросила:

– Чем ты нынче занимался, мой мальчик?

– Тебя ждал, душа моя… Скучно и тоскливо без твоего присутствия, – отвечал он просто, сев у ее ног и глядя на нее снизу – вверх, как на свою богиню.

– Ах, Боже мой, радость моя, естьли б ты знал, как я стремилась к тебе, как мне хотелось все бросить и поскорей увидеть тебя, сокровище мое! – говорила она, перебирая его кудри и касаясь щек. Бросив взгляд на настольные часы, Екатерина поднялась. Ей надобно было идти принимать людей.

– Пора, Саша. Как говорил Людовик Четырнадцатый… – собралась процитировать Екатерина, но ее опередил Саша.

– «Сначала дела государственные, потом приватные». Ты уж говорила мне оные слова. Я совершенно с ними согласен.

– Главное, ты со мной согласен, свет моих очей! – отвечала Екатерина. Шурша тяжелым платьем, встала, подошла к зеркалу, поправила прическу. – Если б ты, Сашенька, знал, колико всего полезного ныне переделано в моем кабинете для родного отечества!

Александр тут же встал сзади, положил руку ей на располневшую талию, и они улыбнулись друг другу в зеркале.

– Расскажи, Катюша, мне интересно, – попросил он.

– Всенепременно, Сашенька. Токмо жди меня. Чаю, две аудиенции на сей раз будут короткие.

* * *

Больше года назад, в мае, Екатерина, отставив дипломата Александра Стахиевича Стахиева, направила его в Коллегию иностранных дел. На его место, послом в Турцию, изволила назначить двухметрового красавца Булгакова Якова Ивановича. Она была весьма довольна его службой, начиная с первых дней ее царствования, когда она послала юного Булгакова в Австрию, дабы он объявил венскому двору о ее вступлении на трон. Он успешно работал секретарем в Польше, с Репниным в Константинополе, сопровождал его в Тешен, где собирался конгресс по делам Баварского наследства. Князь Потемкин тоже был весьма доволен умным и инициативным секретарем, особливо, после того, как вместе с ним произвел разграничение Новороссийской губернии с польской Украиной, акт которого был подписан в начале генваря прошлого года.

Через пять месяцев после упражнений с разграничением и демаркацией границ, которыми Булгаков успешно упражнялся, Екатерина, по рекомендации Светлейшего князя, отправила его в Турцию в качестве чрезвычайного и полномочного министра при Порте. Сложные отношения с Османской империей, требовали от посла развивать и укреплять успехи, достигнутые Россией Кучук-Кайнарджийским договором. Отправляя его в Порту, Екатерина, в приватной беседе с ним, обратила его особливую аттенцию на употребление своих дипломатических способностей для сдерживания турок, как можливо долго от надвигающейся новой войны и, главное, ослабить то неприятие, с которой они, вестимо, отнесутся к почти готовому присоединению Крыма к России. Яков Иванович держал связь с государыней и князем Потемкиным, непрерывно отсылая депеши о положении текущих дел. Князь Потемкин тревожился касательно Крымских событий и слал в свою очередь письма императрице из Москвы в Царское Село:

«3 августа 1782

Из последних посланника Булгакова депешей видно, как турки тонко хитрят. Сверх неминуемого и всегдашнего подстрекания татар против России нынешняя посылка трехбунчужного паши в окрестности Тамана явно их намерения открывает. Рассказывая (Рейз Эфенди – Булгакову) жалобы от татар на Хана, насказал множество причин смеху достойных. Но утаил главное, что их тревожит, а именно – привязанность Хана к Персоне Вашей, и что наивяще ознаменило Его русским – сего также не сказал, то есть что Хан принял чин военный в гвардии. Их намерение было Его умертвить, чего теперь не удалось, но умысел на веки остался, то хотя бы татары и покорились, но как Хану у них жить без охранения? Случай же ввести в Крым войски теперь настоит, чего и мешкать ненадобно. Преданный Вам союзник и самовластный Государь своей земли требует Вашей защиты к усмирению бунтующих. Естьли Вам не подать помощи Ему, сим некоторым образом дознают, будто бунтовщики имели право возстать на Хана. И так повелите Хану из Керчи переехать в Петровскую крепость, откуда с полками, поблизости находящимися, вступит он в Перекоп. Те же войски останутся в Крыму доколе нужно будет.

Я Вас уверить могу, что татар большое число, увидя войски, отпрутся от прозьбы Порте вознесенной и вину всю возложат на начальников возмущения».

Записки императрицы:

Князь Григорий Потемкин взял Павла Дашкова к себе в генерал-адъютанты с чином.

* * *

Весь Петербург съехался на свадьбу Светлейшего князя Алексея Григорьевича Орлова-Чесменского и княжны Евдокии Ивановны Лопухиной. Блеск и красота Петербургского света и ярко освещенного зала ослепляли. Звучала нежная музыка. Объявляли все новых гостей. Между тихим разговорным потоком то и дело слышались радостные приветственные возгласы. Терпеливо ждали императрицу. Наконец, она прибыла в сопровождении Александра Ланского и Светлейшего князя Григория Потемкина. С их появлением прекратился ажиотаж и страшный переполох, который случился в минуту известия, что карета ее величества у парадного подъезда. Все замерли.

Императрица с небольшой свитой, среди которых, окроме Ланского и Светлейшего князя, находились его племянницы Александра и юная Татьяна. Они входили под торжественные звуки музыки. Государыня выглядела великолепно в легком, почти летнем платье лилового цвета, с глубоким вырезом. Брильянтовое колье горело нестерпимым светом на высокой груди. Красиво уложенные волосы, увенчанные сияющей диадемой, делали императрицу, как всегда, неотразимой. Глаза гостей такожде устремлялись на беззаговорочных молодых красавиц, племянниц Светлейшего.

Встречал их сам хозяин, граф Орлов-Чесменский. Нарядная его одежда жениха сидела на нем великолепно. Он и его невеста блистали красотой, но им, впрочем, как и всем остальным, трудно было отвести от глаза от императрицы.

Между тем, императрица приветствовала хозяина, обратив к нему свое приветливое лицо:

– Надеюсь, вы счастливы сегодня, граф! Красавица княжна Лопухина великолепная партия для любого достойного кавалера.

Шаркнув ногой, граф Орлов ответствовал:

– Я в высшей степени благодарен господу Богу за таковой подарок судьбы, Ваше Величество!

Поклонившись, виновник торжества поцеловал государыне руку. Он еще не разогнулся, а императрица уже обратила свой взор к склоненной перед ней в реверансе невесте.

Императрица сердечно обняла и поцеловала ее трижды.

– Желаю вам, Евдокия Ивановна, долгой, счастливой жизни с сим, – она посмотрела на графа, – с сим достойным героем Российского государства.

Она оглянулась на Светлейшего князя, на лице которого было все, окроме радости (все-таки не любил он Алексея Орлова). Встрепенувшись, князь вежливо улыбнулся и добавил:

– Поболее вам деток желаем. Всего остального у вас предостаточно, на наш взгляд, – он обвел взглядом великолепие, кое выпирало кругом. Императрица согласно кивнула. Обратившись паки к жениху и невесте, сказала выразительно, с чувством:

– Чем больше орлят, тем лучше нашему отечеству.

Милостиво одарив всех улыбкой и лучезарным взглядом, государыня направилась к центральному креслу с подставкой-скамеечкой для ног, оббитой красным бархатом. Потемкин встал по правую ее руку. Оглядев всех, он кивнул церемониймейстеру, который немедленно объявил о начале свадебного пиршества.

* * *

Давно шли разговоры о том, что надобно брега Невы, протекающей на территории города, одеть в гранит. Наконец, на Совете было принято окончательное решение оное учинить. Вернувшись в свои покои, Екатерина послала за своим любимцем. Как токмо он явился, Екатерина, взяв его за руку, повела к окну, выходящему на Неву.

– Наконец-то, Сашенька, решено заключить брега Невы в гранит и баста! Можешь представить, каковая лепота будет?

– Трудно вообразить…

Екатерина встала перед ним, потянулась ладошкой к его глазам:

– Сашенька, а ты закрой глаза и вообрази: ты выходишь на самый край берега, волны бьют по граниту, но достать тебя не имеют можливости. Ты стоишь, любуешься течением волн.

Ланской, привлекая ее к себе, молвил:

– Очень привлекательная картина. Я уже хочу стоять там вместе с тобой. Буду держать тебя за руку, чтоб ненароком не упала в невские воды.

Екатерина сузила глаза:

– Ах, ты шутник! – она шлепнула его по спине веером, – так и хочешь от меня избавиться, отправить в водную пучину.

Ланской расширил растерянно глаза, но она не дала ему сказать оправдательные слова:

– Ужели в силах будешь удержать меня?

– Но я-то, ужели не силен?

Проговорив сии слова, он с силой прижал ее к себе, так, что Екатерина не могла и вздохнуть. Она затрепыхалась, он ее тут же, смеясь, выпустил из рук.

Екатерина благосклонно посмотрела на него:

– Силен, весьма силен! Знаешь такие слова из поговорки: «Кто в двадцать лет не здоров, в тридцать не умен, а в сорок не богат, тому век таким не бывать!» Но у тебя, слава Богу, Сашенька, все в порядке, миленький ты мой, – она взяла паки его за руку и обратила свои глаза к картине за окном.

– Так-то, Сашенька, – продолжила она. – Ну, вот слушай внимательно, дитя. – Она выразительно повела глазами. – Опричь того будут строиться семь каменных мостов с башнями на месте теперешних деревянных. И наипаче интересное: промеж них будут и разводные мосты.

– Разводные? Как это?

– Будут раздвигаться в какое-то нужное время, чтобы высокие, выше мостов мачты кораблей могли пройти дальше по реке.

Глаза Ланского заблестели от восхищения.

– Как интересно! И кто оное изобретение смог совершить? Не умелец ли наш, не Иван ли Кулибин?

– Нет, друг мой милый. Другие инженеры. Ты их не знаешь.

– И Аничков мост перестроят?

– А что, тебе нравится история Аничкова моста?

Ланской пожал плечами:

– Красивая история любви юной Анечки и ее рыцаря… Кому она не понравится?

– Вот… видишь, – тихо молвила в ответ Екатерина, – как людям хочется любви, красоты…

Взяв его за руку, она потянула его к их любимому диванчику на золоченных гнутых ножках.

– А на самом деле, все очень прозаично, – продолжала она, – мост и Аничков дворец получили свое название в честь своего первого строителя, инженер-полковника Михаила Аничкова. Кстати, Князь Потемкин снова продает Аничков дворец.

Ланской рассмеялся:

– Нет, не слыхивал. Что продает – не удивительно! У него не один дворец, поелику будет ему где жить, гостей принимать.

Екатерина не ответила на его реплику. Александр тоже помолчал, засим заметил:

– Трудно расстаться с первой легендой о жертвенной любви девушки Анички.

Екатерина сразу отстранилась, строго посмотрела в глаза Ланскому:

– Милый мой, не хочешь ли ты мне сказать, что твоя любовь тоже жертвенна?

Ланской растерялся: так пытливо государыня на него никогда не смотрела.

– О чем ты, Катенька! Ты мое единое счастье!

От его жарких, искренних слов камень, мгновенно легший ей на грудь, упал, спазм в горле пропал. Лицо ее смягчилась. Она опустила глаза:

– Прости, что мучаю никчемными вопросами, но мы, женщины, таковые. Вдруг втемяшится что-нибудь в голову так, что и жизнь немила.

Ланской ласково заглядывал ей в глаза:

– Верь мне…

– Верю, верю, – перебила она его. – Никому не верю, как тебе.

* * *

В конце мая Потемкин отправился в Москву по каким-то собственным нуждам. Вот уже десятое июня, а он не возвращался. Его отсутствие Екатерина ощущала спиной, и ей было не ложно не по себе без него. К тому же, российский резидент при крымском хане Петр Веселицкий донес из Кафы о бунте братьев хана Шагин-Гирея – Солтаны Батыр-Гирея и Арслан-Гирея. Они воспротивились его власти и, опираясь на абазинцев и черкесов, поднялись противу Шагин-Гирея, который запросил помощи у императрицы. Екатерина не могла собраться с мыслями, что же теперь лучше предпринять? Нет, без Светлейшего князя, она ничего не станет предпринимать. Пришлось срочно послать к нему нарочного гонца.

«Не токмо желание мое узнать о твоем добром состоянии принуждает меня послать к тебе сего нарочного, но и самая нужда по делам: в Крыму татары начали снова немалые безпокойства, от коих Хан и Веселицкий уехали из Кафы водою в Керчь. Филисовым приняты не ласково. Теперь нужно обещанную защиту дать Хану, свои границы и его, нашего друга, охранить. Все сие мы б в полчаса с тобою положили на меры, а теперь не знаю, где тебя найти. Всячески тебя прошу поспешить своим приездом, ибо ничего так не опасаюсь, как что-нибудь проронить или оплошать».

Не мешкая, князь Потемкин прибыл в столицу и, Слава Богу, они, наконец, могли обсудить события в Крыму. Первым делом князь, ее в дороге, написал графу Румянцеву с просьбой немедленно прислать из Киева в столицу надворного советника Якова Рудзевича, татарина на русской службе, переводчика и знатока крымских дел.

Как он выяснил, на полуострове татары начали паки немалые беспокойства, от коих в мае Хан Шагин-Гирей и Веселицкий бежали в Керчь. В Керчи их встретил генерал-майор Филисов Федор Петрович, отдав хану почести, как владетельной особе.

Турция, подстрекательница всех беспорядков, избегая прямого столкновения с Россией, поощряла своих сторонников в Крыму на свержение российского ставленника, хана Шагин-Гирея. В свое время Екатерина все сделала, дабы умный, обучавшийся в молодости в Италии, один из братьев – наследников Гиреев, оказался во главе татар. Избранный при помощи России Хан, сочетавший в себе восточный деспотизм с европейской образованностью, пытался осуществить в Крыму реформы, даже создать армию европейского образца, дабы укрепить независимость ханства.

– Что же происходит там, князь Григорий Александрович? – вопрошала весьма обеспокоенно императрица.

– Мыслю, наш Хан слишком поспешно проводит реформы, к тому же, он не считается с традициями, да и денег теперь там почти нет: христиане, которые пополняли казну, платя налоги, теперь там не живут.

– Но ведь я знаю Гирея, он весьма умен, ужели не можно ему успокоить своих подданных?

– В том-то и дело, матушка, что на их мятежи, уже не в первый раз, Шагин отвечает жестокими репрессиями.

– И что же будет, как быть?

Потемкин стоял у окна, почти полностью закрывая его своей мощной фигурой. Глаз, перевязанный черной повязкой, понеже воспалился от частых скачек верхом на ветру, его не портил, напротив, придавал ему мужественный, притягательный вид. Он с досадой качнул головой:

– Если бы Турция здесь не мешалась… то давно бы все успокоилось. А допрежь, идет борьба промеж сторонниками России и Порты. Посмотрим, чья сторона возьмет. Мы, во всяком случае, будем учинять все, дабы наши сторонники выиграли в сей борьбе.

– Надобно бы мне самой ехать туда, узреть самой, что происходит.

Князь засмеялся. Екатерина слегка нахмурилась. Просмеявшись, Светлейший подошел, поцеловал руку.

– А я на что, голубушка, Екатерина Алексеевна? Поеду я. Сразу, после открытия памятника и поеду. Не обессудь, я уже решил, – сказал он твердо так, что Екатерина не стала перечить. Токмо ласково испросила:

– Как же ты мыслишь действовать, князюшка?

– Думаю, дабы не допустить крови, нужны будут деньги. Пообещаем большую пенсию Шагину.

– Да, хоть двести тысяч в месяц!

Князь Потемкин удивленно взглянул на Екатерину. Тряхнул гривой волос, улыбнулся и перевел разговор на другую материю.

– Кстати, генерал-майора Филисова надобно вознаградить, что встретил хана подобающим образом, государыня-матушка.

Екатерина согласно кивнула.

– Да, князь, надобно обещанную защиту дать Хану. Славно, что ты быстрехонько вернулся из Москвы. Видишь, мы с тобою в полчаса положили на меры, а без тебя я никак не могу обойтись.

Григорий Александрович, признательно улыбнувшись, подошел, обнял.

– Успокойся, родная, пока я жив, все будет в порядке.

Через минуту, князь весело говорил:

– Ах, как аглицкие корабли жестоко побили на море французов! Вообрази: французский Адмирал с четырьмя кораблями взят в полон!

– Безбородко сказывал – у острова Доминго близ Ямайки, так ли?

– Французы потеряли семь кораблей, и их адмирал Поль де Грасс попал в плен! Можливо себе таковое вообразить? Как теперь аглицкий адмирал Джорж Родней торжествует!

– Ах, князюшка, совсем не хочу о них думать. Жду тебя на обед. Сашенька скучает по тебе, хочет тебя непременно видеть.

Потемкин поскучнел.

– Ну, коли «непременно», то непременно и буду, государыня-матушка.

Подойдя к руке, он спокойным тяжелым шагом, отправился к выходу. Екатерина смотрела ему вслед.

* * *

Потемкин готовился выехать в Крым, императрица тоже не оставалась без дела: требовалось навести порядки в селах российской империи. Теперь она упражнялась «Уставом благочиния». После реорганизации губернского управления, в уездах надобно было создать надзирательскую ветвь управления – сельскую полицию во главе с капитан-исправниками. Екатерина разрабатывала положение и о городской полиции. Одновременно она была упражнена «Жалованной грамотой дворянству», а такожде грамотой на «Права и выгоды городам Российской империи». Оные упражнения занимали изрядное время императрицы, отдыхать было некогда. Она торопилась: надвигалось двадцатилетие с момента ее восшествия на русский трон.

В июне Екатерина торжественно отпраздновала сию знаменательную дату. Вельможи и царедворцы хороводили вокруг нее, славили и превозносили свою Северную Минерву. Сама же она излучала величие, благосклонность и милосердие. Екатерина не ложно нравилась сама себе и любящим подданным.

Все много говорили о памятнике Великому Петру Первому и с нетерпением ожидали оного события. Открытие его тоже было приурочено к двадцатилетию ее правления и к столетию вступления Петра на престол. Екатерина изволила указать Ивану Елагину разработать специальный сценарий для открытия памятного монумента. Седьмого августа на Сенатской площади собралось огромное множество народа. С утра шел дождь, но народ подтягивался. К полудню облака рассеялись. На площади, под командованием князя Голицына, выстроилось пятнадцать тысяч солдат и офицеров лейб-гвардии. С появлением кареты императрицы, сопровождаемой генерал-аншефом, князем Потемкиным и генерал-майором Александром Ланским, гвардия встала по стойке смирно. Екатерина подала знак, и платяные щиты с изображением горных пейзажей, закрывавшие монумент, в одно мгновение опали, обнажив величественную скульптуру бронзового Петра Великого, поднявшего на дыбы на коня. По площади пронесся одобрительный гул. Зрители увидели на гранитной глыбе постамента надпись на латинском языке: с правой стороны: «Petro primo – Catharina secunda MDCCLXXXII», с левой – «Петру Первому Екатерина Вторая лета 1782».

Ударили пушки из Петропавловской крепости и Адмиралтейства. Раздался барабанный бой, войска, стоящие на площади отдали салют, корабли на Неве подняли флаги. Народ вместе с гвардией взволнованно кричал «Слава Петру Великому!», «Виват, матушке-государыне!», «Ура!». Императрица Екатерина Алексеевна со своей статс-фрейлиной Протасовой Анной Степановной вышли из кареты. Толпа народа, расступившись, продолжал радостно кричать, приветствуя свою государыню. Праздник завершился торжественным маршем гвардии вдоль набережной Невы. Но люди разных сословий, в праздничных одеждах, все прибывали. Екатерина вернулась к карете, у которой ее уже поджидали братья Орловы и, внушительно отяжелевший, граф Петр Румянцев, коий, подойдя к руке, обратился к ней со словами:

– Надпись, Ваше Величество, весьма лаконична и достойна!

– Благодарствую, граф. Длиннее было бы не так достойно, – согласилась Екатерина.

– Достойно и то, что все оное приурочено к столетию начала царствования Петра Великого. Думаю, там, на небесах, ему сие весьма по душе, – заметил, подошедший к ним, князь Федор Барятинский.

– Согласен, – кивнул ему граф Румянцев.

Федор Орлов полюбопытствовал:

– Слыхивал, гранитный валун привезли из Лахты. Любопытно, как его доставляли? Все ж таки восемь верст – большое расстояние.

Граф Алексей Орлов, сразу же отозвался:

– Спроси меня, брат! Я прознал, что его тащили почти полгода по специальным желобам, в которые были уложены тридцать бронзовых, кажется, пятидюймовых шаров. Вот и докатили, куда надобно.

Екатерина, удивляясь, что граф Федор не знал об том, напомнила:

– В честь перевозки оной глыбы даже была выбита памятная медаль с надписью «Дерзновению подобно».

– Да, сия работа, доподлинно, дерзновенная, – заметил сериозно Лев Нарышкин.

– И как лицом похож!

– Да, весьма похож! Благодаря ученице Фальконе, Марие Колло. У самого Фальконе никак не получалось сходство, – пояснила государыня.

– А что же Фальконе? Его нет среди нас?

– Он болен, во Франции, – ответствовал за императрицу князь Потемкин.

– Колико лет он работал над скульптурой? – полюбопытствовал Алексей Орлов.

– Около десяти лет, – поспешил сообщить Ланской. – Сказывают, три года Фальконе потребовалось токмо на создание гипсовой модели.

– А как вам, господа, нравится местоположение сего монумента? – спросила с улыбкой Екатерина, широко поведя вокруг себя рукой, зная, что всем, вестимо, оное понравилось.

– Прекрасное место! – воскликнул князь Федор Барятинский. – И река Нева, и Адмиралтейство! Все памятные места для нашего царя Петра!

Все стали озирать сие место с пристрастием и, засим, довольные, заулыбались друг другу.

– А змея-то здесь, под копытом коня, как к месту! – заметил Федор Орлов.

– Его слепил Федор Гордеев, по замыслу Фальконе, как символ попранного зла, – паки, почти скороговоркой, поведал Ланской.

– Весьма к месту! – согласился граф Алексей Орлов.

Императрица, поклонившись и одарив всех благосклонной улыбкой, направилась к своей карете в сопровождении Потемкина и Ланского. Объехав скульптуру дважды, она со свитой поехала к дому Ивана Ивановича Бецкого.

В тот же день Светлейший князь Потемкин отбыл в Новороссию. Уезжая, он просил императрицу беречь себя и присмотреть за захворавшей чирьями племянницей Екатериной Васильевной, коя к тому же, была в тягости.

* * *

После открытия памятника, фельдмаршал Петр Румянцев наведался в кабинет своего бывшего подопечного Безбородки, там же находился Петр Завадовский. Через полчаса у него была назначена аудиенция с императрицей.

– Как же вы, в таком не здоровом состоянии, Петр Александрович, изволили проделать таковой долгий путь! – обеспокоенно спрашивал своего благодетеля, Александр Андреевич.

– Открывался памятник дорогому мне и России императору. Я за честь положил присутствовать при оном, – ответствовал с достоинством, быстрым говором, фельдмаршал.

Безбородко понятливо кивал. Да и кто не знал циркулировавшие полстолетия слухи, что граф Румянцев – побочный сын самого Петра Великого. Вестимо, он должон был сам лицезреть сие событие.

– Ну, и какие новости в нашем государстве? – спросил фельдмаршал, обращаясь к обоим своим бывшим подопечным.

Завадовский не замедлил с ответом:

– Ох, у нас, тут события за событиями! Вы ведь ведаете, что в мае сего года турецкая партия избрала ханом брата Шагин-Гирея Батыр-Гирея. Вот и началась катавасия.

Фельдмаршал кивнул.

– Ведаю, что взбунтовались братья Шагина, Солтаны Батыр-Гирей и Арслан-Гирей. Они воспротивились его власти, опираясь на абазинцев и черкесов. Знаю, что Шагин-Гирей запросил помощи у императрицы и наши войска поставили все на место. А что там с договором с австрийским императором Иосифом?

Безбородко в общих чертах изложил ему главную идею австро-русского договора: нейтрализовать с помощью Австрии Порту во время борьбы за возвращение Шагин-Гирея к власти в Крыму. Поелику князь Потемкин, дабы восстановить ставленника России Шагин-Гирея и отбывает туда ныне. Завадовский добавил:

– Засим, князь Потемкин намеревается к первому сентября прибыть в Херсон и доехать до Перекопа, чтоб самому все осмотреть.

– Вестимо, надобно на месте оценить обстановку и уже тогда, исходя из создавшегося положения, действовать дальше, – быстро молвил фельдмаршал, с трудом поднимая тяжелые, набрякшие веки.

– Вестимо, на месте легче разобраться, – соглашался Безбородко, – хотя все ведают, что турки боятся, как бы мы не прибрали Крым к рукам. Мы пока отрицаем, что у нас есть таковое в планах. Для публики мы сказываем другое, дескать, наше единое желание – приобрести Очаков и острова в Архипелаге, более ничего.

Граф Румянцев, хмыкнув, встал.

– Каким путем князь поехал туда? – спросил он.

– Сказывал, чрез Белоруссию, Чернигов и Нежин.

– Когда же князь Потемкин возвращается?

– Императрица велела ему быть там не более месяца.

Фельдмаршал нахмурился.

– Жаль, не придется встретиться.

С этими словами, попрощавшись, он, покинув кабинет Безбородко, направился на аудиенцию к императрице.

* * *

Кабинет – секретарь Александр Безбородко поднес государыне Екатерине Алексеевне депешу от Якова Булгакова из Константинополя. Прочитав ее, императрица, возвращая секретарю письмо, молвила:

– Александр Андреевич, здесь сообщение о страшном событии в Константинополе: пятнадцатого августа треть города съел огонь.

Безбородко поднял удивленно расширенные глаза:

– Треть города! Пожар! Поджог?

Пробежав глазами письмо, спросил:

– Поджог ли? Булгаков не пишет.

– Он пишет, что, несмотря на то, что султан не разрешает строить деревянные дома, люди, боясь землетрясений, все же остерегаются строить дома из камня. Вот и случилась беда.

– Хорошо, что наше посольство в другой стороне Царьграда и не подпало под огонь.

– Пол города! – воскликнула Екатерина. – Слава Богу, Санкт-Петербург почти полностью каменный. А вот с Москвой надобно что-то делать: уж больно много там деревянных изб.

Екатерина еще раз просмотрела письмо, затем молвила:

– Скажу вам, Александр Андреевич, сие пожарище и на нас может отразиться. Турки и так не очень-то вовремя выплачивали нам денежную контрибуцию, теперь же точно застрянут с ней, пеняя на бедствие.

– Да-а-а. Теперь им сам Аллах велит схитрить.

– Хитрости им не занимать. Тонко хитрят. – Екатерина вздохнула. – Ну, давайте, Александр Андреевич перейдем к делам. Как там идет следствие об отставном квартирмейстере Ушакове, посмевшем грозить князю Потемкину?

– Сидит уже в своем сельце Окулове с предписанием пять лет оттуда никуда не дерзать отлучаться. Когда же срок ссылки истечет, Ушакову можливо будет покинуть Окулово, но с тем, однако ж, дабы он в Москву, Санкт-Петербург и где Высочайшее Ея Величества присутствие будет, въезжать никогда не дерзал.

Екатерина кивнула.

– А что с арестованным капитаном Сергеем Пушкиным?

– Выяснилось, что сообщником Пушкина был его брат Михаил, коллежский советник, член Мануфактур коллегии.

– Михаил Пушкин! Тот самый, коий отдал свой мундир во дни переворота княгине Дашковой? – Екатерина усмехнулась. – В награду от меня он получил высокую должность. Вот она и благодарность! И не боятся люди, что за таковые деяния грозит смертная казнь!

– Можливо, оное оттого, что вы всякий раз смертную казнь заменяете острогом или ссылкой по Государевой дороге в Сибирь.

– Да, и их, Пушкиных, слишком сметливых, пожалуй, отправьте куда подальше, на каторгу.

В не самом лучшем настроении, императрица села за письмо к Светлейшему князю, дабы отписать ему все последние новости.

* * *

Заканчивался сентябрь: любимое время года и любимый месяц, вестимо, по большей части, из-за дня рождения Светлейшего князя. Но теперь его не было при дворе, обретался он где-то далеко-далеко. О подарке она долго не думала, приобрела для него нужную вещь. В печали она ему писала за колико дней до дня его рождения:

«Заехал ты, мой друг, в глушь для своих имянин. Я думаю, что у тебя ни necessaire, ни нужного прибора. И для того посылаю к тебе необходимо нужное в деревне, наипаче в праздник такой, который для меня столь драгоценен и любезен, как твое рождение. Прийми, друг мой, дар доброго сердца и дружбы. Будь здоров и весел, я тебе сие желаю искренно. Бог с тобою».

В самый же день его рождения она писала:

«Сентября 30 ч.,1782 года

С сегодняшними твоими имянинами поздравляю тебя от всего сердца. Сожалею, что не праздную их обще с тобою. Желаю тебе тем не меньше всякого добра, наипаче же здоровья. Об моей к тебе дружбе всегдашней прошу ни мало не сумневаться, равномерно и я на твою ко мне привязанность щитаю более, нежели на каменных стен. Письмо твое от 19 сентября из Херсона до моих рук доставлено. Неблистающее описание состояния Очакова, которое ты из Кинбурна усмотрел, совершенно соответствует попечению той Империи об общем и частном добре, к которой по сю пору принадлежит. Как сему городишке нос подымать противу молодого Херсонского Колосса! С удовольствием планы нового укрепления Кинбурна прийму и выполнение оного готова подкрепить всякими способами. Петр Первый, принуждая натуру, в Балтических своих заведениях и строениях имел более препятствий, нежели мы в Херсоне. Но буде бы он оных не завел, то мы б многих лишились способностей, кои употребили для самого Херсона. Для тамошняго строения флота, как Охтенских плотников, так и Олончан, я приказала приискать, и по партиям отправим. А сколько сыщутся, тебе сообщу. По письмам Веселицкого из Петровской крепости я почитаю, что скоро после отправления твоего письма, ты с Ханом имел свидание. Батыр-Гирей и Арслан-Гирей изчезнут, яко воск от лица огня, так и они, и их партизаны, и покровители – от добрых твоих распоряжений. Что татары подгоняют свой скот под наши крепости, смею сказать, что я первая была, которая сие видела с удовольствием и к тому еще до войны поощряла всегда предписанием ласкового обхождения и, не препятствуя, как в старину делывали. Здесь говорят, что турки до войны не допустят, а я говорю: оное может статься.

Кажется по последним известиям, что носы осунулись у них. Курьер сказывает, что по всей дороге нет ни единого города, ни единого замка, который бы не заперт был по причине внутренних конвульсий каждого из тех городов и замков.

Принц Виртембергский приехал сегодни и завтра ко мне будет. Прощай, мой друг сердечный. Кате, твоей племяннице, есть лехче, токомо наружные чирьи еще не все миновались.

Екатерина».

Князь, отвечая ей, много рассказывал о встрече с Ханом и его страхах, связанных с нападками от его братьев.

После прочтения сего письма, Екатерине вспомнился молодой Шагин-Гирей, коий более десяти лет назад прибыл в Петербург в ранге Калги-султана – наследника престола, и вел важные переговоры. Императрица дружелюбно приняла любезного молодого наследника Крымского престола. Намеренно поручив веселому и остроумному камергеру Льву Нарышкину показать гостю столицу, она надеялась, что вельможный татарин, полюбит своего гида, город и Россию. Посещение русской столицы, преподнесенной графом Нарышкиным, подлинно произвело огромное впечатление на Шагин-Гирея, решившего, не без тонкого совета императрицы, добиваться ханского престола при поддержке России. Как и многие европейские принцы, хан принял почетный чин в Преображенском полку и отказался участвовать в войне с Россией на стороне Турции. Его противники, обвиняя Шагин-Гирея за сей факт в измене вере и обычаям.

Теперь, по прошествии одиннадцати лет, Шагин мечется, не зная, что предпринять. И жаль его, но свои интересы дороже.

Екатерина взялась за перо: надобно было писать Светлейшему ответное письмо:

«Окт 8 ч., 1782 г.

Из писем твоих, друг мой сердечный, от 25 и 26 числа я усмотрела твое свиданье с Ханом и пустой его страх. Пуганая ворона куста боится. Татары об нас судят по тем правилам, по которым приобыкли судить о турецких распоряжениях, и для того нам подножием служат ныне. Что-то Хан к тебе напишет? Войск весьма достаточно наряжено идти, лишь бы в Крыме достаток был на зиму в фураже; а прочие заботы в моей голове исчезли, видя из твоих писем приуготовление пропитанья. Что мои письмы тебе приятны, сие служит к моему большому удовольствию. Бог знает, Веселицкий или Хан причиною недоразумения о Ахтиарской гавани, я никогда на эти слова много не полагалась: надобно будет – займем и без них, не надобно, то перед ними.

Катя все еще возится с чирьями. Пятый показался. Я почитаю сие за великое щастие, что материя сама сыскала такой путь. Виртембергская Принцесса приехала, и в четверг у ней в Эрмитаже глаза были так распухли и расплаканы, что жалко было смотреть. Они, сказывают, живут, как кошка с собакою. Вел Кн приехал в Вену 23 сентября, тамо останутся две недели. И так теперь на обратном пути.

Саша ужасно как обрадован твоими письмами. Прощай, любезный друг, будь здоров и приезжай скорее к нам.

Екатерина».

Написав сие послание, Екатерина задумалась о бедной Вюртембергской принцессе. Диковатому ее мужу она уже приказала покинуть пределы России, а вот как сложится судьба сей бедняжки? Пусть пока поживет во дворце, а там видно будет.

Записки императрицы:

Получен репорт о полном завершении Азово-Моздокской укрепленной линии. Переселение на линию казаков с Волги и Дона продолжается.

В Лозанне в июне скончалась супруга Григория Орлова в возрасте 22 года от чахотки. Сказывают, князь Григорий Орлов в страшном горе.

* * *

По городу муссировали инцидент, имевший место в Эрмитаже императрицы. Играли старую пиесу: «Le Medecin par occasion». В разговоре о влюбленных женщинах, в одном месте, актер Брошар сказал: «Естьли женщина в тридцать лет влюбится – это еще ничего, но в шестьдесят!.. непростительно!» Вдруг все узрели, что императрица, изрядно побледневшая от негодования, резко встала и, ни на кого не глядя, ушла, резко бросив три слова: «Какая скучная пиеса!» Следом сразу поднялся и последовал за ней Александр Ланской. Занавес, тотчас же по уходе императрицы, опустили. В тот вечер, приехав с того спектакля в одной карете, Нарышкины бурно обсуждали инцидент:

– И зачем токмо я поехала на оную старую дурную пиесу, – говорила с раздражением Анна Никитична, нервно сжимая в руке носовой платок.

– И я ругаю себя! Токмо время потеряла, – вторила недовольным голосом Марина Осиповна.

– Это вы из-за того, что императрице не понравились слова о влюбленности? – спросила юная Наталья Львовна, живо переводя свои зеленые глаза попеременно с лица матери на тетку.

Анна Никитична резко повернулась к ней:

– А что ж ты думаешь, приятно нашей государыне слышать слова, каковые оный актеришка изрек? – она напрягла лоб, вспоминая, но с расстройства никак не могла вспомнить. – Мыслимое ли то дело, таковые слова говорить при ней, голубушке, коя токмо успокоилась после препротивного Корсакова? Ну, скажите, зачем так оскорблять Ея Величество!

– Бедная! – согласно молвила Марина Осиповна, – не выдержала, тотчас встала и со словами: «Каковая скучная пиеса!», вышла.

– Жаль! – заметила Наталья, – а мне сия пиеса понравилась. Прекрасный актер попал в глупое положение, так как занавес тотчас, после сих слов, опустили.

– Куда смотрит смотритель театров Елагин, когда допускает таковые пиесы в присутствии императрицы! Гнать его надо с директоров Императорского театра, – категорически заявила Анна Никитична. – Завтрева же я ему все выскажу!

– Твоя правда! – поддержала ее Марина Осиповна. – Теперь не инако, весь город об том будет судачить, переиначивать слова государыни, осуждать ее…

Анна Нарышкина, наткнувшись на удивленный взгляд племянницы, вдруг успокоилась, все же молвив напоследок:

– Никому непозволительно трепать имя императрицы!

* * *

Кабинет-секретарь Александр Храповицкий напряженно следил за императрицей, коя была в крайнем раздражении.

– Как оное могло случиться, – вопрошала она, едва сдерживая гнев, – что посланный курьером, Иван Романович Ронцов, оказался среди дебоширов-революционеров в аглицкой столице Лондоне вместе с демагогом Джоржем Гордоном?

– Никто, государыня-матушка, не знает, как оное мог себе позволить сей внебрачный отпрыск графа Романа Воронцова.

– Ронцов, его сестра Дашкова и их брат Семен, – все они одним миром мазаны! – в сердцах изразилась императрица.

Безбороко согласно поддакивал.

– Что же брат его, Семен Романович Воронцов? Сидя в Лондоне в качестве нашего посла, можливо, он помогал ему? – продолжала выспрашивать государыня.

– Семен Воронцов в силу своего положения, Ваше Величество, полагаю, открыл перед братом двери знатнейших домов Англии. Тот и возомнил из себя невесть что, проводя время в развлечениях и праздности.

– Говорят же, пусти козла в огород… Вместе с оным Гордоном он желал уничтожения в Англии католических церквей?

Не ведаю государыня-матушка, опричь того, что он вместе с толпами горожан маршировал к парламенту для подачи петиции, а засим участвовал в беспорядках, вылившихся в погромы католических церквей и домов, принадлежавших католикам.

Императрица раздраженно добавила:

– Были подожжены и открыты лондонские тюрьмы, совершены нападения на банк и другие общественные здания. При подавлении беспорядков было убито и ранено почти полторы тысячи человек. Можливо ли себе сие вообразить?

– Сказывают, Гордон предан суду…

– Предан суду и поделом!

– Передайте, Александр Васильевич, генерал-губернатору Волкову тайно привезти сего Ронцова в столицу. Даже под другим именем. Будем здесь его судить. Чаю, образумится сей глупец, когда ему будет запрещено не токмо в Лондон, но и в две столицы появляться.

– Но Ронцов же сидит в Лондонской тюрьме…

– Пусть Иван Симолин, посланник наш, добьется освобождения оному безумцу и прикажет ему немедленно ехать в свое отечество.

– Будет сделано, государыня-матушка!

Через некоторое время, в довершение подобной неприятности, Екатерине доложили о перехваченном письме Павла Александровича Бибикова к князю Александру Куракину, коий был в свите Великого князя. Бибиков выражал в письме свое неприятие всему, что происходит в родной стране. Сей молодец сообщал Куракину «о придирках «кривого» в управлении войсками», имея в виду, вестимо, князя Потемкина.

Крайне разгневанная императрица лично изволила составить вопросы к арестованному Бибикову, коий содержался в доме генерал-прокурора Александра Вяземского. Степан Шешковский вел следствие.

– С чем вы связывали свои надежды, господин Бибиков? – вопрошал он провинившегося.

Тот, подняв взлохмаченную голову, с трудом разжав запекшиеся горячие губы, чуть ли не заикаясь, ответствовал:

– Надежды на будущее связывал с тем, что ежели князь Потемкин не будет в такой силе, как ныне, или, прямо сказать, сломит себе голову, то полковая служба придет в лучший порядок.

Седовласый и изрядно поджарый Шешковский хмыкнув, косо посмотрел на смельчака. Засим зачитал следующий вопрос императрицы.

– Можете ли вы привести факты о нынешнем положении войск, показывающие, что они теперь хуже, чем ранее, при графе Захаре Григорьевиче Чернышеве?

Бибиков паки повертел головой, закатил к потолку глаза, паки разжав еле-еле губы, с усилием ответствовал:

– Нет, таковых фактов у меня нет.

– Могло статься, князь Потемкин кому службы заградил?

Бибиков, подумав, беспомощно пожал плечами:

– Нет, такового не знаю за ним.

– А чем же, в таком случае, вам не нравится «кривой», как вы смеете называть князя Потемкина?

Бибиков втянув голову в плечи, испуганно смотрел на Степана Шешковского стучащего, длинными, как щупальцы, пальцами по столу, и молчал.

– Ну-с, молодой человек, я жду ответа.

Павел Бибиков сморщился и чуть не плача, заговорил:

– Пусть меня князь Потемкин простит, сие было глупой болтовней молодости и обида за перевод моего полка из столицы в Новороссийскую губернию.

Шешковкий, презрительно глянув на заблудшего молодого офицера, собрал бумаги. Вызвав стражу и бросив Бибикову:

– Так – то, глупый мальчишка, впредь умнее будешь, – вышел за дверь.

Екатерина переслала сии ответы Потемкину. Князь просил о снисхождении к провинившемуся флигель-адъютанту, тем паче, что тот являлся сыном его покойного друга, Александра Бибикова.

Но государыня решила преподать урок молодым болтунам. Она отписала генерал-прокурору князю Александру Вяземскому, ведшему следствие, довести дело до конца.

Бибиков признал вину, заявил, что сообщников у него не было и нет, что он во всем отдается на волю государыни, зная, что за безвинное поношение генерала, судом военным должен приговорен быть к смерти.

В конечном итоге, учитывая ходатайство самого Потемкина, судьи просили о прощении молодого бригадира. Получив приговор, Екатерина распорядилась исключить Бибикова из числа своих флигель-адъютантов, приказав Военной коллегии отослать его в полк служить в Астрахань. Князя Александра Борисовича Куракина, по возвращении из-за границы в посольстве Великого князя, она положила выслать в его саратовское имение, понеже он явно разделял взгляды друга Бибикова, от коего получал подобные письма. Вот таковых друзей имел ее сын и наследник, Великий князь Павел Петрович…

Нет, она должна держать своих внуков подальше от такового отца! Она приказала графу Якову Сиверсу подыскать для них примерную гувернантку. Что он и исполнил отменно. В скорости двору была представлена вдова генерал-майора, мать четверых детей жившая в поместье недалеко от города Риги, Шарлота де Ливен. Однако, сия баронесса не хотела бросить насиженное место и категорически отказывалась от предложенной миссии, но все же, ее, чуть ли не насильно, отвезли в Петербург. В кабинете императрицы ее представили Безбородко, кому рассерженная Ливен и изложила все свое мнение о неправомерном происходящем и желании вернуться к своим дорогим детям. Екатерина, слушавшая ее тираду за занавесом, вышла:

– Многоуважаемая баронесса, вы всенепременно нужны нам. Именно вы! – она подошла к баронессе Ливен, обняла и поцеловала ее, отчего та сразу смягчилась и дело завершилось ее полным согласием на должность гувернантки. Ну, кто мог когда-нибудь отказать императрице, ее всеобъемлющему обоянию? Вскорости дети баронессы такожде были привезены в столицу.

* * *

Великий князь Павел Петрович и его супруга, Мария Федоровна, отсутствовали уже более года и Екатерина, боясь новых глупостей с их стороны, с нетерпением их ожидала. Конечно же, она выспросит подробности у Нелидовой. Отчего то, императрице последнее время несколько раз снилась – Катенька Нелидова, коя поступила на службу к Малому двору шесть лет назад, Павел Петрович был женат еще первым браком с покойной Натальей Алексеевной.

Теперь Нелидова вошла в штат фрейлин второй супруги Павла, Марии Федоровны, подозрительно и с недоверием относившейся к русским приближенным, и к юной фрейлине Нелидовой, в том числе. Государыня Екатерина видела, как трудно приходилось молодой “Смолянке’’ приспосабливаться к придворной лицемерной жизни. Однако, Нелидовой повезло, что графиня Екатерина Михайловна Румянцева, гофмейстерина Великой княгини, благоволила к ней, так как любила людей ее склада, и самое лучшее и полезное, Нелидова почерпнула от веселой и незаурядной Румянцевой. Всем было известно: Румянцева естьли любила, то любила, а естьли ненавидела, то ненавидела и преклонные годы ее не изменили.

Между тем, все стали примечать, что Нелидова и Великий князь весьма благорасположены друг к другу. Императрица обратила внимание, что Екатерина Ивановна заметно смягчила подозрительное и неприступное сердце Павла, согрев его своим неотступным вниманием. На удивление, Павел стал увереннее в себе, мягче. При дворе говорили, что, когда случались у Павла вспышки гнева, звали Нелидову и он успокаивался при ее появлении. Благодарная за помощь в такие минуты, за прочие заботы, Великая княгиня Мария Федоровна полностью ей доверяла и часто советовалась с ней по разному поводу, хотя Нелидова позволяла себе быть и резкой, и подозрительной, и категоричной. Со временем, ни Великая княгиня, ни ее супруг, не могли обходиться без умной, готовой помочь делом и советом, фрейлины.

Дошло до того, что к ней обращались с прошениями, за протекцией и помощью посторонние люди. Благодаря Екатерине Ивановне, брат ее, Аркадий Иванович Нелидов, служил в Зимнем дворце.

Вот, по их прибытии, именно к искренности и честности Нелидовой и обратится Екатерина, дабы подробнее узнать, что же, к примеру, за сцена произошла в Венском театре, когда актер не согласился играть роль Гамлета, понеже в зале сидел Великий князь с женой. Донесенные императрице слова актера, отказавшегося играть Гамлета: «Не может быть два Гамлета в одном зале!» весьма удивили ее. Стало быть, Великий князь – Гамлет? А она, вестимо, Датская королева! Весьма и весьма любопытно!

Записки императрицы:

Закончилась опала для графа Захара Чернышева. Он стал первым, после реформы, главнокомандующим Москвы. Граф так хорошо управлял Могилевской губернией, что мыслю, пора ему навести порядок в Первопрестольной. С февраля он упражнялся разграничением территории вновь образованной губернии с соседственными. В семь утра 4-го октября залпы на Красной площади возвестили начало торжеств по поводу открытия Московской губернии. Главнокомандующий граф Чернышов произнёс речь перед лучшими людьми города в Грановитой палате, после чего на литургии в Успенском соборе был объявлен манифест о создании Московской губернии.

* * *

Уже несколько месяцев Светлейшего не было в столице. Он писал императрице о тяжелом переезде по необустроенным дорогам, что, вестимо, было нестерпимой пыткой для его нетерпеливого, вспыльчивого духа. Екатерина отвечала:

«Письмо твое, друг мой сердечный, от 10 сентября из Могилева я сегодни получила. Сожалею о безпокойной твоей езде. Пожалуй, побереги свое здоровье: луче день позднее приехать, да быть здоровым. Здесь ныне дни стоят изрядные. Из Царяграда получила я от Булгакова вести, что весь город выгорел и горел 55 часов (пожар начался 10 августа, а письмы от 15 числа): казармы янычарские, все судебные места и многие мечети. Людей же тысяч до четырех сгорело, а несколько сот тысяч погорело. Ожидали от сумятицы бунта, и для того сменен визирь и кегая-бей. На место первого зделан визирем Очаковский паша, а на место другого – какой-то Эммин-паша, который слывется умным и знающим человеком. А чернь злится на нас и нас клеплет поджиганием города. И улемы вранье подкрепляют. В городе же в хлебе оказывается скудость, мельниц и пекарен мало что осталось. Пожарища простирались от сераля, который однако цел, так как и Софийская мечеть, до Семи башен.

Больная твоя оправляется, сидит. Александр Дмитриевич у ней вчерась был и нашел ее гораздо луче. Она здесь в город перевезена.

Прощай, мой милый друг.

Александр Дмитриевич тебя за цыдулку сам будет благодарить. Сен 19 ч.».

О пожаре в Константинополе князь уже слыхивал, а вот что племянница Екатерина выздоравливает – приятная новость. Дел в Херсоне навалилось невпроворот, и, как назло, чувствовал он себя отвратительно. Об оном он, как на духу, отписал императрице, получив на то ответ:

«Письмы твои, батинька, из Херсона от 16 сентября я имела удовольствие получить сего утра. И хотя подробностей не пишешь, но как тебе самому кажется удивительно, сколько сии места после заключения мира переменились, то из того заключить уже можно, что зделано много. По известиям Веселицкого Хан спешит своим переездом. И так думаю, что вы с ним уже виделись. О уходе крымцев в Анатолию и цареградские вести гласят. Удивительнее всего, что посреди сумятицы тамошней после пожара, спешили уплачивать деньги, кои нам должны, и сие приписую трусости. Благодарствую за добрые вести, что провиант и сено заготовляются с успехом и что урожай был добрый. Катиша выздоравливает. У ней два чирьи оказались наружные и оба открылись. Бауру также есть лехче. Прощай, друг мой сердечный, будь здоров и весел. С будущими имянинами тебя поздравляю. Дай Бог тебе всякого добра

Екатерина».

Князю не хватало денег, и он в ответном письме отписал об том, прося дополнительные средства. Екатерина обещала:

«Из Царкого Села.

1. Об экстраординарной сумме, надеюсь, что остановки не зделается, ибо Князю Вяземскому экстраординарные деньги на сей неделе даны.

2. На заведение литейного дома в Киеве нельзя не согласиться, тем более что в Малороссии еще находятся тамошней артиллерии литейщики и другие мастеровые, от коих помощь ожидать можно, а иного и сберечь от лишней пересылки людей и вещей.

3. Хотя не люблю, когда ты не у меня возле бока, барин мой дорогой, но признаться я должна, что четырехнедельное пребывание твое в Херсоне, конечно, важную пользу в себе заключает, как сам упоминаешь.

Bonjour, mon Ami, portes Vous bien.

О наборе рекрут еще нужно промышлять».

При сем прилагаю письмо к тебе Александра Дмитриевича Ланского, который чуть не плачет, что к нему нет ни строки от тебя. Прощай, любезный друг, будь здоров и возвратись к нам скорее веселехонько.

Сказывают, у агличан пропал стопушечный корабль на рейде в Спитеге от неосторожности, и на оном утонул искусный адмирал Кемпенфельд и из 900 человек лишь триста спаслось. Хотели что-то чинить и перевезли пушки на одну сторону, а в самое то время ветр опрокинул и потопил корабль».

Несмотря на дурные дороги, князь Потемкин объездил Крымский полуостров и назначил место строительства нового порта в Ахтиарской бухте, а такожде города Симферополя. Название новым городам давала, всегда со смыслом, императрица. Осматривая природные богатства полуострова, он, размышляя о будущем Крыма, пришел к выводу, что его надобно бы его присоединить к России, как можливо скорее. На сей волне своих мыслей, он написал длинное письмо, со своими мыслями на сей счет:

«Я все, Всемилостивейшая Государыня, напоминаю о делах, как они есть и где Вам вся нужна Ваша прозорливость, дабы поставить могущие быть обстоятельства в Вашей власти.

Ест ли же не захватите ныне, то будет время, когда все то, что ныне получим даром, станем доставать дорогою ценою. Изволите разсмотреть следующее.

Крым положением своим разрывает наши границы. Нужна ли осторожность с турками по Бугу или с стороны Кубанской – в обеих сих случаях и Крым на руках. Тут ясно видно, для чего Хан нынешний туркам неприятен: для того, что он не допустит их чрез Крым входить к нам, так сказать, в сердце.

Положите ж теперь, что Крым Ваш и что нету уже сей бородавки на носу – вот вдруг положение границ прекрасное: по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо сами, а не под именем других. Всякий их шаг тут виден. Со стороны Кубани сверх частных крепостей, снабженных войсками, многочисленное войско Донское всегда готово.

Доверенность жителей в Новороссийской губернии будет тогда несумнительна. Мореплавание по Черному морю свободное. А то, извольте рассудить, что кораблям Вашим и выходить трудно, а входить еще труднее. Еще в прибавок избавимся от трудного содержания крепостей, кои теперь в Крыму на отдаленных пунктах.

Всемилостивейшая Государыня! Неограниченное мое усердие к Вам заставляет меня говорить: презирайте зависть, которая Вам препятствовать не в силах. Вы обязаны возвысить славу России. Посмотрите, кому оспорили, кто что приобрел: Франция взяла Корсику, Цесарцы без войны у турков в Молдавии взяли больше, нежели мы. Нет державы в Европе, чтобы не поделили между собой Азии, Африки, Америки. Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а только покой доставит. Удар сильный – да кому? Туркам. Сие Вас еще больше обязывает. Поверьте, что Вы сим приобретением безсмертную славу получите и такую, какой ни один Государь в России еще не имел. Сия слава проложит дорогу еще к другой и большей славе: с Крымом достанется и господство в Черном море. От Вас зависеть будет запирать ход туркам и кормить их или морить с голоду.

Хану пожалуйте в Персии, что хотите, – он будет рад. Вам он Крым поднесет нынешную зиму и жители охотно принесут о сем прозьбу. Сколько славно приобретение, столько Вам будет стыда и укоризны от потомства, которое при каждых хлопотах так скажет: вот, она могла, да не хотела или упустила. Естьли твоя держава – кротость, ту нужен в России рай. Таврический Херсон! из тебя истекло к нам благочестие: смотри, как Екатерина Вторая паки вносит в тебя кротость християнского правления.

Раб Вашего Величества

Г. П. Потемкин».

Ответ Екатерины был коротким, но абсолютно ясным:

«Благодарю, друг мой сердечный, за прекрасный подарок и за письмо с начертанием твоих ко мне чувствований. Видит Бог, что я тебя люблю и чту, яко вернейшего и умнейшего друга.

Письмо паши к Хану доказывает весьма твои предсказания к моменту весьма благоприятному, чтобы многое решить и для того надлежит начать занятьем Ахтиарской гавани.

Екатерина».

Воодушевленный князь Потемкин принялся давать первые свои распоряжения касательно всего полуострова и Ахтиарской гавани.

Записки императрицы:

Пришло известие о смерти французского философа Жан Жака Руссо.

* * *

Перекусихина сидела напротив императрицы и беспокойно перебирала бахрому своего батистового носового платка. Она не спускала с государыни внимательных глаз. Наконец, Екатерина, не выдержав ее взглядов, обратилась к ней:

– Ну, что Саввишна, ты меня гипнотируешь? Что ты желаешь услышать от меня?

Перекусихина сразу же ласково отозвалась:

– Вижу, что кручинишься, душа моя, что-то не дает тебе покоя.

– Откуда будет покой, голубушка, Анна Саввишна, когда из Франции прибыл князь Григорий Григорьевич Орлов явственно не в себе.

Перекусихина, поняв в чем дело, перевела дух, широкое ее лицо посветлело. Она взяла ее за руку, погладила:

– Вестимо, будешь не в себе после смерти ребенка и жены, матушка моя. Сие – временно, время излечит. Снова станет женихом.

– О чем ты говоришь, Саввишна! Сказываю я тебе, не в себе князь! – возмутилась Екатерина. – Поверь, я могу отличать таковые материи.

Саввишна, любящая и почитающая Григория Орлова, ахнула, всплеснув руками.

– Да неужто, матушка моя! Вот горе, так горе горемычное! Что ж теперь будет-то! Где ж он теперь?

Екатерина удрученно ответствовала:

– Спасибо, братья у него дружные! Забрали в Нескучное, что у Донского монастыря. Смотрят за ним.

Екатерина пересела к подруге, склонила голову на ее плечо, прикрыла глаза. Перекусихина, успокаивая, гладила ее по спине.

– Ты не представляешь себе, голубушка, Саввишна, как мне его жаль. Такой красивый, сильный и таковое умопомрачение. И лет то ему, всего-то ничего – сорок восемь!

– Как так могло случиться, уму непостижимо! – причитала Перекусихина.

Екатерина устало вздохнула, выпрямилась, прошла к столу.

– Очень даже постижимо, – сказала она. – Князь испытывал к своей молодой жене искреннюю любовь, таковую, какую он даже ко мне не имел. Вот отчего он забыл с ней про кутежи, чудачества и полностью посвятил себя семейной жизни. Ему не нужен был двор и ничего, окроме своей жены.

Перекусихина смотрела на Екатерину глазами полными слез.

– Но, матушка, и тебя он любил. Не думай! Я видела, как он страдал первые годы опалы без тебя.

– Да, да, любил, но сама ведаешь, далеко не так, как покойную Екатерину Николаевну. Ужели б я его оставила, коли любил, как Зиновьеву? Любовь, Саввишна, бывает таковая разная. И кошка мышку любит. Не от всякой любви можливо быть счастливой.

– Но ведь, голубушка, сейчас ты ведь не можешь пожаловаться на своего любимца?

Екатерина посмотрела на Перекусихину, улыбнулась.

– Как раз с ним, Саввишна, я изведала, что такое быть полностью любимой со всех сторон и сверх того. И, вестимо, я счастлива так, как всю жизнь свою мечтала!

На глазах Екатерины появились слезы, и она, смахивая их, отвернулась.

Перекусихина, радостно заулыбавшись, паки, обняла ее со спины и поцеловала в висок.

– Ну, слава Богу, – вздохнула она, перекрестив ее и себя. – Пошла-ка, я матушка, к себе на покой. А ты, любезная, тоже ложись-ка спать.

Она вышла. Екатерине было не до сна, в голове носились мысли, каковых наилучших лекарей приставить к князю Орлову, дабы хоть как-то облегчить его страдания. Она всхлипнула. Одна отрада: возвращается Светлейший князь Потемкин. Он подскажет, как быть.

* * *

Екатерина испытывала отдохновение в своей семье с внуками и своим любимцем. Намедни художник Дмитрий Левицкий принес написанный им портрет Ланского. Сейчас она стояла вместе с ним и паки разглядывала его.

– Хорошо, что я заказала его во весь рост, – заметила Екатерина. – Пусть все видят, как ты весь хорош собой!

Саша смотрел на портрет скептически:

– Ничего особливого, опричь высокого лба, как у тебя, Катенька.

– А глаза, а нос, а губы, – подзадоривала его Екатерина.

– Все обыкновенное, и губы тонкие.

– Хм. Сашенька, к чему же мужчине пухлые женские губы?

– Вот бюст твой, Катя, здесь на постаменте, знатный. Сие и есть главное украшение картины.

Он поцеловал ее руку, которую не выпускал все время, пока разглядывали картину. В комнату влетели малыши – Александр и толстый трехлетний Константин. Оба они повисли на Ланском. Началась подлинная кутерьма. Умели сии малыши учинять все, что вздумывали их маленькие головки. Екатерина, принимала самое живое участие в их играх, радуясь, что никто им в оном не мог помешать, даже их родители, тем паче, что они были далеко от их дворца, паче того – от границ империи.

Однако, не за горами было их возвращение, кое и произошло через год и два месяца после их отбытия. Великокняжеская чета вернулась в Петербург в конце ноября. Екатерина встретила их без распростертых объятий, впрочем, как и их собственные дети. Императрица, увидев двести сундуков, набитых платьями, шляпами, французской тонкой материей, всякими предметами туалета, книгами, фарфором, гобеленами, бронзой, драгоценностями, мебелью, живописными полотнами, не ложно возмутилась. Она потребовала вернуть все назад. Ко всему, Великая княгиня привезла с собой знаменитую на весь Париж швею, которая подняла шум и сумела отстоять бесценный для Великой княгини, багаж. Вот, что надобно было сделать с оными родителями ее внуков? Накопившееся и наболевшее за время их путешествия, вертящееся на языке и желающее выплеснуться им в лицо, Екатерина все-таки сдержала в себе. Ничего не сказала, ничего не стала выяснять. Но, судя по выражению ее лица, Великий князь понял: все, что он где-то не то сделал и не так сказал, давно известно его всемогущей и все ведающей матери.

С возвращением Великокняжеской четы из путешествия по Европе, по городу поползли слухи о романтической связи Великого князя Павла и фрейлины Нелидовой во время путешествия. Их обсуждали при дворе, в переписках, в трактирах, везде. Дошли они и до Великой княгини. Мария Федоровна начала сравнивать фрейлину и себя, и пришла к неутешительному выводу, что Нелидова привлекательней, нежели она. Склонная к полноте, близорукая, уступчивая, неуверенная в себе, она проигрывала стройной, миниатюрной и независимой фрейлине. Решившись пожаловаться свекрови-императрице, Мария Федоровна рассказала, что из-за Нелидовой имеют место частые ссоры и недомолвки в семье. На что государыня Екатерина Алексеевна подвела ее к зеркалу и изрекла:

– Смотри, какая ты красавица, а соперница твоя маленький уродец. От сих выразительных слов, Мария Федоровна даже выпрямила спину, искоса взглянув на себя в зеркале, как-то сразу поверила свекрови: и в самом деле, чем она хуже? К тому же, она законная жена, мать его детей! Господи, что же ей делать! Императрица научила ее, что делать: не обращать на досужие слухи никакого внимания и продолжить дружеские взаимоотношения с Нелидовой, инакого все равно не потерпит Великий князь. Поразмыслив, Мария Федоровна поняла, что иного выхода у нее, и в самом деле, нет.

Записки императрицы:

В сентябре сего 1782 года генерал-майор Федор Иванович Фабрициан скончался и его пост занял генерал-поручик Павел Сергеевич Потемкин. Теперь на Северном Кавказе находится двадцать три батальона пехоты при тридцати орудиях, двадцати эскадронов драгун, шести поселенных на линии казачьих полков и пять полков донских казаков.

Булгаков, ведший напряженные переговоры с министром иностранных дел Турции – Рейс-Эфенди, коий обвинял Россию во вмешательстве во внутренние дела Крыма и в нарушении мирного договора, сумел доказать, что мятеж против хана Шагин-Гирея, признанного и Россией, и Портой, был инспирирован турецкой агентурой и явился нарушением заключенных по Крыму соглашений. Турецкое правительство, испытывает большие трудности, понеже ни Франция, ни Австрии теперь не до Турции. Порта пошла на компромисс. Как докладывает Яков Булгаков, турки ищут способа избежать войны с Россией.

Великий князь Павел с супругой вернулись из путешествия по Европе.

* * *

Зима нового года была слякотной и промозглой. Грязь на многих улицах Петербурга была непролазной, но к Рождеству навалило снегу. Санные повозки весело мчались по заснеженным, накатанным дорогам. Кареты вельмож тоже поменяли колеса на полозья. Во всех дворцах давали праздничные рождественские балы. Окна Зимнего дворца горели тысячами свеч. Дворцовая площадь была заполнена экипажами. Известная на весь мир восточная роскошь русского двора с европейской утонченностью привлекала сюда знатных и не знатных людей всего мира. Сюда могли попасть люди всяких сословий, понеже здесь устраивались, опричь придворных балов, давали и всесословные маскерады. Двадцать роскошно иллюминованных комнат открывались для публики. Посредине одной из зал, в которой обыкновенно давались придворные балы, устраивали место для танцев вельможных особ, огороженное низкой решеткой. Другая изящно убранная зала овальной формы, называемая «большой зал Аполлона», отведена для танцев лиц, не имеющих доступа ко двору, горожан. Остальные комнаты были заняты карточными столами.

Все комнаты переполнялись громадной толпой, которая постоянно двигалась взад и вперед. Гостям предоставлено было на выбор – оставаться в масках или снять их. Представители дворянства являлись в домино, лица низшего сословия приходили в русских национальных костюмах, празднично украшенных. Маскерад такого рода являл собой выставку одежд, которые народ носил в данное время. Лицезреть калейдоскоп сих разнообразно пестро одетых людей, было весьма и весьма любопытно. Ибо разнообразие одних кокошников занимало у обозревателей изрядное время. Примерно около семи часов вечера в зале появлялась императрица Екатерина Алексеевна в сопровождении дам и кавалеров. Засим объявлялась концертная часть и наступала тишина: зачиналось действо, к примеру, таковое:

Первый выход: идут человек пятнадцать петиметров – любителей всего французского: у каждого в руке по маленькому зеркалу, в которое он беспрестанно смотрится и сам собою любуется; в другой руке бутылка с лоделаваном, которым он себя опрыскивает. За ним едет коляска, в которой петиметр сидя убирается и с парикмахером своим советуется, как бы к лицу убраться; перед ним и позади него лакеи держат зеркала.

Второй выход: в помещение ввозят комнату, в которой сидит доктор. Около его шестеро больных, для которых он пишет рецепты. Позади везут аптеку, в которую он посылает слугу своего за лекарствами, и сам, выходя на крыльцо, всех уверяет, что хотя больные и перемрут, однако перемрут по самым точным правилам медицины. Восклицает ежеминутно: «Нет, нет лучше науки и важнее, как медицина!»

Третий выход: ввозят паки комнату, в которой за столом сидят комедианты, ужинают с знатными господами и поют песни. Господа обходятся с ними запанибрата и разговаривают о любви.

Четвертый выход: входят четыре человека педантов; рассуждают об науках, все неправильно и некстати, и сердятся на новых философов.

Пятый выход: входят в комнату картежники, играют в карты, с распухшими лицами, которые показывают, что они ночей пять уже не спали и теперь бесятся от проигрышу.

Шестой выход: появляются шестеро скупых и едят сухой хлеб; за собой несут сундуки и оглядываются беспрестанно, чтобы никто их не унес; заглядывают в них и любуются своими богатствами.

Насмотревшись оных жизненных сцен, кои разыгрывали прекрасные актеры, насмеявшись, получив, стало быть, нравоучительные уроки, гости Зимнего дворца начинали танцовать.

Императрица Екатерина особливо любила маскерады. Окроме больших балов и приемов в Эрмитаже, маскерады давались при дворе каждую пятницу в особых залах для дворянства и для купечества. На балах собирались нередко около пятисот масок.

Маскерады проводились в большинстве своем в новогодние и рождественские дни. Балы же устраивались при дворе каждое воскресенье. И пользовались популярностью, главным образом, понеже на них неизменно присутствовала императрица, причем она следовала на бал, почти всегда, в таком же сопровождении, как и в церковь. Перед входом в зал Екатерине Алексеевне представлялись и целовали руку дамы. Бал открывался менуэтом: впереди всех шли в танце Великий князь с Великой княгиней, за ними – придворные и офицеры гвардии в званиях не ниже полковника. Наиболее распространенными танцами были «польские» и контра-дансы.

В последнее время дамы должны были быть в русских платьях, то есть особливого покроя парадных платьях, а для уменьшения роскоши был род женских мундиров по цветам, назначенным для губерний. Кавалеры все должны были быть в башмаках. Все дворянство имело право быть на оных балах, не исключая унтер-офицеров гвардии.

Императрица садилась играть в карты с заранее выбранными партнерами, коих приглашали камер-пажи. Великий князь тоже играл, но за отдельным столом. Примерно через два часа музыка затихала. Государыня откланивалась и покидала бал, а после ее ухода разъезжались и остальные.

Великий князь Павел Петрович давал балы по понедельникам в Петербурге, а по субботам – на Каменном острове в своем новом дворце. Придворный лакей развозил личные приглашения Великого князя. Помимо оного, каждый полк гвардии отправлял на праздник по два офицера.

Роскошь, царившая при дворе, служила заразительным примером для столичного общества. Все высшее общество увлекалось театром, молодежь почти в каждом богатом доме охотно устраивала домашние спектакли.

Екатерине доложили, что в этом году Московское благородное собрание выкупило усадьбу упокоившегося два года назад, генерал-аншефа Василия Михайловича Долгорукого-Крымского, где дворяне положили проводить праздничные балы.

* * *

Светлейший князь Потемкин, изрядно похудевший, но веселый, полный впечатлений и прожектов, вернулся в Санкт-Петербург к новогодним праздникам. Из-за непонятного, шарахающего из сторон в сторону, поведения хана Шахин-Гирея, по наущению князя Потемкина, прибывшая вместе с ним из Крыма татарская делегация, обратилась к царице Екатерине Второй. Они обращались к ней с просьбой о присоединении Крыма к России, признавая себя вассалами императрицы. Государыня вернулась из Петергофа в Зимний дворец, ради приема Крымских татар. Публичный прием для них был дан в Большой зале, рядом с залом для аудиенций.

Княгиня Дашкова, недавно вернувшаяся с сыном из Европы, не видевшая императрицу на большом приеме уже несколько лет, с нетерпением ожидала ее выхода. Лишь раз она видела рядом с государыней ее последнего фаворита – Александра Ланского. Вестимо – красавец! Правда, на ее взгляд – высокомерен. Неприятно, конечно, что императрица позволяет себе заводить столь молодых любимцев. И сына своего Павла Петровича, стало быть, не стесняется.

Взять ее, княгиню Дашкову, она бы, вестимо, хотела бы себе нового мужа. Но… такового, как ее Мишенька, она так и не встретила. Да и можливо ли ей с кем-то ужиться, с ее-то характером? Токмо Михаил и мог ее терпеть. Она признательна ему, что женился на ней, родил с ней троих детей. Хотя она замечает: не больно детки ее любят, особливо, самолюбивая и расточительная дочь Настасья. Иногда Екатерине Романовне казалось, что она никому не нужна, никому не желанна. Не то, что императрица: всяк желает находиться в поле ее зрения. Впрочем, кто знает, естьли бы она, княгиня, вдруг стала императрицей, можливо и ее все бы полюбили. Екатерина Романовна разглядывала тронный зал, в коем не была без малого девять лет. Негромко разговаривая с сыном Павлом и знакомым им, английским посланником, Джеймсом Гаррисом, с коим они познакомились еще в бытность их пребывания в Лондоне, они ждали появления императрицы.

Вдруг отворились двери. Гофмаршал Федор Барятинский возвестил о приближении Государыни, и, тотчас, все посланники и другие знатные персоны образовали проход, став по обеим сторонам залы. Ближайшим к двери встал барон Фон-Ассенаар, посол семи Голландских соединенных штатов, коему, как послу, давалось преимущество перед прочими. Напротив него, вместе с княгиней Дашковой и ее сыном, встал граф фон Кобенцель. Острым глазом, княгиня Екатерина Дашкова наблюдала, как за ними встали в самом начале прохода французский посланник – де-Вернак, гишпанский посланник фон Нормандес, португальский посол Хорта, шведский барон фон Нолькен, прусский посол граф Гёрц, саксонский, кавалер барон фон Сакен, уполномоченный кавалер Виллебрант, представители Польши, Сардинии, Неаполя, такожде и некоторые секретари посольств. Почти всех княгиня Дашкова, в разное время встречала за границей, во время путешествия по Европе и знала в лицо, а с некоторыми успела познакомиться за короткое время пребывания в столице. Не знала токмо никого из татарской делегации, ради которой устраивался сей прием.

Водворилась торжественная тишина. Казалось, все придерживали собственное дыхание, никто не смел переговариваться или кашлянуть. Гофмаршал важно прошел к левой стороне от двери. Появились камергеры, кои следовали попарно. Следом шли министры всех ведомств и прочие придворные. За ними, с жезлом в руке шел в гордом одиночестве князь Потемкин. При его появлении толпа придворных колыхнулась, как бы поддавшись чуть вперед, дабы лучше рассмотреть его. Непосредственно за ним следовала императрица Екатерина Алексеевна, а за ней, в шаге от нее – ее фаворит, Александр Ланской, сразу же притянувший к себе завистливые глаза. Это был тот самый фаворит, о коем она, княгиня Екатерина Романовна, так много наслышана. Сей молодой генерал подлинно являл собой редкую мужскую красоту, коего княгиня в жизни не видела: даже ее покойный красавец муж, да и, рядом стоящий, ее сын, уступали ему. Склонившись, как и все, княгиня, однако не спускала с государыни глаз ни на минуту, пока, остановившаяся у дверей, императрица не поклонилась присутствующим на три стороны. В этот момент все заметили, что блестящий выход императрицы со свитой не ложно потряс татарскую делегацию. Предупрежденные, они все-таки чуть было не пали ниц, некоторые из них удерживали от этого других.

Княгиня Екатерина Романовна, желая узреть реакцию окружающих, быстро оглядела двойной ряд склоненных пред императрицей придворных. Ея Величество воссела на трон, сзади нее встали обер-шталмейстер Лев Нарышкин и обер-шенк Александр Нарышкин. Фельдмаршал граф Румянцев, генерал-аншеф князь Потемкин и генерал-адъютант Ланской находились около императрицы. Засим, все склоненные дамы и кавалеры выпрямились и обратили взоры в сторону татарской делегации. Их глава, трижды глубоко поклонившись, зачитал бумагу об отказе Шагин Гирея от власти и о просьбе принять их в состав России. Екатерина в ответ на их обращение, изволила дать обещание выполнить их просьбу. Мягкое и приветливое обращение императрицы такожде произвело чрезвычайно благотворное впечатление на крымчан. Сбившись около своего руководителя, они весьма тихо принялись что-то обсуждать. Придворные и гости направились к императрице Екатерине Алексеевне на целование руки. Княгиня с сыном и Гаррисом оказались среди первых, кто подошел к ней. Императрица милостиво им кивнула. Пока все подходили, государыня через их головы немного поговорила с бароном фон Ассенааром, потом повернулась в их сторону и обратилась к Кобенцелю.

Дашкова не спускала с нее глаз, примечая, что Екатерина держалась с большим достоинством, и, как всегда, весьма прямо. Невысокого роста, она казалось высокой и статной. Дашкова видела, что за последние годы императрица не сильно изменилась. Все те же большие голубые глаза, прямой греческий нос, чуть удлиненный подбородок, высокий лоб. Прическу теперь императрица носила другую: волосы она припускала на виски, и сие ей было к лицу. Что изменилось в ней? Стала округлее, грудь стала выше и полнее. Екатерина была все еще привлекательна. В чертах ее лица лежала печать не молодой, но благородной красоты. Ее взгляд выражал толико же достоинства и величия, колико милосердия и снисхождения.

Дашкова внимательно разглядывала совершенно прямое, в пол, платье императрицы, которое тянулось от груди до ног. Рукава, по-видимому, дабы скрыть их полноту, были сделаны в виде многих мелких складок, кои шире у плеч и сужались у кистей рук. Сверху платья была накинута легкая туника без рукавов другого цвета, но в тон с платьем, кое было шито из легкой материи, серебряного цвета и тоже заткано узорным серебром. На высокую прическу, сзади из заплетенных кос, водружена небольшая брильянтовая корона. На груди красивая подвеска, покрытая алмазами. Возле оного украшения были видны две орденские ленты, перекинутые через плечо и связанные бантом у бедра. Андреевская лента прикрывала другую так, что нижняя лишь немного видна. Верхняя, светло-голубая, почти в руку шириною перекрывает нижнюю, оранжево-желтую ленту с черными полосами. Две звезды украшали ее шею и грудь, понеже она гроссмейстер обоих орденов.

Княгиня обратила внимание, что благодаря искусной кройке одежды ее полная грудь не бросалась в глаза. Широкая талия, благодаря искусно скроенному платью, весьма удачно скрыта.

Дашкова поймала себя на том, что волнуется, как девочка перед экзаменом. Улыбка ее застыла на лице, и она восторженно, как когда-то, в свои осьмнадцать лет, смотрела на императрицу. Наконец, государыня паки удостоила и ее теплым взглядом.

– Рада вас видеть, княгиня Екатерина Романовна! Здоровы ли вы и ваше семейство?

Дашкова присела в поклоне:

– Благодарствую, государыня Екатерина Алексеевна! Все мы здоровы.

– Весьма рада! Чаю, увидеть вас и вашего сына, – молвила она, окинув его приятнейшей улыбкой, – у себя в ближайшие дни, княгиня.

– С превеликим удовольствием, Ваше Императорское Величество! – паки присела в поклоне княгиня. Павел Михайлович такожде сделал глубокий поклон. Императрица уже отвела от них глаза и обратилась к маркизу де Вернаку. Довольная, Дашкова радостно наблюдала за дальнейшей сценой. Заметив, что барон Кобенцель незаметно наблюдает за ней самой, она встала так, дабы он не видел выражения ее лица. Ей было не до него. Дашкова любовалась снисхождением и вежливостью, с которой императрица говорила с де Вернаком. Свита императрицы, перешла в соседнюю комнату. Токмо закончилось целование руки, Екатерина изволила поклониться и, в сопровождении графа Румянцева и Ланского, перешла в смежную комнату. Князь Потемкин, подошедши к главе татарской делегации, пригласил пройти с ним туда же.

Дашкова незаметно для себя, сдерживавшая собственное дыхание, наконец, свободно вздохнула.

– Ну, как тебе наша государыня? – обратилась она к сыну.

– Весьма впечатлительно! – ответствовал тот и шумно выдохнул. – Не пройти ли нам тоже в ту комнату, – предложил он, показывая глазами направление и, не дожидаясь матери, пошел к открытому дверному проему, туда, где слышался голос государыни.

Записки императрицы:

Генерал Мелиссино, как докладывал мне граф Лев Нарышкин, готовит французского аббата в его масонскую ложу, дабы посвятить его в седьмую степень. Знаю оного аббата – пренеприятнейший человек. А Мелиссино каков! Масон!

* * *

На следующий день Дашкова была осчастливлена аудиенцией у императрицы. На расспросы государыни об ее пятилетнем отсутствии, она поведала, что из них три года провела в Шотландии, и, дабы не оставлять сына, совершала лишь небольшие поездки в окрестной местности.

– То время, Ваше Величество, было самым веселым периодом в моей жизни.

Императрица смотрела на нее доброжелательным взглядом.

– Расскажите подробнее, княгиня, – попросила она.

– Я была окружена приятными мне людьми и часто принимала у себя лучших профессоров Эдинбургского университета. Ну, а засим, мой сын, выдержав экзамены, получил степень магистра, и мы переехали в Дублин. Потом, осмотрев некоторые города Ирландии, приехали в Лондон, где были представлены королевской фамилии, посетили важнейшие города Бельгии, Голландии, представлены были принцу Оранскому, и, наконец, прибыли в Париж.

– Как Его Величество, аглицкий король Георг?

Княгиня поняла, что императрице хотелось узнать из первых уст, верны ли слухи о ненормальности короля.

– С заметными странностями, Ваше Величество. Величия там я не заприметила.

Екатерина недоверчиво улыбнулась, однако молвила:

– Знаю ваш, княгиня, наметанный глаз, от вас ничего не скроешь.

Дашкова польщено улыбнулась. Императрица продолжила расспросы:

– Ну, и как же Париж? Великолепен?

– Версаль великолепен, государыня-матушка. Я была представлена королеве Марии Антуанетте и возобновила свое знакомство с Дидеротом, г-жой Неккер, виделась и с Рюльером.

Екатерина сразу нахмурилась, понеже сей Рюльер, бывший секретарь при Французском посольстве, написал книгу с многими пакостями о России.

– Но, Ваше Величество, я не захотела знакомиться с ним, понеже господин Дени Дидерот предупредил меня, что он за человек.

Взгляд Екатерины паки посветлел.

– Мне приятно, княгиня Екатерина Романовна, что везде, как мне докладывали, где бы не находились, вы высоко отзывались о вашей императрице и вашем отечестве.

Княгиня с гордостью сдержанно поклонилась. Ей не терпелось досказать свою историю.

– Последней страной, Ваше Величество, куда нас привело наше любопытство в марте восьмидесятого года стала солнечная Италия, – гордо рассказывала она. – Мой сын, князь Павел Дашков, имел позволение осматривать во всех подробностях все укрепления и другие военные сооружения, лежавшие на нашем пути. Мы посетили около пятнадцати городов и доехали до Рима. Мы представлялась при всех дворах, через резиденции которых приходилось проезжать, представлялись и Папе Римскому.

Екатерина усмехнулась:

– Ну, да! Как же могло статься – пропустить Папу!

Дашкова чуть смутилась. Но пошла дальше.

– В заключение, Ваше Императорское Величество мы побывали на развалинах Помпеи. Скажу вам, весьма впечатляющее зрелище!

Дашкова так живописала сей город, что Екатерина позавидовала ей и пожалела, что не имеет возможности выехать за границу: оставить свою империю хоть на один день не представлялось ей осуществимым.

– Да, княгиня. Изучая развалины Помпеи, вы нашли время написать мне о сыне, дабы он был принят в русскую военную службу на условиях, сколь возможно льготных. И оное вам уже дано, княгиня. Мне понравились описания и планы, посещаемые вами замечательных благотворительных учреждений. Мыслю, и у нас можливо будет таковые основать.

Она окинула Дашкову благосклонным взглядом:

– Я слышала вы и у императора Иосифа были на приеме?

– Была, – с гордостью ответствовала княгиня, – и познакомилась с высокомерным графом Кауницем. Император хорош собой и весьма любезен, не то, что Кауниц, которому пришлось сбавить свой тон в разговоре со мной.

– Не сумлеваюсь, княгиня. Вы любого поставите на место, – заметила государыня Екатерина с едва заметным сарказмом.

Повисла небольшая пауза.

– Вы приехали сим летом. Не собираетесь более путешествовать?

– Нет, Всемилостивейшая государыня, более таких планов не держу.

– Вот и прекрасно, княгиня! Думаю, мы с вами вскорости встретимся. У меня есть на вас некоторые планы. Кстати, я знаю, вы вступили в «Вольное российское собрание при Московском университете» колико лет назад, а статьи «Письмо к другу» и «утешествие одной российской знатной госпожи по некоторым английским провинциям», догадываюсь, написаны вами?

Дашкова смущенно кивнула.

– Весьма интересно пишете, княгиня, весьма! – молвила императрица, и подала ей руку.

Завершив с примерной благосклонностью беседу, императрица Екатерина Алексеевна распрощалась с княгиней. На сей раз они разошлись довольные друг другом.

* * *

Узнав о возвращении Екатерины Романовны Дашковой в родные пенаты, императрица положила использовать ее организаторский талант, назначив директором Петербургской Академии наук. Сей пост был весьма достойным и важным: дабы руководить ученым людом нужен был глаз да глаз! А он-то и был у сей железной дамы. Въедливость, пристрастность, ум, знания Екатерины Романовны не дадут чиновникам и ученым дремать. Опричь того, Екатерина Алексеевна желала показать всему миру, что в России и слабый пол имеет высокое образование, чем не могла похвастаться Европа.

Рабочая аудиенция с Дашковой происходила в присутствии графа Олсуфева. Екатерина специально не отпустила статс-секретаря, чтоб разговор занял как можливо меньше времени. Княгиня вошла в строгом синем платье с белыми английскими кружевами, с чуть взволнованным видом. Глаза ее безмолвно вопрошали – почему она так неожиданно вызвана во дворец.

– Рада вас паки видеть, Екатерина Романовна, – приветствовала ее императрица, сердечно обнимая подругу молодости.

Зарумянившееся лицо Дашковой расплылось в счастливой улыбке.

– Ваше Величество, Екатерина Алексеевна, для меня нет большей радости, чем лицезреть вас и служить вам.

– О том и пойдет речь, голубушка Екатерина Романовна! – императрица мягким жестом пригласила княгиню присесть в золоченое кресло, супротив себя.

Дашкова, приподняв тяжелое, набивной ткани платье, прошла к креслу.

Не мешкая, государыня, взяв со стола конверт, перешла к делу:

– Вот у меня реляция на ваш счет, княгиня, – она задержала дыхание, выдерживая паузу. – Назначаю вас директором Петербургской Академии Наук при президентстве Кирилла Григорьевича Разумовского.

Глаза у Дашковой округлились. И неясно было, то ли она рада, то ли для нее таковое назначение равносильно удару обухом по голове.

Императрица видела ее реакцию и продолжала:

– Стало быть, любезная Екатерина Романовна, директор Домашнев запустил дела в Академии, а вы со своим умом и распорядительностью, приведете их в отменный порядок, но, что особливо мне по душе, в целом мире вы будете первой женщиной, управляющей Академией.

«Наконец-то! – мелькнуло в голове Дашковой. – Но… нет ли здесь какого подвоха?»

– Берите, – продолжала императрица, – дорогая Екатерина Романовна все в свои руки и устрояйте сие заведение для учебы молодых студентов. Найдите хороших учителей, профессоров, ученых, дабы просветить можливо больше русского народа. В первую очередь, нам надобно поболее новых учителей. Опричь того, со временем я попрошу вас, княгиня, провести расследование, как нам открыть учебные заведения попроще, ниже рангом. Где молодые люди будут обучаться меньшим предметам, но по более узкому профилю. Особливо надобно подумать о девочках. А то мои фрейлины и слыхом не слыхивали о таковом предмете, как география. Слово «Америка» для них темное пятно.

Дашкова слушала, впившись глазами, стараясь не упустить ни одной драгоценной мысли своей императрицы. Наконец, она встрепенулась, услышав вопрос:

– Ну как вы относитесь к сему предложению?

Дашкова не ложно смешалась и приняла растерянный вид. Склонившись перед государыней, она молвила:

– Конечно, Ваше Величество, я готова служить вам, где угодно, хоть в самой далекой провинции, но мыслю, не достойна я оной должности, не смогу упражняться там на должном уровне, Ваше Величество! Я бы охотно паче взялась командовать дворцовыми прачками, дабы услужить вам, государыня Екатерина Алексеевна.

Екатерина сделал вид, что она не слышала вторую часть ее сентенции.

– Спасибо, голубушка, – сказала она княгине, – но вы нам нужны в столице. Хотя провинция нам тоже дорога. Вырастите, выучите учителей, пошлете их в большие и малые города России.

Императрица, выдержав небольшую паузу, спросила:

– А знаете ли вы, княгиня, колико у нас городов?

Дашкова чуть замешкалась с ответом:

– Думаю, около сотни наберется.

Екатерина Алексеевна улыбнулась:

– Думаю поболее, еще пятьдесят к оной сотне. Грядут большие перемены с географией нашего отечества. После пугачевского восстания, потрясшего, как вы знаете, нашу империю, замыслила я разделить оную на пятьдесят губерний, в которые будут входить уезды. Теперь, почти весь сей прожект завершен. Население в тридцать-сорок тысяч человек, называется городом, а меньше того – поселением.

Княгиня слушала с большим интересом, и все время согласно кивала головой. Но Екатерине, почему-то казалось, что княгиня была занята своими мыслями.

На самом деле так оно и было. С одной стороны, княгине было не по себе, что императрица наделяет ее таким высоким постом, с другой стороны она уже намечала, что она учинит в оной Академии в первую руку.

– А мы всегда рады видеть вас при дворе и в самое ближайшее время найдем время навестить вас в Академии, – продолжала говорить, милостиво улыбаясь, государыня. Распрощались они тепло. Дашкова не сумела удержать слезы.

В конце генваря последовал именной указ сенату:

«Дирекция над Санкт-Петербургскою Академиею Наук препоручается статс-даме княгине Дашковой».

На следующий день княгиня Екатерина Романовна Дашкова прибыла в Академию, под руку с сильно состарившимся математиком, великим Эйлером, с коим была знакома с детства.

Выступив перед академиками, она заявила, что положит всю энергию и способности, дабы академия могла в полную силу послужить интересам отечества. По вступлении в управление Академией, уже в первые дни, она знала все ее первейшие нужды и недостатки. Императрица нисколько не ошиблась, поставив ее во главе Академии.

* * *

Новый год начинался для Российской императрицы вполне благословенно. Она жила, как всегда, в беспокойстве за свое «маленькое хозяйство», называемое Россией. Женское ее счастье составлял ее фаворит Александр Ланской, коий относился к ней с большой любовью. Он обожал ее, а ей все в нем нравилось: и красота, и стать, и живой ум, и его любезность, и обходительность, и его имя, и его фамилия. Ко всему, Сашенька умел обходиться с Великим князем так, что тот при встрече даже улыбался ему. Нет, ее любимый Ланской – удивительный человек!

Так же, как и всегда, на новый год она получила золотое блюдо с экзотическими фруктами, среди которых она пуще других любила ананас. Чего еще надобно государыне? Своей приватной жизнью она была довольна. Вот ежели бы еще в придачу и Светлейший князь Григорий Потемкин был почаще около ее боку. Но нет. Он упражнен важными государственными делами, противу чего она ничего не имеет противопоставить.

Князь понимает, что для нее государственные дела – превыше всего, и оное есть ее первейшее счастье. Колико она знает на сегодняшний день – все его силы, энергия, здоровье и ум уходят теперь на подготовку присоединения Крыма к России. А она, по мере сил, помогает его близким и родным здесь в Петербурге, вдали от вселенских событий. Совсем скоро родит его племянница Варенька Голицына, коя просит ее стать крестной второго ребенка, хотя она уже крестила ее первенца Григория, рожденного четыре года назад. Что ж, с превеликим удовольствием!

Она часто мысленно обращалась к Григорию Потемкину и ловила себя на мысли, что он, как и прежде, дорог ей и любим, к сожалению, далеко не токмо, как друг, как она положила его называть в письмах. Из-за этого она испытывала чувство вины перед Сашенькой Ланским, о котором, он, конечно, не должон даже догадываться. Екатерина желала искоренить сие чувство к Светлейшему, но пока у нее это не получалось. Теперь ее дорогой друг был на пути к Крымскому полуострову. Едет он туда во второй раз, понеже решался вопрос о его присоединении к России. Ехал он с фрейлиной императрицы, своей младшей племянницей, юной Татьяной Васильевной Энгельгардт. Она отправилась в свите князя на юг, чтобы навестить в Белой Церкви свою сестру графиню Александру Браницкую, у которой недавно родился сын. Так что князю, вестимо, в дороге не было скучно.

Светлейший Князь Григорий Александрович Потемкин паки отбыл на юг страны в начале апреля, не дождавшись дня рождения императрицы, понеже дела насущные не ждали. Екатерина, с его отъездом, испытывала таковое чувство, как будто у нее отняли, что-то дорогое, необходимое ей каждую минуту.

Выходя из своей спальни, она, машинально оглядывая всех, искала среди них Светлейшего князя. Спасибо, князь слал ей с дороги письма довольно регулярно. Ей было по душе, что и в пути он не отдыхал, справляя свои дела в Военном ведомстве, оным он весьма напоминал ее саму, не упускающую возможность работать при всяком удобном и не удобном случае. Неожиданно, Екатерина получила огромное послание из нескольких страниц, касательно кардинальных перемен во многих сферах армейской жизни:

«Об одежде и вооружении сил

Исполняя Высочайшую Вашего Императорского Величества волю об обмундировании кавалерии наивыгоднейшим образом для солдата, я употребил всю мою возможность к избежанию излишества и, облача человека, дал однако же ему все, что может служить к сохранению здоровья и к защите от непогоды. Пред-ставя сие на Высочайшую апробацию, могу уверить Ваше Императорское Величество, и самое время покажет, что таковое Ваше попечение будет вечным свидетельством материнского Вашего милосердия. Армия Российская, извлеченная из муки, не престанет возносить молитвы. Солдат будет здоровее и, лишась щегольских оков, конечно, поворотливее и храбрее.

В прежние времена в Европе, когда всяк, кто мог, должен был ходить на войну и по образу тогдашнего боя сражаться белым оружием, каждый по мере достатка своего тяготил себя железными бронями. Защиты таковые простирались даже и до лошадей. Потом, предпринимая дальние походы и строясь в эскадроны, начали себя облегчать. Полные латы переменились на половинные, а, наконец, и те уменьшились так, что в коннице осталось от сего готического снаряду только передняя часть и каскет на шляпе, а в пехоте – знак – и то только у офицеров. Как тогда более сражались поодиночке, то защиты таковые немало обороняли, особливо же от копий, почему не напрасное имели к ним уважение, которое, превратясь в некоторое военное педантство, поставило цену и аммуниции, вовсе не обороняющей. А как все казалось легко в разсуждении железного снаряда, то при перемене аммуниции ввели множество вещей излишних и нескладных.

В Россию, когда вводилось регулярство, вошли офицеры иностранные с педантством тогдашнего времени. А наши, не зная прямой цены вещам военного снаряда, почли все священным и как будто таинственным. Им казалось, что регулярство состоит в косах, шляпах, клапанах, обшлагах, ружейных приемах и прочем. Занимая же себя таковою дрянью, и до сего еще времени не знают хорошо самых важных вещей, как-то: марширования, разных построений и оборотов. А что касается до исправности ружья, тут полирование и лощение предпочтено доброте. Стрелять же почти не умеют. Словом, одежда войск наших и аммуниция таковы, что придумать почти нельзя лучше к угнетению солдата, тем паче, что он, взят будучи из крестьян, в 30 почти лет возраста узнает узкие сапоги, множество подвязок, тесное нижнее платье и пропасть вещей, век сокращающих.

Красота одежды военной состоит в равенстве и в соответствии вещей с их употреблением: платье чтобы было солдату одеждою, а не в тягость. Всякое щегольство должно уничтожить, ибо оно есть плод роскоши, требует много времени, иждивения и слуг, чего у солдата быть не может. На сем основании предложу по порядку о вещах, составляющих аммуницию.

Шляпа убор негодный: она головы не прикрывает и, торча концами во все стороны, озабочивает навсегда солдата опасностию, чтоб ея не измять, особливо мешает положить голову и, будучи треугольником, препятствует ей поворачиваться да и не закрывает также от морозу ушей.

Кафтан и камзол с рукавами: как сих вещей вдруг не носят, то которая-нибудь и есть излишняя. Покрой кафтана подает много поводу делать его разнообразным, следовательно, уравнения быть не может.

Штаны в коннице лосинные, которым срок положен весьма долог, так, что сберегая их, солдат должен на свои деньги делать другую пару суконных: убыток несносный, коего требовать от него несправедливо. При том много заботят чищеньем и трудностию надевания. Зимою от них холодно, а летом жарко. Под ними же нельзя иметь полотняной одежды. Ныне лосинная одежда ненужна. В старину ее носили для того, что употребляли железные латы, и как лосина больше могла сносить, нежели сукно, потому и предпочиталась.

Сапоги делают так узки, что и надевать трудно, а скидывать еще труднее, особливо, когда они намокнут. При том сколько подвязок, чтоб они гладки были, и сколько лакирования, чтобы лоснились!

Для пехотного шага лишняя тягость: оружие неудобоупотребительное, о котором главное старание у всех, как бы ловчее надеть, чтобы маршировать свободнее, также и ворочаться. Многие армии шпаг в пехоте не употребляют, а носят штыки.

Седло венгерское лучше всех седел. Доказательством тому, что все нации, ездящие верхом, такие употребляют: венгры, татары, черкесы, казаки и поляки. Оне легки, лошадей вовсе не саднят. Делать их в полках можно и оне дешевле старых.

О уборке волос. Завивать, пудриться, плесть косы, солдатское ли сие дело? У них камердинеров нет. На что же пукли? Всяк должен согласиться, что полезнее голову мыть и чесать, нежели отягощать пудрою, салом, мукою, шпильками, косами. Туалет солдатский должен быть таков, что встал, то готов. Если б можно было счесть, сколько выдано в полках за щегольство палок и сколько храбрых душ пошло от сего на тот свет! Простительно ли, чтобы страж целости Отечества удручен был прихотьми, происходящими от вертопрахов, а часто и от безразсудных?

Употребление солдатами пуколь и кос сопряжено с следующими невыгодами: 1. уносит у них понапрасну время и изнуряет их, ибо когда бывает отряд на карауле, то обыкновенно 6, а когда эскадрону или целому полку назначается строй, то до 12 часов употребить им непременно должно для убирания себе взаимно волос и препроводить целую ночь в сем безпокойстве без сна, от чего неминуемо должно последовать неизбежное упущение в других нужных исправлениях. Тем, что препроводивши таким образом ночь в изнурении, не имеют они ни времени, ни силы исправить других своих дел, как например, вычистить и накормить своих лошадей, или, ежели в сем упущения не сделают, то, не будучи подкреплены сном, бывают слабы, нерасторопны и малоспособны к таким действиям, где потребны бодрость, живость и сила.

2. Требуют раззорительного иждивения для бедных солдат, которые, нуждаясь и так во многом по малости своего жалованья, должны еще из того употребить на пудру, помаду и косные ленты в год каждый по меньшей мере по 1 рублю 5 копеек.

Суконные лосинных штанов выгоднее тем, что суконные полагаются только на один, а лосинные на 4 года, почему нижние чины принуждены бывают заменять оные суконными, покупая их на счет своего жалованья, что составит в год каждому не дешевле 60 копеек. Во время осенних и дождливых погод лосинные причиняют великое безпокойство, а паче вновь приверстанным. Зимою же оне нимало не греют. Лосинные суконных убыточнее для солдат, поелику не только потребно их часто вохрить, на что в год изойдет по меньшей мере 20 копеек, но надлежит еще иметь к ним пары три штибель-манжет, что будет стоить в год, по крайней мере, 30 копеек, а суконные по новому образцу ничего того не требуют.

Просторные сапоги пред узкими и онучи или портянки пред чулками имеют те выгоды: 1. что в случае, когда ноги намокнут или вспотеют, можно при первом удобном времени тотчас их скинуть, вытереть портянкою ноги и, обвертев их опять сухим уже оной концом, в скорости обуться и предохранить тем их от сырости и ознобу. В узких же сапогах и чулках того учинить никак не можно, которых ни удобно скинуть, ни свободно опять надеть нельзя. Да и чулки не всегда бывает возможность переменить или высушить, чрез что бедные солдаты, имея безпрестанно ноги мокрые, подвергают себя нередко простуде и другим болезням.

2. Что, не имея нужды, так как при узких сапогах, подвязывать крепко своих ног, солдаты могут и свободнее ходить и более переносить путевого труда, да и обращение крови не останавливается.

Ежели все сии столь очевидные в теперешних мундирах и других вещах неудобства исправить, то солдат, сверх других многих выгод, будет иметь еще от своего жалованья в остатке против теперешних издержек до 2-х рублей.

Каска сверх выгоды и способности в употреблении своем пред шляпою и ту предпочтительность имеет, что вид дает пригожий солдату и есть наряд военный характеристический».

Екатерине пришлось изучать прожект князя не один день. Обсуждала его с Сашей Ланским, Александром Безбородкой, Иваном Елагиным, Иваном Чернышевым и некоторыми другими.

В конце концов, она пришла к заключению, что предложения его во всех отношениях справедливы и изволила указать: «Быть посему».

А заодно выполнила просьбу Светлейшего дать полк его приятелю и доверенному лицу майору Левашову, направить князя Меншикова в Измайловский полк, а графа Олсуфьева, сынка ее статс-секретаря, направить к нему в Крым.

Записки императрицы:

В марте русский отряд из трех батальонов и более тысячи казаков при двенадцати орудиях под командованием полковника Ивана Кека перешел Терек и разгромил чеченцев под аулом Атаги. Потери чеченцев составили четыреста убитых.

Кузены Светлейшего князя Михаил и Павел Сергеевичи Потемкины везде успешны. Стоит их попросить учинить дело, как они тут же исполняют его. Михаил Сергеевич, ведет самую, что ни на есть праведную жизнь военного, и справедливо заслужил прозвище – Святой.

* * *

– Михал Сергеевич, – говорила государыня Святому-Потемкину, – давно никаких новостей не получала от Григория Александровича. Изволит ли он писать вам?

– Изволил сообщить, что все время в дороге, Ваше Величество, растрясло его изрядно. Дороги весьма дурны. Его карета застряла, еле вытянули.

– А где он нынче?

– В Нарве был с месяц назад.

Екатерина озабоченно покосилась на Святого:

– Сии ведомости касательно дорог меня весьма беспокоят…

– Да, государыня-матушка, человека так, бывает, растрясет, что и жизни не рад. Но он человек государственный, должон терпеть таковые неудобства.

– Да-а-а, дороги на Руси тяжелые, – вступил в разговор его брат, Павел Сергеевич, – однако и таких расстояний ни в одной стране нет…

Екатерина Алексеевна пребывала в некоторой задумчивости и размышлении, засим молвила:

– Надобно просить нашего изобретателя Ивана Петровича Кулибина подумать, как истребить сии колдобины, ухабы и рытвины на дорогах Российских.

Екатерина положила наивяще обратиться к умельцу Кулибину. Ей нравилось все, что сей умелец творил своими руками, особливо ей пришлись по душе поднимающееся на пружине большое зеркало и отремонтированные часы герцогини Кингстон, которые ей преподнес ей Светлейший князь в прошлом году. Без всякого сомнения, Кулибин сумеет придумать, как строить хорошие дороги.

– Стало быть, настроение у нашего Светлейшего князя лихое, – предположила государыня, переводя глаза с одного брата на другого, желая узнать правду.

– К нашенским дорогам, он привычный государыня Екатерина Алексеевна, – отозвался Павел Сергеевич. – Другое его беспокоит: подполковник Ефимович напраслину наговаривает на него.

– Вот как? Что ж, стало быть надобно будет учинить разбирательство. Ефимович, говорите? – переспросила она. По лицу было видно, что государыня гневается.

Екатерина прошла в смежную комнату к своему столу, присела в кресло. Зашуршала бумага, заскрипело перо.

Она написала Потемкину, что ничего не знает о его деятельности с самой Нарвы, но известно ей, что после Нарвы он едет в Псков. Что за то время она получила ответное письмо от цесарского императора с уверениями о дружбе. Но она не привыкла рассчитывать на союзников, так же, как и не привыкла пугаться грома и молнии, исходящих из французского двора.

Поведав сию свою гордую точку зрения, она не удержалась дописать и пару слов о ее любимом Сашеньке, сообщая, что тот ежедневно ходит за почтой осведомляться о почте от князя Потемкина, а такожде передает ему поклон. Поведала и о россказнях Ефимовича: пусть знает, что у него есть враги. И, как всегда, в конце письма, Екатерина просила Светлейшего беречь здоровье, за ради, хотя бы, нее.

* * *

Весна цвела полным ходом! Время, когда оживлялись воинственно настроенные соседи: и старый Фриц в Пруссии, и толстый братец Гу в Швеции, и султан Абдул-Гамид в Турции. Екатерина отослала письмо Светлейшему, прося совета касательно количества войск на границах сих стран. Она разговаривала на сей счет с Безбородкой, собиралась написать и фельдмаршалу Петру Румянцеву, но все же, наипаче бесценным советом почитала Потемкинский. Ответное письмо, как она и ожидала, разрешило все ее сомнения. Он советовал оставить сорок тысяч войск у границ к шведской стороне. Противу же Прусского короля, он не видел нужды ополчаться, предполагая, что сей монарх не замахнется на Россию, самое большее для него на сие время – устремиться на Данциг. Другое дело, буде Фриц надумает напасть на Польшу, дабы прихватить себе еще кусок, то тут надобно будет поднимать самих поляков, обратив против него корпус Салтыкова, а такожде не задействованные части оставшихся в России полков. К ним могут присоединиться и Австрийские войска, так что Польши ему не видать.

Следом она получила от князя Потемкина пространное письмо о предполагаемых грядущих событиях, некоторые строчки она перечитала несколько раз:

«С турками дела наши не остановятся: корпус Князя Репнина удержит в узде их войски по Хотинской и Бендерской границе. Я на Буге учрежу отряд, и сии обе части будут оборонительные. Осаду Очакова до время отложим, а Крым займем, удержим и границы обезпечим. Корпусами же Кубанским и Кавказским умножим как наиболее демонстрации и заставим Порту заботиться с той стороны. Флоту летом пребывание назначить так, чтоб он смотрел на Стокгольм, и приуготовления флотские делать как можно казистее. На Швецкого Короля смотреть не надобно, а сказать Его Величеству, что Вы собрания лагерные близ Ваших границ в другое время сочли бы забавою, но в обстоятельствах настоящих, ето пахнет демонстрациею. Объявите ему сериозно, что Вы не оставите употребить всего, что возможно к избавлению себя впредь от таковых забот.

Приведение войск Малороссийских на лутчую и строевую ногу немало послужит к устрашению недобромыслящих. Я по воле Вашей скоро кончу как об них, так о мундирах, лаская себя наперед, что, конечно, удостоюсь апробации Вашего Величества».

«Отправление флота в Архипелаг (естьли будет с турками ныне война) последует не ради завоеваний на сухом берегу, но для разделения морских турецких сил. Удержав их флот присудствием нашего, всю мы будем иметь свободу на Черном море. А естли бы что турки туда и отделили, то уже будет по нашим силам. Когда же нет нужды делать десантов, но ненужно и число столь неудобное сухопутных войск, какое Адмирал Грейг полагает, а паче пеших кирасир; для службы же при флоте прибавить к числу их солдатской команды егерей один баталион, а к сему еще навербовать пять или шесть баталионов албанцев из Химары, и славян также число достаточно и для службы на острове Лемне, естли флот тут возьмет свое место, и ради поисков, где случай удобный представится.

Главный вид для флота Вашего Величества притеснять сообщения по морю туркам с их островами и Египтом, и чрез то лишать их помощи в съестных припасах. Притом все целить пройтить Дарданеллы, что и несумнительно при благополучном ветре. Препятствовать ли турки захотят? Тут они обязаны будут дать баталию морскую, чего нам и желать должно. Но чтоб Дарданеллы форсировать с Сухова пути, на сие нужна армия. Ибо у турок достанет сил их оборонять. Притом мы видели в прошедшую войну, что они и тремя стами человеками гоняли наши большие десанты.

Какая же разница флоту действовать единственно на водах. Число пятнадцати кораблей уже несумненно превосходит силу морскую турецкую. К тому числу почтенному сколько пристанет каперов, обезпокоивающих везде их транспорты, а искусный и предприимчивый адмирал верно выждет способ пролететь Дарданеллы.

Усердие мое побуждает Вашему Величеству представить, что нужен испытанный в предприимчивости и знании адмирал. Нигде столько успехи от манер и стратигем не зависят, как на море, а сих вещей без практики большой знать нельзя. А Вашему Величеству известна практика наших морских.

Я не смею сказать, а думаю, что бы мешало секретнейшим образом соединить ескадры, кои теперь в походе, и послать под видом прикрытия торговли в Архипелаг, и пока турки еще не готовы, пройтить в Черное море. Тогда бы уже в Архипелаг нужды не было посылать другова флота. Но сие может быть мои бредни».

Екатерина держала перед глазами листы письма и обдумывала каждую строчку, приходя к выводу, что размышления Светлейшего князя, всекрайне разумны и обстоятельны, что не будь его, колико же множество ошибок она бы допустила в разрешении сериознейших задач государственных.

Записки императрицы:

Из канцелярии Коллегии иностранных дел поступило сообщение, что 31-го марта скончался граф Никита Иванович Панин, возглавлявший коллегию более пятнадцати лет. Его племянник князь Николай Васильевич Репнин хлопочет о погребении дяди в нижней Благовещенской церкви в Александро-Невской обители, на что получил милостивое разрешение.

* * *

В столице и Первопрестольной уже изрядное время дворянские семьи отправляли своих отпрысков попутешествовать, посмотреть мир и завершить образование в одном из европейских университетов. Большой популярностью все такожде пользовался университет в Лейдене. Недавно там отучились Александр Куракин, Николай Шереметьев, Николай Юсупов и Гавриил Гагарин, Александр Нарышкин и Николай Голицын. Возвратившись в Россию, князь Куракин, коий приходился родственником фельдмаршала Румянцева-Задунайского, составил специально для троюродных братьев Николая и Сергея Румянцевых «Заметку о пребывании в Лейдене с похвальным намерением обучения». Екатерина читала ее, и она ей весьма пришлась по душе. Сама она видела в сих путешествиях много пользы: они, на ее взгляд, помогали молодым людям избавиться от предрассудков, пороков и недостатков.

Студенты, изучая избранные предметы в университете, должны были развивать в себе полезные обществу качества, добродетели, которые стали бы залогом их будущего благосостояния и твердого счастья. Опричь того, путешествуя и обучаясь в университете, молодые люди незаметно за оными занятиями взрослели и мужали, понеже оные упражнения забирали немало времени. Развивая свои способности и воспитывая в себе правильное поведение, терпение, расчетливость, они ожидали своего часа, дабы получить чин и нужное для карьеры место. Сына Алексея Бобринского надобно было отправить куда подальше от двора, тем паче, что Екатерина Энгельгардт, предмет его воздыханий, вышла замуж.

– Ну, что Иван Иванович, – говорила Императрица Бецкому, ментору ее сына, – пришло время и Алексею Бобринскому повояжировать, посмотреть чужие края. Как никак – Сухопутный корпус он закончил с золотой медалью, а таковые медали просто так не дают, не правда ли?

– Совершенно справедливо, государыня Екатерина Алексеевна, не дают. Сразу послать Алексея Григорьевича за рубеж, али сначала по России, государыня?

– Полагаю, посмотреть собственное отечество суть важно и пойдет ему на пользу.

– Будет сделано, Ваше Величество! Я напишу инструкцию для Алексея Михайловича Бушуева и академику Озерецковскому, дабы они, как можливо лучше, совершили оное путешествие.

– Каковые города вы рекомендуете, Иван Иванович?

– Полагаю, Москву, Ярославль, Нижний Новгород, Екатеринбург, Уфу, Синбирск, Саратов, Астрахань, Кизляр, Таганрог, Херсон, Киев, Варшаву, а оттуда в Вену, Венецию, Флоренцию, Рим, Неаполь, Турин, Женеву и, наконец, Париж.

Екатерина при перечислении загибала пальцы.

– Думаю, двадцать один город вполне достаточно для подобного вояжа. Выбрали вы их отменно, Иван Иванович, хвалю вас.

Бецкой, счастливый от похвалы, порозовел.

– Рад служить вам, государыня-матушка!

Екатерина вынула из шкатулки миниатюру сына, исполненную художником Христинеком. Посмотрела с аттенцие.

– Не кажется ли вам, что Алексей Григорьевич весьма худ? Как у вас в училище с пропитанием?

Бецкой быстро, с заметным беспокойством, ответствовал:

– Кадеты обеспечены всем соразмерно их возрасту. Да и вы, государыня, вспомните, каковы сами худыми были в оном возрасте.

– Справедливо, Иван Иванович!

Она положила миниатюру на место.

– Опричь Бушуева, я попрошу Мельхиора Гримма присмотреть за ним, когда Алексей Григорьевич окажется в Париже, понеже там, ведаю, много соблазнов.

– Не худо было бы, государыня!

– Путешествовать он будет на деньги в размере трех тысяч рублев в месяц. Таковы проценты с капитала, положенного на его имя в опекунский совет. Будете, Иван Иванович, переводить их ему ежемесячно через банки.

Записки императрицы:

Понеже Турция, напав на Тамань, нарушила раннее взятые обязательства, сегодняшним числом 8 апреля 1783 года мною подписан манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу». В Крыму сложились четыре татарские этнические группы: в степи живут потомки татаро-монгол и половцев, в горах – потомки смешавшихся с татарами готов, скифов и сармат. На южном берегу – потомки греков, итальянцев и готов, смешавшихся с турками.

Отправляем в Европу на учебу Алексея Бобринского.

* * *

Сенаторы, ожидая императрицу, оживленно разговаривали меж собой, сгруппировавшись по три-четыре человека. Самая большая группа собралась вокруг весьма постаревшего, но все еще бодрого Ивана Ивановича Бецкого, доклад которого сегодня было намечено слушать в присутствии государыни. Императрица вошла быстрым шагом. Блистая узкой диадемой с брильянтами, слегка склонив голову, она прошла к своему креслу. Унизанные двумя красивыми перстнями пальцы правой руки держали китайский веер.

Когда склонившиеся пред ней сенаторы выпрямили спины, она, приветливо оглядев всех, торжественно сказала:

– Что ж, господа сенаторы, давайте послушаем, что-то нам доложит нынче Иван Иванович Бецкой о своих упражнениях на ниве просвещения.

Высокий и поджарый Бецкой, одетый с некоторым лоском, сжав бледные губы, придерживая Андреевскую ленту, прошел к кафедре. Низко поклонившись государыне, пробежав острым взглядом по лицам собрания и, нервно пригладив левой рукой букли своего парика, обратился к своему докладу.

Он говорил, что, за почти четверть века его деятельности в просвещении, он, в первую очередь, провел реформу главного дворянского учебного заведения – Шляхетского сухопутного корпуса и создал новые военные школы. Одним из главных своих начинаний он почитал основание, на второй же год царствования государыни Екатерины Алексеевны, Императорского общества благородных девиц, кое было размещено в прекрасном Смольном Воскресенском монастыре, построенном Растрелли. Для девиц мещанского происхождения открыли институт при Новодевичьем монастыре. Тогда же был открыт Воспитательный дом при Академии художеств для талантливых детей пяти-шести лет. Недоросли учились в гимназии Академии наук, откуда была возможность перейти в университет при Академии, где преподавал великий Ломоносов, а после его смерти – академики Лепехин и Севергин.

Иван Иванович явно был взволнован, перечисляя свои достижения в деле образования молодежи. Екатерина, как и все сенаторы, слушала его с большой аттенцией.

Дребезжащий старческий голос Бецкого вещал выразительно и строго:

– Сначала надобно было организовать ряд закрытых учебных заведений, в коих следовало воспитывать вначале родителей будущих российских граждан. А уж из тех семей, смею вас уверить, господа, со временем выйдут новые поколения истинных просвещенных граждан.

Бецкой поднял на мгновение голову, пристально посмотрел на присутствующих из – под окуляров, как бы желая призвать его к большей аттенции к его мыслям.

– Детей, милостивые господа, – продолжал он, повышая голос, – я утверждаю, следует воспитывать токмо добротой, не бить, не опутывать их мелочным педантизмом. Воспитатель их обязан (слово «обязан» он выделил) иметь жизнерадостный характер, иначе его нельзя подпускать к детям.

Слушая его, Екатерина понимала, что Бецкой излагал похвальные вещи.

Просветительское дело его имеет успех: линии Васильевского острова, наполненные студентами, порой, похожи на Европейские университеты. Окроме кадетов Шляхетского сухопутного корпуса, а такожде Морского шляхетского кадетского, учеников и студентов Академии художеств, Академии наук, здесь встречались студенты Горного училища, образованного почти десять лет назад. Есть и Учительская семинария и Благовещенская и Андреевская школы. Особливую благодарность Бецкому Екатерина испытывала за Смольный институт. Выпускницы института стали завидными невестами и просвещенными хозяйками петербургских салонов.

– Надобно отдать должное, – продолжал Бецкой, – знатному педагогу Янкович де Мириево: серб по происхождению, он весьма и весьма любит наше отечество. Два года назад он возглавил Главное народное училище, где стали готовить учителей для всей России. Он же ведает написанием новых учебников, кои выдаются ученикам бесплатно.

Сенаторы громко и продолжительно захлопали, вызвав румянец на дряблых щеках главного педагога империи. Он оглянулся на императрицу, коя милостиво кивнула ему: дескать, продолжайте. Доклад его занял еще минут пять и, наконец, он завершил его:

– Словом, образование у нас можно получить и в частных школах и пансионах: их в Петербурге около пятидесяти. Опричь того, в Хирургической школе, при Сухопутном и Морском госпиталях на Выборгской стороне, или в Медицинском училище на Фонтанке, а такожде в школе, при Аптекарском огороде, обучают студентов лекарному делу, ничем не уступающим иноземным. Я уверен, вскорости наше отечество по уровню образованности превзойдет Европу, – гордо заявил Бецкой. Последние его слова завершились аплодисментами слушателей.

После доклада выступили некоторые вельможи с похвалами в адрес Бецкого, который всякий раз розовел и благодарно кланялся. Императрица тоже выказала ему свои благодарственные чувствования, отчего Бецкой совершенно растаял.

* * *

Ревнивая Протасова, нервно перебирая склянки и коробки на туалетном столике императрицы, всегда с трудом переносившая княгиню Дашкову, бурчала:

– Паки появилась на нашем пути сия высокомерная раскрасавица Дашкова. Сидела бы уже себе в Европе и радовалась! Ты бы видела, как она обхаживает нашу императрицу. Паки токмо беспокоить будет ее без толку.

– Далась тебе сия княгиня! Ну, приехала и приехала! – отозвалась Перекусихина, вытряхивая что-то из коробков.

Протасова бросив склянки, уперла руки в боки:

– Ты бы видела, как она обхаживает нашу Екатерину Алексеевну! Паки, узрите, токмо голову будет ей морочить.

– Однако, согласись, она уже не таковая резкая как прежде…, – отметил камердинер Захар Зотов.

– Пришло, видно, время, когда она уяснила, что государыня Екатерина Алексеевна ничем ей не обязана, – мягко пояснила Мария Саввишна.

– А мне представляется она весьма интересным лицом, и склад ума у нее необычный, – воспротивилась их мнению молодая фрейлина Александра Энгельгардт.

– Вестимо, она, путешествуя, много чего повидала… Небось, поумнела, – молвил Зотов.

– Хотя, все говорят, княгиня Екатерина Романовна не мирится с собственной дочерью Анастасией, – с иронией заметила Протасова.

– Вот-вот! Об этом все в городе говорят! Сказывают, расточительна ее дочь, живет не по средствам со своим мужем.

– Все ж таки, княгиня – тяжелый человек, – молвил, вздохнув, камердинер Захар.

– А императрица осыпает ее знаками своего внимания: и в Эрмитаж приглашена, и двадцать пять тысяч рублев подарила, и разрешила ей купить на казенный счет дом. Относится к ней, ну, как к родной сестре… С чего бы это? После толико лет ледяной холодности? – озадаченно вопрошала Протасова.

Все переглянулись. Перекусихина токмо развела руками, дескать: не знаю, не ведаю в чем тут дело.

Записки императрицы:

В ночь на 13-ое апреля 1783 в своем Нескучном, около Донского монастыря под Москвой скончался князь Григорий Григорьевич Орлов. Торжественные похороны состоялись 17-го. Отпевали его архиепископ Платон и Крутицкий епископ Амвросий. Из дома гроб вынесли четверо его братьев в сопровождении многих знатных лиц. Гроб с телом князя Орлова хотели было положить на парадный одр, но офицеры-конногвардейцы выпросили разрешение донести гроб своего уважаемого командира до погоста.

* * *

Вот уже третий день и императрица, и Протасова, и Перекусихина оплакивали смерть князя Григория Григорьевича Орлова.

– Каковой же он был красивый и добрый, – говорила прерывистым голосом, всхлипывая, Протасова. Нос ее покраснел и распух, такожде, как и глаза и губы. Черные редкие усики над губой намокли. Перекусихина, беспрестанно прикладывая к глазам платок, тоже плакала, токмо в меньшей мере. Екатерина находилась у себя в опочивальне, откуда редко выходила. Она постоянно прикладывала лед к лицу, дабы не дать ему обезобразиться.

– Как его любили солдаты и офицеры! – паки всхлипнула Протасова. – Можливо себе представить – не на лошадях, а на руках несли гроб до самого кладбища.

Перекусихина подняла глаза к небу:

– Ах, как голубушка, государыня страдает! Плачет и плачет и из своих покоев не выходит!

– Вестимо! Десять лет с ним прожила. На трон он ее посадил…

– Она оное никогда не забывала, – сурово молвила Перекусихина, метнув на Протасову взгляд: дескать, не клепай на императрицу то, чего не нужно.

Екатерина вышла к ним вместе с Сашей Ланским, села на диван, промокая глаза платком.

Все немного помолчали.

– А ведь и граф Никита Панин умер двумя неделями ранее, – молвила Перекусихина.

– Любопытно, кто теперь за Паниным плачет, – намеренно с издевкой полюбопытствовала, смахивая слезы, Протасова.

– Брат, Петр Иванович, его весьма любил.

– Можливо, и Великий князь плачет за ним, – заметила Мария Саввишна.

– Вот и весь список, – скептически заметила Протасова, вытирая свой красный нос.

– У него есть еще племянник Репнин Николай. Он, кстати, искал для него место на кладбище.

– Ну, вот три человека и набралось, – усмехнулась Протасова. – Не то, что за кузеном моим, князем Орловым, плачет пол города.

– Надобно признать, – молвила императрица слабым голосом, – Панин – государственный человек, много учинил для отечества.

– Ужели, государыня-матушка, более, нежели князь Орлов? Екатерина, помолчав, задумчиво молвила:

– Не знаю, как для всего отечества, но для меня – да, паче всех учинил князь Орлов. И интересный факт из жизни и смерти оных двух человек: они всегда жили по отношению друг к другу в оппозиции, а умерли, даже не зная о смерти ни одного, ни другого… Весьма странно…

Перекусихина печально качнула головой:

Вот как бывает на белом свете! Бог Велик, специально учинил так, чтобы оба удивились, когда встретятся на небесах.

– Вестимо, удивятся…

* * *

Конечно, ни о каком праздновании дня рождения императрицы и речи не могло быть. Князю Потемкину Екатерина не стала посылать нарочного, дабы об том сообщать. Ни к чему: Светлейший князь был к нему равнодушен. Через день после своего дня рождения, Екатерина получила от князя Потемкина совершенно деловое письмо, касательно императора Иосифа и его министра Кауница:

«Матушка Государыня! Приложенная копия Императорского письма немного твердости показывает, но поверьте, что он инако заговорит, как Вы и угадываете, когда пойдут предположения Ваши в действо. Кауниц ужом и жабою хочет вывертить систему политическую новую, но у Франции они увязли, как в клещах, и потому не смеют отстать от нее, хотя бы в том был и авантаж. Стремятся также поссорить Вас с Королем Прусским, а это их главный пункт. Я щитаю, что их всех мучит неизвестность о наших движениях. Облекись, матушка, твердостию на все попытки, а паче против внутренних и внешних бурбонцев: все что ни будет, будет токмо одна пустая замашка, а на самом деле все захотят что-нибудь также схватить. На Императора не надейтесь много, но продолжать дружеское с ним обхождение нужно. Впротчем, право, и нужды большой нет в его помочи, лишь бы не мешал.

Будь уверена, моя матушка родная, что я не упущу нигде к твоей делать пользе и всегда с жаром таким, коим сердце мое наполнено. Я скоро буду на месте, откуда непрестанно буду уведомлять о всем происходящем. В дороге получил рапорты из Крыма, но ничего важного нету, ниже известий, кроме того, что подножного корму нету, почему конные полки придвигать неловко. Но я надеюсь, что скоро покажется. Зима была сей год продолжительна.

Время Вам докажет, сколь Вы хорошо зделали, что не послали флот.

Прости, моя матушка, цалую твои ручки.

Вернейший по смерть раб твой

Князь Потемкин

Скажите спасибо Александру Дмитриевичу.

22 апреля 1783. Дубровна»

Записки императрицы:

Яков Иванович Булгаков заключил с Портой торговый трактат. Князь Потемкин высоко ценит сделку Булгакова с Портой, которая сделал возможным передачу нам Крыма Шагин-Гиреем бескровно.

* * *

Александр Ланской весьма скоро все понял про свою обожаемую императрицу. Екатерина часто повторяла присказку: «Будем жить и другим давать жить!» И на самом деле, он примечал, что окружающим легко с ней жить, и служить ей всем приятно. Быв, на редкость, снисходительной, государыня не проявляла придирчивости, крайней требовательности или строгости. Его Катенька очаровывала всех своим обхождением, но не была лицемерна, хотя была, на его взгляд, иногда и прекрасной актрисой. Ланской знал, что она не умеет лгать: она была слишком горда, чтобы обманывать. Единым ее недостатком в их отношениях была нетерпеливость и легкость, с которой она, порой, выходила из себя. Во всяком случае, он бежал к ней, не дожидаясь, когда она позовет его вторично. Его восхищало, что у нее был исключительно живой, веселый, страстный темперамент. Она не страдала ни истерией, ни подозрительностью. Это была просто чувственная женщина, бывшая в то же время императрицей, поелику дававшая волю своим страстям – по-царски. В повседневной жизни Екатерина держалась с окружающими просто и приветливо. И сей факт не мог не очаровывать, тем паче, что в делах государственной важности, в представительстве, она являлась во всем блеске императорского величия. В такие минуты, он благоговел пред ней. Находясь почти постоянно рядом с ней, как в приватной жизни, так и на приемах, он видел, колико выдержки, ума и твердости выказывала императрица, управляя огромной империей. Ее даже называли «непоколебимою», понеже, решив однажды, она почти никогда не меняла своих решений. Он видел между ними похожесть в том, что она, как и он – относились к таким людям, которые любят «всему знать причину», и токмо потом принимать в соответствии с этим какие-то действия.

Александру было приятно понимать, что он помог императрице смягчить напряжение с Великокняжеской семьей. По крайней мере, сумел так поставить отношения с Великим князем, его женой и детьми, что они весьма благосклонны к нему. Он, как и государыня, действовал всегда с осторожностью и с рассудком, но мог позволить себе быть твердым и не страдал злопамятностью. Александр полностью разделял кредо Екатерины: «здоровье, прежде всего; затем удача; потом радость; наконец, ничем никому не быть обязанной». Иногда, когда Екатерине кто-то явно нравился из новоявленных красавцев, или она начинала кокетничать с кем-то, намеренно не обращая на него внимания, он не выказывал никакой озлобленности, ревности, а токмо смиренно смотрел на нее и высказывал свою печаль так, что, не выдержав, Екатерина, на его счастье, паки возвращалась к нему. Александр любил ее доподлинно так безмерно сильно, понеже раньше своей государыни Екатерины понял, что да, она любила многих, но сердце свое отдала даже не Григорию Потемкину, а токмо ему, Саше Ланскому.

* * *

Дашкова, как и многие ее соратники в ученом мире, давно уже ощущали потребность в специальной разработке русского языка, тем паче, что с начала века осьмнадцатого, он подвергся сильному влиянию языков соседственных стран. Многим русским ученым не нравилось таковое положение с родным языком, и княгиня Екатерина Романовна решилась взяться за оное дело, не откладывая в долгий ящик. Однажды, летом, беседуя с императрицей, княгиня затронула вопрос о необходимости содействовать развитию русского языка. Она сумела убедить ее в необходимости создания специального для оного исследования учреждения. Императрица поручила ей представить записку по сему поводу. В конечном итоге, государыня Екатерина Алексеевна поддержала инициативу княгини Дашковой основать новое учреждение – Российскую Академию, которая, в отличие от уже действовавшей Академии, была ученым собранием по изучению русского языка. Княгиня Дашкова была назначена президентом новой Российской Академии в сентябре. Как президент, Дашкова поставила перед Российской академией задачу, как она говорила: «возвеличить российское слово, собрать оное в единый состав, показать пространство, обилие и красоту, поставить ему непреложные правила, явить краткость и знаменательность его изречений и изыскать его глубочайшую древность». Главной же задачей Академии стало составление первого словаря русского языка и его грамматики. Всем на удивление, и к радости императрицы и княгини, началось повальное увлечение русским языком и историей.

В первый же год управления Академией Наук, княгиня Екатерина Дашкова основала при ней журнал «Собеседник любителей российского слова». В журнале оном участвовали все лучшие пииты и писатели русской литературы – Державин, Фон Визин, Херасков, Княжнин, Капнист и некоторые другие. Весьма активной сотрудницею стала и сама императрица, коя поместила в журнале свои «Были и Небылицы» и «Записки касательно русской истории».

Изучением истории императрица занималась не первый год и успела исследовать ее с древних времен до двенадцатого века. Журнал сей, благодаря статьям государыни, привлек такое внимание русской публики, каким не пользовалось ни одно издание ранее. Поелику он печатался в огромном количестве – почти двух тысяч экземпляров и выходил ежемесячно в течении целого года. Деятельная княгиня Дашкова провела первое собрание Российской академии уже через месяц после своего назначения на пост президента. Оно открылось речью княгини Дашковой, где она говорила о любви к отечеству, о знании российского языка и желании, дабы оный улучшился и процветал. Российскою Академиею Дашкова занялась весьма активно. Почти все члены были избираемы по ее рекомендации, и в Академии соединился, весь цвет русской интеллигенции. Она докладывала императрице, что в числе избранных членов академии, были просвещенные иерархи церкви таковые, как Гавриил, Иннокентий, писатели Фон Визин, Херасков, Княжнин, Богданович, Хемницер, пиит Державин, ученые Румовский, Лепехин, Озерецковский, Котельников, Десницкий, Болтин, Янкович ди Мириево, Щербатов, деятели администрации – Иван Шувалов, Олсуфьев, Елагин, Безбородко, Потемкин, Мелиссино. Екатерина Романовна редко не присутствовала на заседаниях Академии. Много раз заседания отдельных комиссий Российской Академии происходили у нее на дому, и она немало потратила своих денег на нужды Академии.

Основной задачею Российской Академии было очищение и обогащение русского языка. Академия должна была составить российскую грамматику, российский словарь, к составлению которого немедленно приступили. Почти все академики, и княгиня Дашкова пуще любого другого, приняла участие в работах по его созданию. Члены Академии положили на себя выбрать слова каждый на одну или несколько букв азбуки. Княгиня Дашкова собирала слова на буквы Ц, Ш, Щ; слова выбирались из разных прежних словарей и книг.

Упражнения со словарем княгиня Дашкова вела, уже не пользуясь особливыми милостями императрицы Екатерины. Отношения их паки испортились вслед за открытием Российской Академии. Лев Нарышкин в ближайшем кружке императрицы в Эрмитаже подсмеялся над речью Дашковой, которую она заимствовала из речей других известных ученых авторов. Дашкова узнала об том и выразила свое неудовольствие в такой резкой форме, что императрица, никогда не дававшая в обиду верного друга, прекратила печатание в “Собеседнике” своих “Былей и Небылиц”. В конце года императрица даже вытребовала от Дашковой свои ненапечатанные еще, но уже сданные в редакцию листы. Неоднократные просьбы и извинения Дашковой не могли склонить императрицу к перемене принятого решения.

Опричь всех невзгод, с первого же года управления академиями у Дашковой начались неприятные столкновения с генерал-прокурором, князем Александром Вяземским. Дашкова обижалась на его излишнюю придирчивость, однако, как считала императрица, сама княгиня, слишком мало желала обращать внимание на установленные порядки в своих отношениях, как президента академий, к другим высшим правительственным местам.

* * *

В тот плодотворный для журнала «Собеседник» год, Гавриил Романович Державин, принятый Дашковой в члены Академии наук, вдохновленный детской сказкой о Хлоре, написанной Екатериной для внука Александра, сочинил оду под названием «Фелица». Не быв уверен в ценности своего произведения, он показал его друзьям своим – Львову, Капнисту и Хемницеру. Не смотря на их благосклонные отзывы, все-таки побоялся сдать его в издательство, опасаясь, что некоторые вельможи, приняв некоторые характеры на свой счет, станут его врагами, понеже в его оде было гораздо всяческой критики касательно их. Но вездесущий друг его, писатель Козодавлев, случайно увидев «Фелицу», выпросил взять ее почитать домой, пообещав никому, окроме тетки, поклонницы Державина, не показывать. Но, рукопись, понятно, стала ходить по рукам. Прочли ее Иван Шувалов, Иван Чернышев и некоторые другие. Дошла и до Екатерины Дашковой. Она предложила Державину, члену своей Академии, отпечатать оду в «Собеседнике».

– Да меня съедят за нее, княгиня! Вы ж сами видите, колико критики я навел на всех наших вельмож.

– Зато никакой критики на князя Потемкина, друг мой! А сей факт – весьма важен для государыни. И, как вы говорите о Богине блаженства, царевне Фелице! – Дашкова посмотрела на Гаврилу Романовича ободряюще. – Ведь вы не поскупились на лестные сравнения о своей царице – она и солнце, она и луна, она бессмертна для народа! Тем паче, что в конце вы делаете примечание: «Твоею славою, твоим я эхом буду жить». И вы правы! Так ужели вы не хотите эха сей славы, господин пиит? К тому же, вестимо, императрица вас не оставит и всегда поддержит!

Державин заколебался:

– Не знаю, может статься, естьли без подписи…

– Без подписи?

Державин, видимо, приняв решение, оживился:

– Да, без подписи и под заглавием, к примеру: «Ода к премудрой киргиз-кайсацкой царевне Фелице, писанная некоторым мурзой, издавна поселившимся в Москве и живущим по делам своим в Санкт-Петербурге. Переведена с арабского языка 1782 г.».

Дашкова немного поколебавшись, согласилась: уж очень ей хотелось приподнести сию оду императрице и, можливо тем, заслужить ее прощение.

– Коли вы мыслите таким образом оградить себя от мести оскорбленных, естьли они случатся, то быть посему. Но к словам «с арабского языка» наша редакция сделает примечание: «хотя имя сочинителя нам не известно, но известно нам то, что сия ода точно сочинена на российском языке». Как вы, касательного сего, не против?

Державин, с минуту поморщив лоб и покусав нижнюю толстую губу, дал на то согласие.

Через неделю княгиня Дашкова поднесла книгу императрице. На другое утро императрица послала за Дашковой. Испуганная княгиня нехотя последовала за нарочным. Войдя в кабинет Екатерины, она застала ее в слезах, с книжицей в руке. Сердце княгини забилось, однако, заметив благосклонный взгляд, чуть успокоилась. Екатерина, указывая на книжку, обратилась к ней с вопросом:

– Кто писал сию оду?

Дашкова опасливо прикусила губу.

– Не опасайтесь, – прибавила императрица, – я спрашиваю токмо узнать, кто бы так коротко мог знать меня, и умел так приятно описать все, что я, видишь, как дура, плачу.

Дашковой пришлось признаться:

– Автор сей оды, Ваше Величество, известный вам пиит – Гавриил Романович Державин.

Екатерина, смахнув слезы, немного помолчала.

– Знатное перо у сего господина, – молвила она. – Как же ярко и точно он сумел описать роскошный двор, придворную жизнь и нравы ее вельмож. Как же хорошо он описал ее Царскосельскую колоннаду, украшенную бюстами Флоры и Геркулеса! Описал и расточительность ее вельмож и фаворитов, особливо Светлейшего князя Потемкина!

Дашкова робко заметила:

– Он его назвал вторым Сарданапалом.

Екатерина согласно кивнула:

– Кто ж не знает, что Светлейший расточителен подобно Сарданапалу?

Дашкова, дабы сменить щекотливую тему, сказала:

– Мне много чего из его оды по душе. И то, что в угождение вам, он назвал одного из вельмож Решемыслом, по имени выведенного Вами, Ваше Величество, в «Сказке о царевиче Февее» героя, под коим Вы сами разумели князя Потемкина. Колико я ведаю, Державин не знает князя Григория Александровича, но написал о нем весьма лестно.

Дашкова процитировала наизусть:

«Я князь – коль мой сияет дух;

Владелец – коль страстьми владею;

Болярин – коль за всех болею,

Царю, закону, церкви друг».

Екатерина, выслушав, мягко молвила:

– Да, сей образ был бы идеален, если б Светлейший князь своими страстьми, доподлинно владел. Но, увы, в действительности оного качества в нем нет, хотя, известно, что наш пиит знаком со своим героем: когда-то они вместе учились в Московском университете.

– Вот как! И в самом деле: они ж примерно одного возраста!

– Однако, – добавила Екатерина, – князь весьма достойный человек. Вы ведь помните, как Сумароков говорит о достоинстве?

Теперь слова пиита процитировала императрица:

– «Честь наша не в титлах состоит;

Тот сиятельный, коий сердцем и разумом сияет,

Тот превосходительный, коий других людей достоинством превосходит,

И тот болярин, коий болеет за отечество».

Она со значением посмотрела на княгиню.

– Да, сильно сказано, – с готовностью согласилась та, в который раз отметив в голове, как они с императрицей похожи.

Императрица же продолжила:

– А Гавриил Романович в своей оде показал все: и честолюбивые замыслы, громкие победы, расцвет литературы, и меня – «философию на троне», и льстивых вельмож вокруг величавой царственной Фелицы, кои изо всех своих сил стараются послужить ей, стало быть – мне. Но пуще всего он покорил меня тем, что сумел так красиво и убедительно поведать о добродетелях Фелицы.

Княгиня вовремя вставила:

– А как вам – «Владыки света – люди те же, в них страсти, хоть на них венцы»?

Екатерина усмехнулась:

– Сии слова мне запомнились сразу.

Дашкова чуть примолкла, но неудержимое желание обсудить с императрицей оду взяло верх.

– А мне еще понравилось, как он смеется над современной модой монархов заниматься ручным трудом, намекая на упражнения молодого короля Людовика в слесарной работе и короля гишпанского в стряпании макарон.

Екатерина Романовна, смеясь, поискала нужную страницу и зачитала:

«В те дни, как Мудрость среди тронов

Одна не месит макаронов,

Не ходит в кузницу ковать,

А разве временем лишь скучным

Изволит муз к себе пускать

И перышком своим искусным,

Не ссоряся никак ни с кем,

Для общей и своей забавы

Комедьи пишет, чистит нравы

И припевает хем, хем, хем…»

– А как он восхваляет век Северной Семирамиды – век императрицы Екатерины Алексеевны! Что при ней, как при императрице Анне Иоанновне:

«свадеб шутовских не правят,

в ледовых банях их не жарят,

не щелкают в усы вельмож,

князья наседками не клохчут,

любимцы въявь им не хохочут

и сажей не марают рож».

Дашкова цитировала с улыбкой и удовольствием, показывая свое полное расположение к своей слушательнице. Екатерина еще немного полистала книжку, и, положив ее на стол, молвила:

– Я до сего времени никак не могу себе вообразить, как в царствование Анны Иоанновны шуты садились в лукошки в той комнате, через которую императрица проходила из церкви во внутренние покои, и кудахтали, как наседки.

– Да, – кивнула Дашкова, – сие производило общий хохот. В Петергофском дворце долгое время можно было видеть лукошко, в котором сиживал князь Голицын. Вы не застали?

– Нет, к счастью, нет.

– Мне тоже не пришлось увидеть оный экспонат, но мой дядя об том рассказывал множество раз. Какое счастие, что у нас теперь при дворе нет шутов, – заметила Дашкова.

– Предыдущим царям некогда было читать, вот их и веселили шуты. А мне не было времени до таковых развлечений. Тем паче жестоких развлечений, каковые позволяла себе Анна Иоанновна, заставившая даже сыграть свадьбу шутихи карлицы-калмычки и шута князя Голицына в ледяном доме, где они долженствовали провести свою брачную ночь.

– Сей Ледяной дом, кстати, был построен под руководством ее камергера Алексея Татищева, в честь грядущих мирных торжеств, после войны с турками и татарами. Тогда чествовали Миниха и Лесси.

– Да, конечно. Однако, бесчеловечно было февральской лютой ночью запереть дверь и не выпустить несчастных оттуда до утра. Но, Божьим промыслом, колико мне известно, они не замерзли и, сказывают, прожили вместе душа в душу.

– Сказывают, даже родили детей.

К великому счастию княгини Дашковой, на сей раз, императрица попрощалась с ней вполне благожелательно.

* * *

Желая видеть, в будущем, старшего внука подобным Александру Македонскому, государыня Екатерина Алексеевна готовила ему судьбу достойного властителя. Его, конечно, ожидала необычная жизнь! Поелику, дабы сблизить мечту с реальностью, императрица, одно из своих имений под Петербургом, приобретенному в новом году, назвала Пеллой – по имени древней македонской столицы, в которой родился некогда Александр Великий.

А пока надобно было думать о безопасности границ ее империи. На повеление Светлейшему князю составить спосок пунктов дислокации армий противу Швеции, Пруссии, Турции, и противу Кавказцев, императрица получила ответ от Светлейшего князя. Он писал:

«Движение Кавказского корпуса по занятии Дербента прострется за Ериван к границам Оттоманским. Турки, увидя себя в Европе и Азии атакованными, не узнают, куда итти на помочь. Непослушания, грабежи и целых провинций возмущения необходимо последуют. Сборы государственные доходить в свои места не будут. Молдавия и Валахия прибавят войск знатное число, ибо я, не имев ни способов, ни денег, имел более трех тысяч при своем корпусе, а под конец провинции Сорока, Кишенев и Лапушня все ко мне записались. Обе земли наверно по двадцати тысяч войска конного прибавят.

Силы наши в сей стороне на первый раз туда долженствуют умножены быть, куда потянется неприятель. И всячески стараться должно скорее разбить их в поле. Я полагаю наверно сбор их в Бессарабии у Измаила, а потому и движение главное наше от Буга будет. Очаков во-первых схватить должно, а как осадная артиллерия уже вся в Херсоне, то и сборы недолго займут. Цесарцам в содействие нам довольно употребить тридцать тысяч, которая армия разположиться может против Боснии и тем удержать те народы обратиться к нам. Корпус от пяти до шести тысяч в Трансильвании, и, заняв за Фокшанами между гор узкую долину, называемую Лунка маре, будут властны по удобности входить в Валахию для вреда проходящим туркам к Хотину, безо всякой опасности быть отрезанными. Нет способа описать всех выгод, какие ревностная преданность в командующем изобрести может. Сокращаюсь одним донесением, что конницы чем больше, то лутче. Движения должны быть как можно стремительны и что тут Божия помощь видима».

Вестимо, с Божьей помощью, Екатерина мечтала добиться многого для своего государства.

* * *

Несколько дней спустя, за обедом у князя Александра Андреевича Вяземского, Державину подали пакет с надписью: «Из Оренбурга от киргиз-кайсацкой царевны Державину». В пакете оказалась золотая табакерка, осыпанная бриллиантами, и в ней пятьсот червонцев.

– За что бы это? – спросил князь Вяземский с ревнивым неудовольствием.

– Не знаю, – отвечал Державин, – не за сочиненье же, которое княгиня Дашкова напечатала в «Собеседнике» без моего согласия?

– Хм, – хмыкнул генерал-губернатор, – ужели за какое-то бумагомаранье можно получить таковую награду? Хм… – Вяземский вышел из-за стола, прошелся вокруг Державина, обозрев его подозрительным взглядом, наконец, язвительно заметил:

– Меня императрица не балует такими подарками, хотя ежедневно упражняюсь в поте лица для нее и отечества!

Державину, не ожидавшему таковой реакции генерал-прокурора, осталось токмо недоуменно пожать плечами.

Дашкова видела, что Екатерине, совершенно согласной со своим именем Северной Семирамиды, вполне отвечающей ее внутреннему духу, пришлось по душе, что Державин отменно отобразил ее, как прекрасную принцессу, а такожде ее величие и роль в истории России. А что еще надобно самолюбивой императрице?

* * *

Князь Потемкин, ко дню 54-летия императрицы Екатерины Алексеевны, прислал ей очередной подарок. Развернув его, Екатерина увидела весьма кокетливый кружевной ночной капор розового цвета, французского тонкого шитья. Она подошла к большому, обрамленному бронзой зеркалу, примерила его и осталась весьма довольной. Улыбаясь, развязывая ленты, бросив на себя одобрительный взгляд, она положила его на стол, зная, что вот-вот войдет Сашенька и обязательно спросит, откуда он. Так и случилось. Любимец ее, не успев, отвести от нее глаза, сразу заметил капор. Спросил, с трудом скрывая ревнивую хмурость:

– Откуда сия красота? Князь Потемкин прислал?

– Он самый, вместе с письмом, мой милый.

Ланской взял его, повертев в руках, попросил:

– Надень его. Вестимо, тебе личит он, милая Катенька.

– Я уже примерила, мне понравилось, – ответствовала она.

Густые черные в разлет брови фаворита сошлись на переносице.

– Все-таки, надень для меня. Дай полюбоваться, – настаивал он.

Екатерина хотела поиграть с ним.

– Давай подождем вечера, мой мальчик.

– Нет, сей же час, любезная Катенька.

Он ждал, она медлила. Тогда Ланской сам, одним мановением руки, водрузил капор и повязал под подбородком ленты.

Держа ее за плечи, внимательно оглядел и сказал удовлетворенно:

– Красиво. Весьма красиво! Хорош вкус у Светлейшего князя. Однако настроение его заметно испортилось.

– Сашенька, хочешь, я его не стану надевать? – ласково спросила Екатерина.

– Конечно, станешь. Ведь не он, а я буду зрить твою красоту. Екатерина, оценив мысль любящего ее человека, встала, обняла и поцеловала его.

Неожиданно, на следующий день, Екатерина занемогла болью в щеке и жаром так, что принуждена была, лежа на постели, кровь пустить. Но через три дня боль ушла. Она шутила: выздоровела царица, как в сказке «О Февее». Узнав от кого – то о ее болезни, князь Потемкин просил в письме беречь свое драгоценное здоровье. Ну как было не любить и не ценить такого человека! Князь просил направить к нему губернатором Тутолмина. Конечно, она его к нему отправит.

В мае Екатерина паки получила письмо, где князь Потемкин сообщал об отказе Хана от ханства. Екатерина усмотрела в оном великий профит и в ответном письме токмо просила его приказать обходиться с Шагин-Гиреем ласково и с почтением, приличным владетелю, и отдать то, что ему полагается. Безбородко получил от князя письмо, где тот настоятельно рекомендовал сделать перемену в Манифесте, понеже Хан отказывается от ханства. Объявить, что поводом для перемены Манифеста является сложение его с себя ханского достоинства, и что Россия не может в другорядь ожидать, каков будет новый Хан, поелику Россия несет огромные убытки, из-за постоянных смут в ханстве. Но императрица не поддержала его рекомендацию, понеже Манифест был уже обнародован.

Через неделю пришло еще письмо, написанное, как токмо Светлейший князь, наконец, добрался до Херсона:

«Матушка Государыня. Приехав в Херсон, измучился как собака и не могу добиться толку по Адмиралтейству. Все запущено, ничему нет порядочной записки. По протчим же работам также неисправно. Дороговизны подрядов и неисправность подрядчиков истратили много денег и время. Я Вице-Адмиралу Клокачеву приказал учредить комиссию, чтобы привести в порядок. Никто из тех, кои должны были смотреть, не были при своем деле, ниже капитан над портом. Все были удалены, а в руках находилось все у секретаря Ганнибалова – Князя Шахматова, которого он увез с собою, не оставя здесь ни лет, ни примет. Когда Вы указом повелели в Адмиралтейств Коллегию, чтобы нынешний год было готово семь кораблей, он в Коллегию рапортовал, что готовы будут. Теперь выходит, что и лесу всего на корабли не выизготовлено, а из готовленного много гнилого. Я приказал выправляться, кто подрядчики, и за сим доставлю подробную ведомость о всем, как и что нашел.

Достанет, конечно, моего усердия и сил, чтоб все сколько можно поправить, а прошу только иметь ту милость, чтоб заметить, как было до сих пор и как пойдет у меня в руках.

В Крыму я предупредил моими предписаниями нерешимость тамошнего начальника. После тех пор значительного ничего не произошло. На сих днях еду туда сам, и что будет, не премину донесть.

Немало мне прискорбно, что давно не слышу про тебя, моя матушка родная. Молю Бога, чтобы Вы были здоровы. Цалую ручки Ваши и

по смерть неложно

вернейший раб Ваш

Князь Потемкин

Я свидетельствую усердие Графа Браницкого и за него, как за себя, ручаюсь, что естли Вы употребите на Вашу службу, то он не уступит рвением подданному.

11 майя 1783. Херсон».

Князь был недоволен тамошним Адмиралтейством, понеже работа его было весьма запутанной и поелику многотрудной. Он писал:

«16 мая 1783 Херсон

Матушка Государыня. Вы мне все милости делали без моей прозьбы. Не откажите теперь той, которая мне всех нужнее, то есть – берегите здоровье.

Как Хан уедет, то крымские дела скоро кончатся. Я стараюсь, чтоб они сами попросили подданства, думаю, что тебе, матушка, то угодней будет. Сближаю теперь полки к Крыму, которые далеко зимовали, дабы можно было обнять надежнее полуостров.

Ох, матушка, как. Поверьте, что работать начали с того только дня, как я приехал. Я все неустройства приписываю к одной ленности, но ленность и беспечность непростительные, превосходящие всякую меру. Вам удивительным покажется, что он в пять лет ни на одной работе не был ни разу, и секретарь при нем Князь Шахматов – сущий мошенник – все расхитил и щоту не оставил. Я бьюсь как собака с этой частью. Крепость и строения не меньше запущены, но то скоро поправиться может.

Жар здесь несносный тем паче, что закрытия нету. Не было ума дереву насажать. Я приказал садить. О многих нуждах по делам я писал к Безбородке, чтобы Вам доложил. По обеим частям Городской и Адмиралтейской я учредил комиссии, дабы разбирать и щитать суммы.

Прости, моя матушка родная, сударка моя. Дай Бог тебе здоровья, чего желаю от чистейшего сердца.

Твой вернейший раб

Князь Потемкин

Херсон. Майя 28 дня 1783»

Екатерина некоторое время не писала ему, понеже письма от него не доходили. Оказалось, они так и не дошли, где-то пропали. Наконец, Екатерина получила долгожданное письмо:

«Матушка Государыня. Немало меня смущает, что не имею давно об Вас известия. Дай только Бог, чтоб Вы меня не забыли. По сие время еще Хан не выехал, что мне мешает публиковать манифесты. Татары не прежде будут развязаны, как он оставит Крым. При нем же объявить – сие народ почтет хитростью и попытками, по прозьбе его зделанными. И так еще неделю подожду, а там уже приступлю. Зараза вновь не распространяется, к чему меры взяты наистрожайшие.

Вы, матушка, не можете представить, сколько мне забот по здешнему краю одно Адмиралтейство. По сие время распутать не могу. Нету ничему ни лет, ни примет. Денег издержано много, а куда, тому не сыщу. Строение кораблей с моего приезда идет успешно. За лесами, коих недостает, послал. Зделайте милость, прикажите командировать сюда потребное число чинов, о чем прилагаю ведомость. Кузнецов здесь недоставало. Послал по коих в Тулу. С другой стороны по Губернии напакощено немало. Тут мои заботы облегчил много Губернатор, которого теперь я послал, куда нужно. Одна часть меня услаждает – это закупка хлеба, которая дешева и успешна. По сие время была бы оная еще и выгоднее, естли б не встретилось по таможням недразумение: в тарифе написано, хлеб в прилежащие Губернии к Польше пропускать без пошлин, но как тут именно упомянуты только что Малороссия и Белоруссия, то и не пропустили без пошлин, а поляки, не имея чем платить, отвезли сей хлеб в Очаков и Аккерман, которого было 50 тысяч четвертей.

Я застал мало, однако тысяч пять купил у них за 65 копеек четверть. По сей цене и весь бы был куплен. Я, имея Ваше повеление покупать в Польше в помешательство туркам, приказал, не брав пошлин, провозить, записывая число четвертей. Я не знаю, матушка: для Новороссии то запрещено, что позволено старым Губерниям, а наша еще в младенчестве. Кроме пособия в хлебе, в котором от саранчи терпели нужду, была от привозщиков и та польза, что мужики часто у нас оставались.

Прости, матушка родная, я совсем наготове ехать в Крым. Жду с часу на час выезда ханского.

Цалую ручки Ваши

вернейший раб

Князь Потемкин».

Екатерина беспокоилась, отчего до сих пор Светлейший князь не опубликовал Манифест касательно присоединения Крыма. На сей вопрос, князь ответил в письме за первое июня.

«1-е июня 1783 Херсон

Матушка Государыня! Хан свой обоз на Петровскую крепость отправлять уже начал. После чего и сам в Херсон будет скоро. Резон, что я манифестов при нем не публикую, есть тот, что татары сами отзываются, что при Хане они желания быть в подданстве российском объявить не могут, потому что токмо тогда поверят низложению ханства, когда он выедет. Самовольное же их покорение тем полезнее делам Вашим, что нельзя уже никому будет грозить и тем, что их к подданству принудили. Я не упускаю ничего к приуготовлению умов.

В Очакове починка крепости начинается; войски прибывают помалу; я теперь начал Кинбурн приводить в оборонительное состояние, который положением своим не поручен был поддерживаем от какого-либо корпуса, и так надлежит его поставить на долгую оборону.

Адмиралтейство здешнее ни копейки денег не имеет, так что и рабочим платить нечем, кроме тех, что на плотников отпускаются. Комиссию я учредил, чтобы изследовать расходы, но сего скоро зделать неможно, а при том и барыша мало будет. Найдутся только дорогие цены, а не деньги. Чтобы не остановить работ, которые так горячо пошли, благоволите поддержать. Что касается до городских строений, сии достаточно своими деньгами исправятся.

Пред сим представил я о доставлении следуемого числа людей в Адмиралтейство: зделайте, матушка, милость, прикажите их командировать, они бы заменили в работе армейские полки, которым теперь нету способа уже людей уделять на работы: сверх содержания разных постов ими я производить буду строение в Кинбурне и на Глубокой пристани. Осадная артиллерия почти уже вся доставлена в Херсон; огромное число и так больших орудий я не замедлил скоро доставить, не требуя на сие новой суммы, а изворотился старою и экстраординарной экономией; число орудий почти в пять раз больше того, что было под Бендерами.

Повторяя мою просьбу о снабжении Адмиралтейства Херсонского деньгами и людьми, доношу, что первый корабль спустится “Слава Екатерины”; позвольте мне дать сие наименование, которое я берусь оправдать и в случае действительном.

Цалую ручки Ваши,

вернейший раб

Князь Потемкин

Александру Дмитричу кланяюсь».

Записки императрицы:

Семьсот человек лезгин напали на соседственные грузинские селения. Командующий Кавказским корпусом генерал-поручик Павел Сергеевич Потемкин, посетивший по настоянию грузинского князя Тифлис, лично познакомившийся с царем Ираклием Вторым, доносит о страшном разорении страны и бедности населения, разоряемое набегами лезгин, поощряемые турецкими аген тами.

* * *

Екатерина Алексеевна без всякого интереса ожидала приезда своего двоюродного брата, шведского короля Густава. Вначале июня, она получила извещение с нарочным, что он приехал в городок Або благополучно, но на смотре войск при Тавастгусе, лошадь его, испугавшись от пушечного выстрела, бросилась в сторону, и Его Величество, упав с ней, левую руку меж плеча и локтя переломил наискось. Курьер сказывал, что с места Короля понесли на кресле до Тавастгуса. Он же сам правою рукою написал императрице, чтоб она согласилась отсрочить свидание до двадцатого июня, что лекарь обнадеживает, с перевязанной рукой он вполне мог ехать на встречу с императрицей Екатериной Алексеевной.

«Из Царского Села. 9 июня 1783

Письмо твое от 28 прошедшего я получила сегодня из рук Ал. Дм. Я надеюсь, что мои письмы теперь, Князюшка, до рук твоих дошли, а когда изволишь писать: “Дай Боже, чтоб Вы меня не забыли”, то сие называется у нас “писать пустошь”. Не токмо помню часто, но и жалею и часто тужу, что ты там, а не здесь, ибо без тебя я, как без рук. Прошу тебя всячески: не мешкай занятием Крыма. Пугает меня теперь зараза для тебя и для всех. Для Бога возьми и вели взять всевозможные меры. Я очень жалею, что ты с Фельдм. Румянцевым где ни на есть не съехались. Все на свете теперь на него находят заботы: штаба генерального, инженеров, деньги экстраординарные и вестей от Булгакова просит. Также боится быть упрежден турками и чтоб чего не проронить. Видя сие, приказала к нему послать, что можно будет. Авось-либо все по-пустому. Верю, что тебе забот много, но знаю, что ты да я заботами не скучаем. Что строение кораблей идет с поспешением – сие слуху моему весьма приятно. Потребное число людей стараться буду прислать. В покупке хлеба удача была, а таможенным недоразумениям легко пособить: в теперешнее время оно и нужно.

Король Шведский руку переломил в Тавастгуском лагере, и для того наше свидание в Фридрихсгаме отложено до 20 сего месяца. Adieu, mon Ami. Христос с тобою.

Сего утра Изм. полку майор Олсуфьев умер. Напиши несколько достойных людей, из коих мне выбрать на его место. Теперь поручила полк Левашову».

В середине лета Екатерина получила от Светлейшего князя обеспокоившее ее, касательно его здоровья, письмо:

«13 июня 1783. Херсон.

Матушка Государыня! Богу одному известно, что я из сил выбился. Всякий день бегаю в Адмиралтейство для понуждения, а притом множество других забот: укрепление Кинбурна, доставление во все места провианта, понуждение войск и прекращение чумы, которая не оставила показаться в Кизикермене, Елисавете и в самом Херсоне, но везде, благодаря Бога, предостережено и прекращено. Сею язвою я был наиболее встревожен по рапортам из Крыма, где она в розных уездах и гофшпиталях наших показалась. Я немедленно кинулся туда, зделал распоряжения отделением больных и незараженных, окуря и перемыв их одежду. Разделил по сортам болезней, и так, слава Богу, вновь по сие время – пять. Не описываю о красоте Крыма, сие бы заняло много время, оставляя до другого случая, а скажу только, что Ахтиар лутчая гавань в свете. Петербург, поставленный у Балтики, – северная столица России, средняя – Москва, а Херсон Ахтиарский да будет столица полуденная моей Государыни. Пусть посмотрят, который Государь сделал лутчий выбор.

Не дивите, матушка, что я удержался обнародовать до сего время манифесты. Истинно нельзя было без умножения войск, ибо в противном случае нечем бы было принудить, к тому же и транспорты хлебные остановились: вощики, убоясь карантина, все было ушли. Я нашелся принужденным публиковать облегчение и указать возвращение из Крыма на Александровскую крепость, где они употребят много время в прохождении степью, почти тот же выдержат карантин, и у Александровской их окурят.

Обращаясь на строение кораблей, Вы увидите из ведомости, что представлю за сим, в каком было все расстройстве. Одним словом, из всех один мастер корабельный – честный человек, протчие все были воры. Адмирал Клокачев истинно попечительный человек, но что ему делать без помощников. Я просил пред сим о присылке следующих людей к здешним кораблям. Тогда способы все будут. Также по представлению моему о прибавке пехотных полков, которые должны сформироваться уделением рот от старых. Естли б вышла резолюция скорее, то бы я послал нарочных к приему, и сии полки к сентябрю были бы все в Крыму. Тогда бы достаточно было войск для отрядов на поиски. Я считаю по собрании всех фрегатов, которые из Дону выдут, можно будет в случае разрыва (и когда турки флотом от своих берегов отделятся) произвести поиск на Синоп или другие места.

А что касается до Императора, не препятствуйте ему. Пусть берет у турков, что хочет. Нам много это пособит. И диверсия одна с его стороны – великая помощь. Я получил известие от консула из Букарешт, что уже пикеты цесарские стражу молдавскую прогнали, объявя, что далее занять намерены, и о сем послано к Порте.

Посланное почтовое судно от капитан-паши в Очаков, о котором упоминает Булгаков, подлинно в Очакове было и пошло в Царьград. Александру Дмитричу мой поклон. Прости, матушка родная, цалую ручки Ваши.

Верный раб Ваш

Князь Потемкин

Того же дня».

Через две недели князь получил ответ:

«Июня 29, 1783. Из Царского Села

Друг мой сердечный, с праздниками тебя поздравляю. В прошедшую субботу я возвратилась из Фридрихсгама, где я виделась с Королем Шведским, который много терпит от изломленной руки. Ты его знаешь, и так писать о том нечего. Я токмо нашла, что он чрезвычайно был занят своим убором и охотно держался перед зеркалом и не позволял ни одному офицеру являться ко двору иначе, как в черном и пунцовом платье. Это меня неприятно поразило, потому что, по моему мнению, нет платья почетнее и дороже мундира.

Видела я и Крейца, его нового министра. Сей прямо из Парижа в Фридрихсгам приехал. Мне показалось, что Шефер был умнее Лутчим в свите королевской показался Таубе, что зимою был в Петербурге, а прочие все люди весьма, весьма молодые. Вот тебе вести наши. Теперь ответствовать буду на твое письмо из Херсона от 12 июня. Что ты выбился из сил, о том весьма сожалею; ты знаешь, что ты мне очень, очень надобен. И так прошу тебя всячески беречь здоровье. К оружению морскому люди отправлены и отправляются, и надеюсь, что выбор людей также недурен – самому Генерал-Адмиралу поручен был. На все взятые тобою меры о укреплении Кинбурна, о доставлении повсюду провианта и о понуждении войска, имею твердую надежду, что все то пойдет, как желается. Одна чума меня страшит, чтоб не распространилась. Для Бога, не упущай ни единого известного способа для предосторожности от оной, как для себя, так и для всех. Опасаюсь иногда и того, чтоб не вкралась паки в Россию. Пехотные полки по твоим представлениям апробованы. Генерал-кригскомиссаром зделан Святой. Проект твой на Синоп или другие места, естьли война будет объявлена, недурен. Отовсюду слышу, что турки сильно вооружаются, но друзья их удержут от войны до времяни. О Цесаре мысли мои с твоими весьма согласны, лишь бы он не был в том положении, как был в прошедшей войне; всякая иная помощь нам от него полезна. Михаилу Сергеевичу Потемкину по твоей прозьбе прикажу ехать к тебе. Надеюсь, что по сей час судьба Крыма решилась, ибо пишешь, что туда едешь.

Прощайте, мой дорогой друг, будьте здоровы. Обнимаю вас от всего сердца.

Саша тебе кланяется».

Записки импратрицы:

Шестого мая Селенгинским пехотным полком во главе с полковником Ларионом Тимофеевичем Нагелем была основана крепость Владикавказ. На сие время мы можем выставить противу кавказских горцев двадцать три тысячи человек, в то время, как сами горцы, как думает Павел Потемкин, могут выставить до двухсот пятидесяти тысяч человек. Паче, нежели у нас в десять раз. Весьма худо!

* * *

Приехав в Крым, Светлейший князь Потемкин, опричь всех забот на полуострове, руководил переговорами с Ираклием Вторым царем Грузии и Картли-Кахетинского царства желавшие идти под протекторат России. Курьеры, курьеры и курьеры токмо успевали доставлять ему депеши и горы других бумаг. Через Павла Потемкина он вел такожде переговоры с Шушинским ханом о присоединении его ханства к империи, о восстановлении Армянского государства.

Князь слал письма государыне, просил новых рекрутов, понеже надобно было защищать Ахтиарскую гавань и другие прибрежные места на полуострове в случае войны с Портой. Там, на месте, обдумывая возможность будущей войны с турками, он посылал своих офицеров в Очаков – разведать о готовности Турции к войне. Потемкин неустанно руководил своими агентами, которые склоняли население Крыма и Кубани к принесению присяги на подданство России. Не забывал он принять меры и по устройству карантинов из-за гуляющей по Крыму прилипчивой смертельной хвори, желая убить сию болезнь как можливо быстрее, надеясь, что императрица, как договаривались с ней, соберется приехать посмотреть на приобретенную богатую землю Крыма. И главная его головная боль – бесконечные переговоры с Шагин-Гиреем, подношение ему дорогих подарков, наделение обещанными деньгам.

Обо всем оном князь Потемкин сообщал императрице и, зная, что за его спиной изрядное число недругов, уверял ее, что отдает все силы за дела государственные. Он неоднократно обсуждал с императрицей о своем желании повести дело так, чтобы присоединение Крыма произошло, как акт волеизъявления значительной части населения, измученного постоянными смутами, распрями и войной. Среди ногайцев, кочевавших по Кубани, агенты князя сумели приобрести много сторонников России. Генерал Павел Потемкин сообщал о желании многих ногайских мурз принять российское подданство. О том же свидетельствовал и Суворов. Потемкин напоминал государыне, что он не упускает ничего к приуготовлению умов: к примеру, он знал, что изрядное количество духовных священников наклонены к не подданству России, что хан умышленно откладывает отъезд, рассчитывая в случае неуспеха русскими присоединить Крым, снова быть возведенным на ханство. Однако, благодаря правильной политике, хорошему отношению к населению, обещанию льгот и отказа от сбора рекрутов, число благонамеренных к России умножалось. Дабы задобрить знатных жителей Крыма, Потемкин затребовал послать ему еще меха и другие богатые вещи, кои он регулярно подносил знати.

В начале лета Суворову и Павлу Потемкину были посланы манифесты для обнародования среди ногайских орд и приведения их к присяге. Екатерина и Потемкин учиняли все возможное, дабы ублажить Шагин-Гирея. По желанию хана, императрица прислала ему голубую ленту, знак высшего Российского ордена Святого Андрея Первозванного. Для бывшего хана был выбит новый орден, чтобы исключить христианскую символику. Получив желаемое, хан, обманув Потемкина, бежал на Тамань, хитро писал оттуда императрице, что будет хранить пожалованный ему орден, но возложить на себя не может из-за «древних обрядов».

Екатерина Алексеевна зрила всю трудоемкую и кропотливую работу, которую проводил Григорий Потемки, и, хотя тужила, что он там, а не с ней, что без него она, как без рук, все же понимала, как князь необходим там, на юге страны. Об том она писала ему, и он знал, что Екатерина помнит и ценит его деятельность в управлении государством, а главное – доверяет безоговорочно. Свое намерение перенести из-за мелководья фарватер из-под Херсона в Ахтиарскую бухту на берегу Черного моря, он сообщил Екатерине еще в конце мая. Она одобрила его намерение создать новую базу для Черноморского флота.

Кругом свирепствовала чума, особливо в Херсоне. Потемкин же был занят одной мыслью – изыскать достойных работников для строительства флота в Ахтиаре. Сюда он сумел привлечь Федора Ушакова, командира линейного корабля «Виктор», коий сделал много в строительстве верфей в Херсоне, спасал своих моряков и работников от страшной хвори и много трудился, можливо сказать, спал на верфях. Теперь князь перевел его на устройство Ахтиарской гавани, где уже строил корабли Александр Семенович Катасонов, корабельный мастер.

Масштабы служения отечеству Светлейшего князя Потемкина знали императрица и Безбородко в полной мере, и, поелику Екатерина всегда гневалась, когда слышала голоса его недругов, презрительно ругавших его деятельность, якобы ничего хорошего не несущую для России. В пику всем подобным разговорам, она приказала отпустить сто тысяч рублев на постройку ему нового дома. Буквально через три дня, ей поступило сообщение, что князь сериозно заболел и неизвестно чем. Напуганная Екатерина, непрестанно молила Бога, токмо, чтоб не заболел чумой. Она писала ему:

«Когда я получала от тебя не иные известия, как радостные о твоих успехах и, веселясь о том, на сих днях приказала отпустить на достройку петербургского твоего нового дома на Литейной улице сто тысяч рублев из кабинета, ожидала ли я, чтоб ты всекрайне опечалил меня известием о твоей опасной болезни, которое усмотрела из письма твоего из Кременчуга. Просила я тебя, да и прошу, ради самого Бога и естьли меня любишь, приложи более прежняго старание о сбережении драгоценного твоего для меня здоровья.

Екатерина».

* * *

Несмотря на то, что Манифест о присоединении Крымского ханства к России был подписан еще в апреле, князю Потемкину было дано разрешение обнародовать манифест по своему усмотрению так, чтобы Порта и европейские дворы вдруг были поставлены перед свершившимся фактом. Потемкин выбрал днем принесения присяги новыми подданными 28-го июня – торжественный день восшествия императрицы Екатерины на престол. На Тамани и на Кубани подготовку к принесению присяги ногайскими ордами вел генерал Александр Суворов. В верховьях Кубани генерал Павел Потемкин. Самую трудную часть Потемкин взял на себя: подготовить и принять присягу татарских мурз, беев и священнослужителей. Опричь того, он продолжал вести тонкие дипломатические переговоры с Шагин-Гиреем. Светлейший князь с каждым днем все больше ощущал на себе всю тяжесть государственной власти. Но он не роптал, напротив, сия жизнь была ему весьма интересна. В середине лета, он, довольный собой, отписал императрице:

«10 июля 1783. Лагерь при Карасубазаре

Матушка Государыня. Я чрез три дни поздравлю Вас с Крымом. Все знатные уже присягнули, теперь за ними последуют и все. Вам еще то приятнее и славнее, что все прибегли под державу Вашу с радостию. Правда, было много затруднения по причине робости татар, которые боялись нарушения закона, но по уверениям моим, зделанным их присланным, теперь так покойны и веселы, как бы век жили у нас. Со стороны турецкой по сие время ничего не видно. Мне кажется, они в страхе, чтоб мы к ним не пошли, и все их ополчение оборонительное.

Чрез три дни отправленный курьер поднесет подробные донесения, то здесь сокращаюсь повергнуть себя и всех трудившихся, о которых просить буду. Что до меня касается, я выбился из сил. Право, все самому надобно приводить в движение и бегать из угла в угол. Пред сим занемог было жестоко в Херсоне спазмами и, будучи еще слаб, поехал в Крым. Теперь, слава Богу, оправился.

Чума вокруг лагеря, но Бог хранит по сю пору. Простите матушка, цалую ручки Ваши, не забывайте.

вернейшего раба Вашего

Князя Потемкина

Принц Виртембергский вступил в командование и очень охотен к службе.

Александру Дмитричу кланяюсь».

Все в «маленьком хозяйстве» императрицы Екатерины Алексеевны шло в полном порядке. В городах и весях покой и созидание, Европа относится к ней вполне уважительно, некоторые иностранные государства даже желали бы присоединиться к России, ради ее покровительства, как, к примеру, армяне Карадага и Карабаха, которые просили защиты у России, понеже притеснялись Шушинским ханом Ибраимом, союзником царя Ираклия Второго. По поручению князя Потемкина, Павел Потемкин потребовал от Ибраим-хана покорности. В письмах хан изъявил желание быть под протекторатом России. Смута и кровавая борьба за шахский престол в Персии заставляли некоторых крупных феодалов искать покровительства России. Али-Мурат хан Испаганский направил к князю Потемкину посла с просьбой заключить союз. В ответ, князь Потемкин отрядил полковника Василия Степановича Тамару в Испаган, но тот не успел его застать: смерть хана заставила полковника вернуться в Россию.

Что же до Шагин-Гирея, то, кажется, все теперь приведено в то положение, в котором желалось его видеть. Отказавшийся от ханства, Шагин-Гирей жил некоторое время в Таганроге, в ожидании готовности жилья для него в Воронеже, куда он прибыл в конце июля. Бывшему хану выплачивалась пенсия двести тысяч рублев! Огромная сумма, особливо если сравнить, что маститые вельможи ее империи получают в год не более четырех с половиной тысяч рублев.

Но были и два беспокойства. Первое из них: ее любимый Сашенька упал с лошади. Вот, что значит насмехаться над неуклюжим шведским Густавом! При известии об оном несчастии, она, не окончив аудиенции, побежала по коридорам, и, запыхавшаяся, едва дыша, подлетела к Александру. Тот, стыдясь, отворачивал лицо.

– Сашенька, милый, – шептала она ему, целуя, – «кто бывал на коне, тот бывал и под конём». Тебе ли не знать сие, дорогой мой мальчик.

Следующие часы она суетилась у постели, как наседка: то прикладывая руку к его лбу, то к щекам, то выспрашивая у Роджерсона, что означает каждый синяк, то приложив голову к его голове, нашептывала ему нежные успокоительные слова. Первый день она не отходила от него ни на минуту. Доктор Роджерсон велел делать примочки, понеже ушиб был изрядный, Слава Богу – ребра целы, легкие не отшиб. Сегодни, в третий день, он чувствовал себя не худо.

Вторым беспокойством было то, что уже пять недель не было известий от Светлейшего князя. Пора было написать ругательное письмо. Екатерина, в крайнем раздрасжении, сев за стол, придвинула к себе письменные принадлежности.

«Из Села Царского. Июля 15 ч., 1783

Ты можешь себе представить, в каком я должна быть безпокойстве, не имея от тебя ни строки более пяти недель. Сверх того здесь слухи бывают ложные, кои опровергнуть нечем. Я ждала занятия Крыма, по крайнем сроке, в половине мая, а теперь и половина июля, а я о том не более знаю, как и Папа Римский. Сие неминуемо производит толки всякие, кои мне отнюдь не приятны. Я тебя прошу всячески: уведомляй меня почаще. Для того, чтобы я могла следить за ходом вещей. Природная деятельность моего ума и головы выковывает тысячи идей, которые меня часто мучат.

Сюда и о язве приходят всякие сказки. Частым уведомлением успокоишь мой дух. Иного писать не имею: ни я и никто не знает, где ты. Наугад посылаю в Херсон. Фельдмаршал Румянцев, как и всегда, выискивает разные неудовольствительные замашки.

Прощайте, мой друг, будьте здоровы. Когда же, наконец, кончится ваша крымская история?»

Да. Было и третье беспокойство: в Крыму гуляла язва, прилипчивая болезнь, которая может статься покосит половину армии, и среди той страшной хвори находится ее никем незаменимый Светлейший князь Потемкин.

Посреди жаркого крымского лета Потемкин все еще находился в Крыму, в лагере при Карасу Базаре. Одним из его упражнений было описание топографии Крыма, он, видя, что нонешний год татары, без греков и армян, не в силах будут всего урожая убрать, не уставал удивляться плодородию сей земли. Но татары не так тревожились об урожае, как о том, что их будут брать в рекруты в русскую армию. И в его уверения, что таковой слух пущен от их злодеев и что он пустой, они не верили.

Он отписал императрице с просьбой издать указ, освобождающий их от рекрутства, дабы успокоить татар. Писал от такожде, что турки по сие время везде смирны, гарнизоны их не умножаются. Боясь, что русские нападут на них, они укрепляют проход Боспорский, чинят укрепления в Константинополе. Потемкин предупреждал государыню, ежели и быть войне, то не нонешний год, понеже наступал рамадан и кончится он двадцатого августа, стало быть, до осени останется всего ничего. Такожде он просил милости генералам, служащим под его командованием: Суворову – Володимерский крест и Павлу Сергеевичу. Графу Бальмену – Александровский. Просил не оставить без аттенции Лашкарева, божась, что он человек усердный и немало из-за него, своего командира, помучился. Писал, что не удивляется шведского короля жеманству. Словом писал все то, что императрице было интересно знать.

* * *

Наконец, от Светлейшего пришла депеша, которую доставил премьер-майор лейб-гусарского эскадрона Павел Михайлович Глазов.

Светлейший князь еще раз просил прощения у государыни за перерыв в письменном сообщении, поелику был упражнен, борьбой с чумой, а такожде подготовкой к присяге всего Крыма, разъездами по полуострову вместе с майором гусарского эскадрона Глазовым Павлом и с Корсаковым Николаем, инженер-полковником, бесценным умельцем и главным строителем Кинбурна и Херсона. Вместе с ними князь выбирал места для закладки новых городов в Крыму.

Узнав, что маркиз де Вернак изволил устно изложить императрице монаршую ноту о неудовольствии короля Людовика касательно присоединения Крыма к России, советовал не обращать аттенции на сии выпады, понеже, когда французы завоевывали Корсику, то ни у кого не спрашивали разрешения. Князь советовал провести торговые и иные негоциации с Великобританией, дабы напугать Францию, а такожде советовал укреплять отношения с шведским Густавом, дабы он не препятствовал в будущем Российским военным предприятиям и не имел желания идти против Дании, союзнице России. Все оное Екатерина тщилась учитывать, ведя политическую игру с соседними странами.

На радость государыне, Саша Ланской выздоровел, и настырно желал обуздать ту аглицкую лошадь, которая скинула его три недели назад, что не помогало Екатерине спокойно спать. Но сильнейшим образом беспокоила ее прилипчивая язва в Крыму, посему ей хотелось, дабы князь, не заразившись сей хвори, скорее покончил с крымскими делами и вернулся в столицу. К этому времени подоспели грузинские дела, подписан с ними договор, что весьма порадовало Светлейшего князя. Он писал по сему поводу:

«Матушка Государыня. Вот, моя кормилица, и грузинские дела приведены к концу. Какой Государь составил толь блестящую эпоху, как Вы. Не один тут блеск. Польза еще большая. Земли, на которые Александр и Помпеи, так сказать, лишь поглядели, те Вы привязали к скипетру российскому, а таврический Херсон – источник нашего християнства, а потому и людскости, уже в объятиях своей дщери. Тут есть что-то мистическое.

Род татарский – тиран России некогда, а в недавних времянах стократный разоритель, коего силу подсек царь Иван Васильевич. Вы же истребили корень. Граница теперешняя обещает покой России, зависть Европе и страх Порте Оттоманской. Взойди на трофей, не обагренный кровию, и прикажи историкам заготовить больше чернил и бумаги.

Я скоро за сим пришлю курьера с многими представлениями, для которых теперь езжу осматривать в Крыму нужные места. Пишу примечания нужные до инвеституры царя Ираклия к Безбородке; что, матушка, мешает наградить его 2000-и душами ранговых. Я к сей присовокупляю еще две прозьбы о подполковнике Тамаре, столь похвально в Грузии дела производившему, и подполковнике Корсакове, искуснейшем не только у нас, но и везде инженере, весьма трудолюбивом и усердном. Они оба старшие по полкам Екатеринославским.

Цалую ручки твои, матушка родная, и еду сей час в Ениколь, а третьего дни только приехал из Ахтиара.

Вернейший раб Ваш

Князь Потемкин

Не стыдно Александру Дмитричу ездить на бешеной лошади, которая раз уже его ушибла. Я желаю сердечно ему облегчения».

Последнее известие, что командующий Кавказскими войсками, Павел Сергеевич Потемкин сумел подписать Георгиевский трактат с представителями грузинского царя Ираклия Второго о протекторате России над Картли-Кахетинским царством, опричь радостной новости об успешном присоединение Крыма, неимоверно воодушевил императрицу, несмотря на болезнь князя Потемкина. У нее даже улучшилось самочувствие. Она желала творить, любить, создавать.

Ее обожаемый Саша Ланской не переставал ее радовать. Екатерина было увлеклась морским офицером Мордвиновым, но Ланской так укорительно смотрел на нее, так любезно жаловался на ее нелюбовь к нему, что она не могла оставить его. Да, собственно, и не собиралась оставлять, понеже сей Мордвинов был так, дабы вызвать ревность Сашеньки. Сей человек, Александр Ланской, любил и был ей верен! Улыбка не сходила с ее лица и, когда она ловила себя на беспричинной своей улыбчивости, она отмечала, что своему хорошему настроению она обязана едино своему любезному Сашеньке. Ей все время хотелось находиться рядом с ним, глаза ее должны были видеть его ежеминутно. Ей хотелось давать ему радость и дарить ее постоянно. Подаренные дома, поместья, крестьяне, все оное знатно, но надобно еще его чем-то порадовать. Чтоб и ему, и ей было приятно. Чем же? Думая об этом, Екатерина вспомнила, что Александр любит театр. И она обожает такожде его. Почему бы не построить новый красивый театр, где бы они могли вместе появляться на публике, и все каждый раз будут видеть, какой красавец любит ее, какой богатырь!

Шел третий год их любви, Екатерина приказала строить Эрмитажный театр на месте Зимнего дворца Петра Первого и строить как можливо быстрее. По желанию императрицы Джорж Кваренги приступил к строительству небольшого, благородного и довольно простого театра с фасадом на Дворцовую набережную Невы. Екатерина приглашала Кваренги и Ланского, чтобы обсудить план строительства несколько раз. Кварнеги принес план строительства во вторую их встречу.

– Мне кажется, мы должны отказаться от ярусов и лож, раз наш театр небольшой, – сказал он, показывая вычерченный план. – Придадим ему вид амфитеатра, с 6-ю рядами сидений.

Екатерина и Александр внимательно рассматривали план и рисунок театра.

– Я вижу размер сцены больше зрительного зала, – заметил Ланской.

– Да, рядом с ней будут артистические уборные, механизмы для смены декораций и создания различных театральных эффектов, к примеру – стрельбу или дым, или огонь.

– Серьезный театр…

– А какими будут сиденья? – полюбопытствовала Екатерина.

– Девять рядов с деревянными скамьями, оббитые цветным сукном. Пол тоже будет покрыт таким же сукном.

– А где же будет сидеть государыня? – спросил Ланской.

Кваренги показал карандашом место пред сценой с тремя креслами.

– Здесь, будет устроен партер с тремя сиденьями для Екатерины Алексеевны и ее приближенных.

Ланской кивнул и спросил:

– А как насчет стен? Будут ли колонны?

– Предлагаю стены и колонны облицевать разноцветным искусственным мрамором, теплых тонов, капители колон украсим театральными масками.

– А как будет освещаться?

– Будет изготовлено десять люстр-подсвечников, которые легко можно будет затушить и зажечь.

Екатерина согласно кивала. Кваренги продолжал:

– Убранство зала театра можно дополнить статуей Апполона и девяти муз, если вы не против. Это конечно будет стоить дополнительных денег.

– Что ж делать? Зато будет достойный театр, да, Сашенька? – обратила она свои глаза на Ланского.

Тот согласно кивнул ей.

Екатерина паки бросила внимательный взгляд на план будущего театра. Подняв глаза на Ланского, молвила:

– Я бы прибавила сюда еще медальоны с рельефным изображением Мольера, Расина, Вольтера, нашего Сумарокова.

Улыбнувшись в ответ, он сказал:

– Согласен, Ваше Величество! Сии рельефы весьма бы украсили стены театра.

* * *

Великая княгиня Мария Федоровна была в тягости последний месяц. Екатерина, обожающая детей, с нетерпением ожидавшая рождение следующего внука, не упускала возможности крестить детей своих приближенных. В последний день февраля императрица крестила сына князя Сергея Федоровича Голицына и племянницы Потемкина, Варвары Васильевны, названного Федором.

Внучка императрицы Екатерины Алексеевны родилась посреди жаркого лета в июле. К августу Екатерина приобрела для ее отца достойный подарок и пригласила его, дабы вручить его ему. Она встретила Великого князя Павла Петровича вместе со своим статс-секретарем Александром Безбородко, коий, поклонившись, сразу сел за стол, занявшись своими бумажными делами.

После приветствий, улыбающаяся государыня обратилась к Павлу:

– Ваше Высочество, я приготовила вам сюрприз в честь рождения вашей дочери и моей внучки Александры.

– Сюрприз? Для меня? – удивился Павел. Царственная мать не очень-то баловала его сюрпризами такого рода. Он выжидающе посмотрел на нее.

– Сюрприз зело материален: я выкупила у братьев Орловых их Большой Гатчинский дворец.

Она подошла к сыну, обняла его.

– С сего дня он твой. Я его тебе дарю.

– Спасибо! – смущенный Павел токмо и нашелся, что поцеловать матери ручку.

Екатерина успела ласково проложить руку ему на плечо.

– Отныне ты его полновластный хозяин, можешь перестроить на свой вкус. Словом, делай там все, что найдешь нужным.

Довольный Павел сдержанно улыбался, пытаясь скрыть свою радость. Екатерина редко видела его улыбающимся, тем более смеющимся. Во всяком случае, в ее присутствии. В очередной раз она отметила про себя, как не симпатичен ее сын, даже когда улыбается.

– Спасибо вам, Ваше Величество, за царский подарок, – сухо сказал Великий князь, желая и здесь показать матери, что он не в особом восторге от подарка. – Я обязательно займусь дворцом, но чуть попозже. Ныне я занят обустройством Павловска, где я надеюсь увидеть вас вскорости. Екатерина сразу же узрела мысли своего вечно обиженного сына.

– Твоя воля, Павел Петрович. Распоряжайся. Семья у тебя большая. Как поживают моя невестка и внучка?

Разговор пошел о них. Но живой интерес императрицы охлаждался явным нежеланием сына обсуждать с ней своих домочадцев. Через колико минут разговора Екатерина попрощалась с Великим князем. Она взглянула на сидящего за столом Безбородку. Тот, усердно что-то записывая, не поднял головы. Не попрощавшись, Екатерина удалилась в свои покои.

Записки императрицы:

29-го июля 1783 года в семье Великого князя Павла Петровича в Санкт Петербурге родилась дочь. Моя заздравная книжка пополнилась барышней, кою в честь старшего брата назвали Александрой. По правде сказать, я несравненно более люблю мальчиков, нежели девочек. Подарила Великокняжеской семье недавно выкупленную у Орловых поместье – Гатчину. Отписала Светлейшему о рождении внучки.

* * *

Сашенька был весьма расстроен укором Светлейшего князя, но не хотел отказываться от лошади. Екатерина в очередной раз убедилась, что с характером у Ланского все было в порядке.

По просьбе Светлейшего, императрица была занята поиском для Черноморского флота Адмирала с достойным опытом. Таковых, сожалительно, было до крайности мало. Наконец, она остановилась на Адмирале Эльфинстоне, хотя ей докладывали о вспыльчивом и неуравновешенном характере оного флотоводца. Тем паче, что тот выставлял условием ехать к Черному морю токмо со своим взрослым, тоже неуемным сыном, служившим на флоте. Но выбора не было, отец и сын отправились к князю Потемкину. Вскоре она получила от Светлейшего послание:

«Лагерь между Акмечетью и Карасу Базаром на Бурунче. 9 августа 1783

Матушка Государыня. Изготовя отправлять сего курьера с ответом об Адмирале Эльфинстоне, получил присланного со Всемилостивейшим рескриптом и награждениями Генералам, от меня рекомендованным.

Матушка моя родная, побывай у меня в сердце, ты увидишь, сколь нелицемерно я несу живот мой, паче на службу, и естьли ты благоволишь призирать на мои дела, то я пойду охотно в воду. Возвращаюсь на Эльфинстона. Конечно, предприимчивый Адмирал здесь нужен, но как согласить: Клокачев был капитаном, как тот был уже Адмирал, а теперь старее чином. Ежели Вы найдете способ обойтить сии затруднения, не отымая Клокачева, который нужен для строения, то бы я просил Эльфинстона и с сыном.

В какие приятные стечения обстоятельств Бог Вам дал внуку Александру Павловну. Насаженные лавры будут возрастать на брегах Эвксина с Александром и Константином, а для нее взойдет роща маслин у мыса, что в древности назывался Парфенион, то есть – девичий. Урочище сие при Балаклаве, тут был в древности храм Дианин. Там Ифигения была жрицей.

Готовя за сим отправить подполковника Попова с описаниями Крыма, теперь не распространяюсь, а цалую ручки Ваши. Остаюсь по смерть,

вернейший раб Ваш,

Князь Потемкин».

Записки императрицы:

Первого августа у урочища Ураи-Улгасы русские войска – Бутырский пехотный и Владимирский драгунский полки победили войско ногайцев из семи тысяч человек во главе с Канакай-мурзой. Потери их – три тысячи убитых, включая канакай-мурзу, потери русских семьсот семьдесят семь убитых и раненых.

* * *

Императрицу занимали события на Кавказе, откуда приходили попеременно и худые и знатные сообщения о военных действиях русской армии. Но, конечно, всем сердцем она жила событиями в Крыму, там, где находился Светлейший князь. В последнем письме, хозяйственный князь писал о построенном Ханом Шагин-Гиреем близ Кефы монетном дворе, который находился во всей исправности и в таком состоянии, что монетное дело с успехом можливо было использовать. Князь находил, что через сей двор казна российская не малую приобретет пользу. Императрице надобно было, стало быть, принять сие к сведению и предпринять действия для его применения.

С утра ей подали депешу с известием, что Светлейший князь Григорий Потемкин вторично заболел. Екатерина заметила за собой, что, получая таковые новости о князе, у нее, последнее время, моментально кровь била в голову, чего не случилось даже тогда, когда аглицкая лошадь сбросила с себя Сашеньку Ланского. Нервной рукой она писала князю:

«Письмы твои из Кременчуга от 31 августа и 8 сентября, друг мой сердечный, я получила одно за другим. Дай Боже, чтоб ты скорее здоровьем оправился. Всекрайне меня обезпокоивает твоя болезнь. Я ведаю, как ты не умеешь быть болен и что во время выздоровления никак не бережешься. Токмо зделай милость, вспомни в нынешнем случае, что здоровье твое в себе какую важность заключает: благо Империи и мою славу добрую. Поберегись, ради самого Бога, не пусти мою прозьбу мимо ушей. Важнейшее предприятие в свете без тебя оборотится ни во что. Не токмо чтоб осудить, я хвалю тебя, что в Кременчуг переехал, но сие не должно было делать в самую опасность болезни. Я ужаснулась, как услышала, что ты в таком состоянии переехал триста верст.

Саша благодарит за поклон, не пишет, чтоб излишним чтением не обременить тебя больного.

Вести о продолжении прилипчивых болезней херсонских не радостные. Много ли тамо умерло ими? Отпиши, пожалуй, и нет ли ее между посланными матрозами и работниками. По причине продолжения оной едва ли поход мой весною сбыться может.

Прощай, друг мой любезный, молю Бога, да укрепит твое здоровье.

Сентября 17 ч., 1783 года. Из Петербурга

В коронацию мою белый клобук дам одному Новгородскому Архиерею, буде от тебя не получу письма прежде».

Записки императрицы:

В сентябре русские отряды с генерал-поручиком Павлом Сергеевичем Потемкиным и генералом-поручиком Александром Самойловым перешли Терек и опустошили Чечню и нанесли поражение Чеченским отрядам в боях под Атагами и Ханкалой, на реках Валерик, Гехи, Гойты и Рошня.

Десятого сентября на реке Кую-Ея, три полка донских казаков поразили отряд ногайцев. Позже ногайцы осадили Ейскую крепость, но их штурмы были отбиты. Ногайцы отошли, потеряв убитыми четыреста человек и пленными – двести.

* * *

В начале осени Екатерина получила тревожное письмо от Светлейшего князя:

«Всемилостивейшая Государыня!

В крайнем изнеможении от жестокой и продолжительной болезни моей, не в состоянии будучи сам писать к Вашему Императорскому Величеству, должен я сие заимствовать. Я осмелился, Всемилостивейшая Государыня, искать убежища от страданий моих, коего не нашел я в Кременчуге, наполненном лихорадками. Я спешу удалиться оттуда, но болезнь моя остановляет меня ежечасно. Едва в неделю довезли меня до Нежина, и здесь принужден я несколько дней остаться, чтоб собрать остатки ослабевших сил своих и укрепиться на дальнейший путь, которого я уже продолжать не мог. Не знаю, Всемилостивейшая Государыня, чем кончатся мучения мои, но между тем все дела и войски, Всевысочайше мне вверенные, так распоряжены, что не учинил я и не учиню никакого по оным упущения и коль скоро получу облегчение, то и на службе Вашего Императорского Величества.

Хан Шагин-Гирей, пользуясь влиянием своим в ордах, продолжает приклонять ногайцев к своим видам и не подает ни малой надежды ехать в Россию, отзываясь между прочим, что находится он и теперь в границах Российских. Он требует отправления курьера своего в Петербург, но как сею пересылкою старается выиграть время, то я и приказал ему сказать, что курьера того может он отправить по прибытии своем внутрь Российских пределов. Недавно, призвав к себе находящегося при нем приставом подполковника Рахманова, слышал, как отзывался он ему, что хочет писать о состоянии своем в Константинополь, к находящимся тамо иностранным министрам, но послано от меня к господину Генерал-Порутчику и Кавалеру Суворову предписание о высылке его из Тамани внутрь Империи Вашего Императорского Величества. Надеюсь вскоре кончить все его затеи.

Вашего Императорского Величества

верновсеподданнейший раб

Князь Потемкин

Сентября 23 дня 1783 года. Нежин».

Засим, в короткое время Екатерина паки получила коротенькое послание:

«Всемилостивейшая Государыня!

Построенный в Херсоне корабль, имянуемый «Слава Екатерины», о шестидесяти шести пушках, сего месяца 16-го дня благополучно спущен на воду, о чем всеподданнейше донося Вашему Императорскому Величеству, прилагаю я теперь всемерное старание о скорейшем выведении оного в море».

Екатерине таковое название корабля казалось слишком обязывающим, и совершенно было ей не по душе. Корабль с ее именем, призванный ходить по морям, участвовать в морских боях, долженствовал показывать себя с самой лучшей стороны. Надобно бы отговорить его называть корабль с ее обязывающим именем, но сей час ее более всего беспокоило его здоровье.

«Из Петербурга. Октября 3 ч., 1783

Письмо твое от 27 сентября из Нежина, любезный мой друг, тем наипаче мне нужно было, что в крайней печали погружена была по причине опасного состояния твоей болезни. Мои безпокойства, однако, инако не пройдут, как тогда, когда узнаю о совершенном твоем выздоровлении. Дай Боже скорее о том узнать. Много в том сам можешь способствовать заботясь о своем выздоровлении.

Мне пришло на ум, естьли Шагин-Гирей еще шалить станет, то следует приводить ему на память, что Портою смененные ханы по двести тысяч пенсии никогда не получали.

Французы посылают Шуазеля Гуфиер послом в Цареград. Это тот, который “Вояж питореск де ла Грек” выдал и к оному предисловие, где предлагает из Греции составить республику. Я думаю, вы это знаете; если нет, то прошу вас прочитать предисловие в этой книге, он очень раздражен против нас и с отъявленной враждебностью описывает нашу войну против турок.

Прощай, мой любезный друг, Бога молю, да возстановит твое здоровье, мне столь нужное, скорее.

Октября 16 ч., 1783».

В ответ она получила два коротких письма, написанных рукой Светлейшего, явно не здорового. Екатерина с беспокойством писала:

«Письмы твои, любезный мой друг, от 6 и 7 сего месяца я получила, и хотя ты меня уверяешь, что тебе есть луче, но мое безпокойство продолжается и продолжаться будет, дондеже узнаю, что ты совсем оправился, понеже знаю, каков ты, когда болен. На меня же – черный год: на сей неделе умер Фельдмаршал Князь Александр Михайлович Голицын, и мне кажется, кто Рожерсону ни попадется в руки, тот уже мертвый человек.

Слышу я, что Соммерса нет с тобою, и то меня безпокоит. Дай Боже, чтоб ты скорее выздоровел и сюда возвратился. Ей, ей, я без тебя, как без рук весьма часто. Паче всего, зделай милость – побереги себя. О делах не пишу, увидишь из сообщений и из прочих моих писем. Кажется, в течение зимы по Крымским делам мир или война решится. Adieu, mon Ami, опасаюсь долгим чтением тебя обезпокоивать.

Принц Вюртембергский к тестю писал, что он одну часть Херсона от язвы охранил, а другую не мог, но он с корпусом своим в числе 28 000 в целости остался. Вам оценить справедливость факта. По крайней мере, это даст вам понятие о человеке.

К сестре же и к жене он о сем не писал.»

Записки императрицы:

Первого октября близ урочища Керменчика в двенадцати верстах от Кубани отряд под командованием генерал-поручика Александра Суворова нанес поражение ногайцам.

* * *

Екатерина была сама не своя, зная, что князь Потемкин уже продолжительное время сериозно хворый. Каждый день она ожидала известие о его хотя бы частичном выздоровлении. И когда пришло сообщение, что ему лучше, она тут же написала ему:

«Из Петербурга. Октября 19 ч., 1783

Сего утра получила я твое письмо, любезный мой друг, от 13 сего месяца. Богу благодарение за то приношу, что ты выздоровляешь. Не могу тебе описать, в каком я была безпокойстве до сегодняшнего дня по причине тяжкой твоей болезни. Знатно и Фельдмаршал Румянцев оной испуган был, ибо пишет ко мне, что по причине настоящего кризиса о мире или войне надлежит наивящще все иметь в готовности для снабдения войск чрез зиму всем потребным, и просит меня, чтоб я ему наставление давала и сообщить приказала известие и о корпусах Кубанских и прочих, кои вступить могут или будут в его команде по объявлению войны. Касательно снабдения войск всем потребным чрез зиму, я надеюсь, что места и люди, коим оное вверено, не упустят время приличного к тому. Надеюсь, что ты, мой друг, понудишь кого надлежит, а касательно расположения корпусов, кажется, Его Сиятельству заботиться также излишне, ибо слышу, что нужное ему и от тебя сообщается.

Вадковский, подполковник Семеновский на сих днях умер, и в Сенате, паки по департаментам, пусто становится, ибо и больных по городу много. Не знаю, за кого взяться: армейских требовать не сметь; по губерниям – или молоды, или трогать не сметь же. Заглянула в придворных, прошу смотреть, кому по старшинству следует в Тайные Советники, право, тут выбрать немного. Знаю, что в Сенате иногда затычки с имянами быть могут, но признаюсь, что дельных людей луче бы хотела. Буде кого знаешь, скажи мне.

Adieu, mon cher Ami, portes – Vous bien.

Саша кланяется».

Наконец, Екатерина получила от Светлейшего благую весть, что он вскорости возвращается.

«Матушка Государыня! – писал он. – Я час от часу благодаря Бога лутче теперь. Выезжаю из Чернигова в Кричев и, тамо совсем оправясь, поеду к моей матушке родной на малое время. От турков никакого движения на границах не видать. Прости меня, кормилица.

Твой вернейший раб

Князь Потемкин

1783».

Ответ на сие письмо поступил через десять дней:

«Князюшка дружок сердечный, сие пишу к тебе единственно для того, чтоб тебе сказать, что я здорова, и спросить, каков ты находишься в дороге? Впрочем пребываю как всегда с крайним доброжелательством. Прощай, мой друг. Будь здоров.

Екатерина».

Записки императрицы:

Лига вооруженного нейтралитета стала ненужной. Наконец, с Версальским миром, 3-го сентября 1783 года Великобритания признала независимость США и отдала им территории от северной границы Массачусетса до южной границы Джорджии, а на западе до реки Миссисипи. С завершением военных действий, не требуется конвоирование наших судов.

* * *

Князь Потемкин, без предупреждения, токмо прибыл из Новороссии, и поджидал императрицу в Царском Селе. Ее не оказалось во дворце: уехала в театр. От нечего делать, князь разговаривал о том, о сем с гофмаршалом Федором Барятинским. Тот рассматривая камер-фурьерский журнал, заговорил о встрече с шведским королем.

– Ну, и как вам показалась поездка в Фридрихсгам, – полюбопытствовал князь.

– Стало быть, Григорий Александрович, поездка имела быть удачной! Король Густав весьма мил и отменно встретил нас. И в дороге было не тяжело. Коли вам любопытна сия поездка, не угодно ли будет вам прочитать о ней подробно в сим камер-фурьерском журнале?

Князь Барятинский протянул ему увесистую тетрадь. Потемкин лениво развернул ее, нашел запись за пятнадцатое июня и принялся читать:

«В Четверг, 15 июня, ЕЯ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО восприять соизволила шествие из Царского Села в Фридрихсгам, в препровождении до границы Выборгской губернии господином Главнокомандующим Его Сиятельством Князем Александром Михайловичем Голицыным, а до Фридрихсгама ВЫСОЧАЙШЕ повелеть изволила быть при свите следующим персонам:

1. Ея Сиятельству Княгине Катерине Романовне Дашковой. 2. Обер-Шталмейстеру Льву Александровичу Нарышкину.

3. Государственной Адмиралтейской Коллегии Вице-Президенту Графу Ивану Григорьевичу Чернышеву.

4. Сенатору и Кавалеру Графу Александру Сергеевичу Строгонову.

5. Гофмаршалу Князю Федору Сергеевичу Барятинскому.

6. Шталмейстеру Михаилу Сергеевичу Потемкину.

7. От Армии Генерал-Майору и Кавалеру Александру Дмитриевичу Ланскому.

8. Секретарю ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА Генерал-Майору и Кавалеру Александру Андреевичу Безбородке.

По утру, в 10-м часу, собрались во Дворец все находящияся в Свите ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА и Их Высочеств придворные и прочие знатные обоего пола персоны, и в парадных покоях ожидали выхода ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА из внутренних комнат.

В 10 часов утра ж, ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО изволила выдти в биллиардную комнату, где пожаловав к руке Ея Сиятельство Княгиню Катерину Романовну Дашкову, господина Обер-Гофмаршала и придворных кавалеров, потом, в провожании Фрейлин и кавалеров, изволила шествовать чрез зало в покои Их Высочеств, куда при входе, Обер-Маршал и прочие обоего пола персоны оставались на парадной лестнице, во ожидании обратно выхода ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА. По сем, ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО вышед в препровождении Их Высочеств Великих Князей на парадное крыльцо, благоволила чрез оное следовать в подъезд, к приготовленному для ВЫСОЧАЙШАГО шествия экипажу, препровождаема будучи до онаго, Придворными обоего пола персонами, и сев ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО в четыреместную карету изволила в оную пригласить:

Ея Сиятельство Княгиню Катерину Романовну Дашкову.

Его Сиятельство Князя Александра Михайловича Голицына и Его Преввосходительство Александра Дмитриевича Ланского.

Потом, в четверть 11-го часа, из Царского Села изволила отсутствовать в путь, и оный продолжать 22 версты до Санкт-Петербурга, куда прибыв пополудни в четверть 1-го часа благоволила ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО в доме Действительного Тайного Советника Его Высокопревосходительства Ивана Ивановича Бецкого иметь обеденное кушанье, с обретающимися в свите персонами. Между тем, бывший под свитою ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА из Царского Села путевой экипаж, следовал на Выборгскую сторону, к Церкви Святого Сампсония Странноприимца и оставлен был близ берега реки Невы, к дому же Господина Бецкого в то время, подвезен городовой Придворный экипаж, в котором после стола ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО благоволила шествовать к Зимнему каменному Дворцу и изволила быть в Эрмитаже, откуда возвратясь предприять изволила шествие с находящимися в свите персонами, по Неве реке на шлюпках, до путевого экипажа; по прибытии, ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО изволила с вышеписанными персонами сесть в кареты, приглася в Свою ИМПЕРАТОРСКУЮ карету Их Сиятельств Княгиню Дашкову, Князя Голицына и Господина Ланского; потом, в три четверти 6-го часа изволила возъиметь ВЫСОЧАЙШЕЕ шествие в путь и оный продолжать 24 версты до назначенной для ночлега станции в Осиновую рощу: куда шествуя, на выезде из Санкт-Петербурга, от расположенного лагерем Конторы строения домов и садов ЕЯ ИМПЕРАТОРСКАГО ВЕЛИЧЕСТВА баталиона отдана фронтом честь, с уклонением знамя, с музыкою и барабанным боем.

В исходе 8-го часа вечера, прибыв ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВО на означенную станцию, встречена у Дворца предследовавшим вперед из Санкт-Петербурга Господином Гофмаршалом и ожидавшим на той станции Экономии Директором Энгельгардтом.

Дальше князь Потемкин перелистнул страницу, взглянул на нее, пропустил оную и приступил к чтению следующей страницы, засим медленно перелистал остальные пять и отложил журнал.

Устало откинувшись на спинку кресла, он уставился на гофмаршала. Федор Барятинский, забеспокоившись, кашлянул, посмотрел на князя вопросительно. Но Светлейший, отвернувшись, ухватил зубами ноготь мизинца.

– Странные фортели выкидывает природа, – вдруг сказал он, и пытливо взглянул на князя Федора, – Густав и Екатерина оба умны, деятельны, изящны, любят блеск и славу, но императрица Екатерина имеет мужской, а король Густав женский характеры, при том, что они двоюродные брат и сестра…

Князь Барятинский немного растерялся от сих речей, но потом оживился:

– Да-а-а. Характеры разные, а их отцы – родные братья!

– Хм, – мрачно, хмыкнул князь Потемкин. – Женоподобный Густав, вовсе не во вкусе государыни Екатерины, но ей удавалось, мыслю, не без труда, быть с ним крайне вежливой и учтивой. Густав весьма польщен приемом в России. Императрица сообщила мне, что перед отъездом в Фридрихсгам, король паки писал ей письмо-признание, что желал бы видеть ее в Стокгольме, а нет, то хотя бы в маленьком приграничном городке, хотя бы на два-три дня, дабы вновь испытать счастье лицезреть ее.

Князь паки хмыкнул. Князь Барятинский, в ответ, ухмыльнувшись, понизив голос сообщил:

– Ну, всем известна каковая причина заставляет короля искать встречу с императрицей: он ищет свободу действий по отношению к Дании, дабы потом завоевать Норвегию. Мало того, он предложил государыне Екатерине Алексеевне Финляндию, в обмен на поддержку в завоевании Норвегии, – Князь Потемкин, дабы токмо поддержать разговор, молвил лениво:

– Вестимо, императрица отказала ему: Финляндия ее не интересует. А Густава, главным образом, интересовали намерения Екатерины Алексеевны в отношении Порты и Крыма, а такожде не поможет ли она ему одолеть Норвегию.

– Вестимо…

– Государыня поехала в такую даль, думаю, токмо ради того, чтоб узнать: не можно ли было бы сблизиться с Швецией, за ради спокойствия страны. Вестимо, сей швед, желая прославится, вынашивает хитроумные планы противу России. Пройдет немного времени, и как пить дать, будет тщиться напасть на нас, дабы вернуть потерянные королем Карлом земли, – проговорил с досадою князь Потемкин.

– Ну, а пока, Светлейший князь, они весьма любезно расстались. Король подарил императрице коллекцию роскошно переплетенных шведских книг. А императрица назвала его академиком русской Академии и отправила к нему мастера, коий гораздо готовит русский квас и кислые щи, которые так понравились Густаву Третьему.

– Хм. Вот как! Академиком назвала! – Потемкин поднялся с места, размял ноги. – Вот и пусть на здоровье кушает наши кислые щи.

* * *

Булгакову удалось в ходе трудных переговоров в конце декабря подписать конвенцию о Крыме. Турция признала Крым российским владением. По прибытии Светлейшего князя в столицу, императрица в двенадцать полудня нанесла визит Потемкину и обедала в его покоях в Шепелевском доме. Она изразила свое удивление и недовольство, что Светлейший князь не известил заранее о своем прибытии. Князь не оправдывался, а просто улыбался. Он видел, Екатерина, не собиралась, как прежде оставаться с ним наедине. Красивый, в богатом камзоле, Ланской не спускал с нее глаз, чуть склонив голову, он слушал ее с аттенцией, не желая пропустить ни слова. Сидя за столом с ним и императрицей, князь, щуря глаз, наблюдал за ними и вел веселую беседу:

– Успехи наши очевидны, государыня, то ли еще будет!

– Какую же великую роль сыграл наш посол в Константинополе Яков Булгаков! – радостно соглашалась Екатерина Алексеевна, надкусывая красное яблоко.

Светлейший князь, промокнув губы салфеткой, молвил:

– Более полугода назад писал я к Булгакову, что труды его останутся в потомстве. Опричь того, запрашивал его, можливо ли мне самому из Крыма, без шуток, явиться в Константинополь, предстать пред султаном, дабы достойно договориться о мирном сосуществовании?

– Мыслимое ли то дело, князь! – воскликнула Екатерина. – Они ведь считают вас виновником присоединения Крыма к России!

Потемкин скептически смотрел пред собой.

– Так вот, – с улыбкой обратился он к государыне, – в прошлом году, в середине марта я получил Якова Ивановича ответ, где он разъяснил мне всю сложность подобного визита. Они почитают меня Верховным Визирем на службе у вас, государыня-матушка.

– Так оно и есть, князь, и все об оном знают! – спокойно подтвердила императрица.

Потемкин улыбнулся ей и Ланскому, по-хозяйски окинув их взглядом, спросил:

– Ведаете ли, что известия из Молдавии гласят, что молдаване завидуют состоянию Тавриды и что запорожцы беглые просятся паки к нам, такожде, назад идут и вышедшие из Крыма татары.

– Чему же удивляться? Молдаване уже в первую турецкую войну служили добровольцами в русской армии, – сказал сидящий рядом с князем Безбородко.

Потемкин, продолжал:

– И беглые запорожцы, ушедшие в Турцию после закрытия Сечи, возвращаются партиями в Россию. Я ведь через нарочных звал запорожцев, живущих у турок на Очаковской степи.

Светлейший, сделав небольшую паузу, с важностью заявил:

– Доношу Вам, государыня, слух о благоденствии их, под Вашего Императорского Величества державою, вселил раскаяние в сердца удалившихся на степь Очаковскую. Из числа оных двести человек, переправясь на наш берег Буга, объявили усерднейшее желание посвятить себя на службу Вашего Императорского Величества. И они, право, будут верно служить Вашему Величеству и не будут прятаться, как некоторые в Спа и Париже.

Екатерина рассмеялась, Ланской заулыбался.

– Сожалительно, но есть и такие князь, – молвила Екатерина.

Потемкин, казалось, никого и ничего не слыша, увлеченно продолжал:

– Даже некрасовцы, в количестве тридцати человек, приехали посмотреть чего им в пределах России ожидать можливо.

– Браво, князь! Трудно поверить! Некрасовцы?

Потемкин сделал намеренно свирепое лицо:

– Вообразите – некрасовцы!

Довольная императрица, иногда обмениваясь взглядами с Ланским, не спускала радостных глаз с Потемкина. Улучшив момент, она с воодушевлением сообщила:

– А я, друг мой, да будет вам известно, одним пером начертала хартию о присоединении Крыма и похвальную грамоту для вас, Светлейший князь!

Потемкин, встав из-за стола, глубоко склонился пред императрицей.

Через два месяца, второго февраля, государыня подписала указ об учреждении Таврической области, генерал-губернатором которой был назначен Потемкин. Ему поручалось подготовить все необходимые материалы, касательно расчетов доходов и расходов, и прочее, для введения в новой губернии принятых во всей империи установлений. В тот же день императрица издала указ о пожаловании Потемкина в президенты Военной коллегии с чином генерал-фельдмаршала, чем, вестимо, новый фельдмаршал был весьма доволен.

Записки императрицы:

Князь Потемкин и другие лица за присоединение Крыма были удостоены похвальных грамот и других наград, в том числе специально выбитыми медалями.

Графиня Екатерина Васильевна Скавронская отправляется в Неаполь к больному мужу.

Указом от 22 февраля 1784 года зачалось одворянивание крымской знати. Татарские и башкирские князья и мурзы приравниваются по правам и вольности к российскому дворянству, включая и право владения крепостными, правда, токмо мусульманского вероисповедания. При том, оставлена попытка закрепостить нерусское население края, башкиры, калмыки и мишари остаются, как и прежде, на положении военно-служилого населения».

* * *

Во время новогодних праздников на Новый 1784 год, благодаря протекции княгиней Дашковой, автора оды «Фелицы» представили императрице во дворце, в Кавалергардской зале, при многих других лицах. Государыня остановилась от него поодаль, несколько раз окинула его быстрым взором от ног до головы и, наконец, подала ему руку. Гавриил Романович Державин был поражен ее величественным видом. Понимая судьбоносность момента, он подошел к ней на дрожащих ногах.

От княгини Дашковой он узнал, что императрица, хотя и разослала вельможам стихи «Фелицы» с отметками, что к кому относится, но делала вид при дворе, будто бы не догадывается, что похвалы Фелице относятся к ней, и удивлялась смелости, с какой ода написана. Гаврила Державин, при встрече с Светлейшим князем, был приглашен в его покои и там провел с ним время до утра, разбирая оду по строчкам. При сем, князь оставил почти без аттенции слова о себе, а все более вычитывал строчки об императрице. Быв весьма доволен одой, он отсыпал другу – пииту ложку брильянтов, отчего Гаврила Державин не мог прийти в себя колико минут.

После праздников, Светлейший князь Григорий Потемкин накануне своего отъезда в Херсон, находясь с императрицей наедине в кабинете, рассказывал ей веселые байки из своей жизни.

– Ох, я сегодни и подтрунил над своим секретарем Петушковым, – рассказывал он ей, весело покачивая ногой, накинутой на другую.

Екатерина приготовилась посмеяться, ибо знала, каковой шутник Светлейший.

– Так вот сей секретарь хвастался, что может добыть мою подпись, естьли даже у меня не будет желание ничем заниматься. Об том мне донес мой управляющий делами, Василий Попов.

– Не следует слушать никаких доносчиков, князь, – молвила нравоучительно Екатерина, но Светлейшего аттенция была сосредоточена на его рассказе.

– Вот пришел сей Петушков ко мне и объяснил срочность дела. Я и подписал бумаги одну за другой.

Потемкин засмеялся, глядя на в внимающую ему, государыню.

– И что? – спросила она.

– И все! Воображаю его лицо, когда он, вернувшись в канцелярию, обнаружил, что под каждым документом значилось: «Петушков, Петушков, Петушков».

Екатерина фыркнула и громко рассмеялась:

– Князь, можливо ли так издеваться над подчиненными? – намеренно ворчала она, с укоризной взглядывая на него.

Она ведала о его бесцеремонности и умении глумиться над теми, кто чем-то ему не понравился.

– Так вот, – продолжал Светлейший, – известный вам по сочинениям своим Денис Иванович Фон Визин, как вы знаете, был облагодетельствован графом Иваном Ивановичем Шуваловым. Но сей поборник правды и справедливости, увидя паче пользы быть в милости у меня, перекинулся ко мне.

– Это при том, Гриша, что он знал о твоей неприязни к Шуваловым!

– То-то и оно, государыня-матушка! Пуще того: он много острого и смешного говорил насчет бывшего своего благодетеля. Вы же знаете, как не худо он оное умеет учинять.

– По крайней мере, от чтения его ‘’ Недоросля’’ все надрывают животы от смеха.

– Так вот, матушка, недавно, я, быв в досаде, сказал ему насчет некоторых лиц, как они мне надоели. Фон Визин мне и посоветовал не пускать их к себе. Я ему и пообещал впредь так и учинять.

Екатерина все с большей аттенцие выслушивала князя.

– Так вот, – продолжал Григорий Александрович, – на другой день Фон Визин приезжает ко мне, а швейцар ему доложил, что князь, стало быть, я – не приказал его принимать.

– Любопытно, любопытно, – проговорила императрица, глаза ее уже смеялись.

Князь, улыбаясь, продолжил, говоря голосами Фон Визина и швейцара:

«Ты, верно, ошибся, – сказал уязвленный Фон Визин, – ты меня принял за другого». – «Нет, – отвечал тот, – я вас знаю, и именно Его Светлость приказал одного вас токмо и не пускать, по-вашему же намедни совету».

Екатерина паки прыснула и засмеялась. Потемкин широко улыбался, глядя на нее.

– Развеселил вас, матушка?

– Не то слово!

– Тогда вот вам еще история, – разошелся князь, хитро поглядывая на государыню.

– Стало быть, один генерал, коего я не желал видеть, прождав в приемной несколько дней, стал возмущаться: «Можно бы, кажется, и чин мой уважить! Ведь я не капрал!» Его ввели в кабинет. Я стал подниматься с кресел… «Помилуйте, ваша светлость! – начал генерал. – Не беспокойтесь!» – А я лицо сморщил и ему в ответ: «Ох, отвяжись, братец, меня на сторону понуждает».

Екатерина улыбнулась, сказала укоризненно:

– Ну, и жестокий вы человек, Светлейший князь! Смею догадываться, у вас таковых баек наберется с сотню.

– Может статься, – ответствовал довольным тоном князь.

– Я слышала, в Могилеве два года назад, поймав губернатора на шулерстве, вы схватили его за ворот и надавали пощечин. Какого-то вельможу ударили за то, что тот невпопад захлопал вашей же шутке. Можливо ли таковое допускать, mon ami?

– Оные слухи весьма преувеличены, государыня-матушка. Но, вы ведаете, я отнюдь не святой… Святой у нас кто? Михаил Сергеевич Потемкин, но не его однофамилец Григорий Александрович!

– Ох, Светлейший князь, об том ведаю! Беда, естьли бы я была таковой. Вот вообрази, мне сообщили, что…

Но, князь перебил ее: проворно встав, он склонился пред ней, поднес ее руку к губам:

– Я, голубушка моя, совсем не Святой. А вы – самый мягкий правитель во всем белом свете!

Опешившая Екатерина, оглянулась на Ланского. Тот, согласно кивнув, молвил:

– Князь сказывает истинную правду: самая добрая императрица в мире!

Записки императрицы:

Светлейший, после трехмесячного пребывания в Петербурге, паки отбыл на юг страны.

* * *

Князь Потемкин уехал в третий раз на свою Таврическую вотчину и, дабы не скучать без него, Екатерина почти ежедневно окружала себя, опричь Ланского, придворными острословами и весельчаками: Львом Нарышкиным, Александром Строгановым и Федором Барятинским. Время без Светлейшего, несмотря ни на что, летело необычайно быстро. Можливо, у всех счастливых людей время летит птицей.

Пришла веселая и пахучая весна. С князем Потемкиным Екатерина плотно переписывалась. Теперь Светлейший весьма беспокоился об обеспечении своей губернии церковными служителями.

В марте он писал:

«В силу Высочайшего Вашего Императорского Величества повеления, нам с Преосвященным Гавриилом Митрополитом данного, о приискании способов к удовлетворению старообрядцев, живущих в Белоруссии, Малой России и Екатеринославском наместничестве, соображая все обстоятельства, мы находим лутчим способом поручить их Архиерею, которого Епархия будет в Херсоне Таврическом, а между тем, когда угодно будет Высочайшей воле, чтоб повелеть Митрополиту Новогородскому отписать к Архиереям Белорусскому и Славянскому, чтоб помянутым старообрядцам священников давать и по старым обрядам службу отправлять дозволить. Когда же дастся Архиерей в Тавриду, тогда о сих народах подробно предпишется».

Екатерина отвечала:

«Я рассуждаю, что, конфирмовав сей доклад, подам повод ко многим подобным от раскольников прошениям, из чего родиться может Церкви нашей неприятное: иногда раскольникам род привилегии таковой, что раскольники, всегда избегая местных Архиереев установленной власти, захотят быть у избранных ими Архиереев, чего тогда избегнуть инако не можно будет, как разве подчинив все раскольники в России единому Архиерею, чрез что войти могут в состояние прочих в России христианских исповеданий, кои не нашей веры. Сей пункт поныне всегда избегаем был с ними, и по сю пору о сем никто, а наипаче духовный чин слышать не хотел. И для того советую без всякой огласки и без формального установления, чтоб посредством Вашим Архиерей Херсонский и Московский между собою зделали так, чтоб овцы были целы, а волки сыты. О делах же Церкви едва ли и прилично установлять что-либо, минуя Синод».

Получив от князя Пасхальные поздравления, она ему писала: «Друг мой сердечный, твое письмо из Дубровны от 5 сего месяца я получила. Хотя я все праздники выстояла, но, однако, я здорова, а за твои поздравления тебя благодарю и равномерно с прошедшим поздравляю, буде в прошедших письмах о том не упомянуто мною.

Скажи ты мне, друг мой, начисто: буде думаешь, что за язвою или другими препятствами в будущем году в Херсоне побывать мне не удастся, могу тогда ехать до Киева? Лутче, чтоб Бальмен тебя ждал на месте, только, пожалуй, сам не давайся в опасности. Ты знаешь, каковы мне твои болезни.

У нас погода была прекрасная и самая теплая от половины марта, а теперь ненастлива по вскрытии реки.

Что персидские дела плавно идут, тому радуюсь.

В городе слух носится, будто в лейб-гренадерском полку ни копейки денег нет и будто полк так обеднел, что одной суммою затыкивают другую и перебивается с день ото дня.

Прощай, мой друг, Бог с тобою, будь здоров и весел.

Саша кланяется».

Записки императрицы:

Документы на графство Александра Дмитриевича Ланского готовы к отправке.

* * *

Екатерина отмечала день своего пятидесяти пятилетия. Пышный прием, бал, фейерверки, все было приятно. Впервые, как ни странно, она не переживала за то, что прошел еще один год и теперь она стала еще старше. Высвеченная на фейерверке красивая цифра пятьдесят пять не пугала, а удивляла: ей не верилось, что она далеко не молода. О ее возрасте говорило зеркало, но сама она себя ощущала на двадцать лет моложе. Странно, но еще пять лет назад, в пятьдесят, она страшно страдала в день празднования сей даты. Тогда рядом с ней стоял Иван Римский-Корсаков и, глядя на его молодость и красоту, она страшно завидовала всем юным красавицам. Она чувствовала, что ее фавориту хочется быть с ними, а не с нею. Как оказалось, право, она не ошибалась. Теперь же у нее нет такого ощущения. Она уверена в своем Саше Ланском. Она не думала о своей потяжелевшей фигуре, появившемся подбородке и других неприятностях во внешности; зато у нее все такожде молодо блестели глаза, все таковые же густые волосы, красивые руки и свежий цвет лица! И множество других достоинств, о которых ей постоянно нашептывает Сашенька. Паче того, она просто залюблена им сверх всякой меры, и оное его отношение было ее счастием. Посему повседневные и праздничные дни – все были для нее хороши и желанны. Работалось легко, все шло, как по маслу. Вот естьли бы еще не болел так часто Светлейший, и не было бы язвы в Крыму! Особливо радовало, что со дня на день князь должон был прибыть в столицу, но отчего-то он не сообщает точный день своего приезда. Как всегда, он не забыл поздравить ее с днем рождения, на что она ответила в тот же день:

«За поздравление со днем рождения моего благодарствую тебя, друг мой сердечный. Я, слава Богу, здорова и желаю то же слышать и об тебе и чтоб повсюду болезни умалялись, а тебе советую не даваться ни в какую опасность, ибо для меня и для службы твое здоровье нужно. О походе будущего года буду ожидать, что скажешь, Господин Генерал-Фельдмаршал. Только знай, что жестоко прогневаюсь, буде вдашься в опасности тогда, когда можешь пресечь добрым одним порядком.

Не бойся, дружок, не позабуду тебя. Нельзя ли Хана переманить на твердую землю? Adieu, mon Ami.

Сашенька тебе кланяется и тебя любит, как душу, и часто весьма про тебя говорит.

Екатерина».

В Петербурге много говорили о все больше распростронявшейся опасной чуме в Крыму. Екатерина отписала губернатору Таврии:

«Из Села Царского. Апреля 25 ч., 1784

Носится слух по здешнему народу, будто язва в Херсоне по-прежнему свирепствует и будто пожрала большую часть адмиралтейских работников. Зделай милость, друг мой сердечный, приймись сильной рукой за истребление херсонской язвы. Употребляй взятые меры при московском нещастии. Они столь действительны были, что от сентября по декабрь истребили смертоносную болезнь. Прикажи Херсон расписать на части, части на кварталы; к каждому кварталу приставь надзирателей, кои за истребление язвы бы ответствовали. Одним словом, возьмись за дело то, как берешься за те дела, коим неослабный успех дать хочешь. Ты умеешь вить взяться за дело. Установи карантины и не упусти ни единой меры, кои к тому способствовать могут. Пиши, пожалуй, здоров ли ты сам? И для чего давно от тебя писем нет, а из губернии твоей репортов?

Штат Тавриды я конфирмовала.

Папский посол получил обещание, что вскоре наименован будет кардиналом. Кобенцель получил посольский кредитив. Прощайте, мой дорогой друг, будьте здоровы и любите меня

Екатерина».

Потемкин сообщал, что борьба с язвой идет нешуточная и уже есть успехи, на что Екатерина радостно отвечала:

«Майя 17 ч., 1784

Письмо твое, друг мой сердечный, из Кременчуга я получила. Радуюсь, что местами язва пресеклась, и надеюсь, что добрыми твоими распоряжениями вовсе и в Херсоне пресечена будет. Из Англии и из Дании столь много и обстоятельных известий приходят о почти на сумасшествие похожих предприятиях Короля Шведского на Норвегию и самого города Копенгагена, что об оном, уже не оплошая, почти сумневаться не можно. Данию же ему атаковать не можно, чтоб с нами дело не иметь. И для того, дабы шалости его скорее унять, приказала я на десять тысяч пехоты и три тысячи конницы, да сорок орудий полевой артиллерии, заготовить генеральному штабу за Невою лагерное место, а провиантский – в Финляндии – на то число провиант и фураж на целый год, а ты пришли сюда полка два или тысяч до двух казаков Донских.

Датчане готовятся на всякий случай. Морского же вооружения будет столько, что всю Швецию раздавить можно, а имянно: пять кораблей, идущих из Ливорно, три от города Архангельского, да 7 из Кронштадта, а у датчан шесть будут в Зунде. Шведскому посланнику я сказать велела, что слухи таковые носятся и что хотя, кажется, вероятия не стоят, но чтоб оне знали, что на датчан наступать им неудобно, ибо союзники суть России.

Ты видел, что и речи Короля Шведского с Марковым на то похожи были. Теперь посмотрим, выехавши из Франции, убавит ли дурачества или нет. Чаю, от турок помочи по своему прославленному союзному трактату, которым хвастается, немного ему ожидать.

У нас стужи непрерывные и листы на березах не более серебряной копейки, а липа и дубы и не думают за листы приняться. Великая Княгиня опять беременна и думает в ноябре родить.

Пусть строят в Смоленске суда, а как ехать – всегда о том расположить можно. Прощай, будь здоров. Приятно мне было слышать, что упражняешься и по земским делам. Несумнителен и успех, ибо когда прямо примешься, так уж пойдет, как по маслу. Прощайте, мой друг. Я вас очень люблю и есть за что

Екатерина».

Получив известия из Грузии, Светлейший князь писал императрице:

«Всемилостивейшая Государыня!

Имеретинский Царь Соломон минувшего апреля 23 дня совершил течение своей жизни. Пред самою кончиною, почувствовав приближение оной, в жестоком страдании своем призвал он духовенство и знатные чины и по совершении пред ними таинств покаяния и причащения сказал предстоящим, что умирает с должною верностию к Императорскому Российскому престолу и что назначает по себе преемником двоюродного брата своего Князя Давида. Привел он всех к клятве, чтоб после его смерти сохраняли они ненарушимую верность к России и чтоб, повергнувшись к Освященному Вашего Императорского Величества престолу, искали всемерно Высочайшего Вашего Величества покрова и противились врагам до крайности. С сими словами излетело последнее его дыхание.

Незадолго пред смертию своею прислал он к Генерал-Порутчику и Кавалеру Потемкину на Высочайшее Вашего Императорского Величества имя прошение, подписанное не только им самим и князьями дому его, и всеми знатнейшими духовными и гражданскими чинами, о принятии Имеретии под верховную Вашего Императорского Величества власть. Оное имею счастие при сем поднести Вашему Императорскому Величеству.

Имеретинцы оплакивают неутешно смерть своего Государя. Новый Царь подтвержден народом и, вступя в правление, прислал письмо с сим известием к Генерал-Порутчику Потемкину, а таковое же прислано к нему от всех властей имеретинских. Как Царь, так и народ, свидетельствуют о глубочайшей преданности своей к Высочайшему Вашего Императорского Величества престолу и готовности следовать по стезям, предписанным от Соломона, уведомляя при том о намерении своем отправить посольство к Высочайшему Вашего Императорского Величества двору, которое еще покойным Соломоном было приуготовлено.

Младые лета племянника Соломонова Давида, которого он по примирении с Ираклием предполагал нарещи себе преемником, воспрепятствовали Ему исполнить сие намерение. Царь Карталинский при всем участии, которое он, яко родной дед, принимал в сем младом князе, пожертвовал выгодами своими общему спокойствию, признавая Царем старшего Давида, брата Соломонова, но предоставляя впрочем требования в пользу внука своего до его совершеннолетия.

Для лучшего наблюдения Высочайших Вашего Императорского Величества интересов приказал полковнику и кавалеру Бурнашеву перенесть пребывание свое из Тифлиса в Кутаис и стараться содержать нового Царя Имеретинского и народ в том расположении, в котором их Соломон оставил.

Вашего Императорского Величества

верновсеподданнейший раб

Князь Потемкин

Июня 3 дня 1784 года. Херсон»

Екатерина еще не успела ему поведать свои мысли касательно событий в Грузии, как в короткое время Светлейши князь Потемкин прислал письмо, паки касательно Грузии.

«Всемилостивейшая Государыня!

Грузия имела ныне случай воспользоваться защитою войск Вашего Императорского Величества. Лезгины, скучась быть в недействии, учинили в семистах человеках нападение на соседственные грузинские селения. Они их разграбили, но, возвращаясь с пленом и добычею, поражены и разсыпаны егерями. Белорусского егерского баталиона подполковник Квашнин-Самарин при первом слухе о их нападении, собрав три роты, пресек путь сим разбойникам и первым ударом обратил их в бегство. Конники царские, туда ж приспевшие, преследовали бегущих и многих потопили в реке.

Бедные поселяне воздавали хвалу Вышнему, получа вольность свою и имущество, и удивлялись безкорыстию войск Вашего Императорского Величества, которые, не взирая на утомление свое, отреклись принять предлагаемую порцию, дабы не коснуться убогому стяжанию земледельническому.

Царь отзывается о сем с крайнею признательностию, отдавая должную хвалу храброму подвигу и безкорыстию войск, оный произведших.

Вашего Императорского Величества

верновсеподданнейший раб

Князь Потемкин

Июня 3 дня 1784 года. Херсон».

* * *

Странным и необычным показался императрице в тот вечер ее любимец. Он был как всегда ласков, любезен, но не так резв, как всегда и даже показался Екатерине вялым и невеселым.

– Здоров ли ты, счастье мое? – спросила она встревожено.

– Я? Конечно здоров! – удивленно повел блестящими глазами Ланской.

Она коснулась рукой его лба и отдернула ее.

– Саша! Что с тобой! У тебя жар!

Екатерина схватилась за колокольчик. Появилась Перекусихина, которая тут же исчезла, получив приказ идти за Роджерсоном. Лейб-медик появился через десять минут. Ночь Екатерина не спала: температура больного неумолимо поднималась все выше и выше. Наутро вызвали и других лекарей. Температура как будто установилась, хоть и высокая, но дальше не шла. Сашу перенесли в его покои. Екатерина, сбитая с ног, свалилась и проспала три часа. Проснувшись, не завтракая, и едва приведя себя в порядок, проследовала в его спальню. Александр был плох. При виде его она похолодела, слезы потекли градом. Ей подставили стульчик, и она села к его изголовью.

– Что с ним?

– Полагаем, Ваше Величество, скарлатина.

– Но это же не опасно?

– С Божьей помощью, надеемся, все будет хорошо.

Глаза Ланского были закрыты, синева под глазами чуть ли не переходила в черноту, ресницы неспокойно подрагивали, любимые губы запеклись, всегда розовые щеки, смертельно побледнели. Екатерина приказала всей прислуге выйти, оставив токмо Перекусихину. Она сама хотела ухаживать за больным. Вызвали всех известных врачей. Следующие четыре дня Екатерина не помнила. Близкое ее окружение сбились с ног, тщась вывести императрицу из состояния постоянного плача. Она заливалась слезами.

– Милый мой, – причитала она надрывно, – родной мой, на тебе сошелся клином белый свет. Выздоравливай поскорее, оправься скорее, прошу тебя, душа моя…

Слезы текли непрерывным потоком, но он не отзывался. Даже прежняя слабая улыбка исчезла. Изредка слегка приоткрывались тяжелые веки и тогда она нежно, как безумная безудержно целовала их.

Теперь они ничего не выражали, и она близко склонялась к ним, тщась найти в них хоть малую искру жизни.

– Сашенька, свет моих очей, прошу тебя, очнись, посмотри на меня, как я страдаю, не оставляй меня, ведь я не смогу жить без тебя!

– Господа, – обращалась она чуть ли не каждую минуту к медикам дрожащим жалобным голосом, – делайте ему все, что в ваших силах, он выдержит, он очень крепкий.

В последний, пятый день, императрица стонала и плакала, обращаясь к Саше, но больной не отзывался. Регулярно заходили и выходили лекари, она напряженно следила за каждым их движением, затаив дыхание, прижимая платок к глазам, потом после осмотра спрашивала, как он, есть ли какая надежда. Доктора растерянно разводили руками, смущенно хмурили лбы: сделать ничего невозможно. Скарлатина неизлечима. Разве токмо надеяться на чудо. Екатерина не могла поверить в неотвратимый конец. Она, вместе с Анной Степановной, Анной Никитичной и Марией Саввишной стояла на коленях перед образами, выпрашивая жизнь для Александра Ланского.

Иногда, набравшись смелости, Анна Степановна упрашивала государыню:

– Голубушка, Ваше Величество, матушка-государыня, болезнь у Сашеньки опасная, можете заразиться. Подумайте о себе и своем государстве.

Но Екатерина и слушать не хотела никаких предостережений. Она не отходила от его постели. Сама кормила, сама переодевала, сама постель меняла, сама поила лекарствами. Молодое тело горело, температура не спадала. Через четыре дня с начала болезни он уже не мог говорить, она разговаривал с ним за двоих, сама спрашивала, и сама отвечала. Смотрела в глаза и говорила без остановки, желая отвлечь его от боли и страшных мыслей. Он слабо улыбался и смотрел на нее валившимися воспаленными глазами. Наилучшие доктора из двух столиц ничего не могли сделать.

Он умер, когда она, сидя у его изголовья, заснула на несколько минут. Резко проснулась от того, что ей показалось, Александр ее зовет.

Протасова смотрела на нее и плакала навзрыд. Екатерина схватила его руки и похолодела. Глаза расширились, страшная гримаса исказила ее лицо, дыхание прервалось, и она потеряла сознание.

Похороны прошли, как в тумане. Никто не узнавал императрицы, так она похудела, лица ее никто не видел, потому что руки ее зажимали платок у глаз и рта. Она и часа не могла провести без рыданий, как будто тронулась умом: лежа в своей спальне, едва живая, Екатерина слабым голосом звала:

– Саша, Сашенька, как ты? Подойди ко мне…

Все последующие дни она тоже не помнила. Замкнулась в своих покоях, и токмо Протасова могла ее иногда побеспокоить. Единственное место, где она хотела быть, – было место его захоронения. Перед смертью Ланской успел кое-как тихо прохрипеть, что хочет быть похоронен в Царскосельском саду, напротив ее окон и вернуть в казну все, что императрица изволила ему подарить.

Заброшены были все государственные дела. Екатерина бродила по своим и его покоям, безутешно плача. Наконец, через неделю, она решила выехать в Петергоф: слишком ее пугала опустившаяся пустота без Александра и все, что о нем напоминало. Перед отъездом она увидела на столе начатое письмо Мельхиору Гримму и вдруг решила его дописать.

«Когда я начинала сие письмо, я была счастлива и мне было весело, и дни мои проходили так быстро, что я не знала, куда они деваются. Теперь уже не то: я погружена в глубокую скорбь, моего счастья не стало. Я думала, что сама не переживу невознаградимой потери моего лучшего друга, постигшей меня неделю назад. Я надеялась, что он будет опорой в моей старости: он усердно трудился над своим образованием, делал успехи, усвоил мои вкусы. Это был юноша, которого я воспитывала, признательный, с мягкой душой, честный, разделяющий мои огорчения, когда они случались, и радовавшийся моим радостям.

Словом, я имею несчастье писать вам, рыдая… Не знаю, что со мной будет, знаю токмо, что я никогда не была так несчастна, как с тех пор, как мой лучший и дорогой друг покинул меня…».

Государыня находилась уже около месяца в Петергофе, когда служители Царского Села, обнаружили однажды утром разрытую могилу Ланского, рядом его изуродованное тело, а также брошенные тут же оскорбительные пасквили в его адрес. Об оном императрице не сообщили. Тело его было перезахоронено в церкви близлежащего городка Софии под небольшим мавзолеем.

Потемкин, занятый губернскими делами в своей Таврии, вдруг получил с нарочным письмо от графа Безбородки, сообщавшее о смерти Ланского и тяжелом состоянии государыни, которая затворилась в своих покоях и никого не желала видеть. Граф писал:

«лейб-медик Роджерсон, считает, что нужнее всего – стараться об истреблении печали и всякого душевного беспокойства… К сему одно нам известное есть средство – скорейший приезд Вашей Светлости, прежде которого не можем мы быть спокойны. Государыня меня спрашивала, уведомил ли я Вас о всем прошедшем, и всякий раз наведывается, сколь скоро ожидать Вас можно».

Тяжелое уныние императрицы ничего хорошего не предрекало, последствия недуга уже, скорее всего, сказываются на государственных делах. Потемкин поспешил в столицу. Он знал, что токмо одно средство поможет Екатерине заглушить боль: императрицу надобно было увлечь новыми делами во благо отечества.

Без промедленья, бросив все дела, Светлейший князь Потемкин выехал в столицу. День и ночь, без отдыха, он, в крайней печали, мчался к той, по призыву коей, десять лет назад, он спешил радостный, полный надежд с сих мест в Санкт-Петербург, где в Зимнем дворце ожидала, любезная его сердцу, российская императрица.

Content

София Волгина
Екатерина Великая. Владычица Тавриды