Олег Лекманов

Любовная лирика Мандельштама. единство, эволюция, адресаты

УДК 821.161.1(092)Мандельштам О.Э.

ББК 83.3(2=411.2)6-8Мандельштам О.Э.

К50

НОВОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ОБОЗРЕНИЕ

Научное приложение. Вып. CCLXXIII

Олег Лекманов

Любовная лирика Мандельштама: единство, эволюция, адресаты / Олег Лекманов. – М.: Новое литературное обозрение, 2024.

По выражению вдовы Осипа Мандельштама, любовная лирика занимала «ограниченное место» в творчестве поэта, однако сам он считал эти немногочисленные произведения лучшими из всего, что написал. В центре книги Олега Лекманова – связь между эротикой и поэзией: автор анализирует все стихотворения Мандельштама, в которых можно выявить слова-маркеры, традиционно используемые не только для воплощения любовной темы, но и для репрезентации женской привлекательности. Совмещая биографический метод с мотивным анализом мандельштамовской лирики, исследуя ее эволюцию и проясняя подробности, связанные с адресатами стихотворений, О. Лекманов предлагает взглянуть на знакомые тексты под непривычным углом и выявить в них нечто новое, до сих пор ускользавшее от внимания исследователей. Олег Лекманов – доктор филологических наук, приглашенный профессор Принстонского университета, автор первого монографического жизнеописания Мандельштама и множества работ о его поэтике.

На обложке: Силуэт О. Мандельштама работы Е. Кругликовой.

Из кн.: Кругликова Е. Силуэты современников. М.: Альциона, 1922. РГБ.

ISBN 978-5-4448-2478-8

© О. Лекманов, 2024

© К. Панягина, дизайн обложки, 2024

© OOO «Новое литературное обозрение», 2024

От автора

«Любовная лирика занимает в стихах Мандельштама ограниченное место…» – констатировала вдова поэта[1]. Эта констатация может быть подкреплена простыми статистическими выкладками. Из 431 выявленного на сегодняшний день стихотворения Осипа Мандельштама[2] в разряд любовной лирики (даже если понимать ее весьма расширительно) может быть включено лишь около 60 стихотворений – то есть чуть менее 14% от всех мандельштамовских поэтических текстов. Для сравнения – из 361 стихотворения Николая Гумилева, вошедшего в его том из серии «Библиотека поэта»[3], к любовной лирике можно уверенно отнести 161 стихотворение – то есть 44,5%.

Неудивительно, что когда в начале августа 1917 года компания приятелей, в которую, возможно, входил и сам поэт, сочиняла шуточную пьесу в стихах ко дню именин Саломеи Андрониковой, то в уста персонажу, чьим прототипом послужил Мандельштам, была вложена следующая реплика:

Любовной лирики я никогда не знал.

В огнеупорной каменной строфе

О сердце не упоминал[4].

Парадокс состоит в том, что в конце предыдущего, 1916 года Мандельштам написал два любовных стихотворения, обращенных как раз к виновнице августовского торжества и главной героине шуточной пьесы, Саломее Андрониковой – «Соломинка» и «Мадригал» («Дочь Андроника Комнена…»). Однако, во-первых, из двух стихотворений, обращенных к Андрониковой, поэт опубликовал только «Соломинку», а во-вторых, это стихотворение столь сложно устроено, что опознать в нем образец любовной лирики не так-то просто. Недаром сама Андроникова в старости признавалась собеседнице:

Я никогда не замечала особенной любви со стороны Мандельштама. Стихи, обратите внимание, тоже не о любви говорят, а о том, какою он видит меня[5].

Как мы убедимся далее, судьба многих стихотворений Мандельштама, посвященных женщинам, в которых он влюблялся, сложилась сходным образом. Львиная их доля, как ранних, так и поздних, не была напечатана при жизни поэта. В итоге читатели смогли в полной мере оценить любовную лирику Мандельштама лишь во второй половине ХХ столетия. При этом если бы они захотели прочесть подряд все мандельштамовские стихотворения о любви, то испытали бы немалые трудности. Ведь далеко не всегда очевидно, что то или иное стихотворение поэта – любовное.

В пару к воспоминаниям Андрониковой приведем еще один характерный эпизод из мемуаров о Мандельштаме. Когда он в 1937 году прочитал Наталье Штемпель обращенный к ней стихотворный диптих, то спросил: «Что это?» «Я не поняла вопроса и продолжала молчать», – вспоминает Штемпель. И тогда Мандельштаму пришлось самому разъяснить адресату, в чем состоит жанровое своеобразие диптиха. «Это любовная лирика, – ответил он за меня. – Это лучшее, что я написал»[6].

Обратим внимание: хотя любовная лирика занимала в творчестве Мандельштама «ограниченное место», «лучшее», что он написал, по его собственному ощущению было любовной лирикой. К этой высокой оценке прибавим высочайшую: Анна Ахматова именно мандельштамовское стихотворение «Мастерица виноватых взоров…» назвала «лучшим любовным стихотворением 20 века»[7].

В нашей книге будет предпринята попытка взгляда на творчество и биографию Мандельштама сквозь призму того «лучшего», что он написал ,– стихотворений о любви и связанных с влюбленностью. Как мы попробуем показать, таких стихотворений было создано относительно мало не потому, что Мандельштам, подобно Сергею Есенину, относился к женщинам «с холодком»[8]. Напротив, эротическое влечение каждый раз грозило овладеть всей личностью поэта, вытесняя остальные чувства и желания, и он, как мог, этому сопротивлялся.

«Он был влюблен (разумеется, безнадежно). И от этой поездки зависела как-то (или ему казалось, что зависела) „вся его судьба“», – так Георгий Иванов описывает перманентное состояние духа юного Мандельштама[9].

А Эмма Герштейн так вспоминает раннюю пору своего знакомства с поэтом, которое состоялось в 1928 году, за десять лет до гибели Мандельштама:

Первоначально <…> наши разговоры принимали какое-то фрейдистское направление, вертелись вокруг эротики – «первое, о чем вспоминаешь, когда просыпаешься утром», как сказал Мандельштам. Речь шла об истоках его восприятия жизни. Он сказал, что ничто так не зависит от эротики, как поэзия[10].

Вот эта связь эротики и мандельштамовской поэзии, мандельштамовской поэзии и эротики и будет центром внимания в нашей книге.

В свое время А. А. Веселовский определил любовную лирику как такую область поэзии, в которой «воображаемые страдания сердца сливаются с действительными»[11]. Мы для своих целей несколько расширим эту область. Материалом для анализа далее послужат стихотворения Мандельштама, в которых можно выявить слова-маркеры, традиционно используемые не только для воплощения любовной темы, но и для изображения привлекательной женщины (а в одном случае – мужчины). Такие стихотворения в этой книге и будут причисляться к любовной лирике Мандельштама.

Мы хорошо отдаем себе отчет в том, что предлагаемые нами интерпретации любовных стихотворений Мандельштама односторонни и даже по своему заданию бесконечно далеки от полноценного истолкования этих стихотворений. Хочется надеяться, однако, что выбранный нами подход позволит увидеть в каждом из стихотворений нечто новое и до сих пор ускользавшее от самых проницательных исследователей мандельштамовского творчества.

Когда это позволяла сделать накопленная биографами Мандельштама информация, мы работали на стыке мотивного анализа и биографического метода. Отсюда возникло могущее прозвучать диссонансом сочетание строгой научной терминологии и беллетристической манеры изложения, присущее этой книге. Но по-другому в данном случае у нас работать не получалось. Ведь сама тема книги потребовала время от времени перемещаться в опасную область психологии творчества, которая, как совершенно справедливо отметил М. Л. Гаспаров, «еще не стала наукой, и здесь можно говорить о предположениях более вероятных и менее вероятных»[12].

Когда-то Марина Цветаева с сомнением писала в мемуарном очерке о Мандельштаме:

Не знаю, нужны ли вообще бытовые подстрочники к стихам: кто – когда – где – с кем – при каких обстоятельствах – и т. д., как во всем известной гимназической игре. Стихи быт перемололи и отбросили, и вот из уцелевших отсевков, за которыми ползает вроде как на коленках, биограф тщится воссоздать бывшее. К чему? Приблизить к нам живого поэта. Да разве он не знает, что поэт в стихах – живой, по существу – далекий?[13]

Мы в этой книге собирали биографические «отсевки» вовсе не для того, чтобы «приблизить к нам живого поэта», а для того, чтобы прояснить темные места в мандельштамовских стихотворениях, а если формулировать амбициознее – для того, чтобы взглянуть на поэзию Мандельштама с новой, неожиданной стороны.

В названия нескольких глав нашей книги (начиная с третьей) вынесены имена адресатов любовной лирики Мандельштама определенного периода. В промежутках между этими периодами поэт любовных стихотворений не писал[14].

Все мандельштамовские стихотворения, напечатанные при его жизни, за исключением специально оговоренных случаев, далее приводятся по ранним, как правило первым публикациям. В примечаниях к тексту каждого стихотворения мы ссылаемся на одну, как правило альтернативную нашей, интерпретацию стихотворения исследователями-мандельштамоведами. Цели указать на все накопленные интерпретации мы в данном случае перед собой не ставили.

Пользуясь случаем, приносим глубокую благодарность Леониду Видгофу, Илье Виницкому, Георгию Ахилловичу Левинтону, Роману Лейбову, Глебу Мореву, Ладе Пановой, Ирине Сурат, Роману Давидовичу Тименичику. Разумеется, никто из перечисленных исследователей не несет ответственности ни за наши ошибки, ни за выбранный нами для этой книги ракурс взгляда на поэзию Осипа Мандельштама.

Принстон, 2023–2024

Глава первая

«Останься пеной, Афродита» (1908–1911)

1

В марте 1913 года вышло в свет первое издание дебютной поэтической книги Мандельштама «Камень». Оно состояло лишь из 23 стихотворений, что, возможно, было предопределено не творческими, а финансовыми причинами – деньги на издание поэту дал отец. «Сборник этот составлен слишком скупо, даже для первого выступления», – с неудовольствием констатировал в рецензии на «Камень» (1913) Сергей Городецкий[15].

Едва ли не главная тематическая особенность книги заключается в том, что в нее Мандельштам не включил ни одного стихотворения, в котором внятно говорилось бы о любовном увлечении. Учитывая, что автору в январе 1913 года исполнилось двадцать два года (возраст, в котором юноши и девушки, как правило, абсолютно поглощены своими влюбленностями), странное мандельштамовское исключение настоятельно требует объяснения.

Это, по-видимому, понимал и сам автор «Камня». В целом в книге соблюдена хронологическая последовательность расположения стихотворений. Однако трижды Мандельштам такой порядок нарушил. В первый раз – в самом начале «Камня» (два других случая мы рассматривать здесь не будем): после стихотворения «Дыхание» 1909 года следует стихотворение «Silentium» 1910 года, а после него – еще одно стихотворение 1909 года («Невыразимая печаль…»). Как представляется, для Мандельштама было важно сразу же вслед за программным «Дыханием» поместить в «Камне» стихотворение «Silentium», в котором объясняется, почему в книге отсутствует любовная лирика. По-видимому, в первую очередь ради этого он и отошел от хронологического принципа.

Вот та редакция «Silentium», которая была напечатана в мандельштамовской книге 1913 года:

Она еще не родилась,

Она и музыка и слово,

И потому всего живого

Ненарушаемая связь.

Спокойно дышат моря груди,

Но, как безумный, светел день

И пены бледная сирень

В мутно-лазоревом сосуде.

Да обретут мои уста

Первоначальную немо́ту —

Как кристаллическую ноту,

Что от рождения чиста.

Останься пеной, Афродита,

И, слово, в музыку вернись,

И, сердце, сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито[16].

Начнем разговор о стихотворении с простого вопроса: кто эта «она», о которой дважды заходит речь в зачине первой строфы? Прямой ответ на наш вопрос дан в первой строке последней, четвертой строфы. «Она» – это Афродита, богиня красоты и эротической любви, которую поэт призывает не рождаться из морских волн. Но если Афродита «еще не родилась», то как любовь может (вернемся к первой строфе) уже присутствовать в мире, связывая между собой все явления окружающего («И потому всего живого / Ненарушаемая связь»)? Этот вопрос тоже несложный: очевидно, что в третьей-четвертой строках первой строфы стихотворения речь идет не об Афродитиной (эротической) любви-страсти, а о другой разновидности любви, той, которую можно назвать, например, дочувственной или не чувственной.

Во второй строфе изображается состояние природы в тревожной ситуации предрождения Афродиты. «Моря груди» (отчетливо эротический образ) тем не менее «дышат» «спокойно», поскольку еще не охвачены жаром эротической любви. Однако далее следует противительный союз «но», следовательно и «день», и море все-таки уже заражены чувственностью. Недаром в ход идут эпитеты, часто используемые для описания любовной лихорадки: «безумный», «бледная» и, что особенно важно для дальнейшего развития сюжета стихотворения, – «мутн<ый>».

В первой строке третьей строфы неожиданно для читателя появляется «я» стихотворения, причем появляется в роли поэта, который приказывает самому себе перестать описывать рождение Афродиты и тем самым вернуть свой «замутненный» поэтический мир в состояние дочувственной чистоты («Как кристаллическую ноту, / Что от рождения чиста»). Собственно, в этой строфе мы и находим, пусть непрямое, объяснение почти полного отсутствия стихотворений о влюбленности в первом издании «Камня»: одержимость эротическим чувством замутняла восприятие окружающего мира и мешала поэту ощутить «ненарушаемую связь» между всеми предметами и явлениями этого мира.

То, к чему поэт призывает в последней, четвертой строфе «Silentium», похоже на обратное движение пленки в кинопроекторе. Почти воплощенная Афродита должна развоплотиться, превратившись в пену; конкретное поэтическое «слово» должно вернуться в размытую «музыку»; а «сердце» (эмблема эротической любви) должно устыдиться другого «сердца», и оба они должны слиться с «первоосновой жизни», то есть возвратиться в состояние дочувственной, не чувственной любви.

Эротическое наполнение образа «сердца» из финальной строфы «Silentium» проявится особенно отчетливо, если мы сопоставим этот образ с «сердцем» из стихотворения Тютчева «Silentium!», которое, несомненно, варьировалось в мандельштамовском стихотворении[17].

У Тютчева, напомним:

Как сердцу высказать себя?

Другому как понять тебя?

Поймет ли он, чем ты живешь?

Мысль изреченная есть ложь.

Взрывая, возмутишь ключи, —

Питайся ими – и молчи[18].

Здесь «сердце» – воплощение самых разнообразных чувств любого человека. Соответственно, «другой» в стихотворении Тютчева возлюбленная или возлюбленный, а любой человек – не «я». У Мандельштама речь идет или о двух «сердцах», охваченных было эротической любовью друг к другу, но по велению автора стихотворения опоминающихся и сливающихся с другими сердцами во всеобщей дочувственной любви, или о сердце лирического субъекта, которое должно устыдиться само себя[19]. То есть Мандельштам сужает тютчевскую тему – у него речь идет не о любом человеке, противопоставленном всему остальному человечеству, а о себе самом, отказывающемся от эротической лирики.

2

После «Silentium» в первом издании «Камня» размещены два стихотворения, в которых все же обнаруживаются следы присутствия возлюбленной лирического субъекта. Однако эти следы столь эфемерны, что их легко просто не заметить или истолковать не как приметы любовной поэзии.

Первое стихотворение, как мы уже указывали, датировано 1909 годом:

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена

Истомой – сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

Немного красного вина,

Немного солнечного мая —

И потянулась, оживая,

Тончайших пальцев белизна…[20]

Две приметы внешнего облика, упомянутые во второй и финальной строках этого стихотворения («…два огромных глаза»; «Тончайших пальцев белизна»), как кажется, позволяют предположить, что речь в стихотворении идет о девушке[21]. Тогда «цветочная» «ваза»[22] и вино могут быть восприняты как атрибуты любовного свидания, а повторяющиеся во всех трех строфах мотивы сна и пробуждения («Открыла два огромных глаза»; «Такое маленькое царство / Так много поглотило сна»; «И потянулась, оживая…»), возможно, намекают на то, что свидание было эротическим. Об этом может свидетельствовать и существительное «истомой» (то есть, возможно, любовной усталостью) из второй строки второй строфы.

Однако стихотворение устроено так осторожно, что не только перечисленные эротические мотивы, но и само присутствие в нем элементов портрета возлюбленной, если взглянуть на текст под другим углом, может показаться проблематичным, вчитанным в текст. В частности, Владимир Пяст в рецензии на второе издание «Камня», по-видимому, оттолкнулся от пропущенного нами при анализе стихотворения слова «лекарство» и написал, что все стихотворение следовало бы озаглавить «Выздоровление» – предположительно, выздоровление лирического субъекта от болезни[23]. «Два огромных глаза» при таком прочтении могли бы восприниматься, например, как метафора головок цветов в хрустальной вазе, «истома» означала бы крепкий, исцеляющий сон, а строка «Тончайших пальцев белизна» могла бы описывать пальцы лирического субъекта, истончившиеся во время недомогания.

Впрочем, Пяст, возможно, имел в виду сходство стихотворения Мандельштама со знаменитым и как раз любовным стихотворением Константина Батюшкова «Выздоровление»:

Как ландыш под серпом убийственным жнеца

Склоняет голову и вянет,

Так я в болезни ждал безвременно конца

И думал: парки час настанет.

Уж очи покрывал Эреба мрак густой,

Уж сердце медленнее билось:

Я вянул, исчезал, и жизни молодой,

Казалось, солнце закатилось.

Но ты приближилась, о жизнь души моей,

И алых уст твоих дыханье,

И слезы пламенем сверкающих очей,

И поцелуев сочетанье,

И вздохи страстные, и сила милых слов

Меня из области печали —

От Орковых полей, от Леты берегов —

Для сладострастия призвали.

Ты снова жизнь даешь; она твой дар благой,

Тобой дышать до гроба стану.

Мне сладок будет час и муки роковой:

Я от любви теперь увяну[24].

Следом за «Невыразимой печалью…» в «Камне» (1913) помещено стихотворение, датируемое 1910 годом:

Медлительнее снежный улей,

Прозрачнее окна хрусталь

И бирюзовая вуаль

Небрежно брошена на стуле.

Ткань, опьяненная собой,

Изнеженная лаской света,

Она испытывает лето,

Как бы нетронута зимой.

И, если в ледяных алмазах

Струится вечности мороз,

Здесь – трепетание стрекоз

Быстроживущих, синеглазых…[25]

Здесь присутствие гостьи в комнате героя обозначено четче, чем в предыдущем стихотворении, но лишь одним и почти воздушным предметом женского гардероба – вуалью. Зато вокруг этой вуали организовано все стихотворение. Она упоминается в первой строфе, описывается во второй и, как отметил Д. М. Сегал, задает образность финальной строки третьей строфы и всего стихотворения – «Быстроживущих, синеглазых» (ведь вуаль прикрывает верхнюю часть лица женщины, в том числе и глаза)[26]. При этом, как и в «Silentium», в стихотворении «Медлительнее снежный улей…» использован целый ряд слов, которые часто оказываются задействованы при описании чувственного влечения: «опьяненная», «изнеженная», «лаской» и особенно – «трепетание». Только вместо женщины и мужчины любовную сцену разыгрывают «бирюзовая вуаль», предстательствующая за женщину, и ласкающий ее комнатный «свет».

3

Во втором издании «Камня», вышедшем в декабре 1915 года (на обложке проставлен 1916 год), автор поместил еще два ранних стихотворения, которые при желании можно было бы включить в разряд любовной лирики[27].

Первое из них – это четверостишие 1908 года, которое описывает начало любовного свидания и нарочито обрывается на самом интересном месте:

Из полутемной залы, вдруг,

Ты выскользнула в легкой шали —

Мы никому не помешали,

Мы не будили спящих слуг…[28]

Буквально несколькими штрихами Мандельштаму удается создать атмосферу таинственности («Из полутемной…»), неожиданности («вдруг») и стремительности («выскользнула») произошедшего события, отделяющего от всех остальных людей («Мы никому не помешали») возлюбленного и возлюбленную, которая, как и в стихотворении «Медлительнее снежный улей…» характеризуется при помощи только одной принадлежности женского гардероба («в легкой шали»).

Второе стихотворение датировано 1909 годом. Оно помещено в «Камне» (1916) сразу после только что приведенного четверостишия и с этим четверостишием разительно контрастирует:

Нежнее нежного

Лицо твое,

Белее белого

Твоя рука,

От мира целого

Ты далека,

И все твое —

От неизбежного.

От неизбежного —

Твоя печаль

И пальцы рук

Неостывающих,

И тихий звук

Неунывающих

Речей,

И даль

Твоих очей[29].

В четверостишии 1908 года мелькает лишь силуэт возлюбленной, показанной в стремительном движении, причем читатель успевает заметить и запомнить не ее лицо, а скорее ее плечи, на которые накинута «легкая шаль». В первой строфе стихотворения 1909 года крупным планом даны нежное лицо и белая рука адресата, которые детализируются во второй строфе. Здесь изображается уже не рука, а горячие «пальцы рук» девушки, и не ее лицо в целом, а ее «очи» – в двух финальных строках стихотворения[30]. Художественная задача стихотворения 1909 года, таким образом, оказывается кардинально иной, чем четверостишия 1908 года. Не быстрый промельк героини, а медитативное всматривание в ее облик и распознавание подробностей, не динамика, а статика. Статический эффект во втором стихотворении многократно усиливается за счет отсутствия в нем глаголов, тогда как в четырех строках стихотворения 1908 года их целых три[31].

Остается обратить внимание на еще два мотива стихотворения «Нежнее нежного…», которые в любовной лирике Мандельштама выступают в роли лейтмотивов. Это мотив белого цвета, уже встречавшийся нам в стихотворениях «Silentium» («…как безумный, светел день / И пены бледная сирень») и «Невыразимая печаль…» («Тончайших пальцев белизна»). А также мотив речи, чье звучание или, наоборот, отсутствие, как мы скоро убедимся, было выбрано Мандельштамом в качестве константной характеристики любовных отношений, хотя этот мотив возникает у поэта не только в стихотворениях о любви.

4

Итак, отбирая стихотворения 1908–1909 годов для первого и второго изданий «Камня», Мандельштам лишь эпизодически и как бы контрабандой нарушал отданный самому себе приказ, касающийся любовной лирики: «Да обретут мои уста / Первоначальную немо́ту».

Вероятно, именно самодисциплина не позволила поэту включить в «Камень» ни одного из пяти стихотворений 1909 года, в которых, по-видимому, отразились взаимоотношения Мандельштама с лирическим адресатом стихотворений «Невыразимая печаль…», «Медлительнее снежный улей…» и «Нежнее нежного…». Вслед за С. В. Василенко и Ю. Л. Фрейдиным можно осторожно предположить, что этим адресатом была та девушка, о которой коротко рассказано в мемуарах младшего брата поэта, Евгения Мандельштама[32]:

В Выборге мы обыкновенно жили у друзей родителей – Кушаковых. Их предки, николаевские солдаты, имевшие некоторые льготы, когда-то осели в Финляндии и разбогатели на торговле кожевенным сырьем. <…> Семья Кушаковых, их дом в какой-то степени сохраняли радушно-патриархальную атмосферу еврейского клана. Осип очень любил здесь бывать. Ему было семнадцать-восемнадцать лет, а у Кушаковых были две прелестные дочери-невесты. За одной из них брат не на шутку ухаживал. Но коварная девушка довольно неожиданно вышла замуж за военного капельмейстера, оркестр которого играл за сценой в некоторых спектаклях Мариинского театра, когда были нужны духовые инструменты. Свадьба была в Петербурге. Кушаков не пожалел денег: был заказан специальный поезд из одного вагона-люкс, и все мы, приглашенные на это семейное торжество, были роскошно доставлены в Питер[33].

В прозаическом «Шуме времени» (1923) Мандельштам иронически вывел семью Кушаковых (которых также именовали Кушакоффыми) под фамилией Шариковы:

В Выборг ездили к тамошним старожилам, выборгским купцам – Шариковым, из николаевских солдат-евреев, откуда по финским законам повелась их оседлость в чистой от евреев Финляндии. Шариковы, по-фински «Шарики», держали большую лавку финских товаров: «Sekkatawaarankauppa», где пахло и смолой, и кожами, и хлебом, особым запахом финской лавки, и много было гвоздей и крупы. Жили Шариковы в массивном деревянном доме с дубовой мебелью. Особенно гордился хозяин резным буфетом с историей Ивана Грозного. Ели они так, что от обеда встать было трудно. Отец Шариков заплыл жиром, как будда, и говорил с финским акцентом. Дочка-дурнушка, чернявая, сидела за прилавком, а три другие – красавицы – по очереди бежали с офицерами местного гарнизона. В доме пахло сигарами и деньгами. Хозяйка, неграмотная и добрая, гости – армейские любители пунша и хороших саночек, все картежники до мозга костей. После жиденького Петербурга меня радовала эта прочная и дубовая семья. Волей-неволей я попал в самую гущу морозного зимнего флирта высокогрудых выборгских красавиц. Где-то в кондитерской Фацера с ванильным печеньем и шоколадом, за синими окнами санный скрип и беготня бубенчиков… Вытряхнувшись прямо из резвых узких санок в теплый пар сдобной финской кофейной, был я свидетелем нескромного спора отчаянной барышни с армейским поручиком – носит ли он корсет, и помню, как он божился и предлагал сквозь мундир прощупать его ребра[34].

Как видим, в этом пассаже автор «Шума времени» своеобразно отомстил «коварной девушке», в которую он некогда был влюблен. По мандельштамовской версии, три сестры Кушаковы не чинно отпраздновали замужество, а «по очереди бежали с офицерами местного гарнизона».

Стихотворения Мандельштама 1909 года, предположительно обращенные к одной из сестер Кушаковых, выдержаны совсем в иной тональности.

Как минимум одно из этих стихотворений уместно будет назвать эротическим безо всяких оговорок:

Что музыка нежных

Моих славословий

И волны любови

В напевах мятежных,

Когда мне оттуда

Протянуты руки,

Откуда и звуки

И волны откуда, —

И сумерки тканей

Пронизаны телом —

В сиянии белом

Твоих трепетаний?[35]

Эти строки могут служить объяснением причины появления мандельштамовского стихотворения «Silentium» в следующем, 1910 году. В них тоже идет речь о всепобеждающей силе эротического желания, обессмысливающего и отменяющего силу поэзии. Однако стихотворение 1909 года содержит еще более радикальное и прямое высказывание, чем «Silentium». Если в тютчевской вариации Мандельштама поэтическому слову будет противопоставлена музыка, то в стихотворении «Что музыка нежных…» сила телесного влечения обессмысливает и ее тоже. «Сияние белое» и «трепетания» нагого тела возлюбленной[36], угадываемого под «сумерками тканей» ее одеяний, перетягивают на себя внимание и от «музыки» «славословий» поэта, и от его стихотворных «напевов», обращенных к возлюбленной.

Понятно, почему Мандельштам по-монашески ограничил себя, когда составлял «Камень». Ведь из разбираемого стихотворения следует, что эротика грозила, ни больше ни меньше, лишить поэта мотивации для писания стихов.

5

Еще четыре стихотворения Мандельштама 1909 года, не включенных автором в «Камень» и предположительно обращенных к дочери купца Кушакова, куда более сдержанны.

В одном их них возникают уже знакомые нам мотивы нежности, звучащей речи, очей и плеч возлюбленной, а также яркого, белого дня. Единственный мотив, который нам еще не встречался, это слеза адресата (сравните, впрочем, с первой строкой стихотворения, вошедшего в «Камень»: «Невыразимая печаль…»):

Твоя веселая нежность

Смутила меня.

К чему печальные речи,

Когда глаза

Горят, как свечи

Среди белого дня?

Среди белого дня…

И та – далече —

Одна слеза,

Воспоминание встречи;

И, плечи клоня,

Приподымает их нежность[37].

Второе стихотворение написано о возлюбленной, проигнорировавшей назначенное свидание:

Пустует место. Вечер длится,

Твоим отсутствием томим.

Назначенный устам твоим,

Напиток на столе дымится.

Так ворожащими шагами

Пустынницы не подойдешь;

И на стекле не проведешь

Узора спящими губами;

Напрасно резвые извивы —

Покуда он еще дымит —

В пустынном воздухе чертит

Напиток долготерпеливый[38].

Это стихотворение перекликается не столько с уже рассмотренными выше стихотворениями, где, как ни странно, мотив губ возлюбленной не играет большой роли, сколько с ключевым для ранней мандельштамовской поэзии стихотворением «Дыхание» того же, 1909 года, открывающим первое издание «Камня»:

Дано мне тело – что мне делать с ним,

Таким единым и таким моим?

За радость тихую дышать и жить

Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок,

В темнице мира я не одинок.

На стекла вечности уже легло

Мое дыхание, мое тепло,

Запечатлеется на нем узор,

Неузнаваемый с недавних пор.

Пускай мгновения стекает муть —

Узора милого не зачеркнуть![39]

Ключевой метафорой первого стихотворения «Камня» стала метафора дыхания, тепло которого образует уникальный «узор» на «стеклах вечности». В стихотворении «Пустует место. Вечер длится…» используется весьма сходная образность: «И на стекле не проведешь / Узора спящими губами». Но что означают эти строки, переставшие быть метафорой и превратившиеся в констатацию? Дать вариант ответа помогают частица «не» при глаголе «проведешь» и эпитет «спящими» при существительном «губами». Почему «спящими»? Потому что не реализовавшими свои возможности ни в прикосновении к стеклу чашки, ни (можно предположить) в обмене репликами с возлюбленным, ни (можно предположить) в поцелуях. Хотя стихотворение и завершается утешительным и примирительным эпитетом «долготерпеливый»[40], все оно представляет собой неакцентированный упрек адресату, и в нем недаром трижды повторяются однокоренные слова с корнем пуст: «пустует», «пустынницы», «пустынном». При этом, как и в стихотворении «Медлительнее снежный улей…», лирический субъект наделяет своими чувствами явления и предметы окружающего мира. Ведь его самого, как и героини, в стихотворении нет – томится от отсутствия возлюбленной героя «вечер», а терпение проявляет «напиток», остывающий в чашке.

Мы оставили без объяснения загадочное словосочетание «ворожащими шагами» из второй строфы стихотворения «Пустует место. Вечер длится…». Оно отчасти проясняется после прочтения третьего мандельштамовского стихотворения 1909 года, возможно, обращенного к Кушаковой и не включенного в «Камень»:

Музыка твоих шагов

В тишине лесных снегов,

И, как медленная тень,

Ты сошла в морозный день.

Глубока, как ночь, зима,

Снег висит, как бахрома.

Ворон на своем суку

Много видел на веку.

А встающая волна

Набегающего сна

Вдохновенно разобьет

Молодой и тонкий лед,

Тонкий лед моей души —

Созревающий в тиши[41].

В этом стихотворении «музыка» «шагов» возлюбленной тоже «ворожащая», потому что она меняет взаимоотношения между лирическим субъектом и окружающей действительностью. Судя по стихотворению, внутренний мир героя подражает внешнему миру. «Морозному» зимнему дню во внешнем мире соответствует «молодой и тонкий лед», образовавшийся в душе лирического субъекта. Но подобно тому, как «музыка» «шагов» адресата разрушает «тишину» «лесных снегов», «встающая волна / набегающего сна» (может быть, перетекающая из яви в сон «медленная тень» возлюбленной?) разбивает «лед души» героя.

И наконец, в четвертом стихотворении 1909 года, не вошедшем в «Камень» и предположительно обращенном к Кушаковой, вновь варьируется уже знакомый нам набор мотивов, связанный в ранней мандельштамовской поэзии с адресатом. Это ее рука с «тонкими пальцами», а также «хрупкое тело» девушки. Новизна достигается за счет неожиданного сравнения, использованного в финальной строфе. Здесь возлюбленная уподобляется средству («лодке»), помогающему прибыть к заветной цели, которая характеризуется как «милая земля» лирического субъекта. Можно только догадываться, что под этой «землей» подразумевается. Обретенная любовь? Единение «сердца» с «сердцем» и преодоление, таким образом, одиночества? Ясно лишь, что искомая цель может быть достигнута, если возлюбленная, протянув герою руку для поцелуя, затем не отнимет ее обратно:

Нету иного пути,

Как через руку твою —

Как же иначе найти

Милую землю мою?

Плыть к дорогим берегам,

Если захочешь помочь:

Руку приблизив к устам,

Не отнимай ее прочь.

Тонкие пальцы дрожат;

Хрупкое тело живет:

Лодка, скользящая над

Тихою бездною вод[42].

Отметим, что синтаксис финальной строфы мандельштамовского стихотворения позволяет предположить, что «лодка» – это метафора «тела» лирического субъекта.

6

К восьми стихотворениям Мандельштама 1909 года, возможно, обращенным к дочери купца Кушакова, примыкают два его стихотворения 1911 года, адресат которых нам неизвестен. Оба эти стихотворения также не были включены поэтом ни в первое, ни во второе издания «Камня». И в том, и в другом стихотворении особая роль была отведена еще одной примете внешности адресата – ее щекам, которые Мандельштам торжественно называет ланитами.

Первое, более сдержанное стихотворение вокруг этого мотива организовано. Как и стихотворение «Музыка твоих шагов…», оно начинается с вписывания движущейся возлюбленной лирического субъекта в природный, лесной ландшафт. Далее, как и в стихотворении «Музыка твоих шагов…», человек соотносится с окружающей его природой:

Ты прошла сквозь облако тумана.

На ланитах нежные румяна.

Светит день холодный и недужный.

Я брожу свободный и ненужный…

Злая осень ворожит над нами,

Угрожает спелыми плодами,

Говорит вершинами с вершиной

И в глаза целует паутиной.

Как застыл тревожной жизни танец!

Как на всем играет твой румянец!

Как сквозит и в облаке тумана

Ярких дней сияющая рана!

4 августа 1911 [43]

Две начальные строки стихотворения отчетливо соотнесены с двумя финальными. Первая строка начального двустишия («Ты прошла сквозь облако тумана») варьируется в первой строке финального двустишия («Как сквозит и в облаке тумана»), а вторая строка начального двустишия («На ланитах нежные румяна») отражается во второй строке финального («Ярких дней сияющая рана»)[44]. В случае со вторыми строками соотношение образов цветовое: «нежные румяна» на щеках возлюбленной преображаются в кроваво-красную «рану» «ярких» осенних «дней». То есть «румянец» героини превращается в «румянец» олицетворенной осени[45], о чем прямо сказано в предпоследнем двустишии: «Как на всем играет твой румянец!»

Источником этого образа почти наверняка послужили строки из хрестоматийной пушкинской «Осени»:

Как это объяснить? Мне нравится она,

Как, вероятно, вам чахоточная дева

Порою нравится. На смерть осуждена,

Бедняжка клонится без ропота, без гнева.

Улыбка на устах увянувших видна;

Могильной пропасти она не слышит зева;

Играет на лице еще багровый цвет.

Она жива еще сегодня, завтра нет[46].

Важно отметить, что трагическая финальная строка стихотворения Мандельштама подготавливается, как минимум, с третьего двустишия. «Осень» здесь и далее в стихотворении предстает «злой» колдуньей, которая «ворожит» над влюбленными[47], «угрожает» им «спелыми плодами», перешептывается «вершинами» деревьев[48], а если и «целует», то заволакивая «глаза» «паутиной».

Строка «угрожает спелыми плодами» парадоксальная, поскольку спелые осенние плоды традиционно изображаются как материальное и радостное воплощение изобилия. Что́ Мандельштам здесь имеет в виду? Яблоко злой ведьмы, отравившее прекрасную царевну? Или несущее потенциальную угрозу падение спелого плода с дерева (вспомним начальные строки четверостишия, открывающего второе издание «Камня»: «Звук осторожный и глухой / Плода, сорвавшегося с древа»)?[49] Однозначно ответить невозможно, однако важно обратить внимание на то, что в стихотворении «Ты прошла сквозь облако тумана…», кажется, впервые в поэзии Мандельштама, но далеко не в последний раз открыто возникает тема любви как опасности, любви как муки. Праздничная золотая осень не утишает печаль лирического субъекта, а, наоборот, растравляет в нем ощущение одиночества и любовной тоски: «Светит день холодный и недужный. / Я брожу свободный и ненужный…».

Через два дня после только что разобранного стихотворения Мандельштам написал еще одно поэтическое обращение к возлюбленной, в котором вновь возникает не только мотив ее щек, но и мотив жизни как танца (сравните в стихотворении «Ты прошла сквозь облако тумана…»: «Как застыл тревожной жизни танец!»):

Не спрашивай: ты знаешь,

Что нежность – безотчетна,

И как ты называешь

Мой трепет – все равно;

И для чего признанье,

Когда бесповоротно

Мое существованье

Тобою решено?

Дай руку мне. Что страсти?

Танцующие змеи!

И таинство их власти —

Убийственный магнит!

И, змей тревожный танец

Остановить не смея,

Я созерцаю глянец

Девических ланит.

7 августа 1911 [50]

Легко заметить, что в этом стихотворении отразилось совсем другое настроение, чем в стихотворении «Ты прошла сквозь облако тумана…», хотя и здесь эротическое влечение изображается как опасное и губительное: «…Что страсти? / Танцующие змеи! / И таинство их власти – / Убийственный магнит!»

Образ губительной страсти, чьим воплощением предстает танец змеи, был подробно развернут в стихотворении Мандельштама предшествующего, 1910 года «Змей», вошедшем в первое издание «Камня». В этом стихотворении (с отсылкой к блоковской «Незнакомке») описано, как безвольная завороженность страстью лишает героя его главного призвания – быть поэтом:

Я как змеей танцующей измучен

И перед ней, тоскуя, трепещу;

Я не хочу души своей излучин,

И разума, и Музы не хочу…[51]

Однако лирический субъект стихотворения «Не спрашивай, ты знаешь…» не только сам и вполне сознательно готов отдаться «таинству» «власти» «танцующих змей», но и призывает к этому возлюбленную. Он, как и в стихотворении «Что музыка нежных…», сначала заявляет, что слова абсолютно неважны в сравнении с «трепетом» тела («И как ты называешь / Мой трепет – все равно»); затем решительно объявляет, что ничто в жизни, кроме страстного влечения к возлюбленной, его не интересует и так будет всегда («…бесповоротно / Мое существованье / Тобою решено»); а в итоге лирический субъект предлагает адресату совершить символический жест, который объединит влюбленных в стремлении подчиниться воле «танцующих змей»: «Дай руку мне».

16 ноября 1911 года[52] датировано стихотворение Мандельштама, в котором уже неоднократно изображавшиеся в его любовной лирике пальцы адресата участвуют в процессе прядения шелка. Описание процесса прядения и вышивания еще не раз встретится нам в мандельштамовских стихотворениях о любви:

На перламутровый челнок

Натягивая шелка нити,

О пальцы гибкие, начните

Очаровательный урок!

Приливы и отливы рук —

Однообразные движенья,

Ты заклинаешь, без сомненья,

Какой-то солнечный испуг, —

Когда широкая ладонь,

Как раковина, пламенея,

То гаснет, к теням тяготея,

То в розовый уйдет огонь![53]

Новый этап развития любовной лирики Мандельштама начался в 1912 году, после его присоединения к группе поэтов акмеистов.

Глава вторая

«Всё движется любовью» (1912–1915)

1

Осенью 1911 года в жизни поэта произошло событие, которое сегодня воспринимается как одно из поворотных в его творческой биографии. 10 ноября Мандельштама избрали членом кружка, не без торжественности названного его основателями, Сергеем Городецким и Николаем Гумилевым, «Цехом поэтов»[54]. «Очень скоро», вспоминала Ахматова, Мандельштам в этом объединении «стал первой скрипкой»[55]. Когда в 1912 году Городецкий и Гумилев решили явить миру новое поэтическое направление – акмеизм, Мандельштам был приглашен войти в группу акмеистов и это приглашение принял.

В нашу задачу сейчас не входит хоть сколько-нибудь подробный разговор о «Цехе» и об акмеизме как поэтической школе[56]. Важно лишь отметить, что вступление в «Цех» и присоединение к акмеистам избавили Мандельштама от горького ощущения одиночества[57]. Молодой поэт «нашел людей, с которыми объединил себя словом „мы“», резюмировала его вдова, очевидно, со слов мужа[58].

Это придало Мандельштаму уверенности в собственных силах. Если к Зинаиде Гиппиус, впервые увидевшей поэта в сентябре 1909 года, кто-то прислал «юного поэта, маленького, темненького, сутулого, такого скромного, такого робкого, что он читал едва слышно, и руки у него были мокрые и холодные»[59], то с Михаилом Карповичем в ноябре 1913 года разговаривал человек с абсолютно иным самоощущением: «Мандельштам показался мне очень изменившимся: стал на вид гораздо более важным, отпустил пушкинские бачки и вел себя уже как мэтр»[60].

Очень изменились в акмеистическую эпоху и стихотворения поэта, в том числе его любовная лирика.

Тем не менее Мандельштам не сразу отказался от прежней манеры, которую он сам весьма точно описал в финале стихотворения 1909 года «В безветрии моих садов…» (1909):

Немногое, на чем печать

Моих пугливых вдохновений

И трепетных прикосновений,

Привыкших только отмечать[61].

Как мы уже имели случай убедиться, любовная лирика Мандельштама 1908–1911 годов действительно была отмечена «печатью» «пугливых вдохновений». В некоторых мандельштамовских стихотворениях этого периода силуэт возлюбленной едва угадывается, а иногда само ее присутствие в жизни героя обозначается лишь намеком.

Отчасти сходным образом устроено мандельштамовское стихотворение 1912 года, вошедшее в оба издания «Камня»:

Образ твой, мучительный и зыбкий,

Я не мог в тумане осязать.

«Господи!» – сказал я по ошибке,

Сам того не думая сказать.

Божье имя, как большая птица,

Вылетело из моей груди.

Впереди густой туман клубится,

И пустая клетка позади[62].

С. С. Аверинцев писал о первой строке этого стихотворения так:

«Образ твой» – такие слова могли бы составлять обычное до банальности, как в романсе, начало стихотворения о любви; но нас ждет совсем иное. Вполне возможно, хотя совершенно не важно, что образ – женский. Во всяком случае, в нем самом не предполагается ничего сакрального, иначе «твой» имело бы написание с большой буквы[63].

Этот «типографский» аргумент выдающегося исследователя несостоятелен: в стихотворении «Змей», помещенном в «Камне» (1913) сразу же после стихотворения «Образ твой, мучительный и зыбкий…», «твоей», относящееся к Богу, тоже набрано с маленькой буквы: «Предъ лезвiемъ твоей тоски, Господь!»[64]. Представляется, что для Мандельштама в данном случае была принципиально важна именно вариативность интерпретаций первой строфы стихотворения. Отсюда в сильной, рифменной позиции в начальной его строке возникает показательный эпитет «зыбкий», то есть – с точностью не определяемый. Может быть, «образ», который лирический субъект «не мог в тумане осязать», – это загадочный и не дающий себя познать Бог, а может быть, это смутные очертания человека, например женщины, в которую влюблен герой. Отметим, во всяком случае, что в этом стихотворении герой силится распознать искомый «образ» «в тумане», как и в зачине любовного стихотворения предыдущего, 1911 года: «Ты прошла сквозь облако тумана…».

В еще одном стихотворении, написанном (предположительно) в 1912 году и, в отличие от стихотворения «Образ твой, мучительный и зыбкий…», не вошедшем в «Камень», женщина, как и в четверостишии 1908 года «Из полутемной залы, вдруг…», показана в стремительном движении и только на короткое время:

Тысячеструйный поток —

Журчала весенняя ласка.

Скользнула-мелькнула коляска,

Легкая, как мотылек.

Я улыбнулся весне,

Я оглянулся украдкой —

Женщина гладкой перчаткой

Правила – точно во сне.

В путь убегала она,

В траурный шелк одета,

Тонкая вуалета —

Тоже была черна…[65]

Использованный в этом стихотворении для описания движения женщины глагол «убегала» правомерно назвать ситуативным синонимом глагола «выскользнула», употребленного со сходной целью в четверостишии «Из полутемной залы, вдруг…»: «Ты выскользнула в легкой шали». Мотив «вуалеты» ранее возникал в стихотворении Мандельштама 1910 года «Медлительнее снежный улей…». Наконец, непрямое соотношение женщины и времени года уже встречалось в стихотворении «Ты прошла сквозь облако тумана…» 1911 года, только там изображалась «злая осень», а здесь «весенняя ласка».

Характерная для доакмеистического периода Мандельштама техника быстрой наметки лирической темы вместо подробного ее разворачивания едва ли не в последний раз в творчестве поэта была использована в его «Летних стансах» 1913 года. Во второй строке этого не вошедшего в «Камень» стихотворения любовная тема сведена к констатации одного из мимоходных впечатлений посетителя петербургского Летнего сада:

В аллее колокольчик медный,

Французский говор, нежный взгляд —

И за решеткой заповедной

Пустеет понемногу сад[66].

Дальнейшего развития эта тема в «Летних стансах» не получает.

2

Тем не менее именно 1913 год, на наш взгляд, стал для любовной лирики Мандельштама поворотным.

Прежде чем подробнее поговорить о его акмеистических стихотворениях этого и более позднего времени, обратим внимание на один мандельштамовский поэтический текст 1913 года, выбивающийся не только из любовной лирики Мандельштама, но и из его творчества в целом:

От легкой жизни мы сошли с ума.

С утра вино, а вечером похмелье.

Как удержать напрасное веселье,

Румянец твой, о пьяная чума?

В пожатьи рук мучительный обряд,

На улицах ночные поцелуи,

Когда речные тяжелеют струи

И фонари, как факелы, горят.

Мы смерти ждем, как сказочного волка,

Но я боюсь, что раньше всех умрет

Тот, у кого тревожно-красный рот

И на глаза спадающая челка[67].

В одной из черновых редакций текст стихотворения был снабжен зачеркнутым позднее посвящением «Юрочке милому»[68]. Еще в статье 1992 года мы предположили, что «Юрочка» – это поэт Георгий Иванов, чей портрет набросан в двух финальных строках стихотворения[69]. В 2009 году, в комментарии к первому тому собрания сочинений Мандельштама, А. Г. Мец, до этого предполагавший, что под «Юрочкой» подразумевался Юрий Юркун[70], без ссылки на нашу статью и со знаком вопроса высказал ту же самую гипотезу[71].

Посвящение поэту-бисексуалу[72], пусть и зачеркнутое автором, заставляет совершенно по-новому взглянуть на содержащиеся в стихотворении «От легкой жизни мы сошли с ума…» строки о «мучительном обряде» «пожатья рук» и «ночных поцелуях» «на улицах». Становится также понятно, почему «легкая жизнь», описанная в стихотворении, названа «чумой», почему она сводит «с ума», а адресату посвящения, самозабвенно погруженному в «легкую жизнь», предсказывается скорая смерть.

Выразительным биографическим комментарием к стихотворению может послужить следующий фрагмент из воспоминаний поэта-гомосексуала Рюрика Ивнева:

…Георгий Иванов, в ту пору бравировавший своей дружбой с Осипом Мандельштамом, который, в свою очередь, «выставлял напоказ» свою дружбу с Георгием Ивановым. И тому и другому, очевидно, нравилось «вызывать толки». Они всюду показывались вместе. В этом было что-то смешное, вернее, смешным было их всегдашнее совместное появление в обществе и их манера подчеркивать то, что они – неразлучны. Георгий Иванов в присутствии самого Мандельштама часто читал в «Бродячей Собаке» и в других местах стихи о дружбе, где были такие строки:

А спутник мой со мною рядом

Лелеет безнадежный сон.

Не верит дням, не верит взглядам

И дружбою не утолен.

Но вскоре им, очевидно, надоела эта комедия. Осип Мандельштам «остепенился», а Георгий Иванов начал появляться с Георгием Адамовичем[73].

Неудивительно, что в феврале 1923 года «остепенившийся» Мандельштам зачеркнул это стихотворение в своей книге «Tristia», составленной Михаилом Кузминым, и на полях сделал энергичную объяснительную приписку: «Ерунда!»[74]. В заметке «Армия поэтов», опубликованной через десять лет после написания стихотворения «От легкой жизни мы сошли с ума…», Мандельштам ретроспективно так оценил настроения, которые владели им самим и Ивановым в период создания стихотворения:

Лет десять назад, в эпоху снобизма «бродячих собак» <…> молодые люди, не спешившие выбрать профессию, ленивые чиновники привилегированных учреждений, маменькины сынки охотно рядились в поэтов со всеми аксессуарами этой профессии: табачным дымом, красным вином, поздними возвращениями, рассеянной жизнью[75].

Остается еще раз констатировать, что стихотворение «От легкой жизни мы сошли с ума…» в итоге оказалось единственным образчиком любовной лирики Мандельштама, в котором мужчина выступил в роли адресата.

3

1913 годом датированы два стихотворения Мандельштама, представляющие собой словесные портреты юных женщин – «Американка» и «Мадригал» («Нет, не поднять волшебного фрегата…»). Как мы помним, портрет адресата был представлен и в раннем мандельштамовском стихотворении «Нежнее нежного…» (1909). Однако обратить внимание на принципиальную разницу в данном случае важнее, чем на сходство.

Стихотворение «Нежнее нежного…», как и большинство лирических стихотворений Мандельштама этого периода, содержало прямое обращение к героине, скорее всего мысленное. Лирический субъект, таким образом, с неизбежностью превращался в персонажа стихотворения, внимание читателя оказывалось направлено не только на адресата, но и на него. Портреты юных женщин в «Американке» и «Мадригале» объективированы: герой ни с какими репликами к героиням не обращается, поскольку он выведен в этих стихотворениях за скобки.

Очень скоро мы убедимся, что объективированное, часто чуть ироническое портретирование молодых женщин и выключение себя самого из любовного уравнения стали теми способами, с помощью которых Мандельштам-акмеист в 1913 году остранял эротические темы.

Собственно, в «Американке» эта тема возникает лишь подспудно. Героиня стихотворения увлечена не мужчиной, а малопонятными, но тем более привлекательными для нее европейскими культурными ценностями:

Американка в двадцать лет

Должна добраться до Египта,

Забыв «Титаника» совет,

Что спит на дне мрачнее крипта.

В Америке гудки поют,

И красных небоскребов трубы

Холодным тучам отдают

Свои прокопченные губы.

И в Лувре океана дочь

Стоит, прекрасная, как тополь;

Чтоб мрамор сахарный толочь,

Влезает белкой на Акрополь.

Не понимая ничего,

Читает «Фауста» в вагоне

И сожалеет, отчего

Людовик больше не на троне[76].

Все же любовная тема как минимум трижды оставила след в стихотворении. Первый след – явный: как это уже бывало у Мандельштама, любовную сцену в «Американке» разыгрывают не люди, а предметы. Во второй строфе «прокопченные губы» небоскребов целуются с «холодными тучами».

Второй и третий следы – неотчетливые, их оставили те поэтические произведения, которые в стихотворении скрыто цитируются.

Сам образ молодой экзальтированной американки, увлеченной европейской культурой, у Мандельштама восходит к пьесе в стихах Николая Гумилева «Дон Жуан в Египте» 1911 года. В этой пьесе юная Американка (она так и обозначена в списке действующих лиц), уже добравшаяся до Египта, влюбляется в Дон Жуана, который привлекает ее, главным образом, как персонаж европейского культурного мифа, а формулируя точнее, как заглавный герой великой европейской оперы:

Американка

И мне так родственен ваш вид:

Я все бывала на Моца́рте

И любовалась на Мадрид

По старенькой учебной карте[77].

А в третьей строфе мандельштамовской «Американки», вероятно, содержится отсылка к стихотворению самого поэта «Silentium». Ведь определение «океана дочь» (которая «стоит» «в Лувре», возможно, перед одной из двух самых известных скульптур этого музея) почти неизбежно заставляет читателя вспомнить о рождающейся из морских волн богине эротической любви Афродите.

Стихотворение «Американка» Мандельштам в 1916 году отдал для публикации в 9 номер журнала «Рудин», издававшегося Ларисой Рейснер и ее отцом Михаилом Рейснером[78]. Но этот номер журнала в итоге не вышел. В отличие от 7 номера «Рудина» за 1916 год, где появился загадочный мандельштамовский «Мадригал», необъявленным адресатом которого стала уже тогда признаваемая красавицей Лариса Рейснер:

Нет, не поднять волшебного фрегата:

Вся комната в табачной синеве —

И пред людьми русалка виновата,

Зеленоглазая, в морской траве!

Она курить, конечно, не умеет,

Горячим пеплом губы обожгла

И не заметила, что платье тлеет —

Зеленый шелк, и на полу зола…

Так моряки в прохладе изумрудной

Ни чубуков, ни трубок не нашли,

Ведь и дышать им научиться трудно

Сухим и горьким воздухом земли![79]

«Мадригал» – первое стихотворение Мандельштама, посвященное женщине, чье имя нам точно известно. Более того, эпитет «зеленоглазая», использованный в стихотворении, – это весьма конкретная и яркая примета внешности Ларисы Рейснер. Ее «серо-зеленые огромные глаза» упоминаются, например, в мемуарах друга юности Рейснер Вадима Андреева[80]. Предельно конкретна и ситуация, описанная в стихотворении: неопытная курильщица случайно прожигает платье.

Тем не менее «Мадригал» не производит впечатления реалистического портрета, в первую очередь из‑за ключевой метафоры стихотворения. Зеленый цвет глаз героини, а также зеленый цвет ее платья спровоцировали Мандельштама уподобить героиню русалке и сгустить вокруг этого образа морской, «изумрудный» колорит. Красавица-русалка создает вокруг себя атмосферу морского дна, с покоящимся на этом дне «волшебным фрегатом», но она не может вписаться в общество людей, как не могут «научиться» «дышать» «сухим и горьким воздухом земли» привыкшие к «прохладе изумрудной» «моряки».

4

Максимально объективировал любовный сюжет Мандельштам еще в двух стихотворениях 1913 года.

В первом из них, которое называется «Кинематограф», рассказывается о «лубочном» романе персонажей мелодраматического шпионского фильма:

Кинематограф. Три скамейки.

Сантиментальная горячка.

Аристократка и богачка

В сетях соперницы-злодейки.

Не удержать любви полета:

Она ни в чем не виновата!

Самоотверженно как брата,

Любила лейтенанта флота.

А он скитается в пустыне,

Седого графа сын побочный —

Так начинается лубочный

Роман красавицы-графини.

И в исступленьи, как гитана,

Она заламывает руки.

Разлука. Бешеные звуки

Затравленного фортепьяно.

В груди доверчивой и слабой

Еще достаточно отваги

Похитить важные бумаги

Для неприятельского штаба.

И по каштановой аллее

Чудовищный мотор несется.

Стрекочет лента, сердце бьется

Тревожнее и веселее.

В дорожном платье, с саквояжем,

В автомобиле и в вагоне,

Она боится лишь погони,

Сухим измучена миражем.

Какая горькая нелепость:

Цель не оправдывает средства!

Ему – отцовское наследство,

А ей – пожизненная крепость![81]

Можно было бы отметить, что здесь предсказаны некоторые будущие стихотворения поэта о неизбежной трагической развязке любых романтических отношений. Причем, кажется единственный раз в лирике Мандельштама, в проигрыше в итоге оказывается исключительно женщина, а не мужчина.

Можно было бы обратить внимание на зловещие в свете надвигавшейся в 1913 году глобальной войны милитаристские мотивы стихотворения. На обложке двадцать второго, майского, номера журнала «Новый Сатирикон» за 1914 год, где впервые появился «Кинематограф», была помещена карикатура, посвященная военным приготовлениям Германии.

Однако воспринять мандельштамовский «Кинематограф» всерьез мешает не только место его первой публикации, но и ироническая, если не сказать, ерническая интонация стихотворения. Эта ироническая интонация была во многом предопределена самой призмой, сквозь которую Мандельштам в «Кинематографе» приглашал читателя взглянуть на обстоятельства «лубочного романа» «графини» с «лейтенантом флота». Как известно, на кино тогда многие смотрели как на заведомо второсортное искусство, призванное развлекать невзыскательного зрителя. Весьма характерно, что во все том же двадцать втором номере «Нового Сатирикона» за 1914 год помимо стихотворения Мандельштама тема кино в юмористическом контексте возникает дважды: в заметке «Самобытное» на странице 10 и в заметке, опубликованной в разделе «Перья из хвоста» на странице 12.

В июньском, двадцать четвертом номере «Нового Сатирикона» за 1914 год появилось еще одно мандельштамовское стихотворение – «Теннис», которое тоже было написано в предыдущем, 1913 году:

Средь аляповатых дач,

Где шатается шарманка,

Сам собой летает мяч,

Как волшебная приманка.

Кто, смиривший грубый пыл,

Облеченный в снег альпийский,

С резвой девушкой вступил

В поединок олимпийский?

Слишком дряхлы струны лир —

Золотой ракеты струны

Укрепил и бросил в мир

Англичанин вечно юный!

Он творит игры обряд,

Так легко вооруженный,

Как аттический солдат,

В своего врага влюбленный!

Май. Грозо́вых туч клочки.

Неживая зелень чахнет.

Всё моторы и гудки —

И сирень бензином пахнет.

Ключевую воду пьет

Из ковша спортсмен веселый;

И опять война идет,

И мелькает локоть голый![82]

Как и в «Кинематографе», любовный сюжет в «Теннисе» максимально объективирован, поскольку и в первом, и во втором стихотворениях в качестве сырья для текста использовались не биографические обстоятельства автора, а фабула фильма (в первом случае) и теннисный «поединок олимпийский» между юношей и девушкой (во втором случае).

Если в «Кинематографе» воплощен минорный, мелодраматический вариант любовного сюжета, в «Теннисе» – очень редкий для любовной лирики Мандельштама – мажорный, оптимистический.

Связано это было, по-видимому, с тем, что программа акмеизма требовала от поэтов радостного принятия окружающего мира.

Борьба между акмеизмом и символизмом, если это борьба, а не занятие покинутой крепости, есть, прежде всего, борьба за этот мир, звучащий, красочный, имеющий формы, вес и время, за нашу планету Землю. <…> После всех «неприятий» мир бесповоротно принят акмеизмом, во всей совокупности красот и безобразий, —

писал Сергей Городецкий в установочной статье «Некоторые течения в современной русской поэзии»[83]. По воспоминаниям Георгия Адамовича, и «Мандельштам говорил: „Когда я весел, я акмеист“»[84].

Соответственно, акмеистическое стихотворение «Теннис» отразило то состояние духа Мандельштама, когда он был весел. Разумеется, теннис и английский колорит оказались выбраны поэтом для воспевания намеренно. Теннисный микст, представляющий собой противоборство двух соперников разного пола, давал возможность изобразить спортивную игру и как любовный поединок, и как военное сражение: «…аттический солдат, / В своего врага влюбленный». Легкая одежда игроков позволяла завершить стихотворение умеренно эротической и очень конкретной деталью (до этого в любовной лирике Мандельштама не встречавшейся): «И мелькает локоть голый». Наконец, Англия, которая в разных текстах этого времени очень часто описывалась как страна, где все жители маниакально увлечены спортом[85], обеспечила стихотворению бодрую, жизнеутверждающую интонацию, обусловленную принадлежностью автора к акмеистической школе. Остается прибавить, что теннис был одной из любимых спортивных игр Ларисы Рейснер[86].

Мандельштамовский опыт написания оптимистического спортивного и вместе с тем любовного стихотворения оказался столь успешным, что спровоцировал на рабское подражание малоизвестного стихотворца Влад. Королева, в 1916 году напечатавшего в профильной спортивной газете поэтический гимн Англии как стране спорта. Пятая строфа этого гимна выглядит так:

Веселый теннис на лугу,

Июльским полднем озаренный,

Товарищ нежному врагу —

Он ей – покорный и влюбленный[87].

Тем интереснее, что в том же 1913 году, когда был создан оптимистический «Теннис», Мандельштам написал, а через год напечатал, и опять в «Новом Сатириконе», в июльском, тридцатом номере, еще одно спортивное стихотворение – «Футбол». В финале этого стихотворения обыгрывается страшная и трагическая для современного читателя подробность эротического эпизода из Ветхого Завета. Прекрасная еврейка Юдифь (Иудифь), воспользовавшись страстным желанием ассирийского полководца Олоферна «сойтись с нею» (Иуд. 12: 16), мечом отсекает опьяневшему и уснувшему полководцу голову:

Телохранитель был отравлен.

В неравной битве изнемог,

Обезображен, обесславлен

Футбола толстокожий бог.

И с легкостью тяжеловеса

Удары отбивал боксер:

О, беззащитная завеса,

Неохраняемый шатер!

Должно быть, так толпа сгрудилась —

Когда, мучительно-жива,

Не допив кубка, покатилась

К ногам тупая голова…

Неизъяснимо лицемерно

Не так ли кончиком ноги

Над теплым трупом Олоферна

Юдифь глумилась и враги?[88]

По воспоминаниям Владимира Пяста, образ Юдифи в этом стихотворении «был вызван одной из постоянных посетительниц» артистического петербургского кафе «Бродячая Собака», «имевших прозвание „Королевы Собаки“ (таких было несколько)»[89]. В позднейшей повести Мандельштама «Египетская марка» эта девушка, спроецированная на знаменитую картину Джорджоне «Юдифь», хранящуюся в Эрмитаже, послужила прообразом коварного женского персонажа: «Юдифь Джорджоне улизнула от евнухов Эрмитажа»[90].

5

В 1914 году Мандельштам увлекся тогдашней женой литературного критика Валериана Чудовского, художницей Анной Зельмановой-Чудовской. По воспоминаниям Бенедикта Лившица, это была «женщина редкой красоты, прорывавшейся даже сквозь ее беспомощные, писанные ярь-медянкой автопортреты»[91].

Именем Зельмановой-Чудовской открывается аннотированный список влюбленностей поэта, который составила Анна Ахматова в своих мемуарных «Листках из дневника»:

Когда он влюблялся, что происходило довольно часто, я несколько раз была его конфиденткой. Первой на моей памяти была Анна Михайловна Зельманова-Чудовская, красавица-художница. Она написала его на синем фоне с закинутой головой (1914). На Алексеевской улице. Анне Михайловне он стихов не писал, на что сам горько жаловался – еще не умел писать любовные стихи[92].

Мы бы хотели обратить особое внимание на два аспекта, связанных с этим фрагментом. Первый аспект: само составление перечня мандельштамовских влюбленностей, прагматика которого может показаться непонятной и/или экстравагантной[93], свидетельствует, что Ахматова очень большое значение придавала роли любовной темы в жизни и творчестве поэта. Второй аспект: если Ахматова передала смысл «горьких жалоб» Мандельштама правильно, это означает, что все те его любовные стихотворения, которые мы рассматривали до сих пор, самим поэтом таковыми не признавались, или, точнее говоря, записывались в разряд творческих неудач – «еще не умел писать любовные стихи». А это, в свою очередь, значит, что мы все же имеем право поискать среди стихотворений Мандельштама, в первую очередь не опубликованных при его жизни, такие, которые были связаны с личностью Зельмановой-Чудовской.

Еще А. А. Морозов предположил, что к тому самому портрету Мандельштама работы Зельмановой-Чудовской, о котором упоминает в «Листках из дневника» Ахматова, восходит не опубликованное при жизни поэта стихотворение 1914 года «Автопортрет»[94]:

В поднятьи головы крылатый

Намек – но мешковат сюртук;

В закрытьи глаз, в покое рук —

Тайник движенья непочатый;

Так вот кому летать и петь

И слова пламенная ковкость, —

Чтоб прирожденную неловкость

Врожденным ритмом одолеть![95]

Мандельштамовское стихотворение 1914 года, о котором пойдет речь далее, тоже при жизни Мандельштама полностью никогда не публиковалось. Его текст сохранился в собрании А. Ивича (И. И. Бернштейна). Называется стихотворение «Приглашение на луну»:

У меня на луне

Вафли ежедневно,

Приезжайте ко мне,

Милая царевна!

Хлеба нет на луне,

Вафли ежедневно.

На луне не растет

Ни одной былинки,

На луне весь народ

Делает корзинки —

Из соломы плетет

Легкие корзинки.

На луне – полутьма

И дома опрятней,

На луне не дома —

Просто голубятни,

Голубые дома —

Чудо-голубятни…

Убежим на часок

От земли-злодейки!

На луне нет дорог

И одни скамейки:

Что ни шаг – то прыжок

Через три скамейки.

Захватите с собой

Молока котенку —

Земляники лесной —

Зонтик – и гребенку…

На луне голубой

Я сварю вам жженку![96]

Важное отличие этого стихотворения от всех тех, которые мы рассматривали ранее, заключается в следующем: здесь Мандельштам обращается к адресату не на ты, а на вы, то есть обращение из мысленного и гипотетического превращается в возможное в реальной жизни. Но обращается поэт все-таки к условной «царевне», и зовет он эту «царевну» не на реальное свидание, а на условную «луну». Сделав один робкий шаг в сторону реальности, Мандельштам тут же делает два шага назад к привычной уже для него условности. Только теперь перед нами не мадригал русалке, не объективированный портрет американки в Европе, не описание теннисного поединка и не пунктирный пересказ фабулы мелодраматического фильма, а имитация жанра стихотворения для детей с его нарочитой инфантильностью («Захватите с собой / Молока котенку») и забавной нелепицей (если «на луне не растет / ни одной былинки», то откуда тогда берется «солома», из которой «весь народ / делает корзинки»?).

Впрочем, Надежду Мандельштам вся эта бутафория не обманула, и она в одной из своих заметок проницательно предположила, что «„Приглашение на луну“ вовсе для детей не предназначалось. Это из „взрослых“ стихов, и на луну приглашалась, наверное, вполне взрослая женщина»[97]. Дополнительный аргумент в пользу такой версии заключается в том, что «жженка», которой лирический субъект стихотворения собирается потчевать «царевну», – это крепкий алкогольный напиток типа пунша.

Почему мы предполагаем, что «вполне взрослой женщиной была именно Анна Зельманова-Чудовская? Во-первых, из‑за года написания этого стихотворения. Во-вторых, из‑за фонетической игры, в которую Мандельштам, возможно, сыграл в стихотворении. В «Приглашении на луну», как и в фамилии Зельмановой-Чудовской, есть два сдвоения с дефисом – «чудо-голубятни» и «земли-злодейки». В первой половинке второго из этих сдвоений («земли-злодейки»), возможно, анаграммируется первая половинка фамилии «Зельманова»[98], а в первой половинке первого сдвоения («чудо-голубятни») – вторая половинка фамилии «прекрасной царевны» – «Чудовская».

6

Итогом освоения Мандельштамом-акмеистом любовной темы стало одно из самых известных его стихотворений, вошедших во второе издание «Камня» (1916). Написано это стихотворение было летом 1915 года в Коктебеле:

Бессонница. Гомер. Тугие паруса.

Я список кораблей прочел до середины:

Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,

Что над Элладою когда-то поднялся.

Как журавлиный клин в чужие рубежи —

На головах царей божественная пена —

Куда плывете вы? Когда бы не Елена,

Что Троя вам одна, ахейские мужи?

И море, и Гомер – все движется любовью.

Кого же слушать мне? И вот, Гомер молчит,

И море черное, витийствуя, шумит

И с тяжким грохотом подходит к изголовью[99].

Сюжет стихотворения достаточно прост: лирический субъект мучается бессонницей и, чтобы поскорее заснуть, читает длинный список ахейских кораблей, отправившихся в Трою, приведенный во второй песни «Илиады» Гомера. В финальной, третьей строфе средство срабатывает: книга откладывается (или падает из рук), и засыпающий герой слышит (за окном?) громкий шум моря.

Самое необычное и важное для нас в этом стихотворении – сведение чуть ли не всего содержания «Илиады» к любовной теме. Да, конечно, основной причиной похода греков на Трою стало желание отомстить Парису, обольстившему Елену, однако гомеровская поэма в читательском сознании обычно не воспринимается как любовная. У Мандельштама эта тема сначала заявляется в едва ли не самой загадочной строке стихотворения «На головах царей божественная пена», которая, как предположил еще Н. Нильссон, отсылает к образу Афродиты из мандельштамовского стихотворения «Silentium»[100]; затем в этой же, второй строфе следует вопрос к греческим царям и героям, смысл которого заключается в напоминании о том, что именно любовь и измена стали едва ли не единственной причиной троянской войны[101]. А третья строфа стихотворения начинается со строки, обыгрывающей, как уже отмечали исследователи, звуковое сходство слов «Гомер», «море» и amore и демонстрирующей, сколь большую, поистине определяющую роль любовь играла в жизни и в поэтическом мире Мандельштама. При этом, как и все другие акмеистические стихотворения Мандельштама, стихотворение «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…» предельно объективировано. Мы видим, что лирического субъекта одолевает бессонница, мы догадываемся, что он одержим любовью, однако драмы из‑за любви разыгрываются не в его жизни, а в жизни героев античного эпоса, который он пытается читать.

Глава третья

Марина Цветаева (1916)

1

Тем летом, когда было написано стихотворение «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…», Мандельштам познакомился с сестрами Цветаевыми. Марина Ивановна и Анастасия Ивановна, каждая со своим ребенком, приехали в коктебельский дом Максимилиана Волошина в самом конце мая 1915 года и пробыли там два месяца, до конца июля. Мандельштам впервые приехал в Коктебель, в дом Волошина, в конце июня и жил там до конца августа.

То есть Мандельштам и Марина Цветаева точно впервые встретились в конце июня или в начале июля 1915 года, однако особого интереса друг к другу у них тогда, по-видимому, не возникло. Цветаева, позднее назвавшая стихотворение «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…» гениальным и связавшая его с Коктебелем[102], в это лето переживала увлечение Софией Парнок, которая тоже сопровождала ее в поездке и с которой они вместе уехали из Крыма. А Мандельштама в июле 1915 года окружила заботой младшая из сестер, Анастасия. В вышедшей в следующем, 1916 году книге своей капризной прозы Анастасия Цветаева описывала собственное отношение к поэту так:

…боюсь, что неверно поймут меня. Люблю ли я его? Нет, конечно, нет. Но я им очарована, хотя хорошо вижу все смешные и недостойные черты! И пусть не примут мое поведение за «покорность любимому человеку». Это была просто галантность и – восхищение ею, от чего она росла все больше и больше, казалось – до беспредельных размеров[103].

В начале января 1916 года Мандельштам случайно встретился с Мариной Цветаевой в Петрограде на вечере поэзии в доме у Леонида Каннегисера. 10 января он подарил ей недавно вышедшее второе издание «Камня» с дарственной надписью: «Марине Цветаевой – камень-памятка»[104]. 17 января Цветаева и София Парнок покинули Петроград и уехали в Москву. Буквально через несколько дней Мандельштам, как вспоминала сама Цветаева в позднейшем письме к Михаилу Кузмину, «не договорив со мной в Петербурге, приехал договаривать в Москву»[105]. С этой поры он начал перемещаться из одной столицы в другую и обратно с такой регулярностью, что это дало повод одной мандельштамовской знакомой пошутить в письме к другому его знакомому:

Если он так часто ездит из Москвы в Петербург и обратно, то не возьмет ли он место и там и здесь? Или он уже служит на Николаевской железной дороге? Не человек, а самолет[106].

По-видимому, именно январем 1916 года можно датировать начало пусть короткой, но все же взаимной (едва ли не первой – взаимной) влюбленности Мандельштама.

С Цветаевой так или иначе связано как минимум четыре стихотворения поэта 1916 года. В двух из них («На розвальнях, уложенных соломой…» и «В разноголосице девического хора…») почти до мыслимого предела доведена техника изощренной маскировки любовной темы. В еще одном стихотворении («Не фонари сияли нам, а свечи…») эта тема звучит гораздо слышнее. А четвертое стихотворение («Не веря воскресенья чуду…») разительно отличается не только от трех предыдущих, но и ото всех прежних опытов Мандельштама в этом роде. Оно откровенно любовное. Так что компании остроумцев, в 1917 году вложившей в уста карикатурного Мандельштама реплику «Любовной лирики я никогда не знал», нужно было постараться, чтобы этого стихотворения не заметить.

2

Возникновение первого стихотворения серии, «На розвальнях, уложенных соломой…», было обусловлено двумя обстоятельствами, прямо связанными с Цветаевой.

Первое обстоятельство: до января 1916 года, когда петербуржец Мандельштам приехал в Москву «договаривать» с Цветаевой, он никогда не бывал в древней русской столице. По ее собственным воспоминаниям, Цветаева «с февраля по июнь 1916 года <…> дарила Москву»[107] Мандельштаму, и, по обыкновению, дарила настолько самозабвенно, что это вызвало в одариваемом легкую оторопь. В письме к Александру Бахраху от 25 июля 1923 года Цветаева ретроспективно воспроизвела свою реплику из разговора с Мандельштамом 1916 года: «Что Марина – когда Москва?! „Марина“ – когда Весна?! О, Вы меня действительно не любите!»[108]

Как мы скоро убедимся, Мандельштама больше всего поразили огромность Москвы, хаотичность ее устройства (особенно в сравнении со стройным центром Петрограда), а также изобилие в старой столице строений допетровского времени, прежде всего – церквей.

Второе обстоятельство, способствовавшее написанию стихотворения «На розвальнях, уложенных соломой…», тесно связано с первым: имя спутницы Мандельштама по московским прогулкам навеяло поэту как раз допетровские исторические ассоциации, для самой Цветаевой в это время чрезвычайно актуальные. Свое стихотворение, датированное мартом 1916 года, она начала с упоминания о недолгом властителе Москвы Дмитрии Самозванце I и его возлюбленной, а затем жене Марине Мнишек:

Димитрий! Марина! В мире

Согласнее нету ваших

Единой волною вскинутых,

Единой волною смытых

Судеб! Имен!

Над темной твоею люлькой,

Димитрий, над люлькой пышной

Твоею, Марина Мнишек,

Стояла одна и та же

Двусмысленная звезда[109].

Если помнить об этих двух обстоятельствах, может быть, не таким загадочным покажется стихотворение Мандельштама, тоже написанное в марте 1916 года:

На розвальнях, уложенных соломой,

Едва прикрытые рогожей роковой,

От Воробьевых гор до церковки знакомой

Мы ехали огромною Москвой.

А в Угличе играют дети в бабки

И пахнет хлеб, оставленный в печи.

По улицам меня везут без шапки,

И теплятся в часовне три свечи.

Не три свечи горели, а три встречи —

Одну из них сам Бог благословил,

Четвертой не бывать, а Рим далече —

И никогда он Рима не любил.

Ныряли сани в черные ухабы,

И возвращался с гульбища народ.

Худые мужики и злые бабы

Переминались у ворот.

Сырая даль от птичьих стай чернела,

И связанные руки затекли;

Царевича везут, немеет страшно тело —

И рыжую солому подожгли[110].

Чтобы попытаться лучше понять стихотворение, попробуем дорисовать для себя реальную картинку, стоящую за его начальной строфой. «Мы», упоминаемые в четвертой строке, – это автор стихотворения и его возлюбленная по имени Марина. Эти «мы» долго добираются на санях («розвальнях») «огромною Москвой» – «от Воробьевых гор» и Новодевичьего монастыря до «церковки знакомой» (по-видимому, Иверской часовни, которая фигурирует в тогдашнем стихотворении Цветаевой, обращенном к Мандельштаму: «Часовню звездную – приют от зол / Где вытертый от поцелуев – пол»)[111]. Мимо лирического субъекта и его возлюбленной проплывают храмы допетровской постройки, а еще герой время от времени, возможно, задремывает. Сравните, во всяком случае, с описанием долгой поездки в стихотворении Мандельштама 1911 года:

Как кони медленно ступают,

Как мало в фонарях огня,

Чужие люди, верно, знают,

Куда везут они меня.

А я вверяюсь их заботе,

Мне холодно, я спать хочу,

Подбросило на повороте,

Навстречу звездному лучу.

Горячей головы качанье

И нежный лед руки чужой,

И темных елей очертанья,

Еще невиданные мной[112].

Допетровская московская архитектура и спутница по имени Марина рядом провоцируют полусонное (?) сознание героя совместить московскую современность с давно прошедшими эпохами, причем древнерусские реалии далее в сознании героя и, соответственно, в стихотворении причудливо тасуются и видоизменяются. Лучше и компактнее всех исследователей цепочку прихотливых мандельштамовских ассоциаций восстановил М. Л. Гаспаров:

…по Москве везут то ли убитого царевича для погребения, то ли связанного Самозванца на казнь; над покойником горят три свечи, а над Русью занимается пожар Смуты, рыжий, как волосы Самозванца. Три свечи – реминисценция из Цветаевой 1911 года: «…Где-то пленнику приснились палачи, Там, в ночи, кого-то душат, где-то там Зажигаются кому-то три свечи». Три свечи ассоциируются с тремя встречами: Коктебель, Петербург, Москва, четвертой не бывать. Эти последние слова сразу напоминают старую идеологическую формулу: «Москва – третий Рим, а четвертому не бывать», и отсюда мысль переносится на тягу и вражду к Риму, общую для Самозванца, Чаадаева и самого Мандельштама. Эта быстрая скачка мыслей – от свеч до Рима – вся вмещается в центральную строфу стихотворения: «Не три свечи горели, а три встречи – Одну из них сам Бог благословил, Четвертой не бывать, а Рим далече – И никогда он Рима не любил». Для читателя, который ничего не знает о Цветаевой и о поездках с нею по Москве, эта строфа загадочнее всего. Без нее перед нами – синтетическая картина Москвы Смутного времени <…> Но три встречи – это могут быть и встречи трех Лжедимитриев с Москвой (и только одного «Бог благословил» поцарствовать), и встречи человечества с Богом (Рим, Византия, Москва, или: иудейство, католичество, православие, или: православие, католичество, протестантство), и, вероятно, многое другое. Мандельштам сознательно не дает читателю ключа в руки: чем шире расходятся смыслы из образного пучка стихотворения, тем это лучше для него[113].

В образцовом разборе Гаспарова тем не менее ничего не говорится о четвертой строфе стихотворения. Но на эту строфу нужно обратить особое внимание, если мы предполагаем, что смешивание реалий разных эпох в сознании лирического субъекта, возможно, обусловлено его полусонным состоянием. «Сани» ныряют «в черные ухабы», следовательно, задремавший было герой, вероятно, просыпается от толчка и видит вокруг себя современную действительность, мало отличающуюся от древней московской обыденности. «И возвращался с гульбища народ. / Худые мужики и злые бабы / Переминались у ворот» – это описание может относиться и к началу XVII столетия, и к началу ХХ.

Очень важно взглянуть под интересующим нас в этой книге углом на финальную строку стихотворения – «И рыжую солому подожгли». Здесь сделан характерный для Мандельштама легкий семантический сдвиг – привычный эпитет «желтую» (солому) заменен на «рыжую». Гаспаров и другие исследователи отмечают, что в строке помимо соломы содержится намек на рыжие волосы Лжедмитрия I. А что значит этот намек? Очевидно, что в нем подразумевается не только сожжение тела самозванца после его погребения и выкапывания, не только пожар Смуты, но и пожар любви Лжедмитрия I к Марине Мнишек. Будет уместно вспомнить знаменитую сцену у фонтана из пушкинского «Бориса Годунова», согласно которой именно Марина Мнишек подтолкнула самозванца принять окончательное решение и идти походом на Москву. Это решение в итоге и привело Лжедмитрия I к страшной смерти.

Находясь в счастливой фазе отношений с Цветаевой, Мандельштам тем не менее описал любовь как огонь, охватывающий всего человека и приводящий его к гибели. Пояснительным комментарием к последней строке стихотворения «На розвальнях, уложенных соломой…» и ко всему стихотворению может послужить определение любви, данное поэтом в разговоре с Ириной Одоевцевой в 1920 году: «Любовь – это дыба, на которой хрустят кости; омут, в котором тонешь; костер, на котором горишь»[114].

Процитируем также ту строфу из стихотворения Мандельштама «Веницейской жизни, мрачной и бесплодной…» (1920), в которой возлюбленная выступает в роли палача лирического субъекта:

Ибо нет спасенья от любви и страха:

Тяжелее платины Сатурново кольцо!

Черным бархатом завешенная плаха

И прекрасное лицо[115].

Догадаться, что стихотворение «На розвальнях, уложенных соломой…» следует включить в разряд любовной лирики Мандельштама, вряд ли получится, если не знать про обстоятельства, сопровождавшие его написание. Характерно, что Мандельштам, публикуя стихотворение в разных изданиях, ни разу не помог читателю и не сопроводил текст посвящением «Марине Цветаевой», «Марине» или хотя бы «М. Ц.».

Однако у этого стихотворения есть отводок – шесть строк, датируемых маем 1916 года; в них о чувствах, владевших тогда поэтом, сказано куда более прямо:

Не фонари сияли нам, а свечи

Александрийских стройных тополей.

Вы сняли черный мех с груди своей

И на мои переложили плечи.

Смущенная величием Невы,

Ваш чудный мех мне подарили вы![116]

Со стихотворением «На розвальнях, уложенных соломой…» это шестистишие скрепляет первая строка – «Не фонари сияли нам, а свечи…», которая представляет собой вариацию строки «Не три свечи горели, а три встречи…». Описывается в стихотворении петроградский, январский период свиданий Мандельштама с Цветаевой; «Александрийскими» петроградские тополя названы, по-видимому, в честь Александра I и/или Александра Пушкина (возможно, впрочем, речь идет о конкретной тополиной аллее в петроградском Александровском саду). Эротически окрашенное изображение меха на груди героини встречается в стихотворении Цветаевой, датированном 27 ноября 1915 года:

Полнолунье и мех медвежий,

И бубенчиков легкий пляс…

Легкомысленнейший час! – Мне же

Глубочайший час.

Умудрил меня встречный ветер,

Снег умилостивил мне взгляд,

На пригорке монастырь светел

И от снега – свят.

Вы снежинки с груди собольей

Мне сцеловываете, друг,

Я на дерево гляжу, – в поле

И на лунный круг.

За широкой спиной ямщицкой

Две не встретятся головы.

Начинает мне Господь – сниться,

Отоснились – Вы[117].

Меховое одеяние спутницы упоминается и в стихотворении Мандельштама 1916 года «В разноголосице девического хора…», как и стихотворение «На розвальнях, уложенных соломой…», навеянном прогулками с Цветаевой по древней Москве:

В разноголосице девического хора

Все церкви нежные поют на голос свой,

И в дугах каменных Успенского собора

Мне брови чудятся, высокие, дугой.

И с укрепленного архангелами вала

Я город озирал на чудной высоте.

В стенах акрополя печаль меня снедала

По русском имени и русской красоте.

Не диво ль дивное, что вертоград нам снится,

Где реют голуби в горячей синеве,

Что православные крюки поет черница:

Успенье нежное – Флоренция в Москве.

И пятиглавые московские соборы

С их итальянскою и русскою душой

Напоминают мне – явление Авроры,

Но с русским именем и в шубке меховой[118].

Если для понимания стихотворения «На розвальнях, уложенных соломой…» идеальному читателю нужно было держать в голове имя мандельштамовской спутницы, идеальный читатель стихотворения «В разноголосице девического хора…» должен был вовремя припомнить ее фамилию. Эта фамилия, по точному устному наблюдению Вадима Борисова, зашифрована в последней строке предпоследней строфы: «Успенье нежное – Флоренция в Москве» (лат. florentia) – цветущая). Межъязыковой каламбур Мандельштама оказывается ключом к пониманию стихотворения для читателя, знающего, с кем оно связано (в первое время после написания стихотворения таким читателем была едва ли не одна Цветаева).

В начальной строфе сквозь очертания Успенского кремлевского собора, построенного итальянцем Аристотелем Фиораванти, проступает лицо женщины. Вторая строфа содержит почти прямой намек на имя (фамилию) возлюбленной поэта как на ключ к пониманию стихотворения («По русском имени и русской красоте»)[119]. В третьей строфе оксюморон «Флоренция в Москве» отсылает понимающего читателя и к построенному Фиораванти Успенскому кремлевскому собору, и к образу возлюбленной поэта. Причем для характеристики Цветаевой этот оксюморон подходит даже лучше, чем для определения деятельности архитекторов кремлевских соборов: ни Аристотель Фиораванти, ни проектировщик Архангельского собора Алевиз Новый во Флоренции никогда не строили[120]. А в четвертой, финальной строфе проводится откровенная параллель между итальянскими «кремлевскими соборами» и возлюбленной поэта, появляющейся в стихотворении в обличии богини утренней зари Авроры, «но с русским именем и в шубке меховой». Скорее всего, здесь подразумевается шуба, позднее упомянутая Цветаевой в очерке «Мои службы» 1919 года: «Моя тигровая шуба (леопард? барс?), которую Мандельштам, влюбившись в Москву, упорно величал боярской»[121].

Можно высказать осторожное предположение, что стихотворение «В разноголосице девического хора…» было написано как ответ на упрек, который Цветаева однажды бросила Мандельштаму во время их прогулки у стен Московского кремля. 21 июля 1916 года, уже после расставания с Мандельштамом, она рассказывала в письме к П. Юркевичу:

Никогда не забуду, в какую ярость меня однажды этой весной привел один человек – поэт, прелестное существо, я его очень любила! – проходивший со мной по Кремлю и, не глядя на Москву-реку и соборы, безостановочно говоривший со мной обо мне же. Я сказала: «Неужели Вы не понимаете, что небо – поднимите голову и посмотрите! – в тысячу раз больше меня, неужели Вы думаете, что я в такой день могу думать о Вашей любви, о чьей бы то ни было. Я даже о себе не думаю, а, кажется, себя люблю!»[122]

В стихотворении «В разноголосице девического хора…» Мандельштам продолжил говорить с Цветаевой «с ней же о ней же», однако материалом для разговора послужили кремлевские соборы и то небо, на которое Цветаева Мандельштаму в раздражении указала: «Не диво ль дивное, что вертоград нам снится, / Где реют голуби в горячей синеве».

3

Как это часто бывало с Цветаевой, ее чувство стало угасать первым. Уже в письме к сестре мужа, Сергея Эфрона, Елизавете (Лиле), отправленном в середине мая 1916 года, Цветаева охарактеризовала Мандельштама так:

Конечно, он хороший, я его люблю, но он страшно слаб и себялюбив, это и трогательно и расхолаживает. Я убеждена, что он еще не сложившийся душою человек, и надеюсь, что когда-нибудь – через счастливую ли, несчастную ли любовь – научится любить не во имя свое, а во имя того, кого любит. Ко мне у него, конечно, не любовь, это – попытка любить, может быть и жажда. Скажите ему, что я прекрасно к нему отношусь и рада буду получить от него письмо – только хорошее![123]

Так не пишут о человеке, которого любят. С еще бо́льшим холодом Цветаева изобразила Мандельштама в письме к той же Елизавете Эфрон от 12 июня 1916 года. Это письмо было отправлено через восемь дней после неожиданного приезда Мандельштама на один воскресный день (4 июня) в город Александров Владимирской губернии, где Цветаева с дочерью гостили в семье Анастасии Ивановны и ее мужа Маврикия Александровича Минца:

Лиленька, а теперь я расскажу Вам визит М<андельштама> в Александров. Он ухитрился вызвать меня к телефону: позвонил в Александров, вызвал Асиного прежнего квартирного хозяина и велел ему идти за Асей. Мы пришли и говорили с ним, он умолял позволить ему приехать тотчас же и только неохотно согласился ждать до следующего дня. На следующее утро он приехал. Мы, конечно, сразу захотели вести его гулять – был чудесный ясный день – он, конечно, не пошел, – лег на диван и говорил мало. Через несколько времени мне стало скучно и я решительно повела его на кладбище.

– «Зачем мы сюда пришли?! Какой ужасный ветер! И чему Вы так радуетесь?»

– «Так, – березам, небу, – всему!»

– «Да, потому что Вы женщина. Я ужасно хочу быть женщиной. Во мне страшная пустота, я гибну».

– «От чего?»

– «От пустоты. Я не могу больше вынести одиночества, я с ума сойду, мне нужно, чтобы обо мне кто-нибудь думал, заботился. Знаете, – не жениться ли мне на Лиле?»

– «Какие глупости!»

– «И мы были бы в родстве. Вы были бы моей belle-soeur!»

– «Да-да-а. Но Сережа не допустит».

– «Почему?»

– «Вы ведь ужасный человек, кроме того, у Вас совсем нет денег».

– «Я бы стал работать, мне уже сейчас предлагают 150 рублей в Банке, через полгода я получил бы повышение. Серьезно».

– «Но Лиля за Вас не выйдет. Вы в нее влюблены?»

– «Нет».

– «Так зачем же жениться?»

– «Чтобы иметь свой угол, семью…»

– «Вы шутите?»

– «Ах, Мариночка, я сам не знаю!»

День прошел в его жалобах на судьбу, в наших утешениях и похвалах, в еде, в литературных новостях. Вечером – впрочем, ночью, – около полночи, – он как-то приумолк, лег на оленьи шкуры и стал неприятным. Мы с Асей, устав, наконец, перестали его занимать и сели – Маврикий Алекс<андрович>, Ася и я в другой угол комнаты. Ася стала рассказывать своими словами Коринну, мы безумно хохотали. Потом предложили М<андельшта>му поесть. Он вскочил, как ужаленный.

– «Да что же это, наконец! Не могу же я целый день есть! Я с ума схожу! Зачем я сюда приехал! Мне надоело! Я хочу сейчас же ехать! Мне это, наконец, надоело!»

Мы с участием слушали, – ошеломленные. М<аврикий> А<лександрович> предложил ему свою постель, мы с Асей – оставить его одного, но он рвал и метал. – «Хочу сейчас же ехать!» – Выбежал в сад, но испуганный ветром, вернулся. Мы снова занялись друг другом, он снова лег на оленя. В час ночи мы проводили его почти до вокзала. Уезжал он надменный. Я забыла Вам рассказать, что он до этого странного выпада все время говорил о своих денежных делах: резко, оскорбленно, почти цинически. Платить вперед Пра за комнату он находил возмутительным и вел себя так, словно все, кому он должен, должны – ему. Неприятно поразила нас его страшная самоуверенность. – «Подождали – еще подождут. Я не виноват, что у меня всего 100 р<ублей>» – и т. д. Кроме того, страстно мечтал бросить Коктебель и поступить в монастырь, где собирался сажать картошку[124].

Кажется очевидным, что тон удивления, взятый Цветаевой для описания поведения Мандельштама и его «странного выпада», – деланный, может быть потому, что писала она все-таки сестре мужа. Не нужно быть психологом, чтобы понять – отчаянный рывок Мандельштама в Александров перед поездкой в Коктебель стал последней попыткой удержать ускользающую возлюбленную. Чувство ужаса от совершающейся потери стоит и за мандельштамовской репликой «Во мне страшная пустота, я гибну», и за его неуклюжей попыткой вызвать ревность Цветаевой, поведав о своих матримониальных планах в отношении Елизаветы Эфрон, и за его лежанием на оленьих шкурах (надеялся остаться с Цветаевой наедине, но убедился, что она настойчиво окружает себя другими людьми?), и за его внезапным ночным бегством из Александрова.

Все было кончено. Однако в прощальном стихотворении Мандельштама из цветаевской серии первой половины 1916 года, написанном уже в Коктебеле, свидание в Александрове описано совсем по-другому, чем в письме Цветаевой к Елизавете Эфрон:

1

Не веря воскресенья чуду,

На кладбище гуляли мы.

Ты знаешь, мне земля повсюду

Напоминает те холмы.

Я через овиди степные

Тянулся в каменистый Крым,

Где обрывается Россия

Над морем черным и глухим…

От монастырских косогоров

Широкий убегает луг.

Мне от владимирских просторов

Так не хотелося на юг!

Но в этой темной, деревянной

И юродивой слободе

С такой монашкою туманной

Остаться – значит, быть беде.

2

Целую локоть загорелый

И лба кусочек восковой,

Я знаю: он остался белый

Под смуглой прядью золотой.

Целую кисть, где от браслета

Еще белеет полоса —

Тавриды пламенное лето

Творит такие чудеса!

Как скоро ты смуглянкой стала

И к Спасу бедному пришла,

Не отрываясь, целовала, —

А гордою в Москве была!

Нам остается только имя:

Чудесный звук, на долгий срок;

Прими ж ладонями моими

Пересыпаемый песок![125]

В стихотворении Мандельштам обставляет свой отъезд из Александрова в Коктебель не как признание поражения и бегство от разлюбившей его женщины, а как предосторожность, спровоцированную пониманием, что близкие отношения с такой женщиной, как Цветаева, непременно завершатся «бедой» (заметим в скобках, что, судя по финалу стихотворения «На розвальнях, уложенных соломой…», еще в марте этого года такое положение вещей поэта не останавливало).

Соответственно, и взаимоотношения с возлюбленной в мандельштамовском стихотворении изображаются кардинально иными, чем в цветаевском письме. Сначала героиня позволяет лирическому субъекту три поцелуя – в локоть, в лоб и в сгиб руки, а затем приходит очередь для ее поцелуев.

В мемуарной «Истории одного посвящения», где любовные отношения Мандельштама и Цветаевой тщательно затушеваны, она настаивает на том, что речь в мандельштамовских строках идет о поцелуе иконы Спаса: «Не отрываясь целовала – что? – распятие, конечно, перед которым в Москве, предположим, гордилась»[126]. Однако в действительности строка Мандельштама «Не отрываясь, целовала» как минимум многозначна, потому что, во-первых, читателем стихотворения поцелуи женщины воспринимаются как ответ на поцелуи мужчины; а во-вторых, «гордою в Москве» Цветаева была вовсе не перед распятием, а перед ним, Мандельштамом. Вспомним, например, цветаевскую реплику «Я даже о себе не думаю, а, кажется, себя люблю!».

Очень важно отметить, что в стихотворении «Не веря воскресенья чуду…» поэт впервые в своей лирике бестрепетно соединил эротические мотивы с предельно конкретизированными фрагментами портрета возлюбленной (загорелый локоть, кусочек лба, выгоревшая челка) и вполне конкретными биографическими подробностями (своего пребывания в Александрове и последующего отъезда в Коктебель). Этому он, по-видимому, научился у адресата своих стихотворений, и М. Л. Гаспаров с полным основанием мог написать, что «тему любви открыла Мандельштаму именно Цветаева»[127].

В нескольких стихотворениях Цветаевой, обращенных в 1916 году к Мандельштаму, чрезвычайно выразительно изображаются и неповторимая деталь его внешнего облика («Ты запрокидываешь голову»[128]; «Ах, запрокинута твоя голова»)[129], и подробности их совместных прогулок по Москве («Из рук моих – нерукотворный град / Прими, мой странный, мой прекрасный брат. / По церковке – все сорок сороков, / И реющих над ними голубков»)[130], а главное, в этих стихотворениях гораздо откровеннее и честнее, чем в цветаевских письмах и мемуарах, говорится о чувствах, которые она в течение нескольких месяцев испытывала по отношению к Мандельштаму:

Целую Вас – через сотни

Разъединяющих верст.

(Из стихотворения «Никто ничего не отнял…»)[131]

Собирая любимых в путь,

Я им песни пою на память.

(Из стихотворения «Собирая любимых в путь…»)[132]

Греми, громкое сердце!

Жарко целуй, любовь!

Ох, этот рев зверский,

Дерзкая – ох – кровь.

Мой рот разгарчив,

Даром, что свят – вид.

Как золотой ларчик,

Иверская горит.

Ты с озорством прикончи

Да засвети свечу,

Чтобы с тобою нонче

Не было – как хочу.

(Из стихотворения «Мимо ночных башен…»)[133]

Откуда такая нежность?

Не первые – эти кудри

Разглаживаю, и губы

Знавала – темней твоих.

Всходили и гасли звезды

Откуда такая нежность? —

Всходили и гасли очи

У самых моих очей.

Еще не такие гимны

Я слушала ночью темной

Венчаемая – о, нежность! —

На самой груди певца.

Откуда такая нежность?

И что с нею делать, отрок

Лукавый, певец захожий,

С ресницами – нет длинней?[134]

Новую интонацию в стихотворении Мандельштама «Не веря воскресенья чуду…» уловил его старший друг, Се́ргий Каблуков. 2 января 1917 года он внес в дневник запись, которая для нас интересна еще и тем, что зафиксировала мандельштамовскую самооценку:

Новый год я «встретил» у себя за беседой с Мандельштамом, обедавшим у меня 31-го. Он уехал от меня час спустя пополуночи. Темой беседы были его последние стихи, явно эротические, отражающие его переживания последних месяцев. Какая-то женщина явно вошла в его жизнь. Религия и эротика сочетаются в его душе какою-то связью, мне представляющейся кощунственной. Эту связь признал и он сам, говорил, что пол особенно опасен ему, как ушедшему из еврейства, что он сам знает, что находится на опасном пути, что положение его ужасно, но сил сойти с этого пути не имеет и даже не может заставить себя перестать сочинять стихи во время этого эротического безумия и не видит выхода из этого положения, кроме скорейшего перехода в православие. Я горько упрекал его за измену лучшим традициям «Камня» – этой чистейшей и целомудреннейшей сокровищнице стихов, являющихся высокими духовными достижениями, и советовал обратиться за помощью к старцам Оптиной пустыни… Говоря об эротических стихах его, я разумею следующие: «Не веря воскресенья чуду», «Я научился вам, блаженные слова» и «Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне» – все три относящиеся к 1916 году: первое – к июню, остальные – к декабрю. Не одобрил я и такие стихи «к случаю», как «Камея» – княжне Тинотине Джорчадзе и мадригал кн. Андрониковой: «Дочь Андроника Комнена…»[135].

При чтении этой записи обязательно нужно учитывать, что Каблуков был глубоко верующим, православным человеком. Поэтому строка «Не веря воскресенья чуду», соседство строк «И к Спасу бедному пришла» и «Не отрываясь, целовала», а также уподобление героини стихотворения «монашке туманной» (которой целуют «локоть загорелый») Каблукова, конечно, расстроили. По-видимому, как раз в этих фрагментах стихотворения «Не веря воскресенья чуду…» он усмотрел «кощунственную связь» между религией и эротикой.

Что касается Мандельштама, то его реакция на горькие упреки Каблукова, вероятно, была продиктована сиюминутным желанием утешить старшего друга, на протяжении долгого времени, как предполагала Надежда Мандельштам, во многом заменявшего поэту отца[136]. Показательно, что к старцам Оптиной пустыни Мандельштам за помощью в итоге не обратился и в православие не перешел.

Важно обратить внимание на смену роли эротики в жизни и поэзии Мандельштама. Если в ранний период творчества поглощенность чувственным желанием грозила лишить поэта дара слова, то теперь она, напротив, стимулировала вдохновение: согласно дневнику Каблукова, Мандельштам, по его собственному признанию, не мог «заставить себя перестать сочинять стихи во время» «эротического безумия».

Однако самое главное для нас заключается в том, что запись из дневника Каблукова косвенно еще раз указывает на значение, которое для становления любовной лирики Мандельштама имела встреча с Мариной Цветаевой. Эта встреча раскрепостила поэта. После расставания с Цветаевой он очень скоро начал писать стихи, обращенные к другим женщинам. Как точно сформулировала в своих воспоминаниях вдова поэта, «Цветаева, подарив ему свою дружбу и Москву, как-то расколдовала Мандельштама»[137].

Глава четвертая

«Сколько я принял смущенья, надсады и горя» (1916–1917)

1

Название этой главы – цитата из стихотворения Мандельштама «С миром державным я был лишь ребячески связан…» (1931). Ее приводит, перечисляя в «Листках из дневника» любовные увлечения поэта, Ахматова. Начинается список, как мы помним, с имени Анны Зельмановой-Чудовской.

Второй была Цветаева, к которой были обращены крымские и московские стихи, третьей – Саломея Андроникова, <…> которую Мандельштам обессмертил в книге «Tristia»[138].

Ахматовское перечисление завершается выводом:

Всех этих дореволюционных дам (боюсь, что между прочим и меня) он через много лет назвал – «нежными европеянками»:

И от красавиц тогдашних, от тех европеянок нежных

Сколько я принял смущенья, надсады и горя![139]

Если не ограничиваться цитацией только двух строк из этой строфы, а привести всю строфу полностью:

Чуя грядущие казни, от рева событий мятежных

Я убежал к нереидам на Черное море,

И от красавиц тогдашних, от тех европеянок нежных

Сколько я принял смущенья, надсады и горя![140] —

сразу же станет ясно, что речь здесь идет отнюдь не об Ахматовой, а о тех красавицах («нереидах»), с которыми поэт общался на побережье Черного моря, в Крыму.

Весьма выразительным комментарием к мандельштамовским строкам может послужить позднейший монолог одной из таких «нереид» – Саломеи Андрониковой, воспроизведенный в рассказе Эдуарда Лимонова «Красавица, вдохновлявшая поэта». Можно было бы счесть его плодом фантазии склонного к эпатажу автора, если бы Андроникова не делилась этим воспоминанием и с другими собеседниками:

Втроем, насколько я помню, мы сидели в шезлонгах, петербургские девушки… <…> Рядом недалеко от нас возилась в мокром песке, вокруг граммофона, группа мужчин. Они вытащили на пляж граммофон, дуралеи, и корчили рожи, чтобы привлечь наше внимание. Среди них был и Мандельштам. В те времена, знаете, дамы не купались, но ходили на пляж… <…> Мы все, хохоча, обсуждали мужчин в группе. <…> Когда <…> речь зашла о Мандельштаме, мы все стали дико хохотать, и я вскрикнула, жестокая: «Ой, нет, только не Мандельштам, уж лучше с козлом!»[141]

На протяжении всей своей взрослой жизни Мандельштам время от времени влюблялся в красавиц и едва ли не каждый раз принимал новую порцию «смущенья, надсады и горя». К реплике Андрониковой можно прибавить как минимум два свидетельства, демонстрирующих, каково было отношение к поэту тех женщин, у которых он искал взаимности. Эти свидетельства менее оскорбительны по форме, но ничуть не менее обидны, чем реплика «жестокой» Андрониковой.

Вот признание чрезвычайно ценившей дружеское расположение Мандельштама Ахматовой, записанное Павлом Лукницким в 1925 году:

Было время, когда О. Мандельштам сильно ухаживал за нею. (А. А.): «Он мне был физически неприятен, я не могла, например, когда он целовал мне руку»[142].

А вот рассказ Марии Петровых в передаче ее сестры Екатерины:

Помню один эпизод, рассказанный мне Марусей. Она была дома одна, пришел Осип Эмильевич и, сев рядом с ней на тахту, сказал: «Погладьте меня». Маруся, преодолевая нечто близкое к брезгливости, погладила его по плечу. «У меня голова есть», – сказал он обиженно[143].

Даже если красавицы, в которых влюблялся Мандельштам, не испытывали от одного его прикосновения чувство, «близкое к брезгливости», их отношение к влюбленности поэта редко бывало серьезным. «Я обращалась с ним, как с хорошей подругой, которая все понимает» (Ольга Гильдебрандт-Арбенина)[144]; «…муж ее мне не был нужен, ни в какой степени…» (Ольга Ваксель о Надежде и Осипе Мандельштамах)[145];

Осип Эмильевич, если не ошибаюсь, вздумал «открыть» меня. Но об этом поговорим по приезде, в этом я еще плохо разбираюсь, но кажется, в ссылке он помолодел лет на двадцать, выглядит хулиганистым мальчишкой и написал мне стихи, которые прячет от Надежды Яковлевны (!!). Если там вековые устои рушатся, то я об одном молю, чтоб не на мою голову (Из письма Еликониды Поповой Владимиру Яхонтову)[146].

Но и такое отношение Мандельштама не останавливало. Приведем здесь характерный диалог между ним и Ириной Одоевцевой самого начала 1920‑х годов, по памяти цитируемый Одоевцевой в мемуарной книге «На берегах Невы»:

– <…> вы ведь не в первый раз влюблены? <…> Или вы по Кузмину каждый раз:

И снова я влюблен впервые,

Навеки снова я влюблен.

Он кивает, не замечая насмешки в моем голосе:

– Да, всегда в первый раз. И всегда надеюсь, что навсегда, что до самой смерти. А то, прежнее, – ошибка. – Он вздыхает. – Но сколько ошибок уже было[147].

Нужно еще заметить, что объектами поклонения Мандельштама, как правило, становились красавицы совершенно определенного типа, а другие его не привлекали. Неслучайно в одном из стихотворений 1930 года, воспевающих Армению, поэт признался:

И, крови моей не волнуя,

Как детский рисунок просты,

Здесь жены проходят, даруя

От львиной своей красоты.

(«Ты красок себе пожалела…»)[148]

Сравните в мандельштамовском стихотворении, обращенном к Ольге Гильдебрандт-Арбениной:

На дикую, чужую

Мне подменили кровь.

2

К Саломее Андрониковой, «одной из самых известных светских красавиц»[149] Петербурга/Петрограда 1910‑х годов, Мандельштам в 1916 году обратил два стихотворения.

Первое и более знаменитое, «Соломинка», представляет собой двойчатку, то есть состоит из двух перекликающихся частей:

I

Когда, соломинка, не спишь в огромной спальне

И ждешь, бессонная, чтоб, важен и высок,

Спокойной тяжестью – что может быть печальней

На веки чуткие спустился потолок —

Соломка звонкая, соломинка сухая,

Всю смерть ты выпила и сделалась нежней!

Сломилась, милая, соломка неживая,

Не Саломея, нет, соломинка скорей!

В часы бессонницы предметы тяжелее —

Как будто меньше их – такая тишина!

Мерцают в зеркале подушки, чуть белея,

И в круглом омуте кровать отражена.

Нет, не Соломинка в торжественном атласе,

В огромной комнате над черною Невой:

Двенадцать месяцев поют о смертном часе,

Струится в воздухе лед бледно-голубой;

Декабрь торжественный струит свое дыханье —

Как будто в комнате тяжелая Нева.

Нет, не Соломинка – Лигейя, умиранье:

Я научился вам, блаженные слова!

II

Я научился вам, блаженные слова:

Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита…

В огромной комнате тяжелая Нева,

И голубая кровь струится из гранита.

Декабрь торжественный сияет над Невой.

Двенадцать месяцев поют о смертном часе.

Нет, не Соломинка в торжественном атласе

Вкушает медленный, томительный покой.

В моей крови живет декабрьская Лигейя,

Чья в саркофаге спит блаженная любовь!

А та – Соломинка – быть может Саломея —

Убита жалостью и не проснется вновь!

Декабрь 1916 [150]

Хотя М. Л. Гаспаров определил «Соломинку» как «темное стихотворение, почти не поддающееся пересказу»[151], мы полагаем, что общий его смысл вполне ясен. Рискнем прибавить к этому, что метод пересказа стихотворений Мандельштама и Пастернака, отстаивавшийся Гаспаровым, не кажется нам слишком удачным, поскольку часто приводит к достраиванию фабульных связей там, где они просто не предполагались.

Вот и в «Соломинке» элементы фабулы, как представляется, присутствуют лишь в первой строфе, где изображена «огромная спальня» и мучающаяся бессонницей женщина, которую поэт называет «соломинкой». Это прозвище не было придумано Мандельштамом. Так Саломею Андроникову еще раньше называл ее многолетний гражданский муж, поэт Сергей Рафалович, и, по-видимому, не только он[152]. «Великолепную спальню Саломеи на Васильевском острове» упоминает, дойдя до цитирования «Соломинки», Ахматова[153]. Поясняла этот образ в связи со стихотворением Мандельштама и сама Андроникова:

…у меня была божественной красоты спальня с видом на Неву, она выглядела, как ледяной замок, и Мандельштам обомлел, заглянув в нее[154].

А далее в стихотворении словесно-звуковые ассоциации чередуются со зрительными и литературными. Имя адресата стихотворения – Саломея – провоцирует вспомнить о Новом Завете и пьесе Оскара Уайльда, а еще в стихотворении упоминаются Ленор и Лигейя – женские персонажи Эдгара По и Серафита – героиня Бальзака[155]. Причудливость, сложность и несводимость к единому знаменателю этих ассоциаций, как и в стихотворении «На розвальнях, уложенных соломой…», может быть мотивирована и полусном героини, и сомнамбулическим состоянием, в которое, по примеру рассказчика из «Лигейи» Эдгара По, впадает наблюдатель.

Исследователи (в первую очередь М. Л. Гаспаров и Л. Г. Панова в названных выше работах, а также Д. М. Сегал)[156] подробно описали и проанализировали цепочки прихотливых мандельштамовских ассоциаций, мы же здесь отметим, что «Соломинка» построена по схеме, опробованной поэтом в стихотворении «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…» предыдущего, 1915 года. Только в 1916 году наполнение этой схемы усложнилось. В обоих стихотворениях определяющим состоянием субъекта становится бессонница. И там и там описывается, как в полусонном сознании размывается граница между реальностью и высокой поэзией (в случае с «Соломинкой» – и с прозой). И там и там тяжкая водная стихия вплотную приближается к ложу главного действующего лица стихотворения. В стихотворении «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»: «И море черное, витийствуя, шумит / И с тяжким грохотом подходит к изголовью»; в «Соломинке»: «Как будто в комнате тяжелая Нева» – и: «В огромной комнате тяжелая Нева».

Перекличку стихотворения 1916 года со стихотворением 1915 года важно зафиксировать, потому что она очень ясно демонстрирует: в «Соломинке» Мандельштам на время отступил от откровенно любовной лирики, образцом которой было стихотворение «Не веря воскресенья чуду…» (1916). В своей двойчатке поэт вернулся к утаиванию эротической темы в складках литературных и иных ассоциаций.

Вряд ли можно назвать образцом откровенной любовной лирики и второе стихотворение Мандельштама 1916 года, обращенное к Саломее Андрониковой, – «Мадригал». При жизни поэта, в отличие от «Соломинки», оно не публиковалось:

Дочь Андроника Комнена,

Византийской славы дочь!

Помоги мне в эту ночь

Солнце выручить из плена,

Помоги мне пышность тлена

Стройной песнью превозмочь,

Дочь Андроника Комнена,

Византийской славы дочь![157]

Одним из поводов для написания этого стихотворения «к случаю» (как определил его Каблуков) послужила семейная легенда адресата «Мадригала». Согласно ей, княжеский род Андрониковых (Андроникашвили) напрямую происходит от византийского императора Андроника Комнена I. Грузинский царь Давид Строитель выдал дочь Кату за брата византийского императора Исаака Комнена, и от этого брака родился сын Андроник Комнен. После убийства Андроника его дети якобы сбежали в Грузию, где нашли приют при дворе своей родственницы царицы Тамары. Отсюда и пошел род князей Андрониковых, важнейшим атрибутом герба которых стала византийская корона[158].

Вторым поводом для написания «Мадригала», возможно, стала смерть матери Мандельштама 26 июля 1916 года. Об этой смерти и похоронах матери поэт в октябре написал стихотворение, ключевой образ которого (солнце на фоне ночи) знаменательно совпадает с ключевым образом «Мадригала»:

Эта ночь непоправима,

А у вас еще светло!

У ворот Ерусалима

Солнце черное взошло.

Солнце желтое страшнее —

Баю баюшки баю.

В светлом храме иудеи

Хоронили мать мою!

Благодати не имея

И священства лишены,

В светлом храме иудеи

Отпевали прах жены;

И над матерью звенели

Голоса израильтян.

Я проснулся в колыбели,

Черным солнцем осиян![159]

Если наше предположение о связи двух мандельштамовских стихотворений 1916 года верно, то Саломея Андроникова в «Мадригале» выступает отнюдь не как объект эротического желания, а как потенциальная утешительница. Самим своим существованием она возвращает поэту смысл жизни, утерянный им после смерти матери. «Стройная песнь», в которую Мандельштам в «Мадригале» должен облечь восхваление Саломеи, помогает «превозмочь» хаос «тлена» и смерти.

К двум стихотворениям поэта о Саломее Андрониковой примыкает третье, тоже упоминаемое в записи из дневника Каблукова. Оно обращено к двоюродной сестре Андрониковой, Тинатине Джорджадзе, а история создания этого стихотворения, по воспоминаниям Андрониковой из письма к Г. П. Струве от 17 декабря 1965 года[160], такова: «Мандельштам был у меня, когда пришла, почти в слезах, Тинатина, только что потерявшая камею, мой ей подарок, привезенный из Рима»[161].

В результате было написано еще одно стихотворение Мандельштама «на случай»:

– Я потеряла нежную камею,

Не знаю где, на берегу Невы.

Я римлянку прелестную жалею —

Чуть не в слезах мне говорили вы.

Но для чего, прекрасная грузинка,

Тревожить прах божественных гробниц?

Еще одна пушистая снежинка

Растаяла на веере ресниц.

И кроткую вы наклонили шею.

Камеи нет – нет римлянки, увы.

Я Тинотину смуглую жалею —

Девичий Рим на берегу Невы[162].

В это стихотворение, обращенное к женщине, красотой которой Мандельштам, очевидно, восхищался, но в которую не был влюблен, поэт вновь, как и в стихотворение «Не веря воскресенья чуду…», включил весьма конкретные детали портрета адресата. Он называет Джорджадзе «прекрасной грузинкой» и далее детализирует эту характеристику. Упоминаются «веер ресниц» княжны, ее наклоненная «кроткая» «шея» и «смуглая» кожа (деталь, перекликающаяся с деталью портрета Цветаевой в стихотворении «Не веря воскресенья чуду…»: «Как скоро ты смуглянкой стала»).

3

Не заостряя на этом внимания, Ахматова включила в список женщин, в которых влюблялся Мандельштам, еще одну признанную петербургскую красавицу, Веру Судейкину[163]. Тем не менее в знаменитом и портретирующем Судейкину стихотворении Мандельштама «Золотистого меду струя из бутылки текла…» (1917) любовная тема открыто не возникает:

1

Золотистого меду струя из бутылки текла

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

Мы совсем не скучаем, – и через плечо поглядела.

2

Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни

Сторожа и собаки. Идешь – никого не заметишь.

Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни,

Далеко в шалаше голоса: не поймешь, не ответишь.

3

После чаю мы вышли в огромный, коричневый сад,

Как ресницы, на окнах опущены темные шторы,

Мимо белых колонн мы пошли посмотреть виноград,

Где воздушным стеклом обливаются сонные горы.

4

Я сказал: виноград, как старинная битва, живет,

Где курчавые всадники бьются в кудрявом порядке.

В каменистой Тавриде наука Эллады – и вот

Золотых десятин благородные ржавые грядки.

5

Ну а в комнате белой, как прялка, стоит тишина,

Пахнет уксусом, краской и свежим вином из подвала.

Помнишь, в греческом доме любимая всеми жена,

Не Елена – другая – как долго она вышивала.

6

Золотое руно, где же ты, золотое руно —

Всю дорогу шумели морские тяжелые волны,

И, покинув корабль, натрудивший в морях полотно,

Одиссей возвратился, пространством и временем полный[164].

Сама Судейкина вспоминала про обстоятельства написания этого стихотворения в дневнике:

Белый двухэтажный дом с белыми колоннами, окруженный виноградниками, кипарисами и ароматом полей. Какое блаженство: свежий, душистый воздух после грязного, вонючего поезда. Здесь мы будем сельскими затворниками, будем работать и днем дремать в тишине сельских гор. Так и было. Рай земной. Никого не знали и не хотели знать. И вдруг появился Осип Мандельштам. «Каким образом Вы узнали, что мы живем здесь?» «Я ведь тоже живу в Алуште. [Смирнов и другие.] Некоторые помещики, у которых дачи здесь, уделили нам место жительства [„Профессорский уголок“]». Как рады мы были ему. Я потом говорила Сереже: «Ах, ты, оказывается, не так уж доволен быть только со мной – нам нужны друзья». Мы повели его на виноградники: «Ничего другого не можем Вам показать». Да и угостить не можем, только чаем и медом. Хлеба нет. Но разговор был оживленный, не политический, а об искусстве; о литературе, о живописи. Остроумный, веселый, очаровательный собеседник. Мы наслаждались его визитом. «Приходите опять, мы так рады Вас видеть». Он пришел и принес нам свою поэму: «Золотистого меду струя из бутылки текла…». И опять мы хотели увидеть его, увидеть его воодушевленное выражение, его энтузиазм в разговоре. Он приходил к нам в дождевике, по-моему, у него не было даже костюма, и вид у него был голодный, а мы не могли его угостить буквально ничем – мы сами были полуголодные. Помню, была одна, оставленная после обеда котлетка и спрятанная в комоде «на всякий случай». Он долго стоял перед комодом, рассматривая эскизы, пришпиленные к стене, и я подумала: «Надо дать ему эту котлетку, он, наверное, угадывает ее существование», – и не дала – она предназначалась Сереже вечером перед сном[165].

Печатая стихотворение «Золотистого меду струя из бутылки текла…» в тифлисском журнале «Орион», супруги Судейкины вольно или невольно воспользовались дополнительным средством, чтобы исключить какую бы то ни было возможность прочтения его как любовного. Они снабдили текст посвящением «Вере Артуровне и Сергею Юрьевичу С<удейкиным>»[166].

Между тем следов присутствия Сергея Судейкина в этом стихотворении, на первый взгляд, нет, а Веры Судейкиной – есть. В начальной строфе цитируется ее реплика и фиксируются два ее жеста – наливание меда из бутылки и взгляд через плечо. В третьей строфе выразительная примета именно ее лица порождает сравнение опущенных штор с ресницами (с перенесением на предметы внешних черт адресата мы уже встречались в ранних стихотворениях Мандельштама). На еще одну деталь портрета Судейкиной, которая делегируется в стихотворении реалиям окружающего мира, указывает Иосиф Бродский:

…на вас и мимо вас глядит женщина с распущенными каштановыми, с оттенком бронзы, волосами, которым суждено было стать <…> золотым руном <…>. Более того, я думаю, что «курчавые всадники», бьющиеся в «кудрявом порядке», – это замечательное описание виноградной лозы, вызывающее в сознании итальянскую живопись раннего Ренессанса, равно как и самая первая строка о золотистом меде, в подсознательном своем варианте, были бронзовыми прядями Веры Судейкиной[167].

Главное же состоит в том, что в пятой строфе стихотворения «Золотистого меду струя из бутылки текла…» неверная Елена противопоставляется верной Пенелопе.

Тут самое время отметить, что единственное к этому времени счастливое любовное увлечение Мандельштама он делил не с «Пенелопой», а с «Еленой» – в 1916 году Марина Цветаева была уже четыре года как замужем за Сергеем Эфроном. В свете противопоставления в стихотворении «Золотистого меду струя из бутылки текла…» верной Пенелопы неверной Елене можно по-новому оценить комический эпизод с котлеткой «на всякий случай» и решительный выбор Верой Судейкиной мужа, а не голодного гостя. Про это конкретное предпочтение Мандельштам не узнал, однако преданность «любимой всеми» (почти прямое признание в любви!) жены своему мужу он, судя по разбираемому стихотворению, ощутил в полной мере.

Чтобы проиллюстрировать, насколько фанатичной была эта преданность, приведем здесь составленные Верой Судейкиной «Обязанности жены художника», содержащие семь пунктов:

1. Заставлять работать художника хотя бы палкой.

2. Любить его работы не меньше самого художника.

3. Каждому порыву работы идти навстречу, зажигаться его новыми замыслами.

4. Держать в порядке работы, рисунки, наброски, карикатуры. Знать каждую работу, ее замысел, значение.

5. Относиться к новым работам как к неожиданным подаркам.

6. Уметь смотреть картину часами.

7. Быть физически идеалом, а потому быть его вечной моделью[168].

Обратив внимание на то, что оппозиция верности и неверности очень важна для стихотворения, мы начинаем перечитывать его вновь, и на второй взгляд оказывается, что присутствие не только Веры, но и Сергея Судейкина дважды обозначено уже в зачине: «нас судьба занесла» и «мы совсем не скучаем».

Это «мы совсем не скучаем», вложенное Мандельштамом в уста Вере Судейкиной, можно сопоставить с шутливым упреком мужу, который цитируется в ее дневнике: «Ах, ты, оказывается, не так уж доволен быть только со мной – нам нужны друзья». Разумеется, Судейкина не ревновала мужа к Мандельштаму, но, похоже, она слегка расстроилась из‑за того, что приход Мандельштама нарушил райское уединение двух «сельских затворников», а еще больше из‑за того, что Судейкин явно оказался «не так уж доволен быть только» с любящей женой.

Между прочим, «через плечо» в первой строфе стихотворения «хозяйка», скорее всего, глядит именно на мужа, ожидая от него подтверждения своей реплики. Если бы ее взгляд был адресован лирическому субъекту, то получалось бы, что он стоит за спиной «хозяйки», а этого не может быть, ведь лирический субъект видит, как «хозяйка» наливает мед из бутылки[169].

Таким образом, супруги Судейкины, вероятно, не ошиблись, когда сопроводили печатный текст стихотворения «Золотистого меду струя из бутылки текла…» посвящением не одной Вере, но и Сергею Судейкиным. Ведь это было не столько любовное стихотворение, сколько стихотворение о любящей и верной жене – случай, в быту богемы того времени достаточно редкий и спровоцировавший Мандельштама в финале стихотворения упомянуть о возвратившемся к верной жене Одиссее.

4

В первой половине октября 1917 года Мандельштам приехал из Алушты в Феодосию. В это время там у младшей сестры Анастасии гостила Марина Цветаева. Спустя многие годы Анастасия Цветаева рассказала Екатерине Лубянниковой о встрече двух поэтов, а Лубянникова записала этот рассказ:

Мандельштам прислал телеграмму <…>: Марина, встречай. Марина попросила Асю поехать вместе с ней на вокзал и не оставлять ее с Мандельштамом наедине. Ася взяла с собой друзей. И действительно, как Мандельштам ни тянулся к Марине, как ни хотел остаться с ней вдвоем, ему этого не удалось. А Марина старалась этого не замечать. Она умела отстранять человека от себя, так же как умела притягивать. Кажется, через день Мандельштам уехал[170].

Из этого рассказа следует, что Марина Цветаева во время феодосийской встречи с Мандельштамом использовала тактику, ранее опробованную ею в Александрове. Владимиру Купченко Анастасия Цветаева даже сообщила реплику, с которой Марина Цветаева обратилась к ней и к ее друзьям в Феодосии: «Пожалуйста, не оставляйте нас вдвоем»[171].

Что касается отношения Мандельштама к Марине Цветаевой, то его желание «остаться с ней вдвоем» к октябрю 1917 года, очевидно, еще не остыло, и даже краткая влюбленность в Саломею Андроникову этого желания не поколебала.

Весьма правдоподобным кажется нам предположение А. А. Морозова, что женский образ, возникающий в датированном 16 августа 1917 года стихотворении Мандельштама «Еще далёко асфоделей…», связан с Цветаевой[172]:

1

Еще далёко асфоделей

Прозрачно-серая весна,

Пока еще на самом деле

Шуршит песок, кипит волна.

Но здесь душа моя вступает,

Как Персефона, в легкий круг,

И в царстве мертвых не бывает

Прелестных, загорелых рук.

2

Зачем же лодке доверяем

Мы тяжесть урны гробовой

И праздник черных роз свершаем

Над аметистовой водой?

Туда душа моя стремится,

За мыс туманный Меганом,

И черный парус возвратится

Оттуда после похорон.

3

Как быстро тучи пробегают

Неосвещенною грядой,

И хлопья черных роз летают

Под этой ветряной луной,

И, птица смерти и рыданья,

Влачится траурной каймой

Огромный флаг воспоминанья

За кипарисною кормой.

4

И раскрывается с шуршаньем

Печальный веер прошлых лет

Туда, где с темным содроганьем

В песок зарылся амулет;

Туда душа моя стремится,

За мыс туманный Меганом,

И черный парус возвратится

Оттуда после похорон[173].

М. Л. Гаспаров проясняет реалии этого стихотворения и само стихотворение так:

Меганом – греческое название мыса между Алуштой и Коктебелем (ОМ на слух писал его «Меганон», потом исправил, но рифма осталась неточной). Там, в Коктебеле, поэт потерял амулет, знак счастья прошлых лет (воспоминания о Цветаевой?), туда должны отвезти и его самого для погребения на берегу (мотив из Горация; кипарис у греков – дерево смерти), и корабль вернется под черным парусом (мотив из мифа о Тезее и Эгее). Это еще не наступило, но поэт среди прелестных загорелых отдыхающих красавиц уже чувствует себя в царстве теней, где правит Персефона-Прозерпина, а луга, по мифам, покрыты белыми асфоделиями (а в Крыму росли желтые асфодели). Праздник черных роз – розалии, когда могилы украшались цветами[174].

С Цветаевой в этом стихотворении кроме амулета – знака счастья «прошлых лет», возможно, связан мотив «прелестных, загорелых рук», прямо перекликающийся со строкой обращенного к ней стихотворения «Не веря воскресенья чуду…»: «Целую локоть загорелый», и само упоминание о цветах (асфоделиях), с которого стихотворение начинается. Отметим также, что достаточно редкий в русской поэзии мотив черного паруса возникает в стихотворении Цветаевой «Ты, срывающая покров…», датированном 26 июня 1916 года и вошедшем в цикл «Ахматовой»:

Слышу страстные голоса —

И один, что молчит упорно.

Вижу красные паруса —

И один – между ними – черный[175].

Мандельштам процитированное стихотворение Цветаевой летом 1917 года, безусловно, знал, поскольку в октябре этого года сообщил ей новость, о которой Цветаева потом писала в очерке «Нездешний вечер»:

Знаю, что Ахматова <…> в 1916–17 году с моими рукописными стихами к ней не расставалась и до того доносила их в сумочке, что одни складки и трещины остались. Этот рассказ Осипа Мандельштама – одна из самых моих больших радостей за жизнь[176].

Важнее, однако, отметить, что в стихотворении «Еще далёко асфоделей…» продолжается со-/противопоставление красоты женщины и смерти, у Мандельштама начатое в стихотворении «Дочь Андроника Комнена…». Но если в стихотворении, обращенном к Саломее Андрониковой, красота помогала превозмочь тлен, в стихотворении «Еще далёко асфоделей…» с печалью констатируется, что «в царстве мертвых не бывает / Прелестных, загорелых рук».

Глава пятая

Анна Ахматова (1911–1918)

1

11 октября 1917 года Мандельштам выехал из Феодосии в Петроград. Октябрьский переворот он встретил в Северной столице.

С этого времени и по конец марта или начало апреля 1918 года поэт особенно часто встречался с Анной Ахматовой. Оборвались их встречи внезапно и весьма для Мандельштама болезненно.

В феврале 1925 года Ахматова рассказывала Павлу Лукницкому:

Одно время О. М. часто ездил с ней на извозчиках. А. А. сказала, что нужно меньше ездить во избежание сплетен. «Если б всякому другому сказать такую фразу, он бы ясно понял, что не нравится женщине… Ведь если человек хоть немного нравится, он не посчитается с никакими разговорами, а Мандельштам поверил мне прямо, что это так и есть…»[177]

В «Листках из дневника» Ахматова изменила «нужно меньше ездить» на еще более жесткое в данном случае «не следует так часто встречаться» (потому что встречаться ведь можно и гуляя пешком):

После некоторых колебаний решаюсь вспомнить в этих записках, что мне пришлось объяснить Осипу, что нам не следует так часто встречаться, что это может дать людям материал для превратного толкования наших отношений. После этого, примерно в марте, Мандельштам исчез. Тогда все исчезали, и никто этому не удивлялся[178].

Фрагмент из «Листков из дневника» уже после смерти Ахматовой со ссылкой на восприятие ситуации расставания Мандельштамом иронически прокомментировала его вдова:

Мандельштаму в давние годы она вдруг сказала, чтобы он пореже бывал у нее, и он взбесился, потому что никаких оснований не было. Она же объясняла этот поступок – приличием («Что скажут люди?») и заботой о мальчике («А что, если бы он в меня влюбился?»)… Мандельштам называл это «ахматовскими фокусами» и смеялся, что у нее мания, будто все в нее влюблены[179].

Понятно, что у Мандельштама имелись веские основания в разговорах с женой представлять свое былое чувство к Ахматовой не как любовь, а как «высокую дружбу» (еще раз процитируем Надежду Мандельштам)[180], – профилактическое отстранение от общения в 1918 году было для него оскорбительным и ранило его самолюбие. Как это ни удивительно, Ахматова тогда обошлась с Мандельштамом даже суровее, чем Цветаева.

Отметим, что обида и на Цветаеву, и на Ахматову отразилась в печатных отзывах Мандельштама начала 1920‑х годов на их поэтические произведения.

С. И. Липкин в воспоминаниях писал, что

чудесной чертой Мандельштама, ныне не часто встречающейся, была его литературная объективность. Не то что суд его был всегда правым, но свои оценки писателей он не связывал с отношением этих писателей к себе[181].

Вероятно, суждение Липкина справедливо, если говорить о профессиональных взаимоотношениях Мандельштама с писательской средой. Однако в случае с отстранившими поэта женщинами дело обстояло совсем не так.

Летом 1916 года, если верить мемуарам сестры Софии Парнок, Елизаветы Тараховской, Мандельштам стихами Цветаевой еще восхищался:

О. Мандельштам очень любил стихи Марины Цветаевой и не любил стихов моей сестры Софьи Парнок. Однажды мы разыграли его: прочитав стихи моей сестры, выдали их за стихи Марины Цветаевой. Он неистово стал расхваливать стихи моей сестры. Когда розыгрыш был раскрыт, он долго на всех нас злился[182].

Однако в статье «Литературная Москва» 1922 года Мандельштам подверг стихотворения Цветаевой, в том числе и те, которые он когда-то «неистово расхваливал», разносной критике:

Для Москвы самый печальный знак – богородичное рукоделие Марины Цветаевой, перекликающееся с сомнительной торжественностью петербургской поэтессы Анны Радловой. Худшее в литературной Москве – это женская поэзия. Опыт последних лет доказал, что единственная женщина, вступившая в круг поэзии на правах новой музы, – это русская наука о поэзии, вызванная к жизни Потебней и Андреем Белым и окрепшая в формальной школе Эйхенбаума, Жирмунского и Шкловского. На долю женщин в поэзии выпала огромная область пародии, в самом серьезном и формальном смысле этого слова. Женская поэзия является бессознательной пародией как поэтических изобретений, так и воспоминаний. Большинство московских поэтесс ушиблены метафорой. Это бедные Изиды[183], обреченные на вечные поиски куда-то затерявшейся второй части поэтического сравнения, долженствующей вернуть поэтическому образу, Озирису, свое первоначальное единство. Адалис и Марина Цветаева пророчицы, сюда же и София Парнок. Пророчество как домашнее рукоделие. В то время как приподнятость тона мужской поэзии, нестерпимая трескучая риторика, уступила место нормальному использованию голосовых средств, женская поэзия продолжает вибрировать на самых высоких нотах, оскорбляя слух, историческое, поэтическое чутье. Безвкусица и историческая фальшь стихов Марины Цветаевой о России – лженародных и лжемосковских – неизмеримо ниже стихов Адалис, чей голос подчас достигает мужской силы и правды[184].

Обратим внимание, что неупомянутой Ахматовой в этом пассаже тоже досталось, ведь Мандельштам назвал «русскую науку о поэзии» «единственной женщиной, вступившей в круг поэзии на правах новой музы».

Впрочем, в заметке 1923 года «Vulgata» Мандельштам высказался об Ахматовой прямо, без экивоков. Если в рецензии, написанной до неприятного разговора 1918 года, он был готов признать ахматовскую поэзию «одним из символов величия России»[185], то теперь его суждение больше всего напоминало эпиграмму:

Воистину русские символисты были столпниками стиля: на всех вместе не больше пятисот слов – словарь полинезийца. Но это, по крайней мере, были аскеты, подвижники. Они стояли на колодах. Ахматова же стоит на паркетине – это уже паркетное столпничество[186].

В этой характеристике Мандельштам издевательски намекал на третью строфу из стихотворения-автопортрета Ахматовой 1913 года «На шее мелких четок ряд…», вошедшего в ее поэтическую книгу «Подорожник» (1921):

И непохожа на полет

Походка медленная эта,

Как будто под ногами плот,

А не квадратики паркета[187].

Отметим, что после того, как любовь Мандельштама в 1933 году отвергла Мария Петровых, он тоже своеобразно отомстил ей именно в профессиональной области. Началом 1934 года датировано мандельштамовское шуточное стихотворение-обращение к Петровых, в котором предсказывается ее будущее не как поэта, а как переводчицы графоманских виршей представителей советских союзных республик:

Марья Сергеевна, мне ужасно хочется

Увидеть вас старушкой-переводчицей,

Неутомимо с головой трясущейся

К народам СССР влекущейся,

И чтобы вы без всякого предстательства

Вошли к Шенгели в кабинет издательства

И вышли, нагруженная гостинцами —

Недорифмованными украинцами[188].

К ремеслу поэтического переводчика Мандельштам, как известно, относился весьма пренебрежительно. В «Листках из дневника» Ахматова вспоминала:

О. Э. был врагом стихотворных переводов. Он при мне на Нащокинском говорил Пастернаку: «Ваше полное собрание сочинений будет состоять из двенадцати томов переводов и одного тома ваших собственных стихов». Мандельштам знал, что в переводах утекает творческая энергия, и заставить его переводить было почти невозможно[189].

Название «Нащокинский переулок» до революции носила улица Фурманова, где в кооперативном доме Осип и Надежда Мандельштамы в августе 1933 года сумели купить кооперативную квартиру, куда и приходила в гости Мария Петровых.

2

Возвращаясь к разговору о любовной лирике Мандельштама, признаем, что поправка его вдовы к воспоминаниям Ахматовой не может быть проигнорирована полностью. Мандельштамовские стихотворения, обращенные к Ахматовой, в том числе и стихотворения 1917 года, действительно, не были откровенно любовными, в отличие от адресованного Цветаевой стихотворения «Не веря воскресенья чуду…» и некоторых более поздних поэтических посвящений Ольге Гильдебрандт-Арбениной, Ольге Ваксель, Марии Петровых, Еликониде Поповой…

Хотя первое стихотворение-обращение Мандельштама к Ахматовой, написанное в 1911 году, было шуточным, в нем вполне отчетливо отразилось то не слишком уютное ощущение, которое поэт первоначально испытывал в ее присутствии:

Вы хотите быть игрушечной,

Но испорчен Ваш завод:

К Вам никто на выстрел пушечный

Без стихов не подойдет[190].

Спустя два года Мандельштам впервые набросал ситуативный эскиз к своим будущим поэтическим портретам Ахматовой:

Черты лица искажены

Какой-то старческой улыбкой:

Кто скажет, что гитане гибкой

Все муки Данта суждены?[191]

В «Листках из дневника» Ахматова так вспомнила об истории создания этого четверостишия:

Я была с Мандельштамом на Царскосельском вокзале (10‑е годы). Он смотрел, как я говорю по телефону, через стекло кабины. Когда я вышла, он прочел мне эти строки[192].

В следующем году пришла пора для создания первого полноценного портрета. В «Листках из дневника» Ахматова рассказала:

В январе 1914 года Пронин устроил большой вечер «Бродячей собаки» не в подвале у себя, а в каком-то большом зале на Конюшенной. Обычные посетители терялись там среди множества «чужих» (т. е. чуждых всякому искусству) людей. Было жарко, людно, шумно и довольно бестолково. Нам это, наконец, надоело, и мы (человек 20–30) пошли в «Собаку» на Михайловской площади. Там было темно и прохладно. Я стояла на эстраде и с кем-то разговаривала. Несколько голосов из залы стали просить меня почитать стихи. Не меняя позы, я что-то прочла. Подошел Осип: «Как вы стояли, как вы читали» и еще что-то про шаль[193].

Итогом этого впечатления стало мандельштамовское стихотворение, которое во втором издании «Камня» (1916) так и называлось – «Ахматова»[194]:

Вполоборота – о, печаль! —

На равнодушных поглядела.

Спадая с плеч, окаменела

Ложноклассическая шаль.

Зловещий голос – горький хмель —

Души расковывает недра.

Так, негодующая Федра,

Стояла некогда Рашель[195].

При всем восхищении, с которым в этом стихотворении изображена заглавная героиня, кажется, нет оснований считать его образцом любовной лирики. Недаром стихотворение впервые появилось в том номере акмеистического «Гиперборея», в котором было помещено сразу несколько дружеских стихотворений-посвящений.

С гораздо бо́льшим основанием можно назвать поэтическим признанием в любви другое мандельштамовское стихотворение 1914 года:

Как черный ангел на снегу

Ты показалась мне сегодня,

И утаить я не могу —

Есть на тебе печать Господня.

Такая странная печать —

Как бы дарованная свыше, —

Что кажется – в церковной нише

Тебе назначено стоять.

Пускай нездешняя любовь

С любовью здешней будут слиты.

Пускай бушующая кровь

Не перейдет в твои ланиты.

И нежный мрамор оттенит

Всю призрачность твоих лохмотий,

Всю наготу причастных плоти,

Но некраснеющих ланит[196].

Эти строки Ахматова тоже подробно откомментировала в «Листках из дневника»:

…он написал таинственное (и не очень удачное) стихотворение про черного ангела на снегу. Надя [Н. Я. Мандельштам. – О. Л.] утверждает, что оно относится ко мне. С этим «Черным Ангелом» дело обстоит, мне думается, довольно сложно. Стихотворение для тогдашнего Мандельштама слабое и невнятное. Оно, кажется, никогда не было напечатано. По-видимому, это результат бесед с Вл. К. Шилейко, который тогда нечто подобное говорил обо мне. Но Осип тогда еще «не умел» (его выражение) писать стихи «женщине и о женщине». «Черный Ангел», вероятно первая проба, и этим объясняется его близость к моим строчкам: Черных ангелов крылья остры, Скоро будет последний суд, И малиновые костры, Словно розы в снегу растут («Четки»). Мне эти стихи Мандельштам никогда не читал[197].

Читатель нашей книги знает, что стихотворение «Как черный ангел на снегу…» было далеко не первым стихотворением Мандельштама, написанным «женщине и о женщине». Более того, ключевая портретная деталь этого стихотворения – бледные ланиты адресата и/или ее скульптурного воплощения – уже встречалась нам в двух мандельштамовских стихотворениях «к женщине и о женщине» 1911 года – «Ты прошла сквозь облако тумана…» и «Не спрашивай: ты знаешь…». В этих стихотворениях цвет щек тоже упоминается в качестве едва ли не самой характерной приметы внешнего облика адресата: «На ланитах нежные румяна»; «Я созерцаю глянец / Девических ланит».

И в двух стихотворениях 1911 года, и в стихотворении «Как черный ангел на снегу…» лирический субъект мысленно обращается к адресату на ты – верная примета поэтического признания в любви у автора «Камня». Впрочем, в стихотворении 1914 года содержится и прямая констатация: «Пускай нездешняя любовь / С любовью здешней будет слита».

На наш взгляд, Ахматова напрасно сначала назвала этот поэтический текст «таинственным», а потом еще «невнятным». Таинственности и невнятности в нем не больше, если не меньше, чем в других стихотворениях Мандельштама.

В первых двух строфах лирический субъект угадывает в облике адресата ангельские черты, предполагает, что это сходство – божественный намек на ее ангельскую сущность, и воображает ее в образе статуи ангела в нише собора. В третьей строфе эта статуя предстает воплощением и небесной, и земной любви, однако небесное все же преобладает. Очевидно, что превращение героини в мраморного ангела должно будет освободить ее страстную натуру от «кипения крови» (как сказано в другом мандельштамовском стихотворении)[198]. Наконец, в четвертой строфе эротическая привлекательность героини («нежный мрамор…», «нагота» «причастных плоти» «ланит») уравновешивается тем обстоятельством, что она теперь не существо из плоти и крови, а бескровный мраморный ангел.

Между прочим, уподобление Ахматовой ангелу «на снегу» в стихотворении Мандельштама позволяет возвести его не только к мандельштамовским разговорам с будущим мужем Ахматовой Владимиром Шилейко, но и к двустишию-мадригалу участника «Цеха поэтов» Василия Гиппиуса, записанному в ахматовский альбом. В этом основанном на каламбуре двустишии Ахматова уподобляется ангелу «на льду»:

Ах! матовый ангел на льду голубом,

Ахматовой Анне пишу я в альбом[199].

3

Первое из нескольких посвященных Ахматовой стихотворений Мандельштама 1917 года тоже содержит обращение на ты (в реальности они всегда были на вы). При этом едва ли не основная цель стихотворения заключается в том, чтобы объяснить, почему чувство, которое лирический субъект испытывает по отношению к адресату, сложнее и больше, чем любовь:

Твое чудесное произношенье,

Горячий посвист хищных птиц,

Скажу ль – живое впечатленье

Каких-то шелковых зарниц.

«Что» – Голова отяжелела…

«Цо» – Это я тебя зову.

И далеко прошелестело:

Я тоже на земле живу.

Пусть говорят: любовь крылата.

Смерть окрыленнее стократ.

Еще душа борьбой объята,

А наши губы к ней летят.

И столько воздуха и шелка

И ветра в шепоте твоем,

И, как слепые, ночью долгой

Мы смесь бессолнечную пьем[200].

Уподобляя в первой строфе «чудесное произношение» адресата «посвисту» «хищных птиц», Мандельштам, по наблюдению А. Г. Меца[201], воспользовался образом из стихотворения самой Ахматовой «Вижу, вижу лунный лук…» (1915):

Не с тобой ли говорю

В остром крике хищных птиц…[202]

Мандельштам сравнил Ахматову с хищной птицей и в позднейшем разговоре с Сергеем Рудаковым, процитировавшим реплику поэта в письме к жене от 9 февраля 1936 года:

Она – плотоядная чайка, где исторические события – там слышится голос Ахматовой. И события – только гребень, верх волны: война, революция[203].

Эта характеристика, как представляется, многое объясняет в стихотворении «Твое чудесное произношенье…». Революция, прямо упомянутая в разговоре с Сергеем Рудаковым, оказалась тем «гребнем» «волны», рядом с которым многократно усилился «голос» Ахматовой, он же «посвист» «плотоядной чайки». Так что пребывание рядом с ней в этот период рождало у Мандельштама ощущение огненного зарева («шелковых зарниц») и близости смерти, которое оказалось даже сильнее, чем любовь: «Пусть говорят: любовь крылата. / Смерть окрыленнее стократ» (обратим внимание на еще два «птичьих» эпитета в этих строках). Тема близости любви и смерти, впервые в полную силу зазвучавшая в стихотворениях Мандельштама, обращенных к Цветаевой, задала образность финала стихотворения «Твое чудесное произношенье…». Здесь появляется уже знакомое нам по стихотворениям «Эта ночь непоправима…» и «Дочь Андроника Комнена…» столкновение мотивов ночи и солнца.

Тема истории, любви и смерти возникает в еще одном стихотворении Мандельштама 1917 года, которое содержит обращение к Ахматовой на ты, – «Кассандре»:

Я не искал в цветущие мгновенья

Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз,

Но в декабре торжественного бденья

Воспоминанья мучат нас.

И в декабре семнадцатого года

Все потеряли мы, любя;

Один ограблен волею народа,

Другой ограбил сам себя…

Когда-нибудь в столице шалой

На скифском празднике, на берегу Невы —

При звуках омерзительного бала

Сорвут платок с прекрасной головы.

Но, если эта жизнь – необходимость бреда

И корабельный лес – высокие дома, —

Я полюбил тебя, безрукая победа

И зачумленная зима.

На площади с броневиками

Я вижу человека – он

Волков горящими пугает головнями:

Свобода, равенство, закон.

Больная, тихая Кассандра,

Я больше не могу – зачем

Сияло солнце Александра,

Сто лет тому назад сияло всем?[204]

Нам представляется, что в стихотворении «Кассандре», как и в стихотворении «Соломинка», нет последовательно разворачивающегося, линейного сюжета, а есть несколько картин, связанных между собой при помощи ассоциаций. Как мы помним, в «Соломинке» такой принцип был задан логикой полусна-полубодрствования. В «Кассандре» он оправдывается выразительным определением пореволюционной российской действительности: «эта жизнь – необходимость бреда».

Начальная строфа, пожалуй, наиболее важна для раскрытия темы нашей книги. В двух ее первых строках лирический субъект констатирует, что в прежние времена («в цветущие мгновенья») он «не искал» любви адресата («Твоих, Кассандра, губ, твоих, Кассандра, глаз»). В программной статье Николая Гумилева «Наследие символизма и акмеизм» (1913) греческое слово «акмэ» переводится как «высшая степень чего-либо, цвет, цветущая пора»[205]. Это позволяет высказать осторожную догадку, что под «цветущими мгновеньями» в стихотворении «Кассандре» может подразумеваться «цветущая пора» акмеизма – поэтической школы, которая объединяла Мандельштама и Ахматову. Третья строка первой строфы начинается с противительного союза «но», дающего основания предположить, что к декабрю «семнадцатого года» ситуация радикально изменилась, и ставшие мучительными общие «воспоминанья» спровоцировали лирического субъекта «искать» «губ» и «глаз» адресата.

Во второй строфе стихотворения речь, по-видимому, идет об отношении Ахматовой и Мандельштама к революционному движению в России, итогом деятельности которого стал Октябрьский переворот. Ахматова в этом движении никогда не участвовала; соответственно, она оказалась в декабре 1917 года «ограблен<а> волею народа». Мандельштам в юности мнил себя революционером и в 1907 году даже произнес «рабочим своего района зажигательную речь по поводу провала потолка» Государственной думы[206]. Поэтому он в итоге «ограбил сам себя».

В третьей строфе представлен еще один, четвертый в поэтических произведениях Мандельштама словесный портрет Ахматовой, встроенный в предсказание, которому довелось в полной мере сбыться спустя двадцать девять лет после написания стихотворения, в 1946 году. То есть в роли Кассандры в данном случае выступил сам Мандельштам.

Для понимания четвертой строфы нужно вспомнить, что Кассандра была троянской царевной, предсказавшей гибель Трои. Соответственно, петроградские «высокие дома» в ситуации «декабря семнадцатого года» воспринимаются как «корабельный лес», то есть – как материал для новых военных кораблей, отправляющихся разрушать новую Трою (старую Российскую империю). В стихотворении Мандельштама «За то, что я руки твои не сумел удержать…» 1920 года тем же эпитетом, что и петроградские «дома», будет наделен как раз троянский дворец, в котором жила Кассандра:

Где милая Троя? Где царский, где девичий дом?

Он будет разрушен, высокий Приамов скворечник?[207]

Далее в четвертой строфе используется уже знакомая нам по стихотворению «На розвальнях, уложенных соломой…» техника монтажного соединения эпох, событий и реалий. Как отметил М. Л. Гаспаров, основой для третьей и четвертой строк этой строфы послужило «искаженное воспоминание о безголовой статуе Самофракийской Ники в сочетании со слухами о надвигающихся эпидемиях»[208].

В пятой строфе изображен Александр Керенский, пугающий «волков» (большевиков) знаменитым лозунгом Великой французской революции (только на место «братства» Мандельштам подставляет «закон»): «Свобода, равенство, закон».

А в шестой строфе любовная и историческая темы соединяются. Кассандре-Ахматовой Мандельштам задает риторический вопрос, в котором еще один Александр, в отличие от Керенского, не подразумевается, а прямо упоминается. Мы не будем включаться в давний спор между исследователями о том, какой Александр имеется здесь в виду – Александр I или Пушкин. Отметим только, что страшная современность в финале мандельштамовского стихотворения сопоставляется с полным надежд периодом российской истории, который Александр Пушкин определил через имя тогдашнего русского царя: «Дней Александровых прекрасное начало»[209].

О болезни адресата и близости смерти говорится в еще одном стихотворении Мандельштама 1917 года, обращенном к Ахматовой:

Что поют часы-кузнечик,

Лихорадка шелестит,

И шуршит сухая печка, —

Это красный шелк горит.

Что зубами мыши точат

Жизни тоненькое дно,

Это ласточка и дочка

Отвязала мой челнок.

Что на крыше дождь бормочет, —

Это черный шелк горит,

Но черемуха услышит

И на дне морском простит.

Потому что смерть невинна,

И ничем нельзя помочь,

Что в горячке соловьиной

Сердце теплое еще[210].

«Это мы вместе топили печку; у меня жар – я мерю температуру», – разъяснила Ахматова в «Листках из дневника»[211].

Стихотворение «Что поют часы-кузнечик…», образы которого передают восприятие окружающего мира болезненным сознанием, особенно ясно показывает, что «влюбленность» и «страсть» – не самые точные слова для характеристики отношения Мандельштама к Ахматовой в 1917–1918 годах. Ключевые для нас строки:

Это ласточка и дочка

Отвязала мой челнок, —

с одной стороны, провоцируют вспомнить мандельштамовское стихотворение 1909 года «Нету иного пути…» с его центральной темой любви как путешествия на лодке, а с другой стороны, позволяют сопоставить «ласточку» и «дочку» из стихотворения «Что поют часы-кузнечик…» с аналогичными обращениями из позднейших писем Мандельштама к жене Надежде Яковлевне:

«Не об этом, ласточка, с тобой говорить! Я тебя люблю, зверенок мой, – так, как никогда, – не могу без тебя – хочу к тебе… и буду у тебя…» (из письма 1926 г.)[212]; «Не могу без тебя, ласточка моя» (из письма 1926 г.)[213]; «Ласточка моя, кривоножка!» (из письма 1926 г.)[214]; «Не плачь, горькая моя Надинька, не плачь, ласточка, не плачь, желтенький мой птенчик» (из письма 1930 г.)[215]; «Дочка моя, сестра моя, я улыбаюсь твоей улыбкой и голос твой слышу в тишине» (из письма 1919 г.)[216]; «Няня с тобой! Нарисуй мне рисуночек – свое неуклюжее что-нибудь, дочка! Дочурочка, я люблю тебя – я этим счастливый даже здесь…» (из письма 1926 г.)[217]; «Я жду тебя, моя жена, моя дочка, мой друг» (из письма 1937 г.)[218].

В «декабре семнадцатого года», в условиях разрухи, исторического хаоса и близости смерти, Мандельштам, по-видимому, попытался выстроить с Ахматовой отношения, сходные с теми, которые у него позднее сложились с женой – отношения любви-отцовства-дружбы («моя жена, моя дочка, мой друг»), где эротическое подсвечивалось заботливо-родительским и дружеским.

Для адресата мандельштамовских стихотворений 1917 года главной и потому невозможной в этих гипотетических отношениях оказалась эротическая составляющая.

4

Особняком среди ранних пореволюционных стихотворений Мандельштама, которые можно было бы включить в корпус его любовной лирики, стоит стихотворение «Tristia» 1918 года:

1

Я изучил науку расставанья

В простоволосых жалобах ночных.

Жуют волы, и длится ожиданье,

Последний час вигилий городских.

И чту обряд той петушиной ночи,

Когда, подняв дорожной скорби груз,

Глядели вдаль заплаканные очи

И женский плач мешался с пеньем муз.

2

Кто может знать при слове – расставанье,

Какая нам разлука предстоит,

Что нам сулит петушье восклицанье,

Когда огонь в Акрополе горит,

И на заре какой-то новой жизни,

Когда в сенях лениво вол жует,

Зачем петух, глашатай новой жизни,

На городской стене крылами бьет?

3

И я люблю обыкновенье пряжи,

Снует челнок, веретено жужжит.

Смотри: навстречу, словно пух лебяжий,

Уже босая Делия летит!

О, нашей жизни скудная основа,

Куда как беден радости язык!

Все было встарь, все повторится снова.

И сладок нам лишь узнаванья миг.

4

Да будет так: прозрачная фигурка

На чистом блюде глиняном лежит,

Как беличья распластанная шкурка,

Склонясь над воском, девушка глядит.

Не нам гадать о греческом Эребе,

Для женщин воск, что для мужчины медь,

Нам только в битвах выпадает жребий,

А им дано гадая умереть[219].

Какая женщина изображена в этом стихотворении – неизвестно. М. Л. Гаспаров высказал предположение, что ею была все та же Ахматова, поскольку Мандельштам драматически расстался с ней именно в это время[220]. Сигналом адресации, согласно Гаспарову, стала давно замеченная исследователями вариация знаменитой строки из ахматовского стихотворения «Высо́ко в небе облачко серело…» в четвертой строфе «Tristia». У Ахматовой: «Как беличья расстеленная шкурка»[221] – у Мандельштама: «Как беличья распластанная шкурка». Эту версию можно подкрепить еще одним наблюдением-аргументом: и в стихотворении «Высо́ко в небе облачко серело…», и в «Tristia» говорится о девичьем гадании (у Ахматовой: «О нем гадала я в канун крещенья»)[222]. Кроме того, как и в мандельштамовских стихотворениях из ахматовской серии, в стихотворении «Tristia» любовная тема в финале неожиданно разрешается напоминанием о смерти («А им дано гадая умереть»; у Ахматовой в стихотворении «Высо́ко в небе облачко серело…»: «Пускай умру с последней белой вьюгой»)[223].

И все же версия Гаспарова не кажется нам стопроцентно убедительной. Уж слишком непохожи были обстоятельства расставания обиженного Мандельштама с холодно отстранившей его Ахматовой на ситуацию трогательного прощания мужчины с влюбленной в него женщиной, описанную в «Tristia». Она плачет («И женский плач мешался с пеньем муз») и, полностью поглощенная горем, даже не заботится о том, чтобы предстать перед мужчиной в выгодном свете. Об этом свидетельствует строка о «простоволосых жалобах ночных».

Совсем не напоминает послевкусие, надолго оставшееся у Мандельштама от прощания с Ахматовой в 1918 году и описанное в «Tristia», предвкушение новой радостной встречи, которая неизбежно ожидает лирического субъекта вслед за расставанием: «Смотри: навстречу, словно пух лебяжий, / Уже босая Делия летит!» В афористичных строках «Все было встарь. Все повторится снова. / И сладок нам лишь узнаванья миг» из этой строфы справедливо усматривают воплощение концепции циклического времени, которую Мандельштам исповедовал в этот период[224]. Но ведь можно понять их и в бытовом, сиюминутном ключе – за расставанием последует новая встреча, гарантией чего служит повторяемость ситуации расставаний и встреч. При таком понимании сладостным оказывается первый «миг» новой встречи и каждый раз – нового – «узнаванья» влюбленными друг друга.

Но как связан с только что процитированными строками из шестой, самой оптимистической строфы стихотворения «Tristia» зачин этой строфы: «И я люблю обыкновенье пряжи, / Снует челнок, веретено жужжит»? На наш взгляд, рукоделие («обыкновенье пряжи»), как и в стихотворении «Золотистого меду струя из бутылки текла…» («Помнишь, в греческом доме любимая всеми жена, / Не Елена – другая – как долго она вышивала»), может выступать здесь в качестве напоминания о Пенелопе – то есть в качестве знака женской верности и, соответственно, залога будущей встречи влюбленных.

Появление стихотворения «Tristia», возможно, и было спровоцировано прощанием с Ахматовой. Однако описано в нем прощание идеализированное, такое, каким оно должно было стать, и противопоставленное реальным обстоятельствам расставания Ахматовой с Мандельштамом («Мне пришлось объяснить Осипу», etc).

Вдова поэта, которая, как мы помним, старалась преуменьшить роль, сыгранную Ахматовой в жизни Мандельштама в 1917–1918 годах, выдвинула другую женщину на роль адресата стихотворения «Tristia»:

О ней я почти ничего не знаю. Только то, что она имела какое-то отношение к балету, скучала в Москве по родному Петербургу. Мандельштам видел ее, когда ехал из Грузии в Петербург через Москву, где на несколько дней задержался и даже был с ней в балете[225].

Однако эти сведения столь туманны, что на месте адресата в стихотворении «Tristia» оказывается пустое место, чего, возможно, Надежда Мандельштам сознательно или бессознательно и добивалась. Отметим, что в Москве на пути из Грузии в Петроград поэт оказался лишь в начале октября 1920 года, но ведь уже 27 апреля предыдущего, 1919 года, в Киеве, он записал текст стихотворения «Tristia» в альбом актрисы Мальвины Марьяновой[226].

Через три дня после этого в знаменитом киевском клубе для местной богемы «Хлам» Мандельштам сумел обратить на себя внимание женщины, с которой он проведет бо́льшую часть оставшейся жизни.

Глава шестая

Надежда Мандельштам (1919–1938)

1

С Надеждой Хазиной поэт познакомился в Киеве в конце апреля 1919 года. 1 мая 1919 года они, как вспоминала позднее Надежда Яковлевна,

легко и бездумно сошлись. Своей датой мы считали первое мая девятнадцатого года, хотя потом нам пришлось жить в разлуке полтора года. В тот период мы и не чувствовали себя связанными, но уже тогда в нас обоих проявились два свойства, сохранившиеся на всю жизнь: легкость и сознание обреченности[227].

Свидетельство о начале их тесных взаимоотношений сохранилось в дневнике литературного критика Александра Дейча:

1 мая 1919 <…> По метрике и ст<арому> ст<илю> – мой день рождения. Прошел он бурно, в кругу друзей. <…> Составили столики, к нам присоединились Тычина, Альшванг, Терапиано, Петрицкий, Г. Нарбут, Н. Хазина, И. Эренбург. Поздравляли меня с днем рождения. <…> Неожиданно вошел О<сип> Манд<ельштам> и сразу направился к нам. Я по близорукости сначала не узнал его, но он представился: «Осип Мандельштам приветствует прекрасных киевлянок (поклон в сторону Нади Х<азиной>, прекрасных киевлян (общий поклон)». Оживленная беседа. <…> Попросили его почитать стихи – охотно согласился. Читал с закрытыми глазами, плыл по ритмам… Открывая глаза, смотрел только на Надю Х.[228]

23 мая 1919 года в дневнике Дейча датирована еще одна запись, в которой упоминались Мандельштам и Надежда Хазина:

Польская кофейня на паях… <…> Появилась явно влюбленная пара – Надя Х. и О. М. Она с большим букетом водяных лилий, видно, были на днепровских затонах…[229]

Выбор, сделанный Мандельштамом 1 мая 1919 года, определил всю его дальнейшую жизнь. Этот выбор радикально отличался от прежних предпочтений поэта. В отличие от «европеянок нежных», в которых Мандельштам влюблялся раньше, Надежда Хазина была некрасива, почти уродлива. Это способное шокировать читателя слово взято нами из воспоминаний Ахматовой: «Надюша была то, что французы называют laide mais charmante»[230].

Приведем здесь еще несколько описаний внешности Надежды Яковлевны из мемуаров и дневников современников:

Она была очень некрасива, туберкулезного вида, с желтыми прямыми волосами и ногами как у таксы. Но она была так умна, так жизнерадостна, у нее было столько вкуса, она так хорошо помогала своему мужу, делая всю черновую работу его переводов (Ольга Ваксель)[231];

Некрасивая, тихая жена Надежда Яковлевна – невыразительные глаза. Кажется – милая (Павел Лукницкий)[232];

Она была некрасива, угловата, и лицо ее украшали только большие умные глаза. (Ольга Овчинникова)[233];

Я, каюсь, в ней тогда не видел личности, она казалась мне просто женой поэта, притом женой некрасивой. Хороши были только ее густые, рыжеватые волосы. И цвет лица у нее был всегда молодой, свежематовый (Семен Липкин)[234].

Уже из цитировавшихся в предыдущей главе писем Мандельштама к жене понятно, что некрасивость Надежды Яковлевны не затушевывалась, а, наоборот, подчеркивалась поэтом, и, например, его определение «кривоножка» – это не оговорка, а вполне осознанное и органичное в интимном словаре супругов обращение. Оно варьируется в письме Мандельштама к жене 1926 года:

Надик светленький, кривоноженька бедная, улыбнись мне, поцелуй меня, скажи мне: я с тобой, Няня. Родненькая, Господь с тобой[235].

Надежда Яковлевна в долгу не оставалась. В частности, кавычки, в которые заключена мандельштамовская характеристика собственной внешности из письма к Надежде Хазиной от 5 (18) декабря 1919 года, ясно показывают, что поэт здесь цитирует постоянное обращение к нему адресата: «Твой О. М.: „уродец“»[236].

Приведем также фрагмент из воронежского письма Сергея Рудакова к жене от 23 ноября 1935 года:

Она его называет все время: «Мой ребенок, мой дурак» (и так все время: «Дурак, хочешь чаю?» etc.). И это «тон», ласковость. Или еще. О<ська> сидит с ногами на кровати, а Н<адин>: «Видала, что детей и стариков ссылают, но чтобы обезьяну сослали, первый раз вижу». А О<ська> улыбается с видом дурачка[237].

Эмма Герштейн резюмировала:

Большую роль в этом доме играл культ уродства. Целая система обыгрывания своих физических недостатков порождала особую свободу общения, объединяющую всех бывающих здесь[238].

Можно предположить, что мандельштамовский «культ уродства» и вовлечение в этот культ Надежды Яковлевны стали действенным противоядием от культа красоты и «красавиц тогдашних», который тоже исповедовался поэтом.

Петербургские красавицы не вносили в жизнь Мандельштама почти ничего, кроме «смущенья, надсады и горя». Первый, пусть временный успех ждал его с Мариной Цветаевой, которая в воспоминаниях о Мандельштаме специально подчеркнула, что она «никогда не была ни очень хорошенькой, ни просто хорошенькой»[239]. В 1919 году поэт сделал еще один и решительный шаг от «европеянок нежных».

Как мы еще увидим, впоследствии Мандельштам несколько раз возвращался к прежнему культу. Много лет спустя после его смерти Надежда Мандельштам не без горечи отметила на полях мандельштамовского собрания сочинений: «Любил, но изредка чуть-чуть изменял»[240].

Однако, пережив очередной приступ влюбленности, Мандельштам в итоге каждый раз оставался с женой.

2

Описанное нами отношение Мандельштама к будущей жене радикально отличалось от его прежних влюбленностей с самого начала. Ольга Гильдебрандт-Арбенина вспоминала о разговорах, которые поэт вел с ней в 1920 году, после первого периода пребывания с Надеждой Хазиной в Киеве:

О своем прошлом М<андельштам> говорил, главным образом, – о своих увлечениях. Зельманова, М. Цветаева, Саломея. Он указывал, какие стихи кому. О Наденьке «и холодком повеяло высоким…» очень нежно, но скорее как о младшей сестре[241].

Вполне естественно, что и те стихотворения Мандельштама разных лет, которые были связаны с его возлюбленной, а потом женой, кардинально отличаются от поэтических обращений Мандельштама к «европеянкам нежным».

Первым из них стало стихотворение, процитированное в только что приведенном фрагменте мемуаров Ольги Гильдебрандт-Арбениной. В книге Мандельштама «Tristia» оно озаглавлено «Черепаха»:

1

На каменных отрогах Пиэрии

Водили музы первый хоровод,

Чтобы, как пчелы, лирники слепые

Нам подарили ионийский мед.

И холодком повеяло высоким

От выпукло-девического лба,

Чтобы раскрылись правнукам далеким

Архипелага нежные гроба.

2

Бежит весна топтать луга Эллады,

Обула Сафо пестрый сапожок,

И молоточками куют цикады,

Как в песенке поется, перстенек.

Высокий дом построил плотник дюжий,

На свадьбу всех передушили кур,

И растянул сапожник неуклюжий

На башмаки все пять воловьих шкур.

3

Нерасторопна черепаха-лира,

Едва-едва, беспалая, ползет.

Лежит себе на солнышке Эпира,

Тихонько грея золотой живот.

Ну кто ее такую приласкает,

Кто спящую ее перевернет?

Она во сне Терпандра ожидает,

Сухих перстов предчувствуя налет.

4

Поит дубы холодная криница,

Простоволосая шумит трава,

На радость осам пахнет медуница.

О, где же вы, святые острова,

Где не едят надломленного хлеба,

Где только мед, вино и молоко,

Скрипучий труд не омрачает неба,

И колесо вращается легко[242].

Мы не будем разбирать это сложное и густо насыщенное цитатами стихотворение – его уже несколько раз очень хорошо проанализировали наши предшественники. Отметим только, что сама Надежда Мандельштам назвала эти стихи «брачными», то есть написанными в честь ее тогда еще не оформленного официально союза с поэтом[243]. Также отметим, что упоминание о выразительной детали внешности Надежды Хазиной – ее «выпукло-девичьем лбе» отнюдь не вписывает Надежду Яковлевну в ряд канонических красавиц. Эмма Герштейн, интерпретируя это стихотворение, пошла еще дальше и предположила, что внешностью Надежды Хазиной навеян центральный его образ – черепахи[244], но мы в правильности такой интерпретации не уверены.

Связанным именно с Надеждой Хазиной, во всяком случае в своем первоначальном варианте, кажется нам стихотворение «Ласточка», которое обычно включают в серию поэтических текстов Мандельштама, обращенных к Ольге Гильдебрандт-Арбениной. Вот этот первоначальный вариант, датируемый ноябрем 1920 года:

Снова ночь. Рыданье Аонид

Пустого хора черное зиянье

Где ты слово: щит и упованье

Твой высокий лоб, твой гордый стыд

[Сбрось повязку] <пробел> [вернись]

И среди беспамятства и звона

Нежной вестью, царской дочерью явись

Ласточка, подружка, Антигона…[245]

Легко заметить, что в качестве ключевой приметы внешности адресата здесь упоминается ее «высокий лоб» (портретная деталь, перекликающаяся с «выпукло-девическим лбом» из стихотворения «На каменных отрогах Пиэрии…», посвященного Надежде Хазиной). Из итоговой редакции стихотворения эта деталь была элиминирована, зато там, как и в стихотворении «На каменных отрогах Пиэрии…», возник украинизм («прокинется»), вполне уместный в поэтическом тексте, навеянном воспоминаниями о киевлянке[246]:

1

Я слово позабыл, что я хотел сказать:

Слепая ласточка в чертог теней вернется

На крыльях срезанных с прозрачными играть.

В беспамятстве ночная песнь поется.

2

Не слышно птиц. Бессмертник не цветет,

Прозрачны гривы табуна ночного,

В сухой реке пустой челнок плывет,

Среди кузнечиков беспамятствует слово.

3

И медленно растет, как бы шатер иль храм,

То вдруг прокинется безумной Антигоной,

То мертвой ласточкой бросается к ногам,

С стигийской нежностью и веткою зеленой.

4

О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,

И выпуклую радость узнаванья,

Я так боюсь рыданья Аонид,

Тумана, звона и зиянья.

5

А смертным власть дана любить и узнавать,

Для них и звук в персты прольется,

Но я забыл, что я хочу сказать, —

И мысль бесплотная в чертог теней вернется.

6

Все не о том прозрачная твердит,

Все ласточка, подружка, Антигона,

А на губах, как черный лед, горит

Стигийского воспоминанье звона[247].

При этом, как убедится читатель в следующей главе нашей книги, в «Ласточке», действительно, очень много перекличек со стихотворениями Мандельштама, обращенными к Ольге Гильдебрандт-Арбениной. Позволим себе предположить, что переадресация «Ласточки», начатой как стихотворение-воспоминание об одной возлюбленной, а продолженной как стихотворение о другой, не в последнюю очередь спровоцировала Мандельштама сделать темой этого поэтического текста трагическую и непростительную забывчивость лирического субъекта (как в сказочном сюжете «жена на свадьбе мужа»). К сказанному можно прибавить, что с верной Антигоной, жертвенно служившей своему брату, в ноябре 1920 года в сознании Мандельштама должна была ассоциироваться отнюдь не Ольга Гильдебрандт-Арбенина, а как раз Надежда Хазина.

Важнейшим для понимания сути взаимоотношений поэта с будущей женой представляется нам еще одно мандельштамовское стихотворение 1920 года, в котором тема эротической любви соединяется с темой любви дочери к отцу:

Вернись в смесительное лоно,

Откуда, Лия, ты пришла,

За то, что солнцу Илиона

Ты желтый сумрак предпочла.

Иди, никто тебя не тронет,

На грудь отца, в глухую ночь

Пускай главу свою уронит

Кровосмесительница-дочь.

Но роковая перемена

В тебе исполниться должна.

Ты будешь Лия – не Елена.

Не потому наречена,

Что царской крови тяжелее

Струиться в жилах, чем другой —

Нет, ты полюбишь иудея,

Исчезнешь в нем – и Бог с тобой[248].

Здесь использована уже известная нам по другим мандельштамовским стихотворениям техника объединения в один сюжет разных историй.

Первая из них изложена в 30–38‑м стихах 19‑й главы библейской Книги Бытия. Две дочери Лота по очереди спят с отцом, чтобы (как объясняет старшая дочь) восстановить «от отца нашего племя» (Быт. 19: 32). В этой истории для Мандельштама был важен мотив кровосмешения. Как мы помним, «дочкой» он в письмах иногда называл Надежду Яковлевну, и именно сочетание эротического желания с отцовским чувством спровоцировало поэта в стихотворении «Вернись в смесительное лоно…» уподобить возлюбленную дочерям Лота.

В центре второго библейского эпизода, о котором нужно вспомнить, когда мы читаем стихотворение «Вернись в смесительное лоно…», тоже находятся две дочери. По-видимому, это и позволило Мандельштаму легко соединить два разных сюжета в один. Вторая история изложена в 29‑й главе Книги Бытия: хитрый Лаван обманом выдает за Иакова не младшую дочь Рахиль, а старшую – Лию. Чтобы понять, для чего Мандельштаму понадобилась история про Лию и Иакова, процитируем позднейшие размышления самой Надежды Яковлевны о стихотворении «Вернись в смесительное лоно…»:

Вероятно, наша связь остро пробудила в нем сознание своей принадлежности к еврейству, родовой момент, чувство связи с родом: я была единственной еврейкой в его жизни[249].

Понятно, что любовная история Иакова, прародителя двенадцати колен Израилевых, как нельзя лучше подходила для изложения истории любви человека, ощутившего себя евреем. Напомним также, что Лия в Библии прямо противопоставляется красавице Рахили: «Лия была слаба глазами, а Рахиль была красива станом и красива лицем» (Быт. 29: 17)[250].

Но зачем Мандельштаму понадобилось вводить в стихотворение «Вернись в смесительное лоно…» троянскую тему (Илион – это одно из названий Трои) и упоминание о Елене? Эмма Герштейн, а вслед за ней В. В. Мусатов предположили, что под Еленой в стихотворении подразумевается Ольга Гильдебрандт-Арбенина, о влюбленности Мандельштама в которую речь пойдет в следующей главе нашей книги[251]. Между тем Надежда Яковлевна в своих мемуарах сообщает, что стихотворение «Вернись в смесительное лоно…» по свидетельству самого Мандельштама было написано в Крыму, в 1920 году, то есть до встречи с Гильдебрандт-Арбениной[252]. Из-за этого В. В. Мусатову пришлось искать психологическую мотивировку, чтобы объяснить причину, по которой поэт якобы сообщил жене неправильную дату написания стихотворения:

Стихотворение о Лие Мандельштам отнес к корпусу крымских стихов 1920 года, сумев сохранить такт по отношению к женщине, которую выбрал в жены[253].

Нам представляется, что биографическая привязка образа Елены в стихотворении «Вернись в смесительное лоно…» совершенно необязательна. Елена здесь предстает воплощением античной ветреной красавицы (не Пенелопы) и противопоставляется преданной мужу и некрасивой еврейке Лие, а также готовым ради продолжения рода согрешить дочерям Лота.

Остается отметить, что античная тема была исподволь заявлена Мандельштамом уже в зачине стихотворения. Императив, с которого оно начинается («Вернись в смесительное лоно…»), возможно, должен был напомнить внимательному читателю мандельштамовской поэзии о финальной строфе его стихотворения «Silentium», где Мандельштам обращался со сходными приказами к богине любви Афродите, слову и сердцу:

Останься пеной, Афродита,

И, слово, в музыку вернись,

И, сердце, сердца устыдись,

С первоосновой жизни слито.

9 марта 1922 года Печерский отдел киевского ЗАГСа зарегистрировал брак Осипа Мандельштама и Надежды Хазиной[254]. В мае этого года[255] поэт написал еще одно стихотворение, портретирующее Надежду Яковлевну, – его, как и стихотворение «На каменных отрогах Пиэрии…», можно назвать «брачными стихами»:

С розовой пеной усталости у мягких губ

Яростно волны зеленые роет бык,

Фыркает, гребли не любит – женолюб,

Ноша хребту непривычна, и труд велик.

Изредка выскочит дельфина колесо

Да повстречается морской колючий еж,

Нежные руки Европы – берите все,

Где ты для выи желанней ярмо найдешь.

Горько внимает Европа могучий плеск,

Тучное море кругом закипает в ключ,

Видно, страшит ее вод маслянистый блеск,

И соскользнуть бы хотелось с шершавых круч.

О сколько раз ей милее уключин скрип,

Лоном широкая палуба, гурт овец,

И за высокой кормою мельканье рыб —

С нею безвесельный дальше плывет гребец[256].

Живописным подтекстом для этого стихотворения, как известно, послужило полотно Валентина Серова «Похищение Европы» (1910). «Внешне, Мандельштам сказал, я была чем-то похожа на Европу со слабой картинки Серова – скорее всего, удлиненным лицом и диким испугом», – свидетельствовала вдова поэта[257].

Очевидно, что в стихотворении отразились ощущения не слишком привычного к брачной жизни («Ноша хребту непривычна, и труд велик»), но упорно строящего семейный быт Мандельштама («Яростно волны зеленые роет бык»; «Где ты для выи желанней ярмо найдешь»).

Интересно, что Надежда Мандельштам во «Второй книге» использовала зеркальную метафору для описания своей жизни с мужем в этот период. Соотношение человек vs. животное у нее осталось, но себе и Мандельштаму в этом соотношении она отвела другие роли, чем поэт. Если в стихотворении нежную Европу везет на спине бык, в воспоминаниях рассказывается, как Мандельштам «заарканил» и «взнуздал» юную жену, словно необъезженную лошадь:

В суровом человеке, с которым я очутилась с глазу на глаз на Тверском бульваре, я не узнавала беззаботного участника киевского карнавала. В Грузии на эмигрантских хлебах мы успели привыкнуть друг к другу, но еще не сблизились. В Москве я не успела оглянуться, как он заарканил и взнуздал меня, и поначалу я еще пробовала брыкаться[258].

Вот эта тоска Надежды Яковлевны по прежней – богемной и безбытной – жизни («поначалу еще пробовала брыкаться»), по-видимому, и отразилась в двух финальных строфах мандельштамовского стихотворения, в которых описывается, как Европе хочется «соскользнуть» «с шершавых круч», то есть – со спины «яростно» роющего волны быка.

Напомним, что метафора любви как совместного плавания уже использовалась Мандельштамом в стихотворениях «Нету иного пути…» и «Что поют часы-кузнечик…». Однако в стихотворении 1922 года это плавание, несмотря на мифологический сюжет, изображено куда более реалистично, безо всяких прикрас, как трудное и полное опасности продвижение по волнам. Может быть, поэт, когда он писал это стихотворение, вспоминал одно из обстоятельств своего ухаживания за Надеждой Хазиной в Киеве? Во «Второй книге» она писала:

Мы ездили на лодке по Днепру, и он хорошо управлял рулем и умел отлично, без усилий, грести, только всегда спрашивал: «А где Старик?» Так назывался водоворот, в котором часто гибли пловцы[259].

Словесный портрет жены представлен и в том стихотворении Мандельштама, которое было написано после очень долгой стиховой паузы. Датировано оно октябрем 1930 года:

Куда как страшно нам с тобой,

Товарищ большеротый мой!

Ох, как крошится наш табак,

Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы жизнь просвистать скворцом,

Заесть ореховым пирогом —

Да, видно, нельзя никак…[260]

Реальный комментарий к этому стихотворению был дан Надеждой Мандельштам:

Реалии: 30 сентября – мои именины. У нас их всегда праздновали. Моя тетка принесла мне в гостиницу домашний ореховый торт. Дальше: в Сухуме на даче Орджоникидзе жены называли мужей товарищами, и я над ними смеялась – чего они играют еще в подполье? О. М. мне тогда сказал, что нам бы это больше подошло, чем им. <…> О табаке… Начинался голод конца первой пятилетки и раскулачиванья. <…> Мы охотились за папиросами вместе с Чаренцом – их добывали у мальчишек, и они сразу подскочили в цене. Но когда они снова появились, после того как государственная цена подскочила вверх, оказалось, что мальчишки еще были скромны и повышать по-настоящему не умели… Попадались нам и табаки для самокруток, но не отличные кавказские табаки, а бракованные и пересохшие – они действительно крошились. Лидия Яковлевна [Гинзбург. – О. Л.] удивилась, что эти стихи обращены ко мне: почему «дурак» в мужском роде… Это наивно – «дура», обращенное к женщине, грубое слово, а «дурак» – явно ласковое… Это особенно верно для таких непышных отношений, как у меня с О. М.[261]

В стихотворении достигает апофеоза тот культ «непышных отношений», который Эмма Герштейн, по-видимому, несколько сгущая краски, назвала «культом уродства». Во внешнем облике адресата подчеркивается большой рот, дающий поэту возможность уподобить адресата щелкунчику. Мужской род, используемый для обращения к женщине, упоминание о табаке, ласковое называние подруги «дураком», «дружком» и особенно – «товарищем», не только выявляют в отношениях супругов как главенствующее не эротическое, подобное мужской дружбе начало, но и превращают мужа и жену если не в двойников, то в очень похожих друг на друга людей. Характерно, что, например, Валентин Катаев увидел в «щелкунчике» из стихотворения автопортрет Мандельштама и спрятал под этим псевдонимом поэта в своем памфлетном мемуарном романе «Алмазный мой венец»[262].

Нужно отметить, что во многих стихотворениях Мандельштама трудно различить, кто тот адресат, к которому обращается лирический субъект, – жена поэта или он сам. Таковы стихотворения «Холодок щекочет темя…», 1922 («Холодок щекочет темя, / И нельзя признаться вдруг, / И меня срезает время, / Как скосило твой каблук»)[263], «Нет, не спрятаться мне от великой муры…», 1931 («Мы с тобою поедем на „А“ и на „Б“ / Посмотреть, кто скорее умрет»)[264], «Нет, не мигрень, но подай карандашик ментоловый…», 1931[265], «Пластинкой тоненькой жиллета…», 1936 («Полуукраинское лето / Давай с тобою вспоминать»)[266], «На доске малиновой, червонной…», 1937 («Срежь рисунок мой, в дорогу крепкую влюбленный»)[267], «Может быть, это точка безумия…», 1937 («То, что я говорю, мне прости… / Тихо, тихо его мне прочти…»)[268], «Были очи острее точимой косы…», 1937[269].

Тема многолетних семейных отношений была подхвачена в стихотворении Мандельштама, которое датируется январем 1931 года:

Мы с тобой на кухне посидим,

Сладко пахнет белый керосин.

Острый нож да хлеба каравай…

Хочешь, примус туго накачай,

А не то веревок собери —

Завязать корзину до зари,

Чтобы нам уехать на вокзал,

Где бы нас никто не отыскал[270].

Стихотворение начинается с почти идиллической статичной картинки: двое сидят на кухне, перед ними – каравай хлеба. Легко догадаться, что двое – это муж и жена (гостей на кухне не принимают). Далее, однако, спокойствие и уют сменяются все более и более лихорадочным движением («накачай», «собери», «завязать корзину», «уехать»). И вот уже в финальном двустишии вместо кухни перед читателем возникает ее абсолютный антипод – многолюдный вокзал, куда, спасаясь от зловещего «никто», уезжают муж и жена. Семье суждено раствориться среди неприкаянных вокзальных пассажиров – таков трагический итог стихотворения.

Снова Надежда Яковлевна появляется в финале дневникового стихотворения Мандельштама, датированного апрелем – маем 1935 года. В этом стихотворении рассказано, как поэта под конвоем везут к первоначальному месту его ссылки – в Чердынь:

Как на Каме-реке глазу тёмно, когда

На дубовых коленях стоят города.

В паутину рядясь, борода к бороде,

Жгучий ельник бежит, молодея в воде.

Упиралась вода в сто четыре весла —

Вверх и вниз на Казань и на Чердынь несла.

Там я плыл по реке с занавеской в окне,

С занавеской в окне, с головою в огне.

А со мною жена – пять ночей не спала,

Пять ночей не спала, трех конвойных везла[271].

Легко заметить, что роли супругов в этом путешествии по воде в сравнении с прежними мандельштамовскими стихотворениями радикально поменялись. Теперь муж, охваченный безумием («с головою в огне»), находится под патронажем жены, которая вместе с конвойными сопровождает его в трудном путешествии.

Еще в одном воронежском стихотворении Мандельштама, датированном 15–16 января 1937 года, акцентирована именно дружеская связь, соединяющая супругов, оказавшихся в чрезвычайно трудной жизненной ситуации:

Еще не умер ты. Еще ты не один,

Покуда с нищенкой-подругой

Ты наслаждаешься величием равнин,

И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете

Живи спокоен и утешен —

Благословенны дни и ночи те,

И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого, как тень его,

Пугает лай и ветер косит,

И жалок тот, кто, сам полуживой,

У тени милостыни просит[272].

Все сказанное в этой главе, конечно, не означает, что эротическая составляющая была исключена из взаимоотношений Мандельштама с женой. Она и сама пишет в воспоминаниях, что «в неразрывности нашей связи большую роль сыграла чисто физиологическая удача»[273]. Сыграла большую роль, но не единственную и, может быть, даже не самую главную. Поскольку ни с той ни с другой стороны уже на начальном этапе отношений не было ослепления красотой, то не было и того разочарования в жизненном спутнике, которое часто приходит на смену этому очарованию, когда привычка притупляет эротическое желание.

Лучше всего о главном во взаимоотношениях с мужем рассказала сама Надежда Мандельштам в неотправленном письме, датированном 22 октября 1938 года (Мандельштаму в лагере оставалось жить еще чуть больше двух месяцев):

Ося, родной, далекий друг! Милый мой, нет слов для этого письма, которое ты, может, никогда не прочтешь. Я пишу его в пространство. Может, ты вернешься, а меня уже не будет. Тогда это будет последняя память.

Осюша – наша детская с тобой жизнь – какое это было счастье. Наши ссоры, наши перебранки, наши игры и наша любовь. Теперь я даже на небо не смотрю. Кому показать, если увижу тучу?

Ты помнишь, как мы притаскивали в наши бедные бродячие дома-кибитки наши нищенские пиры? Помнишь, как хорош хлеб, когда он достался чудом и его едят вдвоем? И последняя зима в Воронеже. Наша счастливая нищета и стихи. Я помню, мы шли из бани, купив не то яйца, не то сосиски. Ехал воз с сеном. Было еще холодно, и я мерзла в своей куртке (так ли нам предстоит мерзнуть: я знаю, как тебе холодно). И я запомнила этот день: я ясно до боли поняла, что эта зима, эти дни, эти беды – это лучшее и последнее счастье, которое выпало на нашу долю.

Каждая мысль о тебе. Каждая слеза и каждая улыбка – тебе. Я благословляю каждый день и каждый час нашей горькой жизни, мой друг, мой спутник, мой милый слепой поводырь…

Мы как слепые щенята тыкались друг в друга, и нам было хорошо. И твоя бедная горячешная голова и все безумие, с которым мы прожигали наши дни. Какое это было счастье – и как мы всегда знали, что именно это счастье.

Жизнь долга. Как долго и трудно погибать одному – одной. Для нас ли неразлучных – эта участь? Мы ли – щенята, дети, – ты ли – ангел – ее заслужил? И дальше идет все. Я не знаю ничего. Но я знаю все, и каждый день твой и час, как в бреду, – мне очевиден и ясен.

Ты приходил ко мне каждую ночь во сне, и я все спрашивала, что случилось, и ты не отвечал.

Последний сон: я покупаю в грязном буфете грязной гостиницы какую-то еду. Со мной были какие-то совсем чужие люди, и, купив, я поняла, что не знаю, куда нести все это добро, потому что не знаю, где ты.

Проснувшись, сказала Шуре: Ося умер. Не знаю, жив ли ты, но с того дня я потеряла твой след. Не знаю, где ты. Услышишь ли ты меня? Знаешь ли, как люблю? Я не успела тебе сказать, как я тебя люблю. Я не умею сказать и сейчас. Я только говорю: тебе, тебе… Ты всегда со мной, и я – дикая и злая, которая никогда не умела просто заплакать, – я плачу, я плачу, я плачу.

Это я – Надя. Где ты? Прощай. Надя[274].

Глава седьмая

Ольга Гильдебрандт-Арбенина (1920)

1

В августе 1919 года Мандельштам спешно покинул Киев. Надежда Хазина ни с ним, ни за ним не последовала. Во «Второй книге» она объясняла:

Он собрался в несколько минут, воспользовавшись неожиданной оказией – на Харьков отправляли специальный вагон с актерами. Все власти любили актеров – красные и белые. Мандельштаму нужно было уехать из Киева, где его никто не знал, а он всегда привлекал к себе злобное внимание толпы и начальников любых цветов. Я обещала приехать в Крым с Эренбургами, но не решилась – за порогом дома лилась кровь. <…> Наша разлука с Мандельштамом длилась полтора года, за которые почти никаких известий друг от друга мы не имели. Всякая связь между городами оборвалась. Разъехавшиеся забывали друг друга, потому что встреча казалась непредставимой. У нас случайно вышло не так[275].

В начале октября 1920 года, после многочисленных невзгод, включавших в себя два ареста – в Крыму и в Батуме, Мандельштам прибыл в Петроград.

24 октября, после своего поэтического вечера в петроградском Доме литераторов, Мандельштам познакомился с молодой актрисой Александринского театра Ольгой Николаевной Гильдебрандт-Арбениной[276]. Спустя десятилетия она писала:

Когда произошло его первое выступление (в Доме литераторов), я была потрясена! Стихи были на самую мне близкую тему: Греция и море!.. «Одиссей… пространством и временем полный»… Это был шквал. <…> Не знаю, в каких словах я сумела ему это выразить, – по-видимому, он был очарован, – но, сколько я помню, день был будничный, и я не была ни нарядной, ни красивой[277].

Кстати сказать, в оценке внешности Ольги Гильдебрандт-Арбениной мнения современников расходятся. Ахматова писала, что эта «маленькая актриса и художница» «была необычайно хороша собой»[278]. Николай Гумилев, по воспоминаниям самой Гильдебрандт-Арбениной, однажды охарактеризовал ее как «хорошенькую»[279]. А Ирина Одоевцева в письме к Глебу Струве от 1 марта 1962 года даже назвала Гильдебрандт-Арбенину «миловидной дурнушкой», пусть и «до крайности женственной»[280]. В случае с Одоевцевой, впрочем, нужно иметь в виду, что они с Гильдебрандт-Арбениной были соперницами. Актриса Анна Евреинова (Кашина), возмущенная мемуарной книгой Одоевцевой «На берегах Невы» (1967), вспоминала в письме к тому же Глебу Струве:

Олечка Арбенина <…> была моя приятельница и мы вместе служили в то время в Александринском театре и одевались в одной уборной. Времени на разговоры и дружеские сплетни было много (играли малюсенькие роли), а Олечка была тоже [как и Одоевцева. – О. Л.] любовницей Гумилева (их иногда у него доходило до 6 одновременно, включая жену) и, кроме того, незлобивой, но талантливой сплетницей. Сами понимаете, чего я наслышалась о «картавице» и «чухонке» (прозвища Одоевцевой)[281].

Это обстоятельство (роман Ольги Гильдебрандт-Арбениной с Николаем Гумилевым) сразу же лишило «очарованного» ею Мандельштама всякой надежды. «У Гумилева была любовница барышня Арбенина. Приехал Мандельштам <…> и влюбился в нее», – вспоминал Георгий Иванов в письме к Владимиру Маркову[282]. «…в Олечку был, без всякого успеха, влюблен Осип Мандельштам», – вторила мужу Одоевцева в письме к Глебу Струве[283].

Однако вопреки сложившейся традиции, мы полагаем, что Ольгу Гильдебрандт-Арбенину Мандельштам не имел в виду, когда писал о «европеянках нежных», от которых он «принял» столько «смущенья, надсады и горя». Судя по воспоминаниям Арбениной, их внешние отношения с Мандельштамом были очень легкими и этим сильно отличались от общения поэта почти со всеми остальными женщинами, в которых он бывал влюблен:

Что я помню о комнате М<андельштама>? Комната большая, наискось от входной двери, у стены – большой диван, на котором я сидела и прямо сваливалась от смеха. <…> О чем мы говорили? <…> И о религии, и о флиртах, и о книгах, и о еде. Он любил детей и как будто видел во мне ребенка. И еще – как это ни странно, что-то вроде принцессы – вот эта почтительность мне очень нравилась. Я никогда не помню никакой насмешки, или раздражения, или замечаний, – он на все был «согласен». <…> Помню, что мы сидели и хохотали над строчками Анны Радловой, которые она подарила Осипу с надписью, в которой было что-то вроде «родственнику» <…> Никаких монологов не было, всегда обмен репликами, шутка[284].

Взаимоотношения Мандельштама с Гильдебрандт-Арбениной с понятной разницей масштабов личностей больше всего походили на его дружбу с Ахматовой в тот период, когда дружба не была осложнена мандельштамовским стремлением обрести в Ахматовой «ласточку и дочку» и ахматовским решительным противостоянием этому стремлению. «Смешили мы друг друга так, что падали на поющий всеми пружинами диван на „Тучке“[285] и хохотали до обморочного состояния, как кондитерские девушки в „Улиссе“ Джойса»[286], – вспоминала Ахматова в «Листках из дневника»[287].

Даже сцена ревности, которую Мандельштам, по воспоминаниям Ольги Гильдебрандт-Арбениной, однажды ей устроил, как кажется, не может послужить хорошей иллюстрацией к трагическим строкам о смущении, надсаде и горе, принятых Мандельштамом от петербургских насмешниц:

Помню (он у меня дома был раза два, и то мельком) – он сделал мне какую-то сцену, скорей комическую (для меня, и непонятную), и убежал, а потом вернулся… и схватил коробок спичек[288].

Все это, разумеется, не означает, что чувство Мандельштама к Ольге Гильдебрандт-Арбениной не было серьезным. Помимо обращенных к ней стихотворений, о которых речь впереди, такому предположению решительно противоречит, например, то обстоятельство, что ради уединения с Арбениной поэт пожертвовал присутствием 4 декабря 1920 года на вечере редкого в Петрограде гостя, Владимира Маяковского. В начале вечера Мандельштам, судя по дневнику Корнея Чуковского, еще был в зале Дома искусств, где проходил вечер[289], однако затем тихонько исчез в свою комнату, благо она тоже находилась в Доме искусств. Виновница этого исчезновения вспоминала:

Первый раз, что я была в комнате М<андельштама>, было в день лекции (или вечера) Маяковского. Меня искали и беспокоились, что очень веселило нас с М<андельштамом>. Я выдержала до конца вечера[290].

Я просто «засиделась» у Мандельштама, и нам было так весело, и мы так смеялись, что не пошла в залу слушать; аплодисменты были слышны. Мандельштам (вероятно!) меня удерживал[291].

Хорошим комментарием к этому эпизоду может послужить позднейшее признание Юрия Олеши:

…если мне предстояло любовное свидание, и я узнавал, что как раз в этот час я мог бы увидеть в знакомом, скажем, доме Маяковского, то я не шел на это свидание, – нет, решал я, лучше я увижу Маяковского…[292]

Осип Мандельштам в похожей ситуации в декабре 1920 года принял другое решение.

Интенсивное общение Мандельштама с Ольгой Гильдебрандт-Арбениной продлилось чуть больше двух месяцев. В новогоднюю ночь 1921 года Арбенина соединила судьбу с Юрием Юркуном и надолго прервала общение не только с Николаем Гумилевым, но и со всеми поэтами из его окружения, с Мандельштамом в том числе. Позднее она вспоминала:

Радовался Мандельштам: «Юрочка такой бархатный». Юра был не бархатный, а железный. Выбросил из моей жизни и Гумилева, и Мандельштама[293].

И о Мандельштаме:

Помню, я как-то «собралась» пойти его навестить: «Зачем Вам?» – «За стихами». – «Мих<аил> Ал<ексеевич> [Кузмин. – О. Л.] напишет Вам не хуже». – «Может быть, и лучше. Но не то. Это будут не мои стихи»[294].

Однако с конца октября по конец декабря 1920 года Мандельштам успел написать целых девять стихотворений, так или иначе связанных с Гильдебрандт-Арбениной. Сопоставимое количество известных нам сегодня поэтических текстов он посвятил лишь Ахматовой, но за гораздо более обширный промежуток времени[295].

Удивить способно не только количество стихотворений Мандельштама, посвященных Арбениной, но и разнообразие подходов к теме, которое было в этих стихотворениях продемонстрировано. В поэтических опытах ноября – декабря 1920 года Мандельштам суммировал и развил едва ли не все те варианты написания стихотворений «к женщине и о женщине», что были опробованы им ранее.

2

Один из вариантов – помещение любовной ситуации в античные декорации – до этого был наиболее выразительно разыгран в мандельштамовском стихотворении «Tristia». В случае с Ольгой Гильдебрандт-Арбениной такой прием оказался дополнительно оправдан главной областью интересов адресата стихотворений («Стихи были на самую мне близкую тему: Греция и море!..»). Неудивительно, что мотивы, связанные с древнегреческой мифологией, возникают в шести стихотворениях арбенинской серии.

То из стихотворений, в основу которого было положено древнегреческое представление о посмертной судьбе души, строгий отборщик вряд ли включил бы в разряд любовной лирики:

Когда Психея-жизнь спускается к теням

В полупрозрачный лес, вослед за Персефоной,

Слепая ласточка бросается к ногам

С стигийской нежностью и веткою зеленой.

Навстречу беженке спешит толпа теней,

Товарку новую встречая причитаньем,

И руки слабые ломают перед ней

С недоумением и робким упованьем.

Кто держит зеркальце, кто баночку духов;

Душа ведь женщина, ей нравятся безделки,

И лес безлиственный прозрачных голосов

Сухие шалости кропят, как дождик мелкий.

И в нежной сутолке не зная, что начать,

Душа не узнает прозрачныя дубравы,

Дохнет на зеркало и медлит передать

Лепешку медную с туманной переправы[296].

В этом стихотворении любовного сюжета нет, зато есть заимствование сюжета у возлюбленной, о чем мы знаем из воспоминаний Гильдебрандт-Арбениной:

Что касается «Когда Психея-жизнь», то это рассказ о моем представлении (Дантовского – нет, вернее, личного представления) о переходе на тот свет – роща с редкими деревьями[297].

Наверное, поэтому в стихотворении так ярко отразился образ Ольги Гильдебрандт-Арбениной, какой ее видел Мандельштам. «Зеркальце», «баночка духов», «безделки» – все эти предметные мотивы представительствуют в стихотворении за ту легкую, если не сказать легкомысленную, но чрезвычайно обаятельную женщину, которой Ольга Гильдебрандт-Арбенина, по-видимому, была в молодости[298].

С ней, как кажется, связано и несколько упоминаний в стихотворении о быстром и суматошном движении: «бросается», «спешит», «в нежной сутолке». Порывистое движение, беганье было отличительной приметой бытового поведенья Арбениной. Приведем несколько цитат из ее воспоминаний:

Вспомнила, как на Черном море во время качки и всеобщих скандалов я бодро бегала по палубе и заходила в кают-компанию нюхать букет тубероз. <…> Кроме спектаклей в театрах были халтуры в разных местах за городом; если я была занята только в первых действиях и халтуры близко, я бежала через Лавру, бегом, как стрела, не глядя по сторонам, чтобы не напасть на привидения или на воров <…> я не помню ничего особенного в моих отношениях с Мандельштамом. Я помню папиросный дым – и стихи – в его комнате. Несколько раз мы бегали по улицам, провожая друг друга – туда и обратно. <…> Как-то он [Гумилев. – О. Л.] смеялся: «Я многим девушкам предлагал отправиться со мной в путешествие, но клянусь: поехал бы только с вами! Вы так быстро и много бегаете – бегом по всем пустыням…» <…>[299]

Мы с Юрой [Юркуном. – О. Л.] очень быстро ходили. Раз Патя Левенстерн встретил нас у Мальцевского рынка и подумал, что мы стремимся на место несчастья какого-нибудь, – а мы просто гуляли[300].

Остается добавить, что и к образу ласточки из первой строфы стихотворения «Когда Психея-жизнь спускается к теням…» можно дать биографический комментарий. Ольга Гильдебрандт-Арбенина свидетельствовала в воспоминаниях: «меня он звал „ласточкой“»[301].

Эта быстрая, суетливая птица упоминается в финале еще одного античного стихотворения Мандельштама, обращенного к Арбениной:

1

Чуть мерцает призрачная сцена,

Хоры слабые теней,

Захлестнула шелком Мельпомена

Окна храмины своей.

Черным табором стоят кареты,

На дворе мороз трещит,

Всё космато: люди и предметы,

И горячий снег хрустит.

2

Понемногу челядь разбирает

Шуб медвежьих вороха.

В суматохе бабочка летает,

Розу кутают в меха.

Модной пестряди кружки и мошки,

Театральный легкий жар,

А на улице мигают плошки,

И тяжелый валит пар.

3

Кучера измаялись от крика,

И кромешна ночи тьма.

Ничего, голубка Эвридика,

Что у нас студеная зима.

Слаще пенья итальянской речи

Для меня родной язык,

Ибо в нем таинственно лепечет

Чужеземных арф родник.

4

Пахнет дымом бедная овчина,

От сугроба улица черна,

Из блаженного, певучего притина

К нам летит бессмертная весна,

Чтобы вечно ария звучала

«Ты вернешься на зеленые луга» —

И живая ласточка упала

На горячие снега[302].

Сюжетной основой для стихотворения послужил древнегреческий миф об Орфее и Эвридике в переложении Глюка – автора одноименной оперы. Биографически стихотворение прямо связано с Гильдебрандт-Арбениной. Во-первых, она была актрисой, пусть не оперного, а драматического театра, и это дало Мандельштаму возможность изобразить театральную атмосферу и театральный разъезд. Тут нужно привести еще одну цитату из воспоминаний Гильдебрандт-Арбениной, которая разъясняла, что в раннем варианте третьей строки стихотворения («Красным шелком храмины своей»)[303] подразумевался «красный цвет занавеса и мебели Александрийского театра»[304]. Во-вторых, период частых встреч поэта с Арбениной, как мы помним, пришелся на ноябрь – декабрь 1920 года (черновой автограф стихотворения помечен ноябрем 1920 года, а в одной из публикаций под стихотворением проставлена дата «Декабрь 1920»)[305]. Эти месяцы в Петрограде выдались традиционно холодными. В ноябре столбик термометра опускался до минус 8оС, восьмого и девятого ноября выпало много снега[306]; в самые холодные дни декабря температура опускалась до минус 12оС, обильные снегопады начались в двадцатых числах[307]. Это дало Мандельштаму возможность описать возвращение Эвридики-Арбениной из волшебного и теплого мира театра в насквозь промерзший мир суровой петроградской действительности эпохи военного коммунизма.

Представляется, что с Ольгой Гильдебрандт-Арбениной можно связать не только ласточку и Эвридику, но и летающую «в суматохе» бабочку-Психею, а также «розу», которую «кутают в меха». Этот образ в стихотворении, возможно, восходит к суждению Гумилева, которое Гильдебрандт-Арбенина приводит в мемуарах: «Какие вы с Мандельштамом язычники! Вам бы только мрамор и розы»[308].

Кажется излишним специально оговаривать, что появление ласточки, Эвридики, бабочки и розы в стихотворении «Чуть мерцает призрачная сцена…» не следует объяснять лишь через биографический контекст и видеть в них только метафорическое изображение Ольги Гильдебрандт-Арбениной. Слова у Мандельштама многозначны, смысл из них почти всегда «торчит в разные стороны»[309]. Однако игнорировать биографический контекст тоже не стоит. Можно предположить, что обращенность стихотворения именно к Ольге Гильдебрандт-Арбениной задала ряд первичных мандельштамовских ассоциаций, которые в процессе создания текста усложнялись и обогащались новыми смысловыми оттенками. С Арбениной, как кажется, связан и эпитет «легкий» в строке «Театральный легкий жар», противопоставленной строке о зимней петроградской улице: «И тяжелый валит пар».

Эпитет «легкий» дважды употреблен еще в одном античном стихотворении Мандельштама, которое было навеяно общением с Ольгой Гильдебрандт-Арбениной:

Я в хоровод теней, топтавших нежный луг,

С певучим именем вмешался…

Но все растаяло – и только слабый звук

В туманной памяти остался.

Сначала думал я, что имя – серафим,

И тела легкого дичился,

Немного дней прошло, и я смешался с ним

И в милой тени растворился.

И снова яблоня теряет дикий плод,

И тайный образ мне мелькает,

И богохульствует, и сам себя клянет,

И угли ревности глотает.

А счастье катится, как обруч золотой,

Сам по себе не узнавая,

А ты гоняешься за легкою весной,

Ладонью воздух рассекая.

И так устроено, что не выходим мы

Из заколдованного круга;

Земли девической упругие холмы

Лежат спеленатые туго[310].

Чтобы у читателя была возможность взглянуть на это сложное стихотворение как минимум с двух сторон, сначала приведем краткую его интерпретацию, предложенную М. Л. Гаспаровым:

…поэт сам приносит в загробный мир живое земное имя, остается там, сливается с ним и лишь издали видит на земле тайный образ своей возлюбленной, смену лет и безнадежность счастья. Фон в начале стихотворения – подземный асфоделевый луг, в конце – земные холмы вокруг Коктебеля[311].

А теперь попробуем подобрать к стихотворению биографические ключи.

Как и в стихотворениях «Когда Психея-жизнь спускается к теням…» и «Чуть мерцает призрачная сцена…», в двух первых строках здесь изображается греческое царство мертвых, подробности устройства которого Мандельштам обсуждал в разговорах с Гильдебрандт-Арбениной. Только оказывается в этом царстве мертвых не адресат стихотворения в образе Психеи-жизни и не Орфей и Эвридика, а сам лирический субъект, нарушающий покой «теней» выкликанием «певучего имени» возлюбленной. Может быть, в зачине стихотворения «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…» будет уместно увидеть отсылку к ситуации стихотворения «Когда Психея-жизнь спускается к теням…», ведь впервые «вмешался» поэт в «хоровод теней», как раз написав стихотворение о Психее. Исследователи уже отмечали, что строка о «певучем имени» из стихотворения «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…» содержит соревновательную перекличку с обращенным к Арбениной стихотворением Николая Гумилева «Ольга» (ноябрь 1920), в котором тема имени возлюбленной – ключевая[312]. Третья и четвертая строки первой строфы стихотворения, по-видимому, описывают возвращение лирического субъекта в реальность после разговоров с адресатом о царстве мертвых.

Вторую, едва ли не самую загадочную строфу стихотворения «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…» мы бы решились объяснить с помощью воспоминаний Гильдебрандт-Арбениной, которая свидетельствовала:

…как ни странно, – у меня к «греческому» циклу было отношение… какого-то отцовства, как это ни дико. Они очень медиумичны, и потому меня чрезвычайно радовали[313].

Приведем также ретроспективную запись из дневника Гильдебрандт-Арбениной 19 марта 1946 года:

Я обожаю живопись, но мне <…> стихи обо мне Мандельштама – казались более выражением меня и моей души, чем мои картинки[314].

Нельзя ли предположить, что это растворение Мандельштама в образе возлюбленной, взятие на себя функции медиума, пишущего стихи, передающие ее взгляд на мир, и было метафорически изображено во второй строфе стихотворения «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…»?

В третьей строфе превратившийся в медиума (растворившийся «в милой тени») лирический субъект, по-видимому, глядит на самого себя ее глазами и видит несчастливо влюбленный, мучающийся от ревности «тайный образ». С описанием мук ревности лирического субъекта мы еще встретимся в стихотворениях арбенинской серии. Может быть, возникновение этой темы отчасти было связано со сценическим именем «Арбенина», которое вслед за отцом-актером взяла себе Ольга Гильдебрандт. В воспоминаниях о Мандельштаме она свидетельствует, что рассказывала поэту о своем участии в постановке «мейерхольдовского „Маскарада“», где тема ревности Арбенина – центральная[315]. Напомним также, что деталь пейзажа, многозначительно упомянутая в начальной строке этой строфы («И снова яблоня теряет в дикий плод»), уже возникала в трагическом стихотворении Мандельштама «Ты прошла сквозь облако тумана…» (1911): «Злая осень ворожит над нами, / Угрожает спелыми плодами».

В первой строке четвертой строфы, вероятно, изображается беззаботная в представлении Мандельштама судьба Ольги Гильдебрандт-Арбениной: «А счастье катится, как обруч золотой». Выскажем гипотезу, что биографическим подтекстом для этой строки могли послужить рассказы Гильдебрандт-Арбениной о ее детском увлечении игрой в серсо. Девочка с обручем изображена как минимум на одной картине Арбениной 1929 года. В 1931 году этот образ, возможно под влиянием стихотворения Мандельштама, превратил в эмблему живописи Арбениной Бенедикт Лившиц:

Что это: заумная Флорида?

Сон, приснившийся Анри Руссо? —

Край, куда ведет нас, вместо гида,

Девочка, катящая серсо.

<…>

Знаю, знаю: с каждым днем возможней

Видимого мира передел,

Если контрабанды на таможне

Сам Руссо и тот не разглядел!

Если обруч девочки, с разгона

Выскользнув за грань заумных Анд,

Новым спектром вспыхнул беззаконно

В живописи Ольги Гильдебрандт![316]

В финальных строках четвертой строфы, скорее всего, описывается безнадежная участь самого лирического субъекта, причем для словесного портрета Ольги Гильдебрандт-Арбениной Мандельштам находит еще одну метафору – «легкой весны»: «А ты гоняешься за легкою весной, / Ладонью воздух рассекая». Здесь важно заметить, что в тех трех стихотворениях арбенинской серии, которые мы уже успели рассмотреть, присутствует описание зеленеющего природного ландшафта и/или его деталей: «С <…> веткою зеленой»; «Ты вернешься на зеленые луга»; «топтавших нежный луг».

Финальная, шестая строфа стихотворения завершается пейзажем – напоминанием об эротической привлекательности адресата: «Земли девической упругие холмы / Лежат спеленатые туго». Это уподобление продолжает ряд, начатый метафорой «Спокойно дышат моря груди» из давнего мандельштамовского стихотворения «Silentium».

Еще одно античное стихотворение Мандельштама, обращенное к Ольге Гильдебрандт-Арбениной (его автограф сопровождается посвящением «Олечке Арбениной»)[317], можно назвать поэтическим уговариванием адресата:

Возьми на радость из моих ладоней

Немного солнца и немного меда,

Как нам велели пчелы Персефоны.

Не отвязать неприкрепленной лодки,

Не услыхать в меха обутой тени,

Не превозмочь в дремучей жизни страха.

Нам остаются только поцелуи,

Мохнатые, как маленькие пчелы,

Что умирают, вылетев из улья.

Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,

Их родина дремучий лес Тайгета,

Их пища – время, медуница, мята…

Возьми ж на радость дикий мой подарок —

Невзрачное сухое ожерелье

Из мертвых пчел, мед превративших в солнце[318].

Как и в стихотворении «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…», Мандельштам в качестве строительного материала использовал здесь образы из поэтического произведения удачливого соперника – Николая Гумилева. Процитируем финал программного гумилевского стихотворения «Слово» (31 августа 1919), который, как давно замечено исследователями, задал образность целого ряда строк стихотворения «Возьми на радость из моих ладоней…»:

И, как пчелы в улье опустелом,

Дурно пахнут мертвые слова[319].

Если учесть возможную гумилевскую параллель (мертвые пчелы – слова), то смысл мандельштамовского стихотворения «Возьми на радость из моих ладоней…» усложнится. Ведь в этом случае речь в стихотворении может идти не столько о поцелуях, сколько о поцелуях-пчелах-словах, то есть о поэтических признаниях в любви, которые лирический субъект вручает адресату. М. Л. Гаспаров в комментарии к стихотворению «Возьми на радость из моих ладоней…» указывает, что упомянутый в нем Тайгет, согласно пушкинскому стихотворению «Рифма, звучная подруга…», это родина поэзии[320].

Однако общий смысл стихотворения Мандельштама от этого, как кажется, не меняется. Перед лицом неизбежной смерти (напомним, что Персефона – это древнегреческая богиня царства мертвых) и «дремучей жизни страха» лирический субъект уговаривает адресата принять его любовь, которая только и остается «на радость» им обоим. Наверное, стоит обратить внимание на то, что любовь в стихотворении «Возьми на радость из моих ладоней…» вновь (как и в стихотворениях «Нету иного пути…» и «Что поют часы-кузнечик…») уподобляется плаванью на лодке: «Не отвязать неприкрепленной лодки…».

На противоположном от стихотворения «Возьми на радость из моих ладоней…» эмоциональном полюсе расположено еще одно античное стихотворение Мандельштама, обращенное к Ольге Гильдебрандт-Арбениной:

За то, что я руки твои не сумел удержать,

За то, что я предал соленые нежные губы,

Я должен рассвета в дремучем акрополе ждать,

Как я ненавижу плакучие, древние срубы!

Ахейские мужи во тьме снаряжают коня,

Зубчатыми пилами в стены вгрызаются крепко.

Никак не уляжется крови сухая возня,

И нет для тебя ни названья, ни звука, ни слепка.

Как мог я подумать, что ты возвратишься, как смел!

Зачем преждевременно я от тебя оторвался!

Еще не рассеялся мрак, и петух не пропел,

Еще в древесину горячий топор не врезался.

Прозрачной слезой на стенах проступила смола,

И чувствует город свои деревянные ребра,

Но хлынула к лестницам кровь и на приступ пошла,

И трижды приснился мужам соблазнительный образ.

Где милая Троя? Где царский, где девичий дом?

Он будет разрушен, высокий Приамов скворешник.

И падают стрелы сухим деревянным дождем,

И стрелы другие растут на земле, как орешник.

Последней звезды безболезненно гаснет укол,

И серою ласточкой утро в окно постучится,

И медленный день, как в соломе проснувшийся вол,

На стогнах, шершавых от долгого сна, шевелится[321].

Арбенина в воспоминаниях сообщает, что она пересказала Мандельштаму «роман Мордовцева „Замурованная царица“, где младшая дочь Приама, Лаодика, скучает в Египте, а Эней, не зная, где она, – проезжает мимо…»[322] Г. А. Левинтон и Р. Д. Тименчик предположили, что этот роман Даниила Мордовцева послужил одним из подтекстов стихотворения «За то, что я руки твои не сумел удержать…»[323].

Однако важнейшие для нас наблюдения над этим стихотворением были сделаны М. Л. Гаспаровым. Он сопоставил стихотворение с первоначальной редакцией, в которой троянский античный сюжет едва намечается, а современный, любовный был развернут в полной мере:

Когда ты уходишь, и тело лишится души,

Меня обступает мучительный воздух дремучий,

И я задыхаюсь, как иволга в хвойной глуши,

И мрак раздвигаю губами сухой и дремучий.

Как мог я поверить, что ты возвратишься? Как смел?

Зачем преждевременно я от тебя оторвался?

Еще не рассеялся мрак, и петух не пропел,

Еще в древесину горячий топор не вонзался.

Последней звезды безболезненно гаснет укол.

Как серая ласточка, утро в окно постучится.

И медленный день, как в соломе проснувшийся вол,

На стогнах, шершавых от долгого сна, шевелится[324].

В своей работе Гаспаров показывает, как это «любовное стихотворение с вполне связной последовательностью образов»[325], постепенно усложняясь, обрастало новыми античными ассоциациями:

Толчком к античным ассоциациям послужил, вероятно, образ иволги в начальной строфе. Там задыхающаяся в деревьях иволга являлась только как символ поэта, обезголосевшего в горе. Но иволга давно связывалась для Мандельштама с Грецией и Гомером (стихотворение 1914 года «Есть иволги в лесах, и гласных долгота…», где, кстати, упоминаются и «волы на пастбище»); бессонница и любовь обернулись темой Трои и Елены еще в знаменитом стихотворении 1915 года «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»; а древесина <…> могла напоминать Мандельштаму теплую обжитую домашность «эллинизма» (ср. «…И ныне я не камень, А дерево пою» из стихотворения 1915 года). Далее, мысль о прорубаемой просеке наводила на мысль о том, на что идут порубленные деревья; «под знаком Гомера» на этот вопрос возникал ответ: в ахейском стане – на деревянного коня и штурмовые лестницы, в осажденной Трое – на «древние срубы» Приамова «высокого скворешника». Деревянное единство того и другого подчеркивается <…> самым причудливым и загадочным (кульминация сна, за которой наступает пробуждение!) образом стихотворения: ахейские стрелы сыплются в Трою, троянские вырастают им навстречу из земли. Далее, троянская тема, в свою очередь, подсказывала дальнейшую разработку любовной темы: вместо образа дыхания в губах является образ крови в жилах, которая сухо шумит, а потом «идет на приступ»[326].

В итоге Мандельштам отбросил начальную строфу стихотворения и тем самым лишил читателя ключа к его пониманию. Стихотворение теперь воспринимается не как развертывание цепочки античных ассоциаций человека начала ХХ столетия, покинутого возлюбленной, а как объективное описание каких-то не вполне понятных, но явно связанных с троянской войной событий.

Для нас сейчас важно, что впервые в поэтических текстах арбенинской серии ситуация взаимоотношений лирического субъекта с адресатом изображается в рассматриваемых стихотворениях как трагическая. Но, может быть, еще важнее, что в ранней редакции стихотворения Мандельштам при решении любовной темы попробовал вариант написания стихотворения «женщине и о женщине», во многом противоположный его античным стихотворениям, в которых современность была задрапирована под греческую древность. Стихотворение «Когда ты уходишь, и тело лишится души…» – это любовное признание, где чувства (особенно – в двух начальных строках первой и второй строфы) предстают «без античного покрова»[327].

3

Стихотворение «Когда ты уходишь, и тело лишится души…» не только никогда не печаталось при жизни Мандельштама, но и после его смерти долгое время считалось лишь ранней редакцией стихотворения «За то, что я руки твои не сумел удержать…» и в качестве самостоятельного текста было впервые опубликовано А. Г. Мецем в собрании сочинений поэта, в 2009 году.

Однако у Мандельштама есть два откровенно любовных и портретирующих Ольгу Гильдебрандт-Арбенину стихотворения, вошедших в его прижизненную книгу «Tristia». И в том, и в другом поэт сделал куда более решительные шаги в сторону любовной лирики, чем в первом своем опыте подобного рода – стихотворении «Не веря воскресенья чуду…», обращенном к Марине Цветаевой.

В стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» почти до мыслимого предела доведено то представление Мандельштама о Гильдебрандт-Арбениной как о легкомысленной и именно этим прекрасной женщине, о котором мы уже писали выше:

Мне жалко, что теперь зима

И комаров не слышно в доме,

Но ты напомнила сама

О легкомысленной соломе.

Стрекозы вьются в синеве,

И ласточкой кружится мода,

Корзиночка на голове —

Или напыщенная ода?

Советовать я не берусь,

И бесполезны отговорки,

Но взбитых сливок вечен вкус

И запах апельсинной корки.

Ты все толкуешь наобум,

От этого ничуть не хуже,

Что делать: самый нежный ум

Весь помещается снаружи.

И ты пытаешься желток

Взбивать рассерженною ложкой,

Он побелел, он изнемог —

И все-таки еще немножко…

В тебе все дразнит, все поет,

Как итальянская рулада,

И маленький вишневый рот

Сухого просит винограда.

Так не старайся быть умней,

В тебе все прихоть, все минута,

В тени от шапочки твоей —

Венецианская баута[328].

Перепечатывая это стихотворение в своей «Второй книге» (1923), Мандельштам после пятой строфы вставил еще одну:

И право, не твоя вина —

Зачем оценки и изнанки, —

Ты как нарочно создана

Для комедийной перебранки[329].

М. Л. Гаспаров предположил, что стихотворение написано «по поводу разговора о соломенной шляпке для роли»[330]. Если это так, соблазнительно было бы думать, что речь идет о небольшой роли легкомысленной Анаис Бопертюи из комедии Эжена Лабиша и Марк-Мишеля «Шляпка из итальянской соломки» – именно такого типа роли Гильдебрандт-Арбениной поручали в театрах. Эта гипотеза идеально объяснила бы появление итальянских мотивов в стихотворении и мандельштамовскую строку о «комедийной перебранке» – из таких перебранок с главным героем пьесы Лабиша и Марк-Мишеля и состоит роль Анаис Бопертюи. Однако сквозной просмотр газеты «Жизнь искусства» за ноябрь и декабрь 1920 года не выявил информации о постановках этой пьесы в петроградских театрах или о том, что кто-то собирался эту пьесу ставить.

Возможно, в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» подразумевается не «соломенная шляпка для роли», а просто соломенная шляпка. Упоминание о ней встречается в мемуарах Гильдебрандт-Арбениной о Гумилеве: «У меня было белое легкое платье (материя из американской посылки) и большая соломенная шляпа»[331]. Об уместности ее ношения в будущем летнем сезоне Арбенина, которая, как мы помним, относилась к Мандельштаму как к «хорошей подруге», вполне могла советоваться с поэтом – не отсюда ли строки стихотворения «И ласточкой кружится мода» и «Советовать я не берусь»?

Так или иначе, но соломенная шляпка предстает в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» материальным воплощением легкости и беззаботности адресата (как «зеркальце» и «баночка духов» в стихотворении «Когда Психея-жизнь спускается к теням…»). Вполне возможно, что Гильдебрандт-Арбенина иногда жаловалась Мандельштаму на то, что окружающие не воспринимают ее всерьез. Соответственно, поэт мог воспользоваться разговором о шляпке, чтобы воспеть несерьезность возлюбленной и противопоставить адресата тем дамам, в честь которых слагают «напыщенные оды», например Анне Радловой. Мандельштамовское стихотворение смотрится как утешение и увещевание: не нужно стараться «быть умней» и стремиться стать героиней «напыщенной оды», когда твое идеальное не только актерское, но и жизненное амплуа – героиня знаменитой итальянской «комедии масок» с ее легкомысленностью и «комедийными перебранками». Отсюда в финале стихотворения возникает упоминание о «венецианской бауте» (тень от полей шляпки на лице возлюбленной напоминает черную венецианскую полумаску-бауту)[332].

Второй код, кроме театрального, использованный Мандельштамом в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» для создания образа Гильдебрандт-Арбениной, – это код кулинарный, кондитерский. Он тоже был подсказан поэту разговорами с адресатом. «…я говорила о себе, всякую ерунду, – и многое шло в его стихи – изюм, гоголь-моголь…» – вспоминала Арбенина[333].

Театральная и кондитерская темы оказались соединены в строке «И запах апельсинной корки», которая представляет собой автореминисценцию из театрального стихотворения Мандельштама «Я не увижу знаменитой „Федры“…» (1915):

Вновь шелестят истлевшие афиши,

И слабо пахнет апельсинной коркой…[334]

Если в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» воплотилось представление Мандельштама об Ольге Гильдебрандт-Арбениной как о прекрасной легкомысленной женщине, в которой «все прихоть, все минута», в еще одном портретном стихотворении поэта с нехарактерной для него прежде откровенностью говорится об эротическом желании, которое пробуждала Арбенина. Позднее сам Мандельштам назовет такую свою манеру «последней прямотой»[335]:

1

Я наравне с другими

Хочу тебе служить,

От ревности сухими

Губами ворожить.

Не утоляет слово

Мне пересохших уст,

И без тебя мне снова

Дремучий воздух пуст.

2

Я больше не ревную,

Но я тебя хочу,

И сам себя несу я,

Как жертву, палачу.

Тебя не назову я

Ни радость, ни любовь;

На дикую, чужую

Мне подменили кровь.

3

Еще одно мгновенье,

И я скажу тебе:

Не радость, а мученье

Я нахожу в тебе.

И, словно преступленье,

Меня к тебе влечет

Искусанный, в смятеньи,

Вишневый нежный рот.

4

Вернись ко мне скорее:

Мне страшно без тебя.

Я никогда сильнее

Не чувствовал тебя.

И в полунощной дреме,

Во сне иль наяву,

В тревоге иль в истоме —

Но я тебя зову[336].

Хотя упоминание о «дремучем воздухе» прямо связывает это стихотворение с наброском «Когда ты уходишь, и тело лишится души…», с его строкой «Меня обступает мучительный воздух дремучий…», а портретная строка «Вишневый нежный рот» перекликается со строкой «И маленький вишневый рот» из стихотворения «Мне жалко, что теперь зима…», тематически стихотворение «Я наравне с другими…» восходит к куда более раннему стихотворению Мандельштама «Что музыка нежных…» (1909). На новом временно́м витке поэт вновь констатирует безоружность и даже бесполезность слова перед силой эротического влечения. Поэтому адресат его стихотворения предстает не источником «любви» и «радости», а безжалостным «палачом», лишающим свою «жертву» воли и дара слова. Эта тема, как мы помним, была гораздо менее отчетливо, но все же намечена в стихотворении «На розвальнях, уложенных соломой…» (1916), в котором завуалировано описаны взаимоотношения Мандельштама с Мариной Цветаевой.

При этом лирический субъект стихотворения не желает прекращения любовной пытки, а, напротив, «в истоме» молит адресата стихотворения о ее продолжении. Может быть, это и имела в виду не всегда ясно выражавшая свои мысли Гильдебрандт-Арбенина, когда писала в воспоминаниях, что Мандельштам «на все был „согласен“»?

4

Наверное, самым известным среди стихотворений Мандельштама арбенинской серии стало то, в котором любовная тема, как и в некоторых ранних стихотворениях поэта, ясно выявляется только при медленном чтении и/или подключении биографического контекста:

1

В Петербурге мы сойдемся снова,

Словно солнце мы похоронили в нем,

И блаженное, бессмысленное слово

В первый раз произнесем.

В черном бархате советской ночи,

В бархате всемирной пустоты,

Все поют блаженных жен родные очи,

Все цветут бессмертные цветы.

2

Дикой кошкой горбится столица,

На мосту патруль стоит,

Только злой мотор во мгле промчится

И кукушкой прокричит.

Мне не надо пропуска ночного,

Часовых я не боюсь:

За блаженное, бессмысленное слово

Я в ночи советской помолюсь.

3

Слышу легкий театральный шорох

И девическое «ах» —

И бессмертных роз огромный ворох

У Киприды на руках.

У костра мы греемся от скуки,

Может быть века пройдут,

И блаженных жен родные руки

Легкий пепел соберут.

4

Где-то грядки красные партера,

Пышно взбиты шифоньерки лож;

Заводная кукла офицера;

Не для черных душ и низменных святош…

Что ж, гаси, пожалуй, наши свечи

В черном бархате всемирной пустоты,

Все поют блаженных жен крутые плечи,

А ночного солнца не заметишь ты[337].

Прятанье любовной темы, характерное для многих стихотворений раннего Мандельштама, позволило вдове поэта выдвинуть версию, что стихотворение «В Петербурге мы сойдемся снова…» было связано не с Ольгой Гильдебрандт-Арбениной. Судя по всему, в этом заблуждении Надежду Яковлевну по вполне понятным причинам в 1922 году поддержал сам Мандельштам:

…стихи Арбениной начинаются после этого стихотворения. <…> В Москве в <19>22 году, когда Мандельштам собирал «Вторую книгу», он вспомнил стихотворение «В Петербурге мы сойдемся снова…» (цензура его не пропустила), и я спросила его, к кому оно обращено. Он ответил вопросом, не кажется ли мне, что эти стихи обращены не к женщинам, а к мужчинам. Тогда я удивилась: в юности есть только одно блаженное слово – любовь. Меня смущало, что́ Мандельштам назвал «бессмысленным»… Такое определение любви ему не свойственно. Он посмеялся: дурочкам всегда чудится любовь… Тогда же или несколько позже он сказал, что первые строки пришли ему в голову еще в поезде, когда он ехал из Москвы в Петербург. Закончил он стихотворение с первым снегом – оно сначала отлеживалось заброшенное, а потом внезапно вернулось и сразу «стало»… Помимо приведенных мною слов – им могут поверить или усумниться в точности передачи – простой смысловой анализ показывает, что это стихотворение не обращено к женщине[338].

Однако количество мотивных перекличек стихотворения «В Петербурге мы сойдемся снова…» с другими стихотворениями поэта, обращенными к Гильдебрандт-Арбениной (особенно со стихотворением «Чуть мерцает призрачная сцена…»), как представляется, ясно демонстрирует неубедительность этой гипотезы. Более того, сама дата, выставленная под стихотворением в книге «Tristia», – «25 Ноября 1920 г.» – многозначительная. 24 октября 1920 года состоялась первая встреча Мандельштама с Арбениной, так что стихотворение как бы отмечало месяц со дня этой встречи. Между прочим, в автографе из собрания А. Ивича-Бернштейна под стихотворением проставлена еще более выразительная дата – «24 ноября 1920»[339].

Ко всем этим аргументам остается прибавить, что в мемуарах адресата разъясняется важнейшая предметная деталь стихотворения, упомянутая в строках: «Мне не надо пропуска ночного, / Часовых я не боюсь»:

У меня, как у актрисы, был ночной пропуск. Часто, проводив меня и не договорив, М<андельштам> тянул меня обратно с собой. И вот, когда за ним закрывалась решетка и я уходила, он тянул меня за рукав и «дообъяснялся»[340].

Подобно целому ряду других образцов любовной лирики Мандельштама, в частности стихотворению «На розвальнях, уложенных соломой…», стихотворение «В Петербурге мы сойдемся снова…» было бы уместно назвать поэтическим текстом с двойной адресацией. Та, для которой оно писалось, безусловно, воспринимала его как любовное и соответственно расшифровывала, например, строку о ночном пропуске и намек, содержащийся в датировке стихотворения. Более широкому кругу читателей предоставлялась возможность увидеть в «мы» из его начальной строки не лирического субъекта и его возлюбленную, а всех тех людей, которым неуютно жилось «в ночи советской» и «в черном бархате всемирной пустоты». Неслучайно стихотворение «В Петербурге мы сойдемся снова…» пользовалось очень большой популярностью в среде первой русской эмиграции.

Если поверить мемуарам представительницы этой волны эмиграции Ирины Одоевцевой, после обсуждения с ней одного из стихотворений арбенинской серии Мандельштам сокрушенно спросил: «Неужели я так никогда и не буду счастлив в любви? Как вам кажется?»[341]

Но уже 9 марта 1921 года датируется письмо Мандельштама Надежде Хазиной в Киев:

Надюша милая!

Получил вашу записочку. Буду в Киеве через несколько дней. Не унывайте, друг милый. Подумаем, как устроить, чтоб вам не было плохо. До очень скорого свидания, дружок! У меня все готово к отъезду. Только никуда не уезжать и спокойно ждать моего приезда!

Ваш О. Мандельштам[342]

Глава восьмая

Ольга Ваксель (1925)

1

В стихотворениях Мандельштама 1921–1924 годов любовная тема явственно отступила на задний план. Из двадцати двух поэтических текстов, написанных им в этот период, только один – «С розовой пеной усталости у мягких губ…» – можно было бы включить в разряд любовной лирики.

Однако затем в семейной жизни Осипа и Надежды Мандельштамов произошло событие, следствием которого стало создание двух, а в итоге – пяти стихотворений, самым непосредственным образом связанных с темой, вынесенной в заглавие нашей книги.

Сначала приведем длинный фрагмент из воспоминаний Надежды Мандельштам:

В середине января <19>25 года Мандельштам встретил на улице и привел ко мне Ольгу Ваксель, которую знал еще девочкой по Коктебелю и когда-то по просьбе матери навестил в институте. Ольга стала ежедневно приходить к нам, все время жаловалась на мать, отчаянно целовала меня – институтские замашки, думала я, – и из-под моего носа уводила Мандельштама. А он вдруг перестал глядеть на меня, не приближался, не разговаривал ни о чем, кроме текущих дел, сочинял стихи, но мне их не показывал. В начале этой заварухи я растерялась. Избалованная, я не верила своим глазам. Обычная ошибка женщины – ведь вчера еще он минуты не мог обойтись без меня, что же произошло?.. Ольга прилагала все усилия, чтобы я скорее все поняла и встала на дыбы. Она при мне устраивала сцены Мандельштаму, громко рыдала, чего-то требовала, обвиняла его в нерешительности и трусости, настаивала на решении: пора решать – долго ли еще так будет?.. Все это началось почти сразу, Мандельштам был по-настоящему увлечен и ничего вокруг себя не видел. Это было его единственное увлечение за всю нашу совместную жизнь, но я тогда узнала, что такое разрыв. Ольга добивалась разрыва, и жизнь повисла на волоске. В Ольге было много прелести, которую даже я, обиженная, не могла не замечать, – девочка, заблудившаяся в страшном, одичалом городе, красивая, беспомощная, беззащитная… Ее бросил муж, и она с сыном целиком зависела от матери и отчима, который, видимо, тяготился создавшейся ситуацией. Его я никогда не видела, и Ольга про него почти ничего не говорила. Всем заправляла мать, властная и энергичная женщина, и делами дочери занималась тоже она. Она вызывала к себе Мандельштама и являлась к нам для объяснений, при мне уточняя и формулируя требования дочери. Она настаивала, чтобы Мандельштам «спас Ольгу» и для этого немедленно увез ее в Крым: «там она к вам привыкнет, и все будет хорошо»… Это говорилось при мне, и Мандельштам клялся, что сделает все, как требует Ольга. Он ждал большой получки из Госиздата и к весне собирался отправить меня в Крым. Об этом Ольга узнала в первый же свой приход и сказала, что тоже хочет на юг, и я ей тогда предложила ехать вместе. Поэтому однажды, когда мать говорила о «спасении» Ольги, я вмешалась в разговор и сказала, что еду весной в Ялту и предлагаю Ольге ехать со мной. (Мать называла ее Лютиком, простым желтым цветочком.) Вот тут-то мать Ольги огрела меня по всем правилам. Искоса взглянув на меня, она заявила, что я для нее чужой человек, а она разговаривает о своих семейных делах со старым другом – Мандельштамом. Это была холодная петербургская наглость, произнесенная сквозь зубы. Я не представляла себе, что настоящие светские дамы (она была фрейлиной при дворе) так открыто устраивают дела своих дочерей. <…> Я до сих пор не понимаю, почему в ту минуту я не встала и не ушла. Мне и сейчас жаль, что я этого не сделала, хотя именно такой поступок был бы на руку бывшей фрейлине. Я помнила, что я хозяйка, а она сидит у меня за столом и пьет чай. Скандалов я не переносила, но забыть этой минуты не могу и сейчас. Я взглянула на Мандельштама. У него был рассеянный и странный вид, словно он все пропустил мимо ушей, а ведь обычно он остро реагировал на всякую небрежность по отношению ко мне. Когда мать Ольги ушла, я упрекнула его, что он позволяет так обращаться со мной. Реакция была нулевая. Встреча с матерью произошла днем. В тот же вечер пришла Ольга, спросила, как мы «провели время с мамой», рассмеялась и увела Мандельштама. На прощанье она поцеловала меня и почему-то всплакнула…[343]

Свою версию того, как развивались взаимоотношения трех главных участников этой истории на начальном ее этапе, оставила и Ольга Ваксель:

…я снова встретилась с одним поэтом и переводчиком, жившим в доме Макса Волошина в те два лета, когда я там была. Современник Ахматовой и Блока из группы «акмеистов», женившись на прозаической художнице, он почти перестал писать стихи. Он повел меня к своей жене (они жили на Морской); она мне понравилась, и с ними я проводила свои досуги. Она была очень некрасива, туберкулезного вида, с желтыми прямыми волосами и ногами как у таксы. Но она была так умна, так жизнерадостна, у нее было столько вкуса, она так хорошо помогала своему мужу, делая всю черновую работу его переводов. Мы с ней настолько подружились; я – доверчиво и откровенно, она – как старшая, покровительственно и нежно. Иногда я оставалась у них ночевать, причем Осипа отправляли спать в гостиную, а я укладывалась спать с Надюшей в одной постели под пестрым гарусным одеялом. Она оказалась немножко лесбиянкой и пыталась меня совратить на этот путь. Но я еще была одинаково холодна как к мужским, так и к женским ласкам.

Все было бы очень мило, если бы между супругами не появилось тени. Он, еще больше, чем она, начал увлекаться мною. Она ревновала попеременно то меня к нему, то его ко мне. Я, конечно, была всецело на ее стороне, муж ее мне не был нужен ни в какой степени. Я очень уважала его как поэта, но как человек он был довольно слаб и лжив. Вернее, он был поэтом в жизни, но большим неудачником. Мне очень жаль было портить отношения с Надюшей, в это время у меня не было ни одной приятельницы. <…> …я так пригрелась около этой умной и сердечной женщины, но все же Осипу удалось кое в чем ее опередить: он снова начал писать стихи, тайно, потому что они были посвящены мне. Помню, как, провожая меня, он просил меня зайти с ним в «Асторию», где за столиком продиктовал мне их. Они записаны только на обрывке бумаги, да еще… на граммофонную пластинку. Для того, чтобы говорить мне о своей любви, вернее о любви ко мне для себя и о необходимости любви к Надюше для нее, он изыскивал всевозможные способы, чтобы увидеть меня лишний раз. Он так запутался в противоречиях, так отчаянно цеплялся за остатки здравого смысла, что жалко было смотреть. <…>

Для того чтобы иногда видеться со мной, Осип снял комнату в «Англетере», но ему не пришлось часто меня там видеть. Вся эта комедия начала мне сильно надоедать. Для того чтобы выслушивать его стихи и признания, достаточно было и проводов на извозчике с Морской на Таврическую! Я чувствовала себя в дурацком положении, когда он брал с меня клятвы ни о чем не говорить Надюше, но я оставила себе возможность говорить о нем с ней в его присутствии. Она его называла «мормоном» и очень одобрительно относилась к его фантастическим планам поездки втроем в Париж. Осип говорил, что извозчики – добрые гении человечества[344].

Радикально не совпадают в воспоминаниях вдовы Мандельштама и Ольги Ваксель описания развязки этой истории.

Надежда Мандельштам сообщает, что она приняла решение уйти от мужа к художнику Владимиру Татлину, Мандельштам застал ее почти на выходе из квартиры, и предполагаемый уход жены его моментально отрезвил:

Моя записка насчет ухода к Т. была в руках Мандельштама – он прочел ее и бросил в камин. Затем он заставил меня соединить его с Ольгой. Он хотел порвать с ней при мне, чтобы у меня не осталось сомнений, хотя я бы поверила ему без примитивных доказательств. Простился он с Ольгой грубо и резко: я не приду, я остаюсь с Надей, больше мы не увидимся, нет, никогда… И дикая фраза, врезавшаяся мне в память: «Мне не нравится ваше отношение к людям…» Я не знаю, на что были ответом эти слова, но я вырвала у него из рук трубку, услышала плач, но он нажал рычаг, и нас разъединили[345].

Затем Мандельштамы уехали жить в Царское (тогда – Детское) Село, там вместе преодолели кризис, а когда Ольга Ваксель спустя несколько лет попыталась вернуть Мандельштама, тот вновь повел себя «грубо и резко»:

…она снова явилась к нам – мы жили тогда в Царском Селе в Лицее. Она снова плакала, упрекала Мандельштама и звала его с собой. Как и раньше, это происходило при мне. Я сидела в кресле у стола и, когда она неожиданно вошла, отодвинула кресло от стола, так что очутилась сидящей среди комнаты – лицом к двери, в которую она вошла, незваная и негаданная… Это была нелепейшая позиция. Мандельштам, расхаживающий по комнате, при виде Ольги застыл на месте возле моего кресла. Он молча слушал ее слова, и я заметила напряженно-застылое выражение на его лице. Это было то выражение, которое я не раз замечала на Морской в дни нашей драмы или мелодрамы… Оно кольнуло меня, а Ольга, показывая на меня пальцем, спросила: «Что, вы навсегда связались с ней? На что она вам?» Я резко встала, чтобы уйти. Мандельштам положил мне руки на плечи и силой заставил меня опять опуститься в кресло. Он был силен и по-свински злоупотреблял тем, что я «не вытягивала»… Лицо его приняло нормальное выражение, и он холодно и вежливо сказал: «Мое место с Надей». Он протянул руку Ольге и простился с ней. Она вынуждена была уйти и впервые ушла от нас одна…[346]

Ольга Ваксель рассказала совсем другую историю:

Однажды он сказал мне, что имеет сообщить мне нечто важное, и пригласил меня, для того чтобы никто не мешал, в свой «Англетер». На вопрос, почему этого нельзя делать у них, ответил, что это касается только меня и его. Я заранее могла сказать, что это будет, но мне хотелось покончить с этим раз и навсегда. Я ответила, что буду. Он ждал меня в банальнейшем гостиничном номере с горящим камином и накрытым ужином. Я недовольным тоном спросила, к чему вся эта комедия – он умолял меня не портить ему праздника видеть меня наедине. Я сказала о своем намерении больше у них не бывать; он пришел в такой ужас, плакал, становился на колени, уговаривал меня пожалеть его, в сотый раз уверяя, что он не может без меня жить и т. д. Скоро я ушла и больше у них не бывала. Но через пару дней Осип примчался к нам и повторил все это в моей комнате, к возмущению моей мамаши, знавшей его и Надюшу, которую он приводил к маме с визитом. Мне едва удалось уговорить его уйти и успокоиться.

Как они с Надюшей разобрались во всем этом, я не знаю, но после нескольких телефонных звонков с приглашением с ее стороны я ничего о ней не слыхала в течение 3‑х лет, когда, набравшись храбрости, зашла к ней в Детском Селе, куда они переехали, и где я была на съемке[347].

Чья версия событий вызывает большее доверие?

Утверждение Надежды Яковлевны о том, что после ее едва не свершившегося ухода к Татлину Мандельштам твердо и бесповоротно прервал все контакты с Ольгой Ваксель, – неправдиво. В дневнике Павла Лукницкого от 19 апреля 1925 года зафиксирован рассказ Ахматовой о том, как Мандельштам уже из Детского Села отлучался в Ленинград и там тайно встречался с Ваксель, причем узнала об этом Ахматова от жены поэта:

А. А. рассказывает, что на днях Над. Як. Мандельштам исповедовалась перед ней в семейных тайнах… <…> Когда О. Э. ездит из Ц. С. в Петроград – он ездит к О. А. Ваксель, а потому – возвращается такой довольный и в то же время смущенный[348].

Отметим, что та запись на граммофонную пластинку (на самом деле – на фонограф) стихотворения Мандельштама, обращенного к Ольге Ваксель, о которой она упоминает в мемуарах, состоялась в Ленинграде 27 марта 1925 года, то есть уже после переезда четы Мандельштамов в Детское Село[349].

По-видимому, не была правдивой и попытка Надежды Яковлевны представить дело так, будто не она увлеклась Ольгой Ваксель, а Ольга Ваксель ею – «…отчаянно целовала меня – институтские замашки, думала я». Узнав во второй половине 1960‑х годов о существовании мемуаров Ваксель и еще ничего не зная толком об их содержании, вдова поэта 8 февраля 1967 года писала драматургу Александру Гладкову, через которого она пыталась обрести текст мемуаров, хранившихся у сына Ваксель:

Я ничего не имею против варианта, что О. М. мне изменил, мы хотели развестись, но потом остались вместе. Дело же обстоит серьезнее. <…> Несколько слов об этой женщине. Ее звали Ольга Ваксель. <…> Хороша была, как ангел. Ничего подобного в жизни я не видела. Тогда – благородно и приятно. Целыми днями сидела у нас и плакала. Пол был мокрый от слез. У меня всегда с ней были хорошие отношения. Я не ссорилась с «соперницами», а только с мужиком.

Теперь, чего я боюсь. Все началось по моей вине и дикой распущенности того времени. Подробностей говорить не хочу. Я очень боюсь, что это есть в ее дневнике (надо будет это как-то нейтрализовать)[350].

В письме от 17 февраля Надежда Мандельштам прибавила:

Чего бы мне хотелось – это избежать реалий и выключить себя из этой игры. Проклятое легкомыслие и распутство юности – и еще остатки десятых и двадцатых годов…[351]

27 марта Надежда Яковлевна писала подруге Екатерине Лившиц о той части мемуаров Ваксель, которую ей удалось получить через брата поэта, Евгения Эмильевича: «То, чего я боялась, т. е. реальности, нет ни на грош. Просто он стоял на коленях в гостинице… Боялась я совсем другого – нача́ла»[352].

Очевидно, Евгений Эмильевич не показал Надежде Мандельштам того фрагмента воспоминаний Ваксель, где мемуаристка пишет, что жена поэта была «немножко лесбиянкой». Это обстоятельство Надежда Яковлевна, по-видимому, и имела в виду, когда писала Гладкову, что «все началось по моей вине и дикой распущенности того времени». Впрочем, возможно, речь идет о ситуации, о которой Надежда Мандельштам позднее рассказала Раисе Орловой, а та Карлу Профферу:

Рая Орлова вспоминает, как она была ошарашена, когда Н. М. увела ее на кухню и спросила: знает ли она, что такое menage à trois[353]. Рая не знала. Н. М. сказала, что они прожили втроем шесть недель, и это самое стыдное воспоминание в ее жизни[354].

Ольга Ваксель в мемуарах ничего о «браке втроем» не рассказывает. Резонно предположить, что ей не хотелось сообщать читателям еще и эту подробность из своей жизни. Впрочем, кроме признания Надежды Мандельштам, о котором мы знаем со слов Карла Проффера, узнавшего об этом от Раисы Орловой, никаких других свидетельств о том, что в жизни Мандельштама, Надежды Мандельштам и Ольги Ваксель действительно имел место menage à trois, у нас нет.

Серьезные сомнения вызывает достоверность одного из финальных и психологически существенных пассажей мемуаров Ваксель об Осипе и Надежде Мандельштамах: «Как они с Надюшей разобрались во всем этом, я не знаю, но после нескольких телефонных звонков с приглашением с ее стороны…» Вряд ли Надежда Мандельштам в сложившейся ситуации стала бы звонить Ваксель и приглашать ее в свой дом, тем более что супруги почти сразу после выяснения отношений между Мандельштамом и Ваксель отбыли в Детское Село[355]. Напомним о болезненной реакции Надежды Яковлевны на отлучки мужа оттуда в Ленинград в апреле 1925 года и процитируем ее письмо Мандельштаму, отправленное в сентябре 1926 года: «Какая съемка была во дворе дома? Надеюсь, не Фэкс? Если увидишь Фэкс, пожалуйста, закрой глаза. Хорошо?»[356] Под «Фэкс» («Фабрика эксцентрического актера») здесь подразумевается как раз Ольга Ваксель, некоторое время бывшая участницей этого кинообъединения.

Не следует, однако, забывать, что приведенный нами выше фрагмент о Надежде и Осипе Мандельштамах – это лишь крохотный отрывок из весьма обширных воспоминаний Ваксель. Общая установка этих мемуаров – предельная честность, в том числе и в области интимной жизни. В частности, Ваксель пишет о том, как в одиннадцать лет она лишилась девственности, а также педантично перечисляет имена многочисленных любовников, но, правда, не всех. Например, Евгений Мандельштам, одно время числившийся ее женихом, в этот список не попал.

Судя по словесному автопортрету Ваксель из ее мемуаров, она относилась к тому типу красавиц (пользующихся огромным успехом и у мужчин, и у женщин), которые тем не менее не уверены в себе и почти всегда несчастны. О показательной реакции Ольги Ваксель на вполне безобидный вопрос о ее стихах не без удивления вспоминала Ольга Гильдебрандт-Арбенина:

…я встретила ее в вагоне (под Москвой или под Ленинградом, не помню) – с молодым, красивым, но небольшого роста человеком, – они сидели, тесно прижавшись друг к другу, я спросила о стихах ее, она ответила, улыбнувшись, что-то пессимистическое – чуть ли не о смерти[357].

Остается только гадать, какую роль в формировании этого самоощущения Ваксель сыграли ее эгоистичный отец, деспотичная мать и потеря невинности в детском возрасте. «Он почтил меня своим полным вниманием. Я ушла от него с таким ужасом и отвращением к жизни, какого никогда после не переживала», – вспоминала Ваксель об этом надругательстве[358].

В завершение первой главки попробуем сформулировать внятный ответ на поставленный выше вопрос о степени доверия или недоверия, которое вызывают страницы воспоминаний Надежды Мандельштам и Ольги Ваксель, повествующие о драматических событиях января – марта 1925 года. На наш взгляд, в мемуарах Ваксель история ее взаимоотношений с четой Мандельштамов изложена честнее, чем во «Второй книге» вдовы поэта, хотя о некоторых и весьма значимых нюансах взаимоотношений всех троих участников этой истории сознательно умолчала и она.

2

В двух стихотворениях Осипа Мандельштама 1925 года об Ольге Ваксель были использованы те подходы к любовной теме, которые он в полную силу опробовал в стихотворениях, обращенных к Ольге Гильдебрандт-Арбениной. Одно из стихотворений, связанных с Ваксель («Жизнь упала, как зарница…») откровенное и автобиографичное; во втором («Я буду метаться по табору улицы темной…») действие с первых строк переносится в некоторое условное пространство.

Может быть, именно вторичность стихотворения «Я буду метаться по табору улицы темной…» в сравнении с поэтическими текстами из арбенинской серии имели в виду Анна Ахматова и Павел Лукницкий, когда в разговоре, состоявшемся в 1927 году, сошлись на том, что оно – «перепев самого себя»[359]. Сразу же вслед за этим Ахматова сказала Лукницкому, что «любит стихотворение Мандельштама – „За то, что я руки твои не сумел удержать…“», посвященное Гильдебрандт-Арбениной[360].

Отчасти сходно в 1925 году говорил о стихотворении «Я буду метаться по табору улицы темной…» сам его автор, но он при этом считал, что стихотворение «Жизнь упала, как зарница…» непохоже на его более ранние опыты в области любовной лирики. 12 апреля Павел Лукницкий записал в дневнике:

Еще утром, когда я был наедине с О. Э. (а Н. Я. была на веранде, вместе с А. А.), я попросил О. Э. прочесть мне те 2 стихотворения, которые он мне читал в кухне, у себя на квартире в Петербурге.

О. Э. согласился, прочел. Память моя отвратительна, поэтому и теперь строк не запомнил – остался только запах стихотворений.

Но первые строчки записал:

1. «Жизнь упала, как зарница» (то, которое у меня в дневнике обозначено одной строчкой: «Заресничная страна»). <…>

2‑е стихотворение: «Я буду метаться по табору улицы темной»… О. Э. ценит больше 1‑е, за то, что оно – новое (новая линия в его творчестве), а 2‑е считает слабее вообще и кроме того обвиняет его в принадлежности к стихам типа «2‑й книги стихов», т. е. к старым стихам. Написал он их недавно. Я спрашиваю – пишет ли он здесь?

О. Э.: «Ни одного не написал… Вот, когда буду умирать – перед смертью напишу еще одно хорошее стихотворение!..»[361]

Тем не менее стихотворение, которое Мандельштам ценил меньше, – «Я буду метаться по табору улицы темной…» – он два раза опубликовал (в журнале и в авторской книге), а стихотворение, которое ценил больше («Жизнь упала, как зарница…»), не напечатал ни разу. Вероятно, стихотворение «Жизнь упала, как зарница…» казалось поэту слишком биографичным; к тому же оно гораздо сильнее первого должно было задевать самолюбие Надежды Мандельштам.

Приведем текст этого стихотворения:

Жизнь упала, как зарница,

Как в стакан воды ресница,

Изолгавшись на корню,

Никого я не виню…

Хочешь яблока ночного,

Сбитню свежего, крутого,

Хочешь, валенки сниму,

Как пушинку подниму.

Ангел в светлой паутине

В золотой стоит овчине,

Свет фонарного луча

До высокого плеча…

Разве кошка, встрепенувшись,

Черным зайцем обернувшись,

Вдруг простегивает путь,

Исчезая где-нибудь.

Как дрожала губ малина,

Как поила чаем сына,

Говорила наугад,

Ни к чему и невпопад.

Как нечаянно запнулась,

Изолгалась, улыбнулась

Так, что вспыхнули черты

Неуклюжей красоты.

Есть за куколем дворцовым

И за кипенем садовым

Заресничная страна —

Там ты будешь мне жена.

Выбрав валенки сухие

И тулупы золотые,

Взявшись за руки, вдвоем

Той же улицей пойдем

Без оглядки, без помехи

На сияющие вехи —

От зари и до зари

Налитые фонари[362].

Уподобление губ Ольги Ваксель малине в пятой строфе («Как дрожала губ малина») провоцирует внимательного читателя мандельштамовской лирики вспомнить ягодную метафору, использованную поэтом для изображения губ Ольги Гильдебрандт-Арбениной в стихотворении «Я наравне с другими…» («Вишневый нежный рот»). Однако в целом стихотворение «Жизнь упала, как зарница…» и смелее и сдержаннее стихотворения «Я наравне с другими…».

Смелее, потому что лирическая героиня стихотворения «Жизнь упала, как зарница…» сливается с его адресатом до неразличимости, и этот поэтический текст превращается почти в дневник. Например, в пятой его строфе упоминается малолетний сын Ольги Ваксель Арсений («Как поила чаем сына»).

Сдержаннее, потому что в нем мечта о любовных отношениях с адресатом, в отличие от откровенно эротического стихотворения «Я наравне с другими…», переведена из реального в условный, сказочный план.

Описывая реальность, лирический субъект характеризует в первой строфе себя, а в шестой строфе адресата с помощью двух форм одного глагола – «изолгавшись» и «изолгалась». Однако он оказывается способен найти в себе силы (это подчеркивается с помощью строки «Как пушинку подниму»), чтобы вместе с возлюбленной вырваться из паутины лжи. Силой творческого воображения лирический субъект преображает ленинградскую действительность в волшебный, сказочный мир, где возможно чудо, подобно тому, как обыкновенная кошка оборачивается в стихотворении сказочным черным зайцем.

Уже в третьей строфе Ольга Ваксель, подобно Ахматовой в стихотворении «Как черный ангел на снегу…», превращается в ангела «в светлой паутине», до «высокого плеча» которого добивает фонарный свет. «Высокой, стройной, но крепкой девушкой» названа Ольга Ваксель в воспоминаниях Ольги Гильдебрандт-Арбениной[363]. «Хороша была, как ангел», – вольно или невольно вторя стихотворению «Жизнь упала, как зарница…», писала Надежда Мандельштам об Ольге Ваксель Александру Гладкову. Вместе с тем появлению ангела в третьей строфе стихотворения, вероятно, поспособствовал петербургский архитектурный ландшафт. Как давно заметили исследователи, изображая ангела в свете «фонарного луча», Мандельштам мог подразумевать соответствующую скульптуру на фронтоне Исаакиевского собора близ гостиницы «Англетер», где поэт иногда встречался с Ваксель[364].

Далее в стихотворении «Жизнь упала, как зарница…» реальные Таврический дворец и Таврический сад, неподалеку от которых жила Ваксель, превращаются в сказочные «куколь дворцовый» и «кипень садовый»[365]. Напомним на всякий случай, что куколь – это капюшон (в повести Мандельштама «Египетская марка» используется сходная метафора: «Дворцы стояли испуганно-белые, как шелковые куколи»)[366], а кипень – это пена от кипения.

В финале стихотворения упоминаются «налитые фонари», которые, подобно Таврическому дворцу и Таврическому саду, преображаются из реалий окружающего мира в атрибут сказочной утопии. С одной стороны, фонари в нескольких стихотворениях Мандельштама фигурируют как характерная деталь именно петербургской панорамы (ни в одном московском стихотворении фонари не упоминаются):

И фонари, как факелы, горят…

(«От легкой жизни мы сошли с ума…»)[367]

Что делать в городе в июне?

Не зажигают фонарей…

(«Летние стансы»)

Рыбий жир ленинградских речных фонарей…

(«Я вернулся в мой город, знакомый до слез…»)[368]

С другой стороны, в стихотворении «Жизнь упала, как зарница…» фонари предстают сказочными «сияющими вехами», к которым, «выбрав валенки сухие и тулупы золотые», пойдут новоявленные муж и жена.

Стихотворение «Я буду метаться по табору улицы темной…» устроено прямо противоположным образом, чем стихотворение «Жизнь упала, как зарница…»:

Я буду метаться по табору улицы темной

За веткой черемухи в черной рессорной карете,

За капором снега, за вечным за мельничным шумом…

Я только запомнил каштановых прядей осечки,

Придымленных горечью, нет – с муравьиной кислинкой;

От них на губах остается янтарная сухость.

В такие минуты и воздух мне кажется карим,

И кольца зрачков одеваются выпушкой светлой,

И то, что я знаю о яблочной, розовой коже…

Но все же скрипели извозчичьих санок полозья,

В плетенку рогожи глядели колючие звезды,

И били вразрядку копыта по клавишам мерзлым.

И только и свету – что в звездной колючей неправде,

А жизнь проплывет театрального капора пеной;

И некому молвить: «из табора улицы темной»…[369]

Первые строки стихотворения (следование в черной карете за белой веткой черемухи) сразу же превращают всю ситуацию в условную, не реалистическую. Тем большее впечатление производит «физиогномическая конкретность»[370] словесного портрета Ольги Ваксель во второй и третьей строфах. На эту конкретность обратила внимание не только С. В. Полякова, но и Ольга Арбенина, специально отмечавшая точность мандельштамовского эпитета: «Очень похожее выражение „о яблочной коже“. Именно не лепестки роз, а „яблочная кожа“»[371].

Перемещение действия в условное, вымышленное пространство снимает вопрос, который неизбежно возникал бы, если бы мы рассматривали стихотворение Мандельштама через биографическую призму: во второй и третьей строфах идет речь о реальных «памяти» и «знании», или же это «память» и «знание» воображаемые («Я только запомнил каштановых прядей осечки… И то, что я знаю о яблочной, розовой коже»)? Если бы эти «память» и «знание» были реальными, тогда правдивыми оказались бы мемуары Надежды Мандельштам, потому что речь идет об эротической памяти (целование волос) и эротическом познании. Недаром в строке о «розовой коже» адресата появляется мотив яблока, который, как правдоподобно предположила И. З. Сурат, связан с эротическим воспеванием возлюбленной в Песни Песней[372]. Однако если поверить Ольге Ваксель, то нужно будет признать, что она, как и в стихотворении «Жизнь упала, как зарница…», предстает возлюбленной лирического поэта не в реальном мире, а в воображаемом. Можно даже предположить, что ради осуществления такой возможности хотя бы в воображаемом мире оба стихотворения Мандельштама, связанные с Ваксель, и были написаны.

В стихотворении «Жизнь упала, как зарница…» воображаемый, сказочный мир конструируется из преображенных реалий тогдашнего Ленинграда. Ключевые реалии условного мира первых строф стихотворения «Я буду метаться по табору улицы темной…», возможно, взяты из романа Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера», в котором упоминаются цыганский табор (2 раза), карета (24 раза) и мельницы (4 раза).

3

Разумеется, сходный предметный антураж с легкостью отыскивается почти в любом европейском романе XVII – начала ХX века, но ведь в стихотворении «Возможна ли женщине мертвой хвала…», оплакивающем Ольгу Ваксель, Мандельштам уподобил ее не какой-нибудь другой литературной героине, а Миньоне – одному из женских персонажей романа «Годы учения Вильгельма Мейстера».

В конце сентября 1932 года Ваксель вышла замуж за норвежского дипломата Христиана Вистендаля и уехала с ним в Осло. На исходе октября она покончила с собой. Сын Ваксель Арсений Смольевский объяснял причины самоубийства матери так:

Она была окружена вниманием и трогательной заботой родных и друзей Христиана; языкового барьера не было, так как Ольга Александровна хорошо говорила по-французски и по-немецки, да и занятия норвежским у нее шли успешно. Но неожиданно для всех, прожив всего лишь месяц в семье Христиана, 26 октября 1932 года, оставив несколько стихотворений и рисунков, Ольга Александровна застрелилась из револьвера, найденного в ночном столике мужа. Сказались и ностальгия, и глубокая осенняя депрессия, и тяжесть от травли, которые несли ей бесконечные преследования со стороны Арсения Федоровича [первого мужа Ваксель. – О. Л.], усталость от жизни, в которой она безуспешно пыталась найти свое место. И твердое решение жить только до тридцати лет, которое она приняла[373].

Осипу и Надежде Мандельштамам об этом самоубийстве рассказали с запозданием. В ночь с 3 на 4 июня 1935 года, находившийся в воронежской ссылке Мандельштам, воспользовавшись короткой отлучкой жены в Москву, написал памяти Ваксель стихотворение-эпитафию:

Возможна ли женщине мертвой хвала?

Она в отчужденьи и в силе —

Ее чужелюбая власть привела

К насильственной жаркой могиле…

И твердые ласточки круглых бровей

Из гроба ко мне прилетели

Сказать, что они отлежались в своей

Холодной стокгольмской постели.

И прадеда скрипкой гордился твой род,

От шейки ее хорошея,

И ты раскрывала свой аленький рот,

Смеясь, итальянясь, русея…

Я тяжкую память твою берегу,

Дичок, медвежонок, Миньона,

Но мельниц колеса зимуют в снегу,

И стынет рожок почтальона[374].

Это стихотворение в еще большей степени биографично, чем стихотворение «Жизнь упала, как зарница…» и другие поэтические тексты Мандельштама. Объясняется это особенностями жанра пусть и стихотворного, но некролога, требующими хотя бы пунктирного изложения основных этапов жизни почившего человека.

Неудивительно, что стихотворение нуждается прежде всего в реальном, биографическом комментарии. Такой комментарий был дан нашими предшественниками.

Они объяснили, что под «чужелюбой властью» подразумевается замужество Ольги Ваксель[375]; строка о «насильственной жаркой могиле», возможно, намекает на кремацию ее тела[376]; «твердые ласточки круглых бровей» – характерная примета ее внешности[377]; упоминание о «стокгольмской постели» – ошибка информатора Мандельштамов, перепутавшего две скандинавские столицы, а может быть, поэтическая вольность. В строках о скрипке прадеда и ее шейке сверхсжато изложена реальная история скрипки прадеда Ольги Ваксель – скрипача и композитора А. Ф. Львова: став обладателем скрипки работы итальянского мастера Джованни Паоло Маджини, у которой было одно несовершенство – головка работы менее известного мастера, у владельца другой скрипки, с прямо противоположным соотношением частей, Львов выпросил головку работы Маджини[378]. Наконец, «медвежонок» в детстве был любимой игрушкой Ольги Ваксель[379].

Указали исследователи и на два главных подтекста стихотворения «Возможна ли женщине мертвой хвала…» (и стихотворения «Я буду метаться по табору улицы темной…», прибавим мы в скобках). Это, во-первых, роман Гёте «Годы учения Вильгельма Мейстера», из которого взяты не только имя Миньона и «мельниц колеса», но и «рожок почтальона» (наблюдение Л. Г. Пановой)[380]. И это, во-вторых, вокальные циклы Франца Шуберта «Прекрасная мельничиха» и «Зимний путь»[381].

Нам остается добавить несколько соображений к рассуждениям предшественников о том, почему Ольга Ваксель в мандельштамовской поэтической эпитафии была уподоблена именно Миньоне.

Для начала нужно отметить, что это уподобление, скорее всего, возникло в сознании Мандельштама не во время работы в Воронеже над радиопьесой «Молодость Гёте», как полагала Надежда Мандельштам[382], а еще в 1925 году, ведь «карета» и «мельничный шум» упоминаются в стихотворении «Я буду метаться по табору улицы темной…». Отметим, что на роман «Годы учения Вильгельма Мейстера» Мандельштам впервые сослался в 1922 году в статье «Девятнадцатый век»[383].

Кроме того, это уподобление задает еще одну параллель между двумя Ольгами – Гильдебрандт-Арбениной и Ваксель, ведь в воспоминаниях Арбениной рассказано, что она представлялась Мандельштаму «в трех образах», и один из них был «Римские встречи Гёте»[384]. По-видимому, в поэтическом сознании Мандельштама влюбленность в Ваксель рифмовалась с любовью к Гильдебрандт-Арбениной. Мы уже сопоставляли строки «Как дрожала губ малина» о Ваксель и «Вишневый нежный рот» об Арбениной. Теперь обратим внимание на сходство строфы из стихотворения «Мне жалко, что теперь зима…» о Гильдебрандт-Арбениной:

В тебе все дразнит, все поет,

Как итальянская рулада,

И маленький вишневый рот

Сухого просит винограда, —

со следующими строками из стихотворения памяти Ваксель:

И ты раскрывала свой аленький рот,

Смеясь, итальянясь, русея…

Но все-таки чем Ольга Ваксель напоминала Мандельштаму гётевскую Миньону?

Прежде чем пытаться ответить на этот вопрос, нужно указать на еще одно образное соответствие с Миньоной из гётевского романа, которое было важным для Мандельштама. Это дочь арфиста из «Итальянского путешествия» Гёте, на соответствующий эпизод из которого Мандельштам указал в «Молодости Гёте» как на набросок к будущим страницам о Миньоне в «Годах учения Вильгельма Мейстера»:

Девочка лет одиннадцати отчаянно машет краешком красного плаща. Рядом с ней стоит чернобородый мужчина. За плечами у него большой треугольный футляр.

Маленькая дикарка с арфой – Миньона. Южанка, потерявшая свою родину. Воплощение тоски по цветущему югу, но не итальянка. Старик из-под нахмуренных бровей глядел и гордо, и униженно.

– Девочка устала. Господин путешественник, не откажите ее подвезти.

Гёте в мчащейся карете шутит с пугливым зверьком, с<амо>любивой маленькой арфисткой. Он ее дразнит, экзаменует. Она не умеет отличить клена от вяза. Но и девочка не остается в долгу. Между прочим, она объясняет, что арфа – прекрасный барометр. Когда дискантная струна настраивается выше, это всегда к хорошей погоде[385].

В этом эпизоде из «Молодости Гёте» общая ситуация, возраст девочки, разговор о кленах и вязах и реплика об «арфе – прекрасном барометре» взяты из «Итальянского путешествия», а имя девочки и описание ее характера – из «Вильгельма Мейстера».

Логично предположить, что совпадения между мандельштамовским изображением девочки из «Молодости Гёте» и его стихотворением «Возможна ли женщине мертвой хвала…» как раз и спровоцировали поэта назвать Ольгу Ваксель Миньоной.

Главное из совпадений в стихотворении обозначено словом из той же строки, что и «Миньона», – «дичок»; а в изображении Миньоны из «Молодости Гёте» – через характеристики «маленькая дикарка» и «пугливый зверек».

А второе совпадение – это в обоих случаях связанное с Италией указание на утрату более южной родины и необходимость жить в северном крае. В отрывке из «Молодости Гёте» об этом сказано прямо: «Южанка, потерявшая свою родину. Воплощение тоски по цветущему югу, но не итальянка». Кажется, Мандельштам подталкивает здесь читателя к догадке: цыганка. В стихотворении «Возможна ли женщине мертвой хвала…» тема утраты более южной родины сначала возникает во второй строфе («Холодной стокгольмской постели»), а в полную силу разворачивается в сильной позиции финальных строк: «Но мельниц колеса зимуют в снегу, / И стынет рожок почтальона». Что касается цыганских мотивов, то самый отчетливый из них был употреблен в начальной строке обращенного к Ваксель стихотворения 1925 года «Я буду метаться по табору улицы темной…», а в стихотворении «Возможна ли женщине мертвой хвала…» намек на цыганскую тему, возможно, содержит называние его адресата «медвежонком» в той же строке, где она уподобляется «дичку» и «Миньоне». Отметим, что в книге Мандельштама «Стихотворения» (1928) непосредственно перед стихотворением «Я буду метаться по табору улицы темной…» помещено стихотворение того же, 1925 года «Сегодня ночью не солгу…» (1925), в котором дважды появляется «цыганка»[386].

Если допустить, что Ольга Ваксель, как и Ольга Гильдебрандт-Арбенина, делилась с Мандельштамом историями о себе (ведь откуда-то же он должен был узнать о скрипке ее прадеда), и в частности о своем детстве, то можно будет предположить, что тема дикости адресата стихотворения, холодной и опасной зимы, а также цыганская тема не в последнюю очередь были спровоцированы этими историями. Приведем здесь три из них, расположенные в воспоминаниях Ваксель на соседних страницах:

Сестра моей няньки вздумала меня дразнить: она говорила, что Соня скоро от меня уйдет, что она будет жить у другой, хорошей девочки. Я схватила со стола ножницы и бросила в руку моей обидчицы. Ножницы застряли, когда их вынули, пошла кровь, девушка плакала от боли, меня сгребли и увели домой. Дома я ревела, пришлось рассказать маме; меня перестали пускать. <…>

С Приоратом у меня связано представление о замерзших по дороге в школу детях – история, не знаю, с какой целью рассказанная при мне взрослыми, но произведшая сильное впечатление. Одним из ужасов детства был страх, внушаемый цыганами. Когда вблизи нашего дома появлялись смуглые гадалки с кольцами в ушах, с раскачивающейся походкой, в пестрых тряпках, у меня немели ноги от страха, я пряталась куда попало и долго потом мне снились сцены похищения детей[387].

Еще более осторожно предположим, что зачин приведенного нами фрагмента из «Молодости Гёте» («Девочка лет одиннадцати…») тоже мог быть связан с Ольгой Ваксель, точнее говоря, с ее рассказом о том страшном событии, которое с ней произошло в одиннадцать лет. В оригинале у Гёте тоже «девочка лет одиннадцати», однако именно эту подробность Мандельштам в «Молодость Гёте» перенес, а другие – нет. Более того, у Гёте в «Итальянском путешествии» девочка-арфистка, в отличие от Миньоны из «Вильгельма Мейстера» и «Молодости Гёте», характеризуется как «благовоспитанное создание» (ein artiges ausgebildetes Geschöpf)[388].

В письме к жене от 4 июня 1935 года Сергей Рудаков привел мнение самого Мандельштама о стихотворении «Возможна ли женщине мертвой хвала…». Поэт назвал его «новой и неожиданной» вещью, как ранее свое стихотворение «Жизнь упала, как зарница…»[389]. Далее Рудаков пишет об этой новой вещи Мандельштама: «Очень интересны к ней варианты, которые, по-моему, живут как 12-строчное стихотворение»[390]. По-видимому, речь шла о варианте, который затем, действительно, получил статус самостоятельного поэтического текста:

На мертвых ресницах Исаакий замерз,

И барские улицы сини —

Шарманщика смерть и медведицы ворс,

И чужие поленья в камине…

Уже выгоняет выжлятник пожар —

Линеек раскидистых стайку,

Несется земля – меблированный шар,

И зеркало корчит всезнайку.

Площадками лестниц – разлад и туман,

Дыханье, дыханье и пенье,

И Шуберта в шубе замерз талисман —

Движенье, движенье, движенье…[391]

Это стихотворение представляет собой монтаж мотивов, развивающих образы более ранних стихотворений Мандельштама об Ольге Ваксель. Так, эпитет «мертвых» перенесен в текст из поэтической эпитафии, вариантом к которому первоначально было стихотворение «На мертвых ресницах Исаакий замерз…». О «ресницах» и «заресничной стране» Мандельштам писал в стихотворении «Жизнь упала, как зарница…». Архитектурная деталь с Исаакиевского собора подразумевалась в этом же стихотворении, где собор выполнял роль наиболее значимого строения возле гостиницы «Англетер» – места редких свиданий Мандельштама с Ольгой Ваксель. «Чужие поленья в камине» – запоминающаяся деталь последнего из этих свиданий (еще раз процитируем фрагмент мемуаров Ваксель: «Он ждал меня в банальнейшем гостиничном номере, с горящим камином и накрытым ужином»). «Меблированный», «зеркало», «площадки лестниц» – это тоже болезненные напоминания об этом свидании. «Медведицы ворс» (медвежья шкура на полу в номере гостиницы)[392] продолжает тему «медвежонка» из стихотворения «Возможна ли женщине мертвой хвала…». Холодная ленинградская зима и март 1925 года как фон для встреч Мандельштама с Ваксель изображаются во всех стихотворениях поэта, обращенных к ней. А Шуберт и строка «Движенье, движенье, движенье» из его знаменитой песни «В путь», как уже многократно отмечалось, тоже очень важны для всех стихотворений Мандельштама, обращенных к Ольге Ваксель. Здесь же они просто выведены из подтекста непосредственно в текст. С Шубертом, как поясняет Надежда Мандельштам, связан и загадочный, на первый взгляд, образ смерти шарманщика: «О. М. как-то говорил, что Шуберт использовал все песни, которые до него исполнялись шарманщиками или под шарманку»[393]. Как известно, «Шарманщик» – это последняя, самая безнадежная часть «Зимнего пути» Шуберта.

Однако завершается серия стихотворений Мандельштама, связанных с Ольгой Ваксель, не этим мрачным стихотворением, а написанным в том же июне 1935 года четверостишием, в котором поэт, с одной стороны, признает ответственность и вину за свою незаконную любовь, а с другой – настаивает на том, что эта любовь очень много ему дала и не прошла для него бесследно:

Римских ночей полновесные слитки,

Юношу Гёте манившее лоно —

Пусть я в ответе, но не в убытке:

Есть многодонная жизнь вне закона[394].

4

В промежутке между 1925 и 1935 годами Мандельштам написал еще одно стихотворение, которое его жена связывала с Ольгой Ваксель (и с собой):

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Все лишь бредни,

шерри-бренди,

Ангел мой.

Там, где эллину сияла

Красота,

Мне из черных дыр зияла

Срамота.

Греки сбондили

Елену

По волнам,

Ну а мне – соленой пеной

По губам.

По губам меня помажет

Пустота,

Строгий кукиш мне покажет

Нищета.

Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли,

Все равно.

Ангел Мэри, пей коктейли,

Дуй вино!

Я скажу тебе с последней

Прямотой:

Все лишь бредни, шерри-бренди,

Ангел мой[395].

Надежда Яковлевна откомментировала это стихотворение так:

«Шерри-бренди»… Написано во время попойки в «Зоомузее». Если грубо раскрыть: Елена – это «нежные европеянки», «ангел Мэри» – я. (Пир во время чумы, а чума ощущалась полным ходом…)[396]

Во «Второй книге» Надежда Мандельштам назвала конкретное имя одной из «европеянок»:

В стихотворении «Все лишь бредни, шерри-бренди, ангел мой» мне, как я думаю (мы об этом никогда не говорили), предоставлена роль ангела Мэри (случайная женщина, легкая утеха!), а Ольга – Елена, которую сбондили греки. Оно написано на людях, когда я весело пила с толпой приятелей кислое кавказское вино, а он расхаживал и бормотал, искоса поглядывая на нас…[397]

Подстановка Ольги Ваксель на место Елены – гипотеза остроумная, но, кажется, неверная, хотя бы потому, что стихотворение датировано 2 марта 1931 года, а Ольгу Ваксель «сбондили» в Осло лишь в конце сентября следующего, 1932 года. Не думаем, что и Мэри стихотворения – это Надежда Мандельштам. По-видимому, Елена и Мэри – не конкретные современницы Мандельштама, а героини поэтических произведений, противопоставленных в стихотворении «Я скажу тебе с последней прямотой…» друг другу.

Эти произведения уже давно определены исследователями. Елена – персонаж гомеровского эпоса и, возможно, «Елены» Еврипида[398]. Изображая, как ее «сбондили» «по волнам», и далее упоминая о «пене», Мандельштам, по справедливым догадкам наших предшественников[399], пародирует собственную раннюю любовную лирику – стихотворения «Silentium», «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…» и «Золотистого меду струя из бутылки текла…», в частности. Дующая вино и коктейли Мэри – это перенесенная в начало 1930‑х годов героиня пушкинского «Пира во время чумы».

Участник той самой «попойки в Зоомузее» Борис Кузин вспоминал, как Мандельштам вдохновенно читал перед собравшимися знаменитую песню Мэри (может быть, на этой же попойке):

Трудно допустить, что имя Пушкина никогда не упоминалось в наших разговорах. Однако я не помню, чтобы О. Э. высказал какое-либо суждение о нем. Но однажды, в связи с каким-то упоминанием «Пира во время чумы», он произнес начало песни Мери, закончив стихами

И сверкали в светлом поле

Серп и быстрая коса.

Ни сам он и никто из присутствовавших уже не мог продолжать разговор о Пушкине. Произнеся эти стихи, О. Э. сдернул какую-то пелену, затуманивавшую их полный блеск и силу. Нельзя словами передать, какими средствами это было достигнуто[400].

В стихотворении «Я скажу тебе с последней прямотой…» образ Мэри (как и Елены) сознательно снижен, в первую очередь с помощью использования двусмысленного, полного обсценных намеков языка стихотворения. К примерам, подробно рассмотренным в статье П. Ф. Успенского, прибавим еще присказку на идиш «ой-вей» (о, горе!), возможно, спрятанную в мандельштамовской строке «Ой ли, так ли, дуй ли, вей ли». Это, впрочем, не лишает стихотворения трагичности. Важнейшей его рифмой нам кажется рифма «пустота – нищета». Неслучайно под каждое из этих слов выделена в стихотворении отдельная строка.

Напомним о том, что страх перед пустотой – одна из главных тем творчества Мандельштама, в том числе и раннего; а также о том, что эта тема возникает в «Пире во время чумы», в трагическом монологе Председателя:

Зачем приходишь ты

Меня тревожить? не могу, не должен

Я за тобой идти: я здесь удержан

Отчаяньем, воспоминаньем страшным,

Сознаньем беззаконья моего,

И ужасом той мертвой пустоты,

Которую в моем дому встречаю —

И новостью сих бешеных веселий,

И благодатным ядом этой чаши,

И ласками (прости меня Господь) —

Погибшего – но милого созданья…

Тень матери не вызовет меня

Отселе…[401]

В стихотворении «Я скажу тебе с последней прямотой…» Мандельштам все-таки «продолжил разговор о Пушкине» и на языке нового времени предложил «ангелу Мэри» аналоги «благодатного яда этой чаши» для спасения от «мертвой пустоты».

Глава девятая

Мария Петровых (1933–1934)

1

Третьего сентября 1933 года в Ленинграде двадцатипятилетняя поэтесса и переводчица Мария Петровых познакомилась с Анной Ахматовой – «пришла к ней сама в Фонтанный дом»[402]. Об этой встрече Ахматова чуть позднее рассказала Лидии Гинзбург, которая внесла в записную книжку такую заметку:

…месяц тому назад к А. А. пришла московская девушка и прочитала, кажется, хорошие стихи. Это оголтелая романтика, какой давно не было, – явно талантливая. Возможно, что все впечатление ритмический дурман, или даже эмоциональный? У Маруси Петровых наружность нежная и истерическая. И немного кривящийся рот[403].

Той же осенью Ахматова привела Петровых к Осипу и Надежде Мандельштамам, в их новую московскую квартиру на улице Фурманова. О последствиях этого знакомства она позднее писала в «Листках из дневника»:

В 1933–34 гг. Осип Эмильевич был бурно, коротко и безответно влюблен в Марию Сергеевну Петровых. Ей посвящено, вернее, к ней обращено стихотворение «Турчанка» (заглавие мое), лучшее, на мой взгляд, любовное стихотворение 20 века («Мастерица виноватых взоров…»). Мария Сергеевна говорит, что было еще одно совершенно волшебное стихотворение о белом цвете. Рукопись, по-видимому, пропала. Несколько строк М<ария> С<ергеевна> знает на память[404].

Возможно, в состав стихотворения о белом цвете входили те несколько мандельштамовских разрозненных строк начала 1934 года, которые запомнились Льву Гумилеву:

Убийца, преступная вишня

Проклятая неженка, ма!

[………………..] дар вышний

Дар нежного счастья сама

Блеск стали меча самурайской

И вся первозданная тьма

Сольются в один самородок

Когда окаянней камней

Пленительный злой подбородок

У маленькой Мэри моей[405].

С белым цветом этот набросок легко связать, если предположить, что в его зачине подразумевается цветущая вишня. В 1937 году Мандельштам напишет любовное стихотворение, в котором «груша да черемуха» тоже предстанут потенциальными убийцами и где будут изображены их белые соцветья:

С цвету ли, с размаха ли – бьет воздушно-целыми

В воздух, убиваемый кистенями белыми[406].

Как известно, цветущая вишня – один из главных символов Японии; вероятно, поэтому в наброске Мандельштама далее упоминается «блеск стали меча самурайской». Завершается набросок называнием англизированной формы имени адресата, отсылающей к «Пиру во время чумы» и, может быть, к пушкинскому стихотворению «Пью за здравие Мэри…».

Эмма Герштейн, бывшая свидетельницей мандельштамовской влюбленности в Марию Петровых, в воспоминаниях выразила сомнение в том, что его чувства остались абсолютно безответными:

Я не совсем этому верю, потому что слышала своими ушами, как за стеной Осип Эмильевич звенящим на последней струне голосом произносил свои вдохновенные речи, и видела своими глазами, как Маруся с пылающими щеками и экстатическим взглядом выходила из его комнаты, небрежно бросив «до свидания» Наде, мне и кому-нибудь третьему, ужинавшему с нами в проходной комнате[407].

Нужно, впрочем, заметить, что это свидетельство трудно считать объективным, ведь в Марию Петровых «бурно, коротко и безответно» был влюблен не только Мандельштам, но и Лев Гумилев, затем на некоторое время ставший спутником Герштейн.

Родная сестра Марии Петровых Екатерина так вспоминала о визитах Мандельштама в их московскую квартиру в Гранатном переулке:

Влюбленность в Марусю была чрезвычайна. Он приходил к нам на Гранатный по 3 раза в день. Прислонялся к двери, открывавшейся вовнутрь, и мы оказывались как бы взаперти. Говорил он, не умолкая, часа по полтора – два. Глаза вдохновенно блестели, голова – запрокинута, говорил обо всем: о стихах, о музыке, живописи. На его фоне возникал Лев Гумилев – восемнадцатилетний юноша, очень сильно картавивший и тоже влюбленный в Марусю. А у нее в это время распадался брак с Петром Алексеевичем Грандицким, и оба «ухажера», и старый (Осипу Эмильевичу было всего 42 года, но выглядел он старцем), и малый, были ей просто в тягость[408].

Дочь Марии Петровых, Арина Головачева, тоже говорит в интервью, что ее мать «воспринимала Мандельштама глубоким стариком и никак не могла отвечать на его влюбленность»[409], и со слов самой Петровых воспроизводит следующий выразительный эпизод:

…мама рассказывала, как однажды они с Осипом Эмильевичем бродили по каким-то переулкам, в основном их встречи были такого рода. Мама говорила: «Обязательно ему хотелось, чтобы я ему сказала „ты“. Я отнекивалась, потому что мне было как-то дико сказать „ты“». Но Осип Эмильевич был очень настойчив. И, устав от уговоров, мама, наконец, сказала: «Ну, „ТЫ“!». Он, потрясенный, отшатнулся и в ужасе воскликнул: «Нет, нет! Не надо! Я не думал, что это может звучать так страшно»[410].

Хотя Петровых, в отличие от Ольги Гильдебрандт-Арбениной и Ольги Ваксель, мемуаров о Мандельштаме не оставила[411], в разговорах своего решительного неприятия его ухаживаний она не скрывала не только от дочери. В частности, Анатолий Найман вспоминал, как Петровых

однажды заметила между прочим: «Он, конечно, небывалый поэт и все такое, но вот верьте, Толя, мне до него…» – и еще три слова, убийственных, неопровержимых, которые может сказать о мужчине только женщина, никогда его не любившая[412].

По устному свидетельству другого собеседника Петровых, эти три слова были: «…дотрону́ться [с ударением на третьем слоге. – О. Л.] было противно».

Процитируем также фрагмент из воспоминаний переводчика Михаила Ландмана:

О его любви, о стихах, обращенных к ней, Мария Сергеевна никогда не заговаривала. Лишь однажды рассказала, что к ней приходил переводчик, которого она редактировала, и что он очень похож на Мандельштама. «Ему это польстило, – рассказывала М. С., – а ведь я говорила лишь о сходстве лица». Знал бы он, что в ее устах это была вовсе не похвала. Мандельштам по многим причинам ей не нравился, ни внешне, ни внутренне: «Мандельштаму, когда я с ним познакомилась, было немногим больше сорока лет, но вид у него был глубокого старика. Я знавала людей старше него двадцатью годами, они были подтянутей, моложавей»[413].

Если Ахматовой решительное неприятие Мандельштама в роли гипотетического возлюбленного не только ценить, но и любить его стихи не мешало, Мария Петровых и к ним относилась весьма сдержанно. В поздней дневниковой записи Петровых не без удивления признавалась: «Меня поражает и восхищает поэзия Мандельштама, но почему-то никогда не была она „кровно моей“»[414].

2

Свое и Льва Гумилева неудачное ухаживание за Марией Петровых Мандельштам уподоблял давнему соперничеству с Николаем Гумилевым за благосклонность Ольги Гильдебрандт-Арбениной:

– Как это интересно! У меня было такое же с Колей, – восклицал Осип Эмильевич. У него кружилась голова от разбуженных Левой воспоминаний о Николае Степановиче, когда в голодную зиму они оба домогались в Петрограде любви Ольги Николаевны Арбениной…[415]

И это мандельштамовское сравнение, и комментарий к нему Эммы Герштейн неправомерны, поскольку Николаю Гумилеву до 1 января 1921 года «домогаться» любви Ольги Гильдебрандт-Арбениной, как мы помним, было незачем.

Тем не менее Мандельштам не только задним числом скорректировал свои и Николая Гумилева взаимоотношения с Арбениной, но и собственную неудачу с Марией Петровых в шуточном эротическом сонете, написанном в начале 1934 года, представил как великодушную жертву ради юного соперника:

Мне вспомнился старинный апокриф:

Марию лев преследовал в пустыне

По той святой, по той простой причине,

Что был Иосиф долготерпелив.

Сей патриарх, немного почудив,

Марииной доверился гордыне —

Затем, что ей людей не надо ныне,

А лев – дитя – небесной манной жив.

А между тем Мария так нежна,

Ее любовь так, боже мой, блажна,

Ее пустыня так бедна песками,

Что с рыжими смешались волосками

Янтарные, а кожа – мягче льна —

Кривыми оцарапана когтями[416].

Эмма Герштейн прокомментировала этот сонет следующим образом:

Мандельштам, по своему обыкновению, переворачивает подлинные факты, происходившие рядом в житейской обстановке, поворачивает их так, что создается новый сюжет, принадлежавший уже только автору. Лева нескромно жаловался: «Я уходил от нее весь исцарапанный» (что говорило о ее недоступности), Мандельштам же, наоборот, изображал ее как жертву льва, победившего в этой схватке. Это очень характерно для Мандельштама, для его поэтической манеры, сказавшейся даже в таком примитивном сюжете[417].

13–14 февраля этого же 1934 года датируется еще одно стихотворение Мандельштама, связанное с Марией Петровых, – то самое, которое Ахматова назвала лучшим любовным стихотворением ХХ столетия. В нем поэт тоже радикально переформатировал действительность и, как в большинстве других своих любовных стихотворений, обратился к адресату на ты:

Мастерица виноватых взоров,

Маленьких держательница плеч,

Усмирен мужской опасный норов,

Не звучит утопленница-речь.

Ходят рыбы, рдея плавниками,

Раздувая жабры. На, возьми,

Их, бесшумно охающих ртами,

Полухлебом плоти накорми!

Мы не рыбы красно-золотые,

Наш обычай сестринский таков:

В теплом теле ребрышки худые

И напрасный влажный блеск зрачков.

Маком бровки мечен путь опасный…

Что же мне, как янычару, люб

Этот крошечный, летуче-красный,

Этот жалкий полумесяц губ…

Не серчай, турчанка дорогая,

Я с тобой в глухой мешок зашьюсь;

Твои речи темные глотая,

За тебя кривой воды напьюсь.

Ты, Мария, – гибнущим подмога.

Надо смерть предупредить, уснуть.

Я стою у твердого порога.

Уходи. Уйди. Еще побудь[418].

Рискнем высказать не слишком обоснованное предположение, что поводом для начала работы над этим стихотворением могло стать рассматривание фотографии. В феврале 1934 года, после десятого числа[419], в квартире Мандельштамов было сделано два групповых снимка. Один из них запечатлел братьев Осипа и Александра Мандельштамов, их отца Эмиля Вениаминовича, жену Осипа Надежду Яковлевну, Анну Ахматову и Марию Петровых. Единственная среди присутствующих на фотографии, Петровых, снимаясь, отвела взгляд вбок от объектива (Надежда Яковлевна на этой фотографии смотрит вниз, но не в сторону). Из-за этого создается впечатление, что Петровых избегает смотреть в глаза фотографу и, соответственно, тем, кто рассматривает снимок. Нежелание смотреть прямо в глаза, как известно, считается одним из признаков вины, ощущение которой человек стремится скрыть от окружающих. Может быть, поэтому стихотворение Мандельштама и начинает строка о мастерице «виноватых взоров»?

Но почему «взоры» лирической героини в начальной строке определены как «виноватые»? Простое объяснение – потому что Марии Петровых в феврале 1934 года невольно приходилось разрываться даже не между тремя, а между четырьмя мужчинами. Кроме Петра Грандицкого, с которым она разводилась, Мандельштама и Льва Гумилева, в ее жизнь тогда уже входил филолог Виталий Головачев. Более сложное объяснение появления в начальной строке стихотворения Мандельштама эпитета «виноватых» предложил, обсуждая с нами эту строку, К. Ю. Рогов. Он полагает, что Петровых могла испытывать чувство вины из‑за невозможности даже намека на близость с великим поэтом, внимание которого тем не менее ощущалось как событие. Следует, впрочем, сразу же обратить внимание на самое первое слово стихотворения – «мастерица». Оно ясно указывает, что чувство вины перед лирическим субъектом, выражаемое во «взорах», расчетливо отмеривается героиней и используется ею для укрощения «мужского опасного норова».

Ключ ко всему стихотворению «Мастерица виноватых взоров…», как представляется, дает сопоставление двух обращений к адресату, использованных, симметрично, в первой строке предпоследней и в первой строке последней строф – «турчанка» и «Мария». Поэтому замена в одном из вариантов строки «Ты, Мария, гибнущим подмога» на «Наша нежность – гибнущим подмога»[420], к которой Мандельштам прибегнул, чтобы деликатно не называть имени адресата, превращает стихотворение в очередной мандельштамовский поэтический текст «с отброшенным ключом» (по формуле М. Л. Гаспарова).

Когда мы читаем стихотворение «Мастерица виноватых взоров…» как обращенное к «турчанке», оно предстает изощренной вариацией лобового стихотворения «Я наравне с другими…», чьим адресатом была Ольга Гильдебрандт-Арбенина. Недаром соперничество с Гумилевым-сыном из‑за Петровых сам Мандельштам уподоблял своему соперничеству с Гумилевым-отцом из‑за Арбениной.

И в том и в другом стихотворении слабая женщина, пользуясь своей хрупкостью и плотской привлекательностью, становится властителем сильного мужчины (в стихотворении «Мастерица виноватых взоров…» – «янычара») и даже его палачом. Как показал в давней работе о стихотворении, обращенном к Марии Петровых, Ю. И. Левин, с женщиной в нем оказываются связаны переплетающиеся друг с другом мотивы хрупкости, коварства, чувственности, востока, алого цвета и влаги. По точному наблюдению С. В. Поляковой, само появление рыб во второй строфе – это метафора апофеоза плотской страсти[421] – прием, характерный, например, для древних восточных сказок с их запретом на прямое изображение чувственных сцен.

К уже предложенным исследователями подтекстам для едва ли не самых загадочных строк стихотворения:

Я с тобой в глухой мешок зашьюсь;

Твои речи темные глотая,

За тебя кривой воды напьюсь… —

мы бы предложили добавить еще один, из «Страшной мести» Гоголя (с явным ориентальным оттенком):

«Он убежал, проклятый антихрист! Ты слышала, Катерина, он убежал?» сказал пан Данило, приступая к жене своей. Очи метали огонь; сабля, звеня, тряслась при боку его. Помертвела жена.

«Его выпустил кто-нибудь, мой любый муж?» проговорила она, дрожа.

«Выпустил, правда твоя; но выпустил чорт. Погляди, вместо него бревно заковано в железо. Сделал же бог так, что чорт не боится козачьих лап! Если бы только думу об этом держал в голове хоть один из моих козаков, и я бы узнал… я бы и казни ему не нашел!»

«А если бы я?..» невольно вымолвила Катерина и испугавшись остановилась.

«Если бы ты вздумала, тогда бы ты не жена мне была. Я бы тебя зашил тогда в мешок и утопил бы на самой середине Днепра!..»[422]

Напомним, что колдун изображается в «Страшной мести» «в чудной чалме своей»[423].

Важнейшей для стихотворения «Мастерица виноватых взоров…» стала тема бессилия и ненужности слов перед силой эротического желания, заявленная еще в раннем мандельштамовском стихотворении «Что музыка нежных моих славословий…» и продолженная в стихотворении «Я наравне с другими…»: «Не утоляет слово / Мне пересохших уст»; сравните в стихотворении «Мастерица виноватых взоров…» и тоже с подразумеваемой оппозицией сухость/влажность: «Не звучит утопленница-речь».

Покоренный силой чувственного желания, лирический субъект стихотворения «Мастерица виноватых взоров…», попытавшийся было избавиться от власти адресата и почти вставший на твердый путь освобождения («Я стою у твердого порога. / Уходи. Уйди…», в последний момент не выдерживает и молит возлюбленную остаться – «Еще побудь» (сравните в стихотворении «Я наравне с другими…»: «Вернись ко мне скорее, / Мне страшно без тебя»).

Обратим внимание на то, что перекликаются даже детали портрета адресата арбенинской серии Мандельштама и стихотворения «Мастерица виноватых взоров…»: «И маленький вишневый рот» – «Этот крошечный, летуче-красный, / Этот жалкий полумесяц губ».

Однако если мы прочитаем стихотворение «Мастерица виноватых взоров…» как обращенное к «Марии» и будем учитывать неизбежные коннотации, связанные с этим именем, только что рассмотренные нами образы будут восприняты совершенно иначе. Еще раз вспомним знаменитое мандельштамовское определение: «Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку».

Во второй строфе стихотворения тогда правомерно будет увидеть не развернутую сексуальную метафору, а иносказательное изображение молчания (от «нем как рыба»), сменяющееся в третьей строфе призывом к говорению («Мы не рыбы…»). Это изображение во второй строфе совмещает сразу несколько важнейших христианских мотивов – причастия («Полухлебом плоти накорми»); рыбы как устойчивой эмблемы Христа; и тех же рыб, но в сочетании с хлебом, провоцирующих вспомнить евангельский эпизод кормления собравшихся слушать Христа толп пятью хлебами и двумя рыбами.

«Летуче-красный», «жалкий полумесяц губ» героини (финал четвертой строфы), который при восприятии адресата как турчанки, безусловно, намекает на «полумесяц» – символ ислама, при восприятии адресата как Марии превращает этот же полумесяц в одну из эмблем Красного Креста, а адресата – едва ли не в сестру милосердия (наблюдение К. Елисеева)[424]. И совсем по-другому тогда начинает звучать строка «Наш обычай сестринский таков» из третьей строфы.

В качестве вывода к этому короткому разбору отметим, что важнейшая характеристика лирической героини – «Ты <…> – гибнущим подмога» – при подстановке на место адресата «турчанки» и «Марии» воспринимается радикально по-разному. Ты, турчанка, помогаешь гибнуть (то есть – ты палач, как в стихотворении «Я наравне с другими…») vs. ты, Мария, подобно Богоматери, помогаешь гибнущим, спасаешь гибнущих. Можно даже предположить, что Мандельштам, работая над стихотворением «Мастерица виноватых взоров…», вспомнил знаменитое апокрифическое «Хождение Богородицы по мукам»:

Богородица после молитвы на Елеонской горе в сопровождении архангела Михаила проходит места, где мучатся грешники: огненные реки, огненные столы, виселицы и т. п. – Она видит страдания лиц, не признававших Господа, нарушавших клятву или заповеди, ростовщиков и т. д. Пораженная мучениями, Богородица обращается к Господу с мольбой об облегчении участи грешников[425].

По-видимому, обе эти интерпретации в равной степени точно характеризуют героиню стихотворения, какой ее воспринимает лирический субъект.

Приведем замечательное наблюдение М. В. Безродного:

«Мастерица виноватых взоров, Маленьких держательница плеч». Боковое зрение выхватило из полуподвального окошка силуэты швеи и манекена – и склеило их. Или так: образ заплечного мастера, вытесненный в подтекст, проступил сквозь образ жертвы, «мастерицы – плеч». По-настоящему важна – эта рамка, а все прочее – «стихотворческие втычки» (Николев), «упаковочный материал» (Щерба)[426].

С выводами из этого наблюдения мы согласимся лишь отчасти: да, возлюбленная в стихотворении «Мастерица виноватых взоров…» – заплечных дел мастер, палач; и вместе с тем она – не «жертва», а, напротив, спасительница Мария.

Душевный облик спасительницы Марии Петровых с неброской отсылкой к стихотворению «Мастерица виноватых взоров…» был зафиксирован Ахматовой в записной книжке 1963 года:

Вчера была Маруся. Как всегда чу́дная, умная и добрая. Я никогда не устану любоваться ею. <К>ак она сохранила себя – откуда эта сила в [этом] таком хрупком теле[427].

В свете сказанного можно по-новому взглянуть на смысловую функцию такого уже давно отмеченного исследователями подтекста стихотворения «Мастерица виноватых взоров…», как поэма Пушкина «Бахчисарайский фонтан». Там две женщины, Зарема и Мария, воплощают два культурных и религиозных полюса восприятия окружающего мира; противоречие между этими полюсами снимается, когда Зарема входит в положение Марии и оказывает ей помощь. Адресат стихотворения «Мастерица виноватых взоров…» совмещает в себе Марию и Зарему, которые двумя разными способами (кротость или утоление эротического желания) укрощают «мужской опасный норов» «янычара»/Гирея.

3

Стихотворение «Мастерица виноватых взоров…» было написано примерно через три месяца после самого известного на сегодняшний день поэтического текста Мандельштама, датируемого ноябрем 1933 года:

Мы живем, под собою не чуя страны,

Наши речи за десять шагов не слышны,

А где хватит на полразговорца,

Там припомнят кремлевского горца.

Его толстые пальцы, как черви, жирны,

И слова, как пудовые гири, верны,

Тараканьи смеются глазища

И сияют его голенища.

А вокруг него сброд тонкошеих вождей,

Он играет услугами полулюдей.

Кто свистит, кто мяучит, кто хнычет,

Он один лишь бабачит и тычет,

Как подкову, дарит за указом указ:

Кому в пах, кому в лоб, кому в бровь, кому в глаз.

Что ни казнь у него – то малина,

И широкая грудь осетина[428].

Легко заметить, что в стихотворениях Мандельштама о диктаторе и о женщине, в которую он был влюблен, обнаруживается целый ряд перекликающихся мотивов. Это мотивы востока, казни, алого цвета (в стихотворении «Мы живем, под собою не чуя страны…» – «Что ни казнь у него – то малина») и, наконец, незвучащей речи («Наши речи за десять шагов не слышны» – «Не звучит утопленница-речь»). Объясняется это обилие перекличек просто. Адресат стихотворения «Мастерица виноватых взоров…» в одной из своих ипостасей, подобно диктатору, уподобляется палачу, лишающему жертву дара речи.

Более интересный и сложный вопрос: разделял ли Мандельштам со своими даже лучшими современниками экстатическое и почти эротическое чувство по отношению к Сталину? На этот вопрос, как нам кажется, нужно давать ответ, учитывая умонастроения Мандельштама разных лет. В ноябре 1933 года изображение Сталина вышло у Мандельштама отвратительно отталкивающим. В нескольких стихотворениях 1937 года полюс сменится на противоположный, а в последних дошедших до нас мандельштамовских поэтических текстах, как мы еще увидим, хвалы возлюбленной будут перемежаться с восторгами перед вождем.

4

Напрямую со стихотворением «Мы живем, под собою не чуя страны…» связан еще один поэтический текст Мандельштама 1934 года:

Твоим узким плечам под бичами краснеть,

Под бичами краснеть, на морозе гореть.

Твоим детским рукам утюги поднимать,

Утюги поднимать да веревки вязать.

Твоим нежным ногам по стеклу босиком,

По стеклу босиком да кровавым песком…

Ну а мне за тебя черной свечкой гореть,

Черной свечкой гореть да молиться не сметь[429].

Надежда Мандельштам полагала, что это стихотворение могло быть обращено не к Петровых, а к ней, и мотивировала свою гипотезу следующим образом:

Стихи эти написаны двустишьями, как и «Кама», где я упоминаюсь прямо: «И со мною жена…» Стихи, обращенные ко мне, часто портретны («Щелкунчик», «Европа», «Черепаха». В этих стихах портретности нет: узкие плечи, нежные ноги, детские руки – могут быть обо мне (см. письма, «Европу»), но могут быть и о ком угодно («маленькие плечи» в стихах Петровых). «Веревки вязать» – несомненно, мое занятие – см. «Мы с тобой на кухне посидим…», утюги тоже – вечно огорчалась, что приходится много гладить. (О веревках – это увязыванье корзин – особенно во время поездки в Чердынь и обратно. На пути в Чердынь мне еще помогали конвоиры, но на обратном, когда О. М. был еще болен и [была] куча пересадок, – это все досталось мне.)[430]

Однако две финальные строки стихотворения абсолютно лишают эту версию правдоподобности. С чего бы это поэту «не сметь» «молиться» за свою жену?

Нам в данном случае кажется совершенно оправданной точка зрения Эммы Герштейн, полагавшей, что стихотворение «Твоим узким плечам под бичами краснеть…» обращено к Петровых. 19 мая 1934 года, во время следственного допроса, учиненного из‑за написания поэтом стихотворения «Мы живем, под собою не чуя страны…», он сообщил:

В дополнении к предыдущим показаниям должен добавить, что в числе лиц, которым я читал названное выше контрреволюционное стихотворение, принадлежит и молодая поэтесса Мария Сергеевна Петровых. Петровых записала это [произв<едение>] стихотворение с голоса, обещая, правда, впоследствии уничтожить[431].

Очевидно, что Мандельштам в строках «Твоим узким плечам под бичами краснеть…» написал о вероятных последствиях этого своего поступка, а в финале стихотворения даже определил собственную роль в той судьбе, которая, скорее всего, ожидает адресата. И. З. Сурат справедливо писала о смене роли адресата этого стихотворения в сравнении со стихотворением «Мастерица виноватых взоров…» Из потенциального палача она превратилась в потенциальную жертву. А христианские мотивы из подтекста переместились в текст стихотворения[432].

Отметим, что упоминание в фольклоризированном стихотворении Мандельштама о «нежных ногах» Марии Петровых (которую почти все друзья называли Марусей), может быть отсылает читателя к народной песне о Марусеньке, мывшей «белые ноги».

В итоге Петровых арестована не была. В 1936 году она вышла замуж за Виталия Головачева. Эмма Герштейн свидетельствовала: Мандельштам, отказавшись в 1934 году от ухаживания за Петровых,

повел себя (я уверена, что он был искренен) как ее друг. Это выразилось в том, что он обратился ко мне с просьбой уговорить моего отца похлопотать о прописке опального Виталия Головачева в Москве[433].

Глава десятая

Наталья Штемпель (1936–1937)

1

Наталья Евгеньевна Штемпель впервые пришла в воронежскую квартиру Мандельштамов на улице Энгельса в начале сентября 1936 года. В жизни Осипа Эмильевича и Надежды Яковлевны это был очень трудный период. Если приезд известного, пусть и ссыльного поэта в Воронеж в конце июня 1934 года был встречен местным партийным и писательским начальством благосклонно, причем из Москвы эту доброжелательность не только поддерживали, но и инициировали, к концу лета 1936 года положение дел кардинально переменилось. Во второй половине августа в Москве состоялся судебный процесс над Г. Зиновьевым и Л. Каменевым, и грозное эхо от него прокатилось по всей стране.

11 сентября прошло общее собрание членов воронежского отделения Союза советских писателей, на котором о поэте высказался тогдашний секретарь партгруппы Воронежского Союза советских писателей С. Стойчев: «Мандельштам показал, что он ничему не научился, что он кем был, тем и остался»[434]. 16 сентября в воронежской газете «Коммуна» была напечатана статья И. Черейского, где Мандельштам был назван среди «чуждых» воронежской писательской организации литераторов.

Вдобавок в начале июля 1936 года покинул Воронеж и вернулся в Ленинград молодой филолог Сергей Рудаков, у которого истек срок ссылки. Несмотря на трудный и заносчивый характер, он долгое время оставался главным собеседником и лучшим другом Мандельштамов в Воронеже.

Наталья Штемпель познакомилась с Сергеем Рудаковым в начале февраля 1936 года. 21 февраля Рудаков писал о Штемпель оставшейся в Ленинграде жене:

Она немного странная – какая-то внутренне невзрослая, может быть внешний характер определяется стеснительностью, которая заложена в физической особенности – она хромая[435].

Хромота на всю жизнь осталась у Штемпель из‑за перенесенной в детстве тяжелой болезни.

Со Штемпель Рудаков в итоге сдружился настолько, что его жена даже начала безосновательно ревновать мужа к новой знакомой. 10 марта Рудаков вынужден был оправдываться в очередном письме к жене:

…ты на расстоянии создала себе обиду, и я не в силах разуверить, если ты не слушаешь. Если тебе мои письма сделали больно – это не нарочно, это больше ты сама их так осветила. Не могу поверить, что за это ты сознательно будешь меня мучить[436].

В свою очередь, Рудаков, очевидно, был из тех людей, которые ревнуют друзей и между собой их никогда не знакомят. О прощании с ним Штемпель вспоминала так:

Он уехал и взял с меня слово, что я не пойду к Мандельштамам. До сих пор мне это непонятно. Дала я ему слово или нет, не помню, но к Мандельштамам решила идти[437].

Знакомство с ними, как вспоминала сама Штемпель, началось с конфуза:

Осип Эмильевич спросил меня, знаю ли я наизусть какие-нибудь его стихи. Я ответила утвердительно. «Прочитайте, пожалуйста, я так давно не слышал своих стихов», – сказал он с грустью и сразу стал серьезным. Не знаю, почему, я прочитала из «Камня»: «Я потеряла нежную камею, не знаю где, на берегу Невы…». Боже мой, что началось! Осип Эмильевич негодовал. Он весь был воплощение гнева. Меня поразила такая бурная реакция, такая неожиданная перемена настроения. Я растерялась. Единственное, что мне запомнилось из этого крика: «Вы прочитали самое плохое мое стихотворение!» Сквозь слезы я сказала в свое оправдание: «Не виновата же я, что вы его написали». Это как-то сразу его успокоило, мне даже показалось, что он пожалел о своей вспышке. Тут вмешалась Надежда Яковлевна и сказала: «Ося, не смей обижать Наташу». Она усадила меня на свою кровать, стала гладить, как маленькую, по голове и подарила альбом французских импрессионистов[438].

В дальнейшем Наталья Штемпель никогда не разделяла для себя Осипа и Надежду Мандельштамов. Она преданно любила их обоих и после смерти поэта продолжала дружить с его женой до самых последних дней Надежды Яковлевны.

Отношение Мандельштама к Наталье Штемпель, которое формировалось на фоне его постоянного общения с любимой и любящей женой, не было столь ровным.

В начале супруги на правах старших друзей вместе опекали и баловали Штемпель (характерный жест Надежды Яковлевны: «стала гладить, как маленькую, по голове»), а она, по мере возможности, старалась облегчить их трудный воронежский быт.

В какой-то момент для Мандельштама любовь к жене, вероятно, начала подсвечиваться новым чувством – к Штемпель. Это, как представляется, отразилось уже в мандельштамовском стихотворении, датированном 2 января 1937 года:

Твой зрачок в небесной корке,

Обращенный вдаль и ниц,

Защищают оговорки

Слабых, чующих ресниц.

Будет он, обожествленный,

Долго жить в родной стране,

Омут ока удивленный, —

Кинь его вдогонку мне!

Он глядит уже охотно

В мимолетные века —

Светлый, радужный, бесплотный,

Умоляющий пока[439].

Во «Второй книге» Надежда Мандельштам вспоминала: «Записав стихотворение „Твой зрачок в небесной корке“, он удивленно сказал, что только Баратынский и он писали стихи женам»[440]. Однако в одном из списков этого стихотворения седьмая его строка записана по-другому: «Серый, искренне-зеленый»[441]. Но ведь у Надежды Мандельштам глаза были другого цвета. Об этом вспоминают Семен Липкин: «Надежда Яковлевна никогда не принимала участия в наших беседах – сидела над книгой в углу, изредка вскидывая на нас свои ярко-синие, печально-насмешливые глаза»[442]; Эмма Герштейн: «…жена сидела молча и окидывала обедающих коротким и тайно лукавым взглядом косо поставленных голубых глаз»[443]; и Наталья Штемпель: «До сих пор вижу ее большие ясные серо-голубые глаза»[444]. А вот у самой Штемпель были как раз «русалочьи зеленоватые глаза» (по воспоминаниям ее подруги Марии Ярцевой, более обширный фрагмент из которых мы приведем чуть ниже). Не из‑за этого ли разоблачительного несоответствия Мандельштам в итоге изменил седьмую строку своего стихотворения?

Можно вспомнить и мандельштамовское стихотворение, датированное 27 марта 1937 года:

О, как же я хочу,

Нечуемый никем,

Лететь вослед лучу,

Где нет меня совсем.

А ты в кругу лучись —

Другого счастья нет —

И у звезды учись

Тому, что значит свет.

А я тебе хочу

Сказать, что я шепчу,

Что шепотом лучу

Тебя, дитя, вручу[445].

В семейном быту Мандельштамов это стихотворение называлось «Звездочка», и о нем поэт 7 мая 1937 года писал жене из Воронежа в Москву: «А твоя звездочка – чу-чу – очень как хороша. Все больше»[446]. Нет ничего удивительного в том, что поэт использовал в стихотворении для обращения к жене слово «дитя». Со слов «Надик, дитя мое родненькое!» начинается его письмо от 7 мая[447].

Нужно тем не менее отметить, что 4 мая 1937 года датирован тот обращенный к Наталье Штемпель диптих, который сам Мандельштам в разговоре с ней определил как «любовную лирику», а главное, что еще в двух майских стихотворениях поэта, связанных с Натальей Штемпель, возникает мотив «звезды».

В первом из них, написанном 2 мая 1937 года, лирический субъект берет на себя функцию матери героини, заботящейся о том, чтобы дочь слишком поспешно не выходила замуж:

Клейкой клятвой липнут почки,

Вот звезда скатилась —

Это мать сказала дочке,

Чтоб не торопилась.

– Подожди, – шепнула внятно

Неба половина,

И ответил шелест скатный:

– Мне бы только сына…

Стану я совсем другою

Жизнью величаться.

Будет зыбка под ногою

Легкою качаться.

Будет муж, прямой и дикий,

Кротким и послушным,

Без него, как в черной книге,

Страшно в мире душном…

Подмигнув, на полуслове

Запнулась зарница.

Старший брат нахмурил брови.

Жалится сестрица.

Ветер бархатный, крыластый

Дует в дудку тоже,

– Чтобы мальчик был лобастый,

На двоих похожий.

Спросит гром своих знакомых:

– Вы, грома, видали,

Чтобы липу до черемух

Замуж выдавали?

Да из свежих одиночеств

Леса – крики пташьи:

Свахи-птицы свищут почесть

Льстивую Наташе.

И к губам такие липнут

Клятвы, что, по чести,

В конском топоте погибнуть

Мчатся очи вместе.

Все ее торопят часто:

– Ясная Наташа,

Выходи, за наше счастье,

За здоровье наше![448]

Стихотворение, действительно, связано с предполагавшимся и впоследствии состоявшимся замужеством Натальи Штемпель. В письме к жене, датированном тем же днем, что и стихотворение, Мандельштам откомментировал его так:

Для общезначимости пришлось приписать Наташе старшего брата и сестру, а также постулировать характер будущего мужа. Но то, что я ее уговариваю выйти замуж, – это вполне реально[449].

В июне 1984 года Штемпель выразительно прокомментировала этот фрагмент письма в разговоре с В. Н. Гыдовым: «„Да ничего он не уговаривал!“ На вопрос: это он для жены писал? – ответила, засмеявшись: „Да, для Надежды Яковлевны“»[450].

Через день, 4 мая, Мандельштам написал еще одно стихотворение, связанное с Натальей Штемпель, в котором возникает мотив «звезд»:

На меня нацелилась груша да черемуха —

Силою рассыпчатой бьет в меня без промаха.

Кисти вместе с звездами, звезды вместе с кистями, —

Что за двоевластье там? В чьем соцветьи истина?

С цвету ли, с размаха ли – бьет воздушно-целыми

В воздух, убиваемый кистенями белыми.

И двойного запаха сладость неуживчива:

Борется и тянется – смешана, обрывчива[451].

Здесь Мандельштам по обыкновению переформатировал биографическую ситуацию: на самом деле это не на него «нацелилась груша да черемуха», а он – на «грушу да черемуху» (Надежду Мандельштам и Наталью Штемпель). «…Возвратившись из Москвы, Надежда Яковлевна прочитала мне <…> стихотворение <…> – и, улыбаясь, сказала: „Это о нас с вами, Наташа“», – вспоминала Штемпель[452]. По-видимому, жена поэта сознательно предпочитала не замечать, что чувства «груши да черемухи» к лирическому субъекту стихотворения (а на деле – чувство поэта к жене и его чувство к Наталье Штемпель, которую Мандельштам так же, как в свое время Ольгу Ваксель, уподобил черемухе) – «неуживчивы» между собой. Об этом прямо говорится в финале стихотворения, и на это намекает нагнетание фольклорно окрашенных мотивов, связанных с физическим конфликтом, с дракой, которая может окончиться смертоубийством, – «бьет в меня»; «бьет воздушно-целыми»; «убиваемый кистенями белыми»; «борется».

По-видимому, в начале мая 1937 года Мандельштаму стало очень трудно продолжать в своей жизни совместную с женой линию любви к Наталье Штемпель как к «дочке», как к ребенку. Эротическое чувство готово было взять верх над отцовским.

Способом борьбы с собственной чувственностью стало написание поэтом двух стихотворений о Наталье Штемпель, датируемых тем же 4 мая, что и стихотворение «На меня нацелилась груша да черемуха…»

I

К пустой земле невольно припадая,

Неравномерной сладкою походкой

Она идет – чуть-чуть опережая

Подругу быструю и юношу-погодка.

Ее влечет стесненная свобода

Одушевляющего недостатка,

И, может статься, ясная догадка

В ее походке хочет задержаться —

О том, что эта вешняя погода

Для нас – праматерь гробового свода,

И это будет вечно начинаться.

II

Есть женщины, сырой земле родные,

И каждый шаг их – гулкое рыданье,

Сопровождать воскресших и впервые

Приветствовать умерших – их призванье.

И ласки требовать у них преступно,

И расставаться с ними непосильно.

Сегодня – ангел, завтра – червь могильный,

А послезавтра – только очертанье…

Что было – поступь – станет недоступно…

Цветы бессмертны. Небо целокупно.

И все, что будет, – только обещанье[453].

Не оспаривая более ранних и многочисленных интерпретаций этих двух стихотворений, мы сейчас предлагаем взглянуть на мандельштамовский диптих как на самоуговаривание поэта. Ключевой при таком взгляде окажется строка «И ласки требовать от них преступно».

Как и в давнем своем стихотворении «Как черный ангел на снегу…», Мандельштам уподобляет адресата диптиха ангелу: «Сегодня – ангел…». При этом общее задание диптиха 1937 года противоположно установке раннего стихотворения, выраженной в строках: «Пускай нездешняя любовь / С любовью здешней будут слиты». Мандельштам в диптихе, напротив, делает все от него зависящее, чтобы расподобить земную и «нездешнюю» сущности облика адресата. Во второй строке первого стихотворения он как будто проговаривается и называет походку лирической героини «сладкой». Однако в симметричной ей второй строке второго стихотворения описание походки Штемпель совсем другое – малейший намек на эротику из него изгоняется: «И каждый шаг их – гулкое рыданье».

«Рыданье», потому что любовь в диптихе изображается рядом со смертью. С подобным контрастом и снятием контраста мы тоже встречались в стихотворениях Мандельштама, обращенных к возлюбленным. Но, в отличие от этих стихотворений, в диптихе восприятие адресата не двоится. Вместе с эротической завороженностью лирического субъекта из двух стихотворений поэта, воспевающих Наталью Штемпель, ушло ощущение опасности, идущей от женщины. Поэтому она стала восприниматься как одна из евангельских жен-мироносиц: «Сопровождать воскресших и впервые / Приветствовать умерших – их призванье».

С попыткой изгнать из диптиха чувственность был связан и мандельштамовский выбор главного литературного прототипа для его адресата. Этим прототипом, как показал когда-то Г. А. Левинтон в серии устных докладов, стала хромоножка Мария Тимофеевна Лебядкина из «Бесов» Достоевского[454]. Приведем здесь фрагмент рассуждений о Лебядкиной из статьи о. Сергия Булгакова «Русская трагедия» (1914), которые очень к месту цитирует, разбирая мандельштамовский диптих, И. З. Сурат:

Ее охраняет от злых чар покров чистой женственности; это не дурная, бесплодная, ведовская женственность колдуньи, но исполненная воли к материнству и в девственности своей не хотящая бесплодия – отблеск света «Девы и Матери». <…> Хромоножка пронизана нездешними лучами, ей слышны нездешние голоса <…> Она праведна и свята, но лишь естественной святостью Матери Земли, ее природной мистикой, живет от «слов, написанных в сердцах язычников», и еще не родилась к христианству[455].

«Нездешнюю» природу диптиха Мандельштама, обращенного к Штемпель, несомненно, ощущала и Надежда Яковлевна, так писавшая о своем восприятии этих стихотворений:

Мучился он и стихами к Наташе Штемпель и умолял меня не рвать с нею, а я никак не видела основания в этих стихах для разрыва с настоящим другом (второе стихотворение «К пустой земле невольно припадая…» он вообще скрыл от меня и, если бы была возможность напечатать его, наверное бы отказался. Он об этом говорил: «Изменнические стихи при моей жизни не будут напечатаны» и «Мы не трубадуры»…)[456].

В воспоминаниях Натальи Штемпель очень трогательно описано ее первое знакомство с мандельштамовским диптихом:

Осип Эмильевич сидел на кровати в своей обычной позе, поджав под себя ноги по-турецки и опираясь локтем на спинку. Я села на кушетку. Он был серьезен и сосредоточен. «Я написал вчера стихи», – сказал он. И прочитал их. <…> Стихи были написаны тушью на суперобложке к Баратынскому. Осип Эмильевич продолжал: «Надюша знает, что я написал эти стихи, но ей я читать их не буду. Когда умру, отправьте их как завещание в Пушкинский Дом». И после небольшой паузы добавил: «Поцелуйте меня». Я подошла к нему и прикоснулась губами к его лбу – он сидел как изваяние. Почему-то было очень грустно. Упоминание о смерти, а я должна пережить?! Неужели это прощальные стихи?[457]

Но уже эта сцена показывает, что Мандельштам с трудом удерживался на той нравственной высоте, которую он сам задал в своем диптихе. Призыв «Поцелуйте меня» по сути своей манипулятивен, причем этот призыв чрезвычайно напоминал требовательную просьбу, с которой ранее поэт обращался к Марии Петровых: «Погладьте меня». Как мы помним, Петровых тогда избрала самый безопасный вариант и погладила Мандельштама по плечу. Наталья Штемпель поцеловала его в лоб, тоже выбрав максимально неэротичный вариант исполнения просьбы поэта. Предусматривался ли именно он в этой просьбе – неизвестно.

О том, насколько сильно в Мандельштаме «нездешняя» любовь к Штемпель боролась со «здешней», говорит то воспоминание Натальи Евгеньевны, которое она, вероятно не желая расстраивать Надежду Яковлевну, не включила в письменную версию своих мемуаров:

Наталья Евгеньевна рассказывала В. Н. Гыдову (июнь 1986 г.), что незадолго до отъезда из Воронежа, уже после написания стихотворения-завещания, Осип Эмильевич был у нее дома, на улице Каляева, и когда она пошла его проводить, по дороге на трамвайную остановку, он сказал, что любит ее. «Мы с вами будем жить, где вы захотите, хотите в Москве, хотите – на Юге…» Наталья Евгеньевна заплакала и сказала: «Как жалко, что все было так хорошо и теперь все рухнуло…» Он стал ее успокаивать, сказал что-то тривиальное, вроде, он не стоит и одной слезинки ее. Обещал, что все будет по-прежнему. Для Натальи Евгеньевны признание поэта казалось невозможным. В ее сознании Надежда Яковлевна и Осип Эмильевич были неразделимы: «Я не могла себе представить одного без другого, скорее могла представить ее без него, но не его без нее. Мне с ними двумя было хорошо. После этого случая Осип Эмильевич как-то так сумел себя повести, что я забыла обо всем. И никогда сама с собой это не вспоминала. И вообще никому, кажется не рассказывала»[458].

Отметим, что и в этом случае Мандельштам вольно или невольно действовал по уже опробованному им варианту – весьма похоже он себя вел в ситуации расставания с Ольгой Ваксель.

Очень важно обратить внимание на еще одно обстоятельство, которое тянуло Мандельштама от Надежды Мандельштам к Наталье Штемпель. Надежда Яковлевна относилась к стихотворениям мужа 1937 года, воспевавшим Сталина, резко отрицательно и не скрывала этого своего отношения. Штемпель, насколько можно понять по одной из позднейших заметок Надежды Мандельштам, воспринимала эти поэтические тексты гораздо более терпимо:

Я ничего не говорила про эти стихи – все же они могли спасти О. М., а мешать попытке спастись я не могла. Но он все же чувствовал мое отношение – и эти стихи всегда вызывали у него отчуждение и почти враждебность ко мне. Легче ему было с Наташей, которая принимала стихи вне их смысла, да и была гораздо более миролюбиво настроена…[459]

Уже после смерти Мандельштама, в 1944 году, Штемпель даже вступила в коммунистическую партию. В позднейшей автобиографии она, полуоправдываясь, объясняла, что тогда полагала: «это позволит принести больше пользы» советскому народу, сражающемуся с нацистами[460].

Во влюбленности Мандельштама в Наталью Штемпель скрестились две линии его отношений с женщинами. С одной стороны, она не была красавицей в том общепринятом смысле, который был вложен Мандельштамом в строки о «европеянках нежных» из стихотворения «С миром державным я был лишь ребячески связан…». Может быть, поэтому Мандельштаму было легко воспринимать Штемпель в паре с Надеждой Яковлевной. С другой стороны, Наталья Евгеньевна, несмотря на свой «одушевляющий недостаток», а может быть благодаря ему, обладала очень большим обаянием, которое отразилось, например, в словесном портрете юной Штемпель из мемуаров ее подруги Марии Ярцевой:

Когда Наташе исполнилось 16 лет, профессор Русанов сделал ей сложную операцию: удлинил больную ногу и вправил на место бедро. Наташа стала стройной хорошенькой девушкой. У нее было бело-розовое личико, русалочьи зеленоватые глаза и на правой щеке ямочка, придававшая особую прелесть ее улыбке. <…> Наташа очень следила за своей одеждой, была аккуратна, всегда с красиво уложенными, но уже короткими волосами[461].

Так или иначе, но глагол «дружил», который Анна Ахматова дважды употребила, характеризуя взаимоотношения Осипа Мандельштама и Натальи Штемпель («В Воронеже Осип дружил с Наташей Штемпель. <…> Много говорил о Наташе (Штемпель), с которой дружил в Воронеже»)[462], явно нуждается в уточнении.

Глава одиннадцатая

Еликонида Попова (1937)

1

Во второй половине мая 1937 года, спустя очень короткое время после двух стихотворений Мандельштама, посвященных Наталье Штемпель и датированных 4 мая, было написано его стихотворение, обращенное совсем к другой женщине. В промежутке между созданием этих поэтических текстов произошло важнейшее в жизни Мандельштама событие. Около 16 мая он получил в воронежском ОГПУ справку об окончании ссылки. И уже через несколько дней Мандельштамы отбыли в Москву.

Собственно, неудачное мандельштамовское «сватовство» к Штемпель в Воронеже, скорее всего, было связано как раз с получением известия о завершении ссылки и попыткой начать жизнь заново, с чистого листа. Как представляется, после отказа Штемпель Мандельштам продолжал оставаться готовым к появлению в его жизни новой женщины и, может быть, даже к разрыву с женой, с которой они почти наедине провели три долгих и тоскливых воронежских года. Накопившаяся усталость друг от друга неизбежно приводила к утомительным выяснениям отношений и ссорам, подобным той, о которой Сергей Рудаков рассказал в письме к жене от 2 ноября 1935 года:

Упадки сменяются скандалами с Надин (с терминами: дура, дурак, скотина, сволочь и т. д. в рамках мещанско-комнатной ругани с психологическими экскурсами в область этики поведения и общежития)[463].

Этой новой женщиной в жизни поэта стала жена, потом подруга, а потом снова жена мандельштамовского близкого приятеля, актера-чтеца Владимира Яхонтова Еликонида (Лиля) Попова.

И современники, и исследователи писали о ней по-разному.

Художник Александр Лабас в воспоминаниях изобразил юную Попову так (речь идет о 1922 годе):

Все в ней поражало и удивляло: и лицо, и прическа, глаза, нос, губы, улыбка, рот, зубы, точеная фигура, руки, ноги, линии плеч, шеи – весь ее облик. Сразу вспомнились и мгновенно пронеслись перед глазами греческая богиня Венера, Рафаэль, Ван-Дейк. А в следующий момент, увидев ее совсем близко, я понял, что она превосходит все, что я когда-либо видел в жизни и в произведениях искусства. Это было само совершенство, которое природа создает один раз в века[464].

Лев Кассиль в 1936 году в газете «Известия» назвал Попову «талантливейшим режиссером» спектаклей-монологов Яхонтова[465]. Немало апологетических страниц было посвящено Поповой и в монографии о Яхонтове, написанной известным театроведом Н. А. Крымовой:

Попова бесчисленное количество раз «умирала» в Яхонтове. И он привык к этому. Она одна знала все стороны и все мельчайшие особенности его индивидуальности и его характера – замечательную силу его интуиции; с годами пугающе ощутимый предел его психических сил; феноменальный диапазон голоса; способность на лаконичный (иногда только звуковой) подсказ откликаться мощной волной чувств, ассоциаций, звуков. Она знала все способы, которыми этот капризный художественный аппарат можно привести в состояние творчества, и все причины, которые его из этого состояния выбивают; все стимулы, все границы, все потенциальные возможности. Она знала про Яхонтова все. И потому она, и только она, нужна была ему в работе, а без работы он не мыслил жизни[466].

Подобного рода оценки Крымовой вызвали решительное несогласие Галины Козловской, которая в письме к Евгению и Елене Пастернакам от 20 августа 1983 года рассказывала о Поповой так:

Женщина с очень темными глазами и тихим, приглушенным астматическим голосом. Но Боже, как она не соответствовала тому почти иконописному лику, увиденному и воспетому Крымовой! <…> В ее режиссерских штучках всегда поражало что-то дилетантское и мелкая претенциозность. Это сродни тем petit jeux, которые ввели французы в девятнадцатом веке. <…> Нам, воспитанным на дерзостных взлетах Мейерхольда, Вахтангова и Таирова, с их крупномасштабностью и безупречным вкусом, всегда было как-то неловко перед этими Лилиными дамскими упражнениями. И навсегда будет загадкой, как Яхонтов, с его вкусом и аристократизмом, мог нуждаться в такого рода соратнике. Вероятно, ее трудоспособность и другие «душевные» качества были ему нужны[467].

Надежда Мандельштам в «Воспоминаниях» охарактеризовала Попову как «сталинистку умильного типа»[468]. А Наталья Штемпель оставила такой ее словесный портрет:

Стол накрывала Лиля, жена Яхонтова. Очень красивая женщина, строго одетая, тихая, молчаливая, совершенно лишенная кокетства. Она даже не включилась в общую беседу. Ее поведение чем-то удивляло меня, и в то же время я любовалась ею[469].

Показательная деталь – когда второго и временного мужа Поповой Михаила Цветаева арестовали, она встала на сторону следствия. Эмма Герштейн свидетельствовала:

Лиля свято верила именно в исправительное значение места пребывания ее мужа. Она ездила к нему на свидания и очень хвалила начальника лагеря, характеризуя его как замечательного психолога и педагога. Мужа своего она считала виновным. Он вел дневник, где высказывался в духе Ницше, Шпенглера «и все такое…» – брезгливо заключила Лиля, рассказывая Наде и мне об этой печальной истории. Она была на стороне московского следователя, который вызывал к себе Цветаева и учил его уму-разуму. Все было бы хорошо, но Цветаев не выполнил условий, поставленных следователем. Он не должен был никому рассказывать об этих своих посещениях. К несчастью (Лиля говорила об этом мягко и жалостливо), Цветаев сделался истерически болтлив. Однажды, излагая другу по телефону содержание последней «душеспасительной» беседы, он услышал в трубке знакомый голос следователя: «Так-то вы держите свое слово?» – и Цветаев был осужден, кажется, на три года[470].

С Мандельштамами Владимир Яхонтов и Еликонида Попова познакомились еще зимой 1926/1927 года. В первых числах мая 1936 года поэт через Эмму Герштейн передал Поповой из Воронежа в Москву записку, начинавшуюся словами: «…Лиля, если Вы способны на неожиданность, Вы приедете…»[471]

Но лишь вернувшись в столицу после воронежской ссылки, Мандельштам дал себе волю. Почему?

Внятный и адекватный ответ на этот вопрос предложен в исследовании Г. А. Морева:

Само возникновение чувства к Поповой, с которой Мандельштам был знаком к тому времени более десяти лет, может быть поставлено в определенную зависимость от ее демонстративного сталинизма[472].

Если Надежда Мандельштам Сталина ненавидела, а Наталья Штемпель «была гораздо более миролюбиво настроена», Лиля Попова, во всяком случае в мае – августе 1937 года, Сталина обожала.

В начале июня 1937 года она отправила Яхонтову письмо, небольшой фрагмент которого мы уже цитировали в этой книге. Теперь приведем более обширный отрывок:

Как я провожу время? Большую часть времени у Мандельштамов. Союз их поддерживает, дает деньги, Осипа Эм<ильевича> лечат врачи, на днях стихи его будут заслушаны в Союзе, на специальном собрании… Они очень привязались ко мне («всеми любимой, всеми уважаемой»). Осип Эмильевич, если не ошибаюсь, вздумал «открыть» меня. Но об этом поговорим по приезде, в этом я еще плохо разбираюсь, но кажется в ссылке он помолодел лет на двадцать, выглядит хулиганистым мальчишкой и написал мне стихи, которые прячет от Надежды Яковлевны (!!). Если там вековые устои рушатся, то я об одном молю, чтоб не на мою голову. Стихи эти явились в результате нашей прогулки в машине по городу[473].

Далее в этом письме Попова приводит полный текст обращенного к ней мандельштамовского стихотворения:

С примесью ворона голуби,

Завороненные волосы,

Здравствуй, моя нежнолобая,

Дай мне сказать тебе <с> голоса[474],

Как я люблю твои волосы,

Душные черно-голубые.

В губы горячие вложено

Все, чем Москва омоложена,

Чем молодая расширена,

Чем мировая встревожена,

Грозная утихомирена…

Тени лица восхитительны —

Синие, черные, белые,

И на груди удивительны

Эти две родинки смелые.

В пальцах тепло не мгновенное —

Сила лежит фортепьянная,

Сила приказа желанная

Биться за дело нетленное…

Мчится, летит, с нами едучи,

Сам ноготок зацелованный,

Мчится, о будущем знаючи,

Сам ноготок холодающий.

Славная вся, безусловная,

Здравствуй, моя оживленная —

Ночь в рукавах и просторное

Круглое горло упорное.

Слава моя чернобровая,

Бровью вяжи меня вязкою,

К жизни и смерти готовая,

Произносящая ласково

Сталина имя громовое

С клятвенной нежностью, с ласкою[475].

О предыстории создания этого стихотворения Попова рассказывала не только в письме к Яхонтову, но и в наброске воспоминаний, датируемом уже 1940‑ми годами:

Возвратился из Воронежа Мандельштам: я слушаю его возмужавшие прекрасные стихи. Он, как ребенок, радуется Москве, много ходит. Как-то мы едем с ним в машине по вечерней Москве, он счастлив, что я его везу, его увлекает движение по городу. Я рассказываю ему о наших замыслах – работе о Сталине[476].

Два свидетельства Поповой о том, что стихотворение появилось «в результате нашей прогулки в машине по городу», позволяют искать в нем типологические параллели со знаменитой картиной Юрия Пименова «Новая Москва», создававшейся летом того же 1937 года (мандельштамовское стихотворение, напомним, датируется приблизительно концом мая). И там и там новая, социалистическая Москва увидена как бы из окна автомобиля (отсюда у Мандельштама: «Мчится, летит, с нами едучи…»). И там и там олицетворением новой Москвы предстает молодая женщина. Читая свое стихотворение вслух, Мандельштам подчеркивал связь между его адресатом и «омоложенной» Москвой. Попова вспоминает одно из таких чтений в присутствии Ахматовой (мы не беремся предполагать, какие чувства Ахматова при этом испытывала):

Однажды вечером я застаю у него Анну Ахматову, он читает ей свои только что законченные стихи в открытое окно – похоже, он читает Москве, вечернему городу…[477]

На картине Пименова воплощение новой Москвы – это блондинка с короткой стрижкой, повернутая затылком к зрителю и управляющая машиной. Сходным образом в фильме Григория Александрова «Светлый путь» 1940 года будет парить над сталинской Москвой управляющая автомобилем белокурая героиня Любови Орловой. В стихотворении Мандельштама это жгучая брюнетка, подробно показанная спереди во всей своей эротической силе: «завороненные волосы», «нежнолобая», «губы горячие», «тени лица восхитительны», «и на груди удивительны / эти две родинки смелые», «в пальцах тепло не мгновенное», «ноготок зацелованный», «круглое горло упорное», «слава моя чернобровая, / бровью вяжи меня вязкою».

Ни в одном из прежних мандельштамовских стихотворений словесный портрет возлюбленной не воссоздавался с таким обилием конкретных подробностей. С. С. Аверинцев так пишет об изображении Еликониды Поповой в этом и других стихотворениях Мандельштама:

В чувственном лепете возникает очень плотский и притом бравурный, какой-то купецки-кустодиевский, стилизованный под фольклор образ русской красавицы… <…> Агрессивное здоровье этого образа противостоит хрупкой обреченности самого поэта, жаждущего в изнеможении прислониться к чужой силе[478].

Важно отметить, что чувство к лирической героине в финале уже этого стихотворения сливается с чувством к Сталину. Если на лето 1933 года – зиму 1934 года пришелся пик ненависти Мандельштама к Сталину, и в его стихотворении, обращенном к Марии Петровых, она неожиданно представала похожей на вождя именно как на палача, страшный 1937 год парадоксально оказался в биографии поэта временем признания и возвеличивания Сталина.

Вячеслав Всеволодович Иванов так передает рассказ Бориса Пастернака конца 1950‑х годов о встрече с Мандельштамом в интересующий нас период:

Как-то Борис Леонидович, как обычно, заглянул к нам по окончании своей работы в середине дня, что часто совпадало с нашим обедом. В этом разговоре Пастернак рассказал, что после воронежской ссылки Мандельштам приезжал к нему в Переделкино. Он старался уверить Пастернака, что тот недооценивает Сталина. На Пастернака он произвел впечатление сумасшедшего[479].

Из воспоминаний Надежды Мандельштам известно, что Еликонида Попова чрезвычайно высоко ценила длинные «Стихи о Сталине» поэта («Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» (январь 1937)), воспевающие Сталина. Она говорила, что это «лучшая вещь Мандельштама, что он погибнет как поэт, если не примирится с современностью, не поймет вождя и тому подобное…»[480] Финал обращенного к Поповой стихотворения «С примесью ворона голуби…» содержит отчетливую и, вероятно, важную для адресата перекличку с мандельштамовским стихотворением о Сталине. Сравните в сталинском стихотворении:

На всех, готовых жить и умереть,

Бегут, играя, хмурые морщинки[481], —

и в стихотворении «С примесью ворона голуби…»: «К жизни и смерти готовая».

Однако этого мало. В строке «Бровью вяжи меня вязкою» упомянутая в предыдущей строке бровь лирической героини («Слава моя чернобровая»), возможно, должна была напомнить читателю о характерной и особо выделенной в «Стихах о Сталине» примете внешнего облика Сталина. Сравните в сталинском стихотворении:

Я б поднял брови малый уголок,

И поднял вновь, и разрешил иначе…[482]

И далее:

Могучие глаза решительно добры,

Густая бровь кому-то светит близко[483].

2

Когда в середине июля 1937 года Наталья Штемпель приехала навестить Мандельштамов в поселок Савёлово, поэт, оставшись с ней наедине, прочитал несколько своих новых стихотворений.

Мне кажется, их было десять или одиннадцать. Стихи пропали при последнем обыске и аресте. Надежда Яковлевна не знала их наизусть, как знала воронежские. Списков ни у кого не было. Можно надеяться только на чудо, на то, что они сохранились где-нибудь в архиве НКВД, – но бывает ли такое? —

рассказывает Штемпель в воспоминаниях[484]. Из ее примечания к процитированному фрагменту становится понятно, почему Надежда Мандельштам новых стихотворений мужа наизусть не знала; скорее всего, она не догадывалась об их существовании: «Насколько я помню, это были небольшие (по количеству строк) стихи, лирические, любовные – и, конечно, прекрасные»[485].

Если Штемпель не подвела память, то Мандельштам посвятил Еликониде Поповой больше «лирических, любовных» стихотворений, чем даже Ольге Гильдебрандт-Арбениной. Однако доступны для читателей и исследователей только три из них. Кроме стихотворения «С примесью ворона голуби…» это стихотворения «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…» и «Стансы».

В центре стихотворения «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…» «стилизованный под фольклор образ русской красавицы». В «Стансах» красавица вписана в декорации, отражающие тогдашнюю советскую злобу дня, и показана рядом со своим кумиром.

Стихотворение «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…» датировано 4 июля 1937 года:

На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь,

Гром, ударь в тесины новые,

Крупный град, по стеклам двинь, – грянь и двинь, —

А в Москве ты, чернобровая,

Выше голову закинь.

Чародей мешал тайком с молоком

Розы черные, лиловые

И жемчужным порошком и пушком

Вызвал щеки холодовые,

Вызвал губы шепотком…

Как досталась – развяжи, развяжи —

Красота такая галочья,

От индейского раджи, от раджи, —

Алексею что ль Михалычу[486],

Волга, вызнай и скажи.

Против друга – за грехи, за грехи —

Берега стоят неровные,

И летают поверхи, поверхи

Ястреба тяжелокровные —

За коньковых изб верхи…

Ах, я видеть не могу, не могу

Берега серо-зеленые:

Словно ходят по лугу, по лугу

Косари умалишенные…

Косит ливень луг в дугу[487].

Исследователи предложили несколько сложных, изощренных интерпретаций этого стихотворения. Нам же оно кажется почти демонстративно внятным, особенно если знать биографические и метеорологические обстоятельства, послужившие поводом к его написанию.

Возможно, работая над стихотворением, Мандельштам учитывал почти демонстративное отталкивание Еликониды Поповой от всего непонятного. Так, 18 июля 1937 года она записала в дневнике свои впечатления от общения Мандельштама с Виктором Шкловским: «Запомнился разговор Осипа Эм<ильевича> со Шкловским об искусстве. Очень сложно, запутанно»[488].

В поселок Савёлово, располагающийся в 140 км от Москвы на берегу Волги, Осип и Надежда Мандельштамы уехали в конце июня 1937 года, после того как выяснилось, что постоянно проживать в столице они теперь не имеют права. Еликонида Попова июнь и июль провела в Москве.

Почти весь этот период в столице и в области выдался необычайно жарким и засушливым. «В Москве уже семь дней стоит жаркая погода. Среднесуточная температура значительно превышает норму», – сообщила «Правда» 30 июня[489]. «Укрыться от палящих лучей июньского солнца не представляло никакой возможности», – сетовал С. Богорад в репортаже «Вчера на Москве-реке», помещенном в «Правде» 1 июля[490]. Лишь 2 июля по всей средней полосе России наконец прошла гроза. 3 июля «Правда» писала:

В Москве вчера, в 1 час дня, термометр показывал 27,5 градуса в тени. Во второй половине дня над столицей разразилась сильная гроза, сопровождавшаяся ливнем. К 19 часам температура упала до 20,8 градуса. Дожди вчера прошли также в Московской, Ленинградской, Калининской, Ярославской, Западной и Северной областях. Разразившаяся над Москвой гроза продолжалась до позднего вечера. Она бушевала не только над столицей, но захватила и пригороды[491].

«После жары и зноя во многих районах европейской территории Союза <…> прошли грозы и ливни», – отчитывались в этот же день «Известия»[492].

Тоска по Еликониде Поповой, оставшейся в Москве, и долгожданная гроза, сменившая жару, задали образность начальной строфы мандельштамовского стихотворения. Волгу поэт призывает выйти из берегов, а «чернобровую» (как и в стихотворении «С примесью ворона голуби…») красавицу, находящуюся в Москве, – закинуть голову, чтобы вместе насладиться летней грозой и тем самым преодолеть разделяющее ее с лирическим субъектом расстояние.

Возникший в двух финальных строках начальной строфы воображаемый силуэт возлюбленной, которую поэт мечтал бы увидеть наяву, конкретизируется и детализируется во второй и третьей строфах, где речь идет о загадке красоты адресата стихотворения. Во второй строфе под «чародеем» подразумевается либо таинственный и неведомый волшебник, подаривший Поповой ее экзотическую красоту, либо сам поэт, сумевший «вызвать» зрительное и акустическое воспоминание о возлюбленной из Москвы на берег Волги. В третьей строфе изображается тип красоты, который будет с помощью комплекса сходных мотивов описан Буниным (стихотворения Мандельштама, конечно, не читавшим) в знаменитом рассказе «Чистый понедельник» 1944 года:

…у нее красота была какая-то индийская, персидская: смугло-янтарное лицо, великолепные и несколько зловещие в своей густой черноте волосы, мягко блестящие, как черный соболий мех, брови, черные, как бархатный уголь, глаза; пленительный бархатисто-пунцовыми губами рот оттенен был темным пушком. <…> «Москва, Астрахань, Персия, Индия!»[493]

Сходство мандельштамовского и бунинского описаний объясняется легко. Оба в данном случае ориентировались на фольклор, в частности, как уже отмечали исследователи, на считавшуюся народной песню на стихи Дмитрия Садовникова о персидской княжне «Из-за острова на стрежень…» и, может быть, на первую из пушкинских «Песен о Стеньке Разине», входивших в репертуар Владимира Яхонтова и часто читавшихся им в юбилейном пушкинском 1937 году.

Весьма характерный и для народных песен, и для ранней любовной лирики Мандельштама способ передачи собственных чувств через сопоставление с природными объектами, использованный уже в первой строфе стихотворения «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…» (гроза vs. страсть лирического субъекта), вновь применяется в зачине четвертой строфы. Два берега реки, которые «за грехи» не могут соединиться в единое целое, предстают олицетворением разделенных влюбленных. Соответственно, летающие «поверхи» реки и «за коньковых изб верхи» «ястребы тяжелокровные» – это олицетворение тех препятствий, которые мешают влюбленным встретиться.

Поэтому в начале пятой строфы лирический субъект признается, что не может видеть «берега серо-зеленые» (эмблематическое воплощение разлуки), а в финале стихотворение закольцовывается. Если в первой строфе описывалась гроза и упоминались «откосы», в последней строфе ливень уподобляется «умалишенным косарям», а дуга радуги – косе в руках косаря. Сходным образом в мандельштамовском стихотворении «Зашумела, задрожала…» 1932 года ливень представал пастухом с плеткой: «И расхаживает ливень / С длинной плеткой ручьевой»[494]. В словосочетании «косари умалишенные», завершающем стихотворение, по-видимому, обыгрываются устойчивые выражения «косой дождь» и «безумная гроза».

Глядя на датировку этого стихотворения, трудно не вспомнить о факте, который Мандельштаму был неизвестен. 2 июля 1937 года датируется составленная кумиром Еликониды Поповой резолюция Политбюро ЦК ВКП(б) «Об антисоветских элементах», положившая начало Большому террору в стране. Жертвой Большого террора в итоге стал и автор стихотворения «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…».

3

Четвертого июля, которым датировано стихотворение «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…», Мандельштам начал работу над еще одним стихотворением, обращенным к Еликониде Поповой, – «Стансами». Завершено оно было на следующий день – 5 июля 1937 года:

Необходимо сердцу биться —

Входить в поля, врастать в леса.

Вот «Правды» первая страница,

Вот с приговором полоса.

Дорога к Сталину – не сказка,

Но только – жизнь без укоризн:

Футбол – для молодого баска,

Мадрида пламенная жизнь.

Москва повторится в Париже,

Дозреют новые плоды,

Но я скажу о том, что ближе,

Нужнее хлеба и воды, —

О том, как вырвалось однажды:

– Я не отдам его! – и с ним,

С тобой, дитя высокой жажды,

И мы его обороним,

Непобедимого, прямого,

С могучим смехом в грозный час,

Находкой выхода прямого

Ошеломляющего нас.

И ты прорвешься, может статься,

Сквозь чащу прозвищ и имен

И будешь сталинкою зваться

У самых будущих времен.

Но это ощущенье сдвига,

Происходящего в веках,

И эта сталинская книга

В горячих солнечных руках, —

Да, мне понятно превосходство

И сила женщины – ее

Сознанье, нежность и сиротство

К событьям рвутся – в бытие.

Она и шутит величаво,

И говорит, прощая боль,

И голубая нитка славы

В ее волос пробралась смоль.

И материнская забота

Ее понятна мне – о том,

Чтоб ладилась моя работа

И крепла – на борьбу с врагом[495].

Начальные строфы этого стихотворения густо насыщены репортажными, остроактуальными для советского лета 1937 года мотивами.

Комментаторами уже замечено, что в строке «Вот с приговором полоса» из зачина «Стансов» подразумевается номер «Правды» от 12 июня 1937 года. На первой странице этого номера газеты большими буквами сообщалось о смертном приговоре по делу Тухачевского, Уборевича, Якира и других крупных советских военачальников:

Вчера Верховный суд Союза ССР приговорил к расстрелу восемь шпионов, находившихся на службе у военной разведки одного из иностранных государств. Разгром военно-шпионского ядра – признак силы великого Советского государства и большой удар по поджигателям войны и их планам расчленения СССР и восстановления власти помещиков и капиталистов[496].

В двух заключительных строках второй строфы «Стансов» (как тоже отмечалось комментаторами) речь идет о сборной команде Страны басков, в которой было восемь бойцов-республиканцев. Сборная приехала в Москву 16 июня 1937 года[497]. Она провела с ведущими московскими и ленинградскими футбольными командами несколько матчей; 5 июля, то есть в тот день, каким датированы мандельштамовские «Стансы», состоялся матч сборной Страны басков с московским «Динамо», о чем «Правда» поместила специальную заметку[498].

В третьей строфе специального комментария требует не очень понятная первая строка: «Москва повто́рится в Париже». Эта загадка отгадывается просто и предельно конкретно: подразумевается вовсе не грядущая мировая революция, как может показаться без чтения прессы соответствующего периода, а советский павильон на международной выставке «Искусство и техника в современной жизни», открывшейся в Париже 31 мая 1937 года. 1 июля павильон посетил Ромен Роллан, о чем «Правда» бравурно писала в номерах от 2‑го и 3‑го числа[499]. Приведем и фрагмент из репортажа И. Маньэна, напечатанного в «Правде» 1 июля. В этом репортаже особое внимание было уделено скульптуре Веры Мухиной «Рабочий и колхозница», изготовленной специально для советского павильона парижской выставки:

По общему мнению, СССР оказался на высоте науки и цивилизации. Советский павильон, находящийся у входа на большую трассу Трокадеро, приковывает внимание посетителей монументальной группой, возвышающейся над ним. Группа в радостном порыве стремится вперед[500].

В третьей строфе содержится и намек, предназначенный специально для Еликониды Поповой и предваряющий ее появление в стихотворении. Название «Новые плоды» (сравните в «Стансах»: «Дозреют новые плоды») носила составленная Поповой и Яхонтовым монтажная композиция, воспевавшая Мичурина и Циолковского.

В четвертой строфе наконец появляется лирическая героиня, причем с ней сразу же связывается еще один газетный, актуальный для текущего момента мотив. В последней строке четвертой строфы («И мы его обороним») подразумевается опять же не абстрактная коллективная защита Сталина от гипотетических врагов, а вполне конкретная акция, лично Сталиным инициированная: 2 июля 1937 года «Правда» напечатала правительственное постановление «О выпуске „Займа Укрепления Обороны Союза ССР“»[501], которое затем в течение нескольких дней обсуждалось и восхвалялось на страницах всех советских газет. В частности, 4 июля «Правда» опубликовала большую подборку материалов «Подписка на заем развертывается по всей стране»[502].

В отличие от стихотворений «С примесью ворона голуби…» и «На откосы, Волга, хлынь, Волга, хлынь…», «Стансы» подробного портрета адресата не содержат. Упоминаются только «солнечные руки» возлюбленной и «голубая нитка славы» (то есть седина), которая «в ее волос пробралась смоль». Еликонида Попова играет в стихотворении ровно ту роль, которую она сама себе во взаимоотношениях с Мандельштамом отвела. Роль мудрой наставницы, со сталинской конституцией в руках, служащей посредницей между поэтом и вождем.

Именно в «Стансах» Мандельштам, кажется, достиг того уровня внятности и пропагандистской плакатности, которого добивалась от него Попова. Едва ли не единственное из всех стихотворений Мандельштама 1937 года, «Стансы» вполне можно представить себе в составе той «работы о Сталине», которая в это время подготавливалась Поповой вместе с Яхонтовым.

Как тут не вспомнить финал романа Джорджа Оруэлла «1984» в замечательном переводе Виктора Голышева?

О жестокая, ненужная размолвка! О упрямый, своенравный беглец, оторвавшийся от любящей груди! <…> Но все хорошо, теперь все хорошо, борьба закончилась. Он одержал над собой победу. Он любил Старшего Брата[503].

Впрочем, оказывать идеологическое давление на того поэта, который однажды сам сказал о себе: «Мало в нем было линейного»[504], было небезопасно.

Уже 17 июля 1937 года Еликонида Попова записала в дневнике:

Расстроили меня, обозлили два звонка М<андельштамов>, даже три. Это непроходимый, капризный эгоизм. Требование у всех, буквально, безграничного внимания к себе, к своим бедам и болям. В их воздухе всегда делается «мировая история» – не меньше, – и «мировая история» – это их личная судьба, это их биография. В основном постыдная, безотрадная, бессобытийная, замкнутая судьба двух людей, один из которых на роли премьера, а другая – вековечная классическая плакальщица над ним. Его защитница от внешнего мира, а внешнее – это уже нечто такое, что заслуживает оскала зубов. Итак, в вечном конфликте (интересно, существовал ли этот конфликт до Октябрьской революции. Похоже, что нет)[505].

Второго августа Попова снова упомянула чету Мандельштамов в дневнике: «Приехали Мандельштамы. Изгадили. Ужасно опустошающие. Проводила их в 5 часов. Выехали в город»[506].

Мы не знаем, чем конкретно начали раздражать Еликониду Попову Осип и Надежда Мандельштамы. Но кажется очевидным, что обычная история с влюбленностями поэта повторилась и на этот раз. Влияние жены и привычка быть с нею рядом все-таки оказались более сильными, чем тяга к новым эротическим впечатлениям. Неслучайно последнее дошедшее до нас письменное обращение Мандельштама к женщине – это обращение к Надежде Яковлевне.

Солагерник поэта по владивостокской пересылке 1938 года Юрий Моисеенко вспоминал:

Где-то 2–3 ноября в честь октябрьской революции объявили «день письма»: заключенным разрешили написать домой. Жалобы и заявления можно было составлять хоть каждый день, а домой – раз в полгода. После завтрака, часов около одиннадцати, явился представитель культурно-воспитательной части. Раздали по половинке школьного тетрадного листа в линейку, карандаши – шесть штук на барак… Никаких вопросов в письме не ставить, о том, кто с вами, не писать, только о себе – о здоровье, о пребывании. Конверты не запечатывать. День письма – это был день терзаний. Письма отдали, и все до отбоя молчали. Только на второй день, как после безумия, в себя приходили. Как будто дома каждый побывал… Осип Эмильевич тоже письмо оставил. Писал сидя, согнувшись на нарах… Потом он тоже был очень удрученный[507].

Мандельштамовское письмо было адресовано младшему брату поэта, Александру. Но обратился он в этом письме и к жене: «Родная Надинька, не знаю, жива ли ты, голубка моя»[508].

Заключение

1

Судьбы женщин, которым посвящал стихи Мандельштам, сложились по-разному.

Лариса Рейснер стала профессиональной журналисткой и революционеркой, в июле 1918 года помогла Мандельштаму встретиться с Дзержинским после конфликта поэта с Яковом Блюмкиным и неожиданно умерла от брюшного тифа в феврале 1926 года. По воспоминаниям Надежды Мандельштам, узнав о смерти Рейснер, Мандельштам «вздохнул, а в <19>37 году как-то заметил, что Ларисе повезло: она вовремя умерла. В те годы уничтожали массами людей ее круга»[509]. В 1929 году Мандельштам несколько раз разговаривал о Рейснер с Эммой Герштейн:

Осип Эмильевич говорил, что она была «гением бестактности». Однажды, уже будучи женой Федора Раскольникова, она присутствовала на дипломатическом приеме. Вошел какой-то французский лейтенант. Он был так красив, что Лариса Михайловна обомлела, встала и шагнула ему навстречу. Так стояли они друг против друга в замешательстве, оба красивые. «Но у нее была безобразная походка», – заметила я. «Что вы, – удивился Осип Эмильевич, – у нее была танцующая походка…» Задумчиво и серьезно глядя вдаль, как он делал всегда, когда искал слово для определения, он добавил: «…как морская волна»[510].

Интересно, вспомнил ли при этом Мандельштам о своем давнем стихотворении про русалку, портретирующем Ларису Рейснер?

С художницей Анной Михайловной Зельмановой (в первом браке – Чудовской, во втором – Белокопытовой) Мандельштаму довелось в последний раз увидеться летом 1917 года в Крыму. Они оба стали персонажами шуточной пьесы «Кофейня разбитых сердец», которую мы цитировали в предисловии к этой книге. Поскольку второй муж Зельмановой Борис Белокопытов был полковником, в тексте пьесы она обозначена как Генеральша. В одном из монологов Генеральша упоминает о Мандельштаме (спрятанном под именем дона Хозе Тиж д’Аманда – перевод на французский язык немецкого Mandelstamm («ствол миндаля») – tige d’amande):

Куда попала я? В какой вертеп разврата?

Негодованием душа моя объята.

Бесстыжие тела нагих мужей и дев

Питают медленно мой справедливый гнев.

Деметрику, Саше, Шухая, Радулуса

Благопристойными назвать я не решуся.

И даже Тиж Д’Аманд, почтенный Дон Хозе,

Стрекочет о любви подобно стрекозе.

Все знают между тем – тому Господь свидетель —

Я с самых детских лет любила добродетель,

И, незаконных уз нелицемерный враг,

Я чтила глубоко святое слово – брак.

Свою судьбу связав с Белла-Капита,

Суровой доблестью я стала знаменита[511].

Реальным комментарием к монологу Генеральши может послужить фрагмент из письма Эльзы Зандер-Радловой мужу Николаю Радлову от 23 августа 1917 года из Алушты в Петроград. В этом фрагменте упомянуты и Мандельштам, и Анна Зельманова:

Мандельштам – тоже ищет предмета для любви и тоже безуспешно. Еще больше его, впрочем, интересует, как бы перехватить у кого-нибудь пять рублей, а еще лучше просто дать заплатить за себя на поплавке или в магазине. Аннушка – прелестна. Очень полна, золотиста (телом так же, как головой), беременна, способна думать только о своем животе. Но видит ежедневно эротические сны (и какие!), рассказывая которые распаривается…[512]

Вскоре Анна Белокопытова вместе с мужем покинула Россию. Жила во Франции и в США, а умерла в январе 1952 года в Париже.

Марина Цветаева эмигрировала из Советской России в мае 1922 года. Незадолго до этого, в апреле 1922 года, Мандельштам с женой, Георгий Шенгели и сама Цветаева в течение некоторого времени жили одной «колонией» в московской квартире Цветаевой на углу Поварской улицы и Борисоглебского переулка. Литератор и издательский работник Петр Зайцев вспоминал:

Цветаева несколько насмешливо отзывалась о Мандельштаме как о наивном и простодушном человеке, слишком уж явно и открыто проявлявшем свои эмоции из‑за ревности: ревновал свою молоденькую жену, полудевочку-полуженщину с хрустальными ясными глазами, к поэту Георгию Шенгели[513].

После отъезда из Москвы Цветаева сначала жила в Берлине, затем в предместье Праги, а в 1925 году перебралась в Париж. В 1939 году она вслед за мужем вернулась в СССР.

Отношение Цветаевой к Мандельштаму и его творчеству в эти годы было неровным. Она пришла в негодование от прозы поэта, оскорблявшей, как ей казалось, белое движение и его участников. 18 марта 1926 года Цветаева писала Д. А. Шаховскому: «Сижу и рву в клоки подлую книгу М<андельштама> „Шум Времени“»[514]. Позднее Цветаева сменила гнев на милость и скорее с симпатией написала о Мандельштаме в мемуарном очерке «История одного посвящения», который в письме к Саломее Андрониковой от 18 мая 1931 года охарактеризовала так:

…жалею, что Вас, милая Саломея, не будет, ибо в 2-ой части дан живой М<андельшта>м и – добро дан, великодушно дан, если хотите – с материнским юмором[515].

С Саломеей Андрониковой Мандельштам в последний раз общался тогда же и там же, где с Анной Зельмановой, – летом и осенью 1917 года в Алуште. В сентябре 1917 года Андроникова из Крыма переехала в Баку, затем в Тифлис, а в сентябре уже 1920 года она через Стамбул добралась до Парижа. В 1940 году вместе со вторым мужем Андроникова переселилась в США, где прожила до 1945 года. Период с 1945 до 1982 года, то есть до самой своей смерти, она провела в Лондоне. Близкий друг Саломеи Андрониковой Исайя Берлин завершил некрологическую заметку о ней так (оригинал на английском языке):

Неповторимый шарм, ироничный юмор, блеск и поразительная откровенность ее бесед сопровождали Саломею практически до конца ее долгой жизни. Также, как и ее красота[516].

В уже цитировавшемся нами рассказе Эдуарда Лимонова «Красавица, вдохновлявшая поэта», написанном по следам встречи с Андрониковой в начале 1980‑х годов, заглавная героиня предстает гордячкой, плохо представляющей себе, кто такой Мандельштам, и заявляющей, что предпочитала ему общество «блестящих гвардейских офицеров – аристократов»[517]. Конечно, Андроникова во время встречи с Лимоновым вполне могла разыграть подобный спектакль, однако ее более ранняя переписка, например, с Глебом Струве 1960‑х годов, показывает, что Андроникова прекрасно осознавала Мандельштама как поэта и прозаика. В частности, в письме от 27 января 1969 года она запрашивала Струве: «Глеб Петрович, ужасно хотелось бы мне иметь IIой том (проза) Мандельштама. Можно?»[518]

Путь в эмиграцию Веры Судейкиной отчасти напоминал маршрут Андрониковой. В апреле 1919 года они с Сергеем Судейкиным покинули Крым и перебрались в Новороссийск, затем в Баку, затем в Тифлис, а затем в Батум. В начале мая 1920 года Судейкины с помощью того же человека, что и Андроникова (Зиновия Пешкова), смогли добраться до Марселя, а вслед за тем до Парижа. В конце мая 1922 года Вера Судейкина ушла от мужа и на долгие годы сделалась подругой, а потом и женой великого композитора Игоря Стравинского. Умерла Вера Стравинская в том же 1982 году, что и Андроникова, в США, куда переехала в 1939 году и где прожила со Стравинским долгую и богатую впечатлениями и событиями жизнь.

Иосиф Бродский в докладе на Мандельштамовских чтениях в Лондоне так рассказывал об адресате стихотворения «Золотистого меду струя из бутылки текла…»:

Вера Судейкина была женщиной поразительных внешних качеств, одна из первых «звезд» тогда только нарождавшегося русского кинематографа. <…> …замечу, что эпитет «тогдашней красавицы» к ней никак неприменим, ибо и в глубокой старости, когда мне довелось с ней столкнуться, выглядела она ошеломляюще.[519]

Ольга Гильдебрандт-Арбенина никуда из советской России не уехала. Актерское ремесло она бросила в 1923 году, не в последнюю очередь потому, что в 1920–1921 годах под влиянием Юрия Юркуна начала рисовать. На этом поприще Арбенина достигла больших успехов – ее работы дважды попали в состав экспозиции на выставках художников из московской группы «Тринадцать». В самом начале февраля 1938 года Юркун был арестован по сфабрикованному обвинению и в сентябре этого года расстрелян. В своем датируемом 1946 годом письме Юркуну (о чьей гибели она тогда еще не знала) Гильдебрандт-Арбенина констатировала:

Сейчас у меня нет никого и ничего. Никаких надежд и даже никаких желаний. Рисовать я больше не [буду] могу. Без Вас исчез мой талант[520].

Умерла Гильдебрандт-Арбенина в 1980 году в Ленинграде. В старости она написала и/или надиктовала исследователям несколько мемуарных заметок. Есть среди них и воспоминания о Мандельштаме. О своих поздних пересечениях с поэтом и Надеждой Мандельштам Арбенина рассказала так:

Я потом встречалась изредка с М<андельштамом> и его женой у Лившицев. Мы говорили не без смущения. Жена была (на мой взгляд) очень боевая, но, что называется, «женщина как женщина». Я не знала, что она такая умная. <…> В 1937 г. в Москве мне передали, что М<андельштам> в Москве и очень хочет меня видеть – но меня «не пустили». Вот и все!..[521]

Надежда Мандельштам, кажется, преувеличивая степень близости поэта с Гильдебрандт-Арбениной, описала одну из своих встреч с ней у Лившицев: «Она тихонько рассказала мне подробности своего минутного романа с Мандельштамом»[522]. По-видимому, именно этот фрагмент имела в виду Арбенина, когда с горечью писала в дневнике:

…я осталась тенью в чужих судьбах. <…> Немного мелочей (и неправильных) у глупой О<доевцевой> и умной Нади[523].

О судьбе Ольги Ваксель мы уже рассказали в посвященной ей главе этой книги. Здесь приведем лишь стихотворение Ваксель, написанное в день самоубийства:

Я разучилась радоваться вам,

Поля огромные, синеющие дали,

Прислушиваясь к чуждым мне словам,

Переполняюсь горестной печали.

Уже слепая к вечной красоте,

Я проклинаю выжженное небо,

Терзающее маленьких детей,

Просящих жалобно на корку хлеба.

И этот мир – мне страшная тюрьма,

За то, что я испепеленным сердцем,

Когда и как, не ведая сама,

Пошла за ненавистным иноверцем.

31 мая 1932 [524]

Судьба Марии Петровых во многом сложилась именно так, как Мандельштам предсказывал в обращенном к ней насмешливом стихотворении «Марья Сергеевна, мне ужасно хочется…» В изобилии печатались ее переводы с языков народов СССР (армянского, казахского, кабардинского и т. д.), а вот единственную книгу стихов, куда, впрочем, вошли и переводы, удалось при ее жизни издать лишь однажды, в 1968 году, в Ереване. Тем не менее у стихов Марии Петровых образовался устойчивый круг читателей и почитателей, сначала – немногочисленный, а после ее смерти в 1979 году – все расширяющийся с каждым годом. Одним из самых часто цитируемых стихотворений Петровых стало то, где она отдала дань поэзии не только Ахматовой, Пастернака и Цветаевой, которых она действительно очень любила, но и Осипа Мандельштама:

Ахматовой и Пастернака,

Цветаевой и Мандельштама

Неразлучимы имена.

Четыре путеводных знака —

Их горний свет горит упрямо,

Их связь таинственно ясна.

Неугасимое созвездье!

Навеки врозь, навеки вместе.

Звезда в ответе за звезду.

Для нас четырехзначность эта —

Как бы четыре края света,

Четыре времени в году.

Их правотой наш век отмечен.

Здесь крыть, как говорится, нечем

Вам, нагоняющие страх.

Здесь просто замкнутость квадрата,

Семья, где две сестры, два брата,

Изба о четырех углах…

19 августа 1962 г., Комарово [525]

Наталье Штемпель досталось трудное бремя хранительницы многих неопубликованных текстов поэта, которые она спасла, спешно оставляя с семьей Воронеж в 1942 году. Позднее Штемпель вспоминала:

Был и еще один подарок, фарфоровая обезьянка, на обратной стороне Осип Эмильевич написал: «Наташа, Ося». Я забыла обезьянку, покидая занимаемый немцами Воронеж. Ведь все было оставлено, мы уходили налегке, в последние минуты. Но если бы я вспомнила, обязательно взяла бы ее, как взяла стихи, листочки, книжку, фотографии и письма, которые, как я уже говорила, отдала мне Надежда Яковлевна после гибели Осипа Эмильевича. Тут я уже понимала, что нужно сохранить все во что бы то ни стало. И мне удалось это сделать: я не расставалась с небольшим свертком ни в товарных поездах, ни на станциях, ни в деревне, куда мы попали на некоторое время; короче говоря, он был всегда со мной во всех мытарствах, пока мы не оказались в Куйбышеве, в эвакуации[526].

В середине 1950‑х годов Наталья Евгеньевна отдала Надежде Яковлевне не только все, что та когда-то оставила ей на хранение, но и то, что Мандельштам подарил самой Штемпель. Себе она оставила лишь книги, надписанные поэтом. Умерла Наталья Штемпель в июле 1988 года, дождавшись публикации журнального варианта своих воспоминаний о встречах с Мандельштамом[527].

Еликонида Попова в июле 1945 года пережила самоубийство Владимира Яхонтова, выбросившегося из окна своей квартиры в Климентовском переулке в Москве. Презиравшая Попову Галина Козловская, со слов Михаила Цветаева, брезгливо писала о «режиссерском оформлении», которое Попова придала факту смерти великого чтеца: «томики Пушкина, Маяковский и на них урна с прахом Яхонтова, посыпанная лепестками и крылышками бабочек»[528]. Стихи Мандельштама Попова продолжала не только читать сама, но и знакомить с ними друзей даже после того, как поэт был арестован во второй раз и умер в пересыльном лагере «Вторая речка». «Стихи О. Э. обязательно пришли», – просил Попову в письме от 18 декабря 1942 года еще один лагерник, все тот же Михаил Цветаев[529]. Попова была литературным редактором вышедшей в 1958 году книги Яхонтова «Театр одного актера». В 1957–1964 годах она вместе с Георгием Сорокиным руководила Общественным театром чтеца при Центральном доме работников искусства в Москве. Умерла в ноябре 1964 года.

В иерархии представлений Анны Ахматовой о русских поэтах-модернистах 1900–1930‑х годов Мандельштам занимал самое высокое место. Еще в эпоху акмеизма она определила: «Мандельштам, конечно, наш первый поэт…»[530] – и в этом своем мнении с годами лишь укрепилась. Ахматова очень много сделала для того, чтобы Мандельштам не был забыт молодыми поэтами, и с торжеством следила за нарастанием его посмертной популярности во второй половине 1950‑х – первой половине 1960‑х годов.

К этому прибавим, что Ахматова, с трудом выносившая ухаживания за ней Мандельштама в 1917–1918 годах, тем не менее неоднократно пользовалась мандельштамовскими строками как любовным языком. Процитируем запись из дневника Николая Пунина от 12 января 1923 года: «На вопрос, почему же хочет расстаться» Ахматова «отвечала, что не может, что запуталась, стихами Мандельштама сказала: „Эта (показала на себя) ночь непоправима, а у Вас (показала на меня) еще светло“»[531]. Приведем также дарственную надпись Ахматовой Владимиру Шилейко на «Белой стае», где цитируется первая строка стихотворения Мандельштама 1920 года: «Владимиру Казимировичу Шилейко с любовью Анна Ахматова. 1922. Осень. „В Петербурге мы сойдемся снова“»[532], – и один из инскриптов Павла Лукницкого Ахматовой: «Я забыл мое прежнее „я“», представляющий собой чуть искаженную цитату из стихотворения Мандельштама 1911 года[533].

Едва ли не единственным смыслом существования Надежды Мандельштам после смерти мужа стало сохранение его творческого наследия. «Со мной живут стихи… Это тоже много. У других и этого нет», – писала Надежда Яковлевна Борису Кузину 8 июля 1938 года[534]. «Стихи и прозу она твердила наизусть, не доверяя своим тайным хранениям, а некоторые – как стихотворение о Сталине, но не только его – не смея даже записать», – вспоминал Михаил Поливанов[535]. Поэтому не должны удивлять панические строки из письма Надежды Мандельштам Кузину от 14 января 1940 года:

Борис, я начинаю забывать стихи. Последние дни я их как раз вспоминала. Очень мучительно. А некоторых я не могу вспомнить. И счет не сходится – нескольких просто не хватает – выпали[536].

Эдуард Бабаев, мальчиком познакомившийся с Надеждой Мандельштам в Ташкенте во время эвакуации, вспоминал:

Среди всех тревог и ужасов, которые окружали Надежду Яковлевну, самой большой был «рукописный чемодан» под тахтой у двери. В нем хранилось все, что можно было увезти с собой в эвакуацию, в скитания. Самая мысль о возможности исчезновения этого чемодана приводила ее в отчаяние[537].

Только после ХХ съезда изготовленные Надеждой Яковлевной списки стихов Мандельштама 1930‑х годов наконец нашли относительно широкого читателя. Бессчетное число раз переписанные от руки и перепечатанные на машинке сотнями безымянных энтузиастов, эти стихи пошли широко гулять по стране, а вскоре и за ее пределами: представительные подборки стихотворений позднего Мандельштама по спискам, снятым со списков Надежды Яковлевны, были напечатаны в 1961 году в нью-йоркском альманахе «Воздушные пути», а затем в 1963 году в мюнхенском альманахе «Мосты». В 1967–1981 годах за границей было издано четырехтомное собрание сочинений Мандельштама (первые три тома вышли под редакцией Глеба Струве).

Пятого марта 1966 года умерла Анна Андреевна Ахматова, так и не успевшая, как собиралась, посвятить Надежде Яковлевне отдельный очерк – «Нищенка-подруга» – в давно задуманной мемуарной книге «Пестрые заметки»[538]. Воспоминаниям об Ахматовой и размышлениям над феноменом ее личности был посвящен первоначальный вариант «Второй книги» Надежды Мандельштам, писавшийся в том же 1966 году.

Бесконечно работоспособная Надежда Яковлевна, получив напечатанные в Париже воспоминания, легла в постель и заявила, что свой долг выполнила и хочет «к Оське». С тех пор и до самой смерти она почти не вставала с кровати, —

свидетельствует Юрий Табак[539].

Помню, что как-то, когда мы приехали к Надежде Яковлевне в гости, она сказала: «Теперь я могу умереть спокойно. Архив Оси далеко и в надежных руках», —

дополняет Алексей Аренс[540].

Архив поэта тайными дипломатическими каналами в 1973 году через Париж был переправлен в США, в Принстонский университет. Ю. Л. Фрейдин вспоминал:

…страх за архив оставался, она хранила его с теми же предосторожностями, что и прежде. Мы – люди другого поколения – были куда более легкомысленны и доверчивы. Поэтому твердое решение Н. Я. не оставлять бумаги на родине, а передать их в Америку, которое она приняла в начале 70‑х годов, многим казалось неверным[541].

Со временем правота вдовы поэта стала очевидной – 1 июня 1983 года та часть мандельштамовского архива, которая оставалась в СССР, была незаконно изъята сотрудниками КГБ у душеприказчика Надежды Яковлевны, Юрия Львовича Фрейдина.

Неприятным сюрпризом для Надежды Мандельштам, самоотверженно положившей большую часть жизни на сохранение архива мужа и формирование в сознании современников совершенно определенной его репутации, стало обнаружение последних стихотворений Мандельштама, посвященных Еликониде Поповой. Причем как предательство Надежда Мандельштам восприняла не столько то обстоятельство, что эти эротические стихотворения были обращены к другой женщине, сколько то, что в них с почти чувственной страстью воспевался Сталин. Елена Мурина рассказывает:

Мне она <…> заявила, едва я вошла: «Когда встречусь с Оськой, дам ему в морду». «За что?» – возопила я. «За Сталина». Имелись в виду стихи, обращенные к Еликониде Яхонтовой, ярой сталинистке, найденные Викой Швейцер в архиве. Об этом узнала накануне. Сердита была очень, как на живого[542].

Умерла Надежда Мандельштам 29 декабря 1980 года.

2

В радиокомпозиции «Молодость Гёте» 1935 года Мандельштам писал:

Чтобы понять, как разворачивалась жизнь и деятельность Гёте, нужно <…> помнить, что его дружба с женщинами, при всей глубине и страстности чувства, была твердыми мостами, по которым он переходил из одного периода жизни в другой[543].

Это было написано и о себе. Если взглянуть под интересующим нас углом на составленный самим Мандельштамом сборник «Стихотворения» 1928 года, легко убедиться, что раздел «Tristia» завершает серия поэтических текстов, обращенных к Ольге Гильдебрандт-Арбениной, а раздел «1921–1925» – стихотворение «Я буду метаться по табору улицы темной…», обращенное к Ольге Ваксель. Воронежский период замыкают стихотворения, связанные с Натальей Штемпель; а последние стихотворения Мандельштама были посвящены Еликониде Поповой.

При этом поэтические тексты Мандельштама «к женщине и о женщине» правомерно рассматривать как единый комплекс текстов, в котором отдельные стихотворения сцепляются друг с другом с помощью ключевых, сквозных для всего комплекса подтем. Многие из этих подтем индивидуально авторские, то есть с предельной отчетливостью они выявляются в любовной лирике именно Мандельштама. Едва ли не главная из них – подтема эротической любви как болезни, лихорадки, поглощающей лирического субъекта полностью, без остатка[544]. Следствием такого понимания Афродитиной любви стало частое в лирических стихотворениях Мандельштама соседство любви и смерти, а также подтема слабости слова, в том числе и поэтического, перед силой чувственного желания.

Ощущение опасности, которую таит чувственная любовь, и вместе с тем невозможность совсем обойти эту тему (вспомним признание Мандельштама, сделанное Каблукову: «даже не может заставить себя перестать сочинять стихи во время этого эротического безумия») привели поэта к разнообразию способов говорения в стихотворениях о любви-страсти. Среди них запрет самому себе писать о чувственной любви, оформленный при этом как стихотворение; объективация любовной темы, проявляющаяся в выведении себя за пределы текста; прятанье любовного сюжета, который может быть выявлен едва ли не только адресатом стихотворения; и наконец, прямое и предельно откровенное признание в любви и просьба-требование удовлетворить чувственное желание лирического субъекта.

Повлияло такое понимание любви и на изображения адресатов мандельштамовской любовной лирики. Адресат у Мандельштама предстает то мучителем и палачом, пытка и казнь от которого тем не менее желанны; то спасителем гибнущего от любви лирического субъекта; то ангелом, чувственное влечение к которому было бы преступлением; то посредником между лирическим субъектом и высшей государственной силой.

Стоит отметить, что календарным фоном для целых одиннадцати эротических стихотворений Мандельштама послужила зима, с ее снегом и холодом («Медлительнее снежный улей…», «Музыка твоих шагов…», «На розвальнях, уложенных соломой…», «Соломинка», «Как черный ангел на снегу…», «Кассандре», «Чуть мерцает призрачная сцена…», «Мне жалко, что теперь зима…», «Я буду метаться по табору улицы темной…», «Возможна ли женщине мертвой хвала…» и «На мертвых ресницах Исаакий замерз…»). Для сравнения: о весне речь напрямую заходит в четырех любовных стихотворениях Мандельштама («Тысячеструйный поток…», «Теннис», «На каменных отрогах Пиэрии…», «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…»); об осени – в одном стихотворении («Ты прошла сквозь облако тумана…»); о лете – тоже в одном («Пластинкой тоненькой жиллета…»), хотя фоном сразу для нескольких эротических стихотворений поэта послужило крымское лето.

При этом в эротической лирике Мандельштама шесть раз изображается или подразумевается отнюдь не зимний вид перемещения – «езда в остров любви» по воде («Нету иного пути…», «Еще далёко асфоделей…», «Что поют часы кузнечик…», «Я слово позабыл, что я хотел сказать…», «С розовой пеной усталости у мягких губ…», «Как на Каме-реке глазу тёмно, когда…»). Зимние маршруты описываются лишь в двух стихотворениях – «На розвальнях, уложенных соломой…» и «Я буду метаться по табору улицы темной…». Весенний – в стихотворении «Тысячеструйный поток…».

Водная стихия играет важную роль в стихотворении Мандельштама «Мастерица виноватых взоров…». В семи эротических стихотворениях изображается и/или упоминается море («Silentium», «Нет, не поднять волшебного фрегата…», «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…», «Не веря воскресенья чуду…», «Что поют часы-кузнечик…», «С розовой пеной усталости у мягких губ…», «С миром державным я был лишь ребячески связан…»). В восьми любовных стихотворениях – волна или волны («Silentium», «Музыка твоих шагов…», «Невыразимая печаль…», «Что музыка нежных…», «На перламутровый челнок…», «Золотистого меду струя из бутылки текла…», «Еще далёко асфоделей…», «Я скажу тебе с последней прямотой…»). В шести – пена («Silentium», «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…», «С розовой пеной усталости у мягких губ…», «Жизнь упала, как зарница…», «Я буду метаться по табору улицы темной…», «Я скажу тебе с последней прямотой…»). В пяти эротических стихотворениях в качестве средства передвижения по воде изображается лодка или челнок («Еще далёко асфоделей…», «Нету иного пути…», «Что поют часы-кузнечик…», «Я слово позабыл, что я хотел сказать…», «Возьми на радость из моих ладоней…»). В семи любовных стихотворениях Мандельштама упоминается туман («Ты прошла сквозь облако тумана…», «Образ твой, мучительный и зыбкий…», «Еще далёко асфоделей…», «Я слово позабыл, что я хотел сказать…», «Когда Психея-жизнь спускается к теням…», «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…», «На мертвых ресницах Исаакий замерз…»)[545].

Особо следует сказать о характерной для любовной лирики Мандельштама тенденции расщеплять целостные детали портрета адресата на составляющие элементы.

Так, в одиннадцати эротических стихотворениях Мандельштама упоминаются глаза (очи) возлюбленной («Невыразимая печаль…», «Медлительнее снежный улей…», «Нежнее нежного…», «Твоя веселая нежность…», «Ты прошла сквозь облако тумана…», «От легкой жизни мы сошли с ума…», «Нет, не поднять волшебного фрегата…», «Я не искал в цветущие мгновенья…», «Tristia», «В Петербурге мы сойдемся снова…», «Клейкой клятвой липнут почки…»). Склонность Мандельштама к разложению цельных предметных образов на составляющие элементы сказалась в том, что помимо глаз адресата в мандельштамовских любовных стихотворениях три раза упоминаются зрачки («Я буду метаться по табору улицы темной…», «Мастерица виноватых взоров…», «Твой зрачок в небесной корке…») и пять раз – ресницы («Я потеряла нежную камею…», «Золотистого меду струя из бутылки текла…», «Жизнь упала, как зарница…», «На мертвых ресницах Исаакий замерз…», «Твой зрачок в небесной корке…»).

Важнейшая деталь портрета в любовной лирике поэта, связанная с ключевой для эротических стихотворений Мандельштама темой касания, – это руки или рука адресата. Они изображаются и/или упоминаются в пятнадцати любовных мандельштамовских стихотворениях («Нежнее нежного…», «Что музыка нежных…», «Нету иного пути…», «Не спрашивай: ты знаешь…», «На перламутровый челнок…», «От легкой жизни мы сошли с ума…», «Кинематограф», «Еще далёко асфоделей…», «С розовой пеной усталости у мягких губ…», «Когда Психея-жизнь спускается к теням…», «За то, что я руки твои не сумел удержать…», «В Петербурге мы сойдемся снова…», «Жизнь упала, как зарница…», «Твоим узким плечам под бичами краснеть…», «Стансы»). При этом в шести любовных стихотворениях Мандельштама речь заходит о пальцах адресата («Невыразимая печаль…», «Нежнее нежного…», «Нету иного пути…», «На перламутровый челнок…», «Я слово позабыл, что я хотел сказать…», «С примесью ворона голуби…»); один раз говорится о ноготке на пальце возлюбленной («С примесью ворона голуби…»); один раз упоминается ее ладонь («На перламутровый челнок…»); один раз – кисть ее руки («Не веря воскресенья чуду…»); дважды – ее локоть («Теннис», «Не веря воскресенья чуду…»). С мотивом рук в любовной лирике Мандельштама тесно связана тема рукоделия, возникающая в трех мандельштамовских эротических стихотворениях («На перламутровый челнок…», «Золотистого меду струя из бутылки текла…», «Tristia»).

Отметим также интересные примеры «случайного» возникновения того или иного мотива в любовной лирике Мандельштама и последующего его «биографического» обоснования. Так, солома сначала упоминается в стихотворении «У меня на луне…» (1914), предположительно обращенном к Анне Зельмановой-Чудовской; затем – в стихотворении «На розвальнях, уложенных соломой…» (1916), связанном с Мариной Цветаевой; в двойчатке «Соломинка» (декабрь 1916) появление этого мотива наконец-то оправдывается – именем и прозвищем адресата стихотворений – Саломея (Соломинка) Андроникова; а затем этот мотив еще раз возникает в стихотворении «Мне жалко, что теперь зима…» (1920), обращенном к Ольге Гильдебрандт-Арбениной. Отчасти сходным образом в трех ранних стихотворениях Мандельштама заходит речь о походке адресата («Пустует место. Вечер длится…», 1909, «Музыка твоих шагов…», 1909, «Ты прошла сквозь облако тумана…», 1911), а ключевым мотивом походка становится в диптихе 1937 года, изображающем Наталью Штемпель, чьей отличительной особенностью была хромота.

«Любовная лирика занимает в стихах Мандельштама ограниченное место…» – писала вдова поэта. Ограниченное, но очень важное – попытались показать мы в этой книге.

1

Мандельштам Н. Вторая книга // Мандельштам Н. Собрание сочинений: В 2 т. Т. 2 / Сост. С. В. Василенко, П. М. Нерлер и Ю. Л. Фрейдин; подгот. текста С. В. Василенко при участии П. М. Нерлера и Ю. Л. Фрейдина; коммент. С. В. Василенко и П. М. Нерлера; вступ. статья ко второму тому Ю. Л. Фрейдина. Екатеринбург, 2014. С. 262. Далее в книге это издание цитируется как НМ-2.

2

См.: Мандельштам О. Полное собрание стихотворений / Вступ. статьи М. Л. Гаспарова и А. Г. Меца. Сост., подгот. текста и примеч. А. Г. Меца. СПб., 1995 («Библиотека поэта», Большая серия).

3

См.: Гумилев Н. Стихотворения и поэмы / Вступ. статья А. И. Павловского, биогр. очерк В. В. Карпова. Сост., подгот. текста и примеч. М. Д. Эльзона. Изд. 3‑е. Л., 1988 («Библиотека поэта», большая серия).

4

Кофейня разбитых сердец: Коллективная шуточная пьеса в стихах при участии О. Э. Мандельштама / Публ. [и комм.] Т. Л. Никольской, Р. Д. Тименчика и А. Г. Меца, под общ. ред. Р. Д. Тименчика. Stanford, 1997. С. 73.

5

Васильева Л. Саломея, или Соломинка, не согнутая веком // Огонек. 1988. № 3. С. 23.

6

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже // «Ясная Наташа». Осип Мандельштам и Наталья Штемпель: К 100-летию со дня рождения Н. Е. Штемпель / Сост. П. Нерлер и Н. Гордина. Предисл. П. Нерлера. М.; Воронеж, 2008. С. 63.

7

Ахматова А. Листки из дневника // Ахматова А. Requiem / Предисл. Р. Д. Тименчика. Сост. и примеч. Р. Д. Тименчика при участии К. М. Поливанова. М., 1989. С. 128.

8

Свидетельство Надежды Вольпин: «– Я с холодком, – любил повторять Есенин. <…> Следом за „холодком“ снова и снова шло уверение, что он будто бы не способен любить „по-настоящему“» (Вольпин Н. Свидание с другом // Есенин глазами женщин: Антология / Сост., предисл. и коммент. П. Фокина. М., 2016. С. 126–127).

9

Иванов Г. Собрание сочинений: в 3 т. Т. 3. Мемуары. Литературная критика / Сост., подгот. текста Е. В. Витковского, В. П. Крейда, коммент В. П. Крейда, Г. И. Мосешвили. М., 1993. С. 92–93.

10

Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 10.

11

Веселовский А. А. Любовная лирика XVIII века: К вопросу о соотношении народной и художественной лирики XVIII в. СПб., 1909. С. 72.

12

Гаспаров М. Л. «За то, что я руки твои…» – стихотворение с отброшенным ключом // Гаспаров М. Л. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. М., 2022. С. 592.

13

Цветаева М. История одного посвящения // Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 4 / Сост., подгот. текста и коммент. А. Саакянц и Л. Мнухина. М., 1994. С. 157. Курсив Цветаевой.

14

При этом далеко не каждая влюбленность поэта сопровождалась созданием эротических стихотворений. Так, в воспоминаниях Максимилиана Волошина рассказано об увлечении Мандельштама Майей Кудашевой зимой 1919/1920 года, которое следов в его поэзии, кажется, не оставило: «В ту зиму М<андельшта>м был влюблен в Майю. Однажды он просидел у нее в комнате довольно долго за полночь. Был настойчив. Не хотел уходить. Майя мне говорила: „Ты знаешь, он ужасно смешной и неожиданный. Когда я ему сказала, что я хочу спать и буду сейчас ложиться, он заявил, что теперь он не уйдет: «Вы меня скомпрометировали. Теперь за полночь. Я у Вас просидел подряд 8 часов. Все думают про нас… Я рискую потерять репутацию мужчины»“» (Волошин М. Собр. соч.: В 13 т. Т. 7, кн. 2 / Сост., подгот. текста и коммент. В. П. Купченко и Р. П. Хрулевой, при участии К. М. Азадовского, А. В. Лаврова и Р. Д. Тименчика. М., 2008. С. 423). А в мемуарах Ирины Одоевцевой сообщается, что осенью 1920 года Мандельштам «не переставал говорить» о поэтессе Аделине Адалис. «И всем казалось, что он увлечен ею не шутку» (Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». <Одоевцева И. На берегах Невы>. М., 2022. С. 228).

15

Цит. по: Мандельштам О. Камень / Изд. подгот. Л. Я. Гинзбург, А. Г. Мец, С. В. Василенко, Ю. Л. Фрейдин. Л., 1990. С. 214 (Серия «Литературные памятники»).

16

Мандельштам О. Камень. СПб., 1913. С. 2.

17

Переклички между мандельштамовским «Silentium» и тютчевским «Silentium!» подробно рассматриваются в работах многих исследователей. См., например: Тоддес Е. А. К прочтению «Silentium’a» // Vademecum: К 65-летию Лазаря Флейшмана / Сост. и ред. А. Устинова. М., 2010. С. 89–90.

18

Тютчев Ф. Полное собрание стихотворений / Вступ. статья Б. Я. Бухштаба, подгот. текста и примеч. К. В. Пигарева. Изд. 2‑е. Л., 1957. С. 126 («Библиотека поэта», Большая серия).

19

В стихотворении Мандельштама того же 1909 года «На влажный камень возведенный…», не вошедшем в «Камень», эротическая любовь определяется как «сердца незаконный пламень» (Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 1 / Сост., подгот. текста и коммент. А. Г. Меца, вступ. статья Вяч. Вс. Иванова. М., 2009. С. 259). Далее в книге это издание обозначается как ОМ-1.

20

Мандельштам О. Камень. СПб., 1913. С. 3. Подробнее об этом стихотворении см.: Сегал Д. М. Осип Мандельштам. История и поэтика. Кн. I. М., 2021. С. 54–57.

21

Ср. с наблюдением Д. М. Сегала: «…образ женщины предстает в ранних стихах Мандельштама в крупном плане, составленным из деталей, увиденных вблизи» (Сегал Д. М. Указ. соч. Кн. I. С. 57).

22

Сравните в предыдущем стихотворении «Камня» (1913): «И пены бледная сирень / В мутно-лазоревом сосуде».

23

Цит. по: Мандельштам О. Камень. С. 218 (Серия «Литературные памятники»).

24

Батюшков К. Опыты в стихах и прозе. СПб., 1817. С. 33–34 (вторая пагинация).

25

Мандельштам О. Камень. СПб., 1913. С. 4. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии» / Публ. и вступ. заметка П. Нерлера, подгот. текста М. Тарлинской и О. Лекманова, примечания М. Акимовой // М. Л. Гаспаров. О нем. Для него. М., 2017. С. 36–37.

26

Сегал Д. М. Указ. соч. Кн. I. С. 57–58.

27

Тем не менее рецензент, подписавшийся «З. Б.», отметил, что и в этом издании «Камня» любовная лирика почти отсутствует: «Название сборника выбрано автором весьма удачно. Холод и твердость преобладают в его творчестве. Со стороны формы – есть вещи очень красивые; но в стихах Мандельштама все подчинено мысли в ущерб чувству» (цит. по: Мандельштам О. Камень. С. 235 (Серия «Литературные памятники»).).

28

Мандельштам О. Камень. Пг., 1916. С. 7. Подробнее об этом стихотворении см.: Сегал Д. М. Осип Мандельштам. История и поэтика. Кн. I. С. 53–54.

29

Мандельштам О. Камень. Пг., 1916. С. 8. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 20.

30

Напомним, что внимание читателя на глазах и пальцах героини акцентировалось в еще одном стихотворении Мандельштама 1909 года, вошедшем в «Камень», – «Невыразимая печаль…»

31

О безглагольности раннего Мандельштама см., например: Шапир М. И. Время и пространство в поэтическом языке раннего Мандельштама // Шапир М. И. Universum versus. Язык – стих – смысл в русской поэзии XVIII–ХX веков. Кн. 2. М., 2015. С. 33–45.

32

См.: Мандельштам О. Собрание произведений: Стихотворения / Сост., подгот. текста и примеч. С. В. Василенко и Ю. Л. Фрейдина. М., 1992. С. 4.

33

Мандельштам Е. Воспоминания / Предисл. А. Г. Меца, публ. и примеч. Е. П. Зенкевич // Новый мир. 1995. № 10. С. 126.

34

Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. / Сост. А. Г. Мец. Т. 2. Том подготовили: А. Г. Мец, Ф. Лоэст, А. А. Добрицын, П. М. Нерлер, Л. Г. Степанова, Г. А. Левинтон. М., 2010. С. 220. Далее в книге это издание обозначается как ОМ-2. Отца семейства звали Исаак, а его жену Анна. Жили они в Выборге по адресу Pietarinkatu, дом 18. У Кушаковых было девять детей, имена пятерых дочерей приводит в статье о Мандельштаме в Финляндии Бен Хеллман – Мина, Джина, Адель (Дейла), Елена и Рахель. Сохранилось фото Мандельштама с двумя дочерями Кушакова, предположительно Джиной и Аделью (Hellman B. Встречи и столкновения: Статьи по русской литературе / Meetings and clashes: Articles on Russian Literature. Helsinki, 2009. Р. 162). Судя по всему, Мандельштам «не на шутку ухаживал» за Аделью Кушаковой. О семье Кушаковых см. также: Мильчик М. И. Акт по результатам государственной историко-культурной экспертизы выявленного объекта культурного наследия «Жилой дом с магазинами», расположенного по адресу: Ленинградская область, город Выборг, Ленинградское шоссе, дом 16, с целью обоснования включения объекта в Единый государственный реестр объектов культурного наследия (памятников истории и культуры) народов Российской Федерации. https://www.vbglenobl.ru/sites/default/files/doc/_akt_leningradskoe_shosse_16_0.pdf.

35

ОМ-1. С. 263–264. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 38.

36

Отметим, между прочим, что существительное «трепетаний», употребленное в этом стихотворении, проясняет предпоследнюю строку мандельштамовского стихотворения «Медлительнее снежный улей…», эротически ее окрашивая: «Здесь – трепетание стрекоз». Рискнем предположить, что слово «трепетаний» в стихотворении «Что музыка нежных…» – это синоним слова «содрогание» в том смысле, в каком его однажды употребил Пушкин: «Стерн говорит, что живейшее из наших наслаждений кончится содроганием почти болезненным. Несносный наблюдатель! знал бы про себя; многие того не заметили б» (Пушкин А. С. Отрывки из писем, мысли и замечания // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 11. М.; Л., 1949. С. 52). Ср. также строку «Она торопит миг последних содроганий» в эротическом стихотворении Пушкина «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем…» (Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. 3. Кн. 1. М.; Л., 1948. С. 213) и строки «Туда, где с темным содроганьем / В песок зарылся амулет» из любовного стихотворения самого Мандельштама «Еще далёко асфоделий…».

37

ОМ-1. С. 258. Подробнее об этом стихотворении см.: Лотман М. Ю. Мандельштам и Пастернак: попытка контрастивной поэтики. Таллин, 1997. С. 72–74.

38

ОМ-1. 262. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 34.

39

Мандельштам О. Камень. СПб., 1913. С. 1. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 20–22.

40

Интересно, что этот эпитет впоследствии будет употреблен Мандельштамом и в шуточном любовном стихотворении «Мне вспомнился старинный апокриф…» (подмечено Г. А. Левинтоном). См. с. 203.

41

ОМ-1. 265–266. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 17.

42

ОМ-1. С. 263. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 36.

43

ОМ-1. С. 278. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 51.

44

По наблюдению Г. А. Левинтона, здесь едва ли не впервые в поэзии Мандельштама использован характерный для него прием подстановки неожиданного слова вместо напрашивающегося («сияющая» вместо «зияющая»).

45

Сравните с вариантом финала стихотворения Мандельштама «Зверинец» (1916), в котором упоминается «Век румянца / Осеннего» (ОМ-1. С. 450).

46

Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 16 т. Т. 3. Кн. 1. М.; Л., 1948. С. 319–320.

47

Очевидно, что глагол «ворожит» обретает здесь совсем иную семантическую окраску, чем эпитет «ворожащими» из стихотворения «Пустует место. Вечер длится…».

48

В том, что под «вершинами» здесь подразумеваются именно вершины деревьев, как представляется, убеждают строки из стихотворения Мандельштама «Холодок щекочет темя…» (1922): «И вершина колобродит, / Обреченная на сруб» (ОМ-1. С. 124).

49

Мандельштам О. Камень. Пг., 1916. С. 5. О. Ронен сравнил эту строку со строками «Шевелящимися виноградинами / Угрожают нам эти миры» (Ронен О. Поэтика Осипа Мандельштама. СПб., 2002. С. 107).

50

ОМ-1. С. 279. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 53–54.

51

Мандельштам О. Камень. СПб., 1913. С. 10.

52

ОМ-1. С. 533.

53

Мандельштам О. Стихотворения. М.; Л., 1928. С. 13. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 54. По устному наблюдению Р. Д. Тименчика это стихотворение перекликается с эротическим стихотворением И. Анненского «Дальние руки» (1909).

54

Летопись жизни и творчества О. Э. Мандельштама / Сост. А. Мец, при участии С. Василенко, Л. Видгофа, Д. Зубарева, Е. Лубянниковой, П. Мицнера. Изд. 3‑е, испр. и доп. СПб., 2019. С. 42.

55

Ахматова А. Листки из дневника. С. 126.

56

Первый подход к этой теме был осуществлен нами более двадцати лет назад. См.: Лекманов О. А. Книга об акмеизме и другие работы. Томск, 2000. Главными работами об акмеизме и «Цехе поэтов» по-прежнему остаются статьи и заметки Н. А. Богомолова, О. Ронена, Р. Д. Тименчика.

57

Сравните, например, в стихотворении Мандельштама «Воздух пасмурный влажен и гулок…» (1911): «Я участвую в сумрачной жизни / И невинен, что я одинок» (Мандельштам О. Камень. Пг., 1916. С. 22).

58

НМ-2. С. 54.

59

Гиппиус З. Живые лица. Вып. 1. Блок – Брюсов – Вырубова. Прага, 1925. С. 100.

60

Карпович М. Мое знакомство с Мандельштамом // Новый журнал. Нью-Йорк. 1957. № 49. С. 261.

61

ОМ-1. С. 260.

62

Мандельштам О. Камень. СПб., 1913. С. 9. Подробнее об этом стихотворении см.: Аверинцев С. С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Аверинцев С. С. Поэты. М., 1996. С. 220–221.

63

Там же. С. 220.

64

Мандельштам О. Камень. СПб., 1913. С. 10.

65

Гиперборей: Ежемесячник стихов и критики. 1912. № 3. Декабрь. С. 10–11. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 71.

66

Журнал за 7 дней. 1913. № 35. 3 октября. С. 738. Подробнее об этом стихотворении см.: Кондратенко Ю. Л. Петербург в «Летних стансах» (1913) Осипа Мандельштама // Филологические науки. 2019. № 2. С. 76–80.

67

Альманах муз. Пг., 1916. С. 111. Подробнее об этом стихотворении см.: Тоддес Е. А. К теме: Мандельштам и Пушкин // Philologica: рижский филологический сборник. Вып. 1. Рига, 1994. С. 75–76.

68

ОМ-1. С. 539.

69

Лекманов О. А. Об одном «ерундовом» стихотворении Мандельштама // Даугава. 1992. № 6. С. 149–152.

70

Мандельштам О. Полное собрание стихотворений / Вступ. статьи М. Л. Гаспарова и А. Г. Меца. Сост., подгот. текста и примеч. А. Г. Меца. СПб., 1995 («Библиотека поэта», большая серия). С. 644.

71

ОМ-1. С. 539.

72

О гомосексуализме Георгия Иванова подробнее см.: Богомолов Н. А. Проект «Акмеизм» // Богомолов Н. А. Вокруг «серебряного века»: Статьи и материалы. М., 2010. С. 514–515.

73

Осип Мандельштам в «Мемуарах» Рюрика Ивнева / Публ. Е. И. Ледневой // Сохрани мою речь: Мандельштамовский сборник. М., 1991. С. 41. Ср. также в неопубликованной стенограмме беседы акмеиста Михаила Зенкевича с Л. Шиловым и Г. Левиным: «Георгий Иванов был из Пажеского [на самом деле из 2‑го Кадетского. – О. Л.] корпуса, он челочку носил, вроде Ахматовой, он длинноносый тогда был… Недурен собой, грассировал… Они с Мандельштамом часто к Кузмину бегали…»

74

См.: Нерлер П. Примечания // Мандельштам О. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1990. С. 453.

75

ОМ-2. С. 59.

76

Пьяные вишни. 2‑е изд. Севастополь, 1920. С. 7. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 85. По устному предположению Р. Д. Тименчика, прототипом заглавной героини этого стихотворения могла послужить Элизабет Рейнолдс, приезжавшая в С-Петербург в 1913 г.

77

Гумилев Н. Дон Жуан в Египте: Одноактная пьеса в стихах // Гумилев Н. Чужое небо: Третья книга стихов. СПб., 1912. С. 110.

78

См.: ОМ-1. С. 539.

79

Рудин. 1916. № 7 (март). С. 6. Подробнее об этом стихотворении см.: Сегал Д. М. Осип Мандельштам. История и поэтика. Кн. I. С. 231–232.

80

Андреев В. Детство: Повесть. М., 1963. С. 75. Ср. также в мемуарной книге Всеволода Рождественского: «Чуть дрогнули ее тонкие ноздри, а в зрачках пробежала зеленоватая искорка» (Рождественский В. Страницы жизни: Из литературных воспоминаний. М., 1974. С. 185).

81

Новый Сатирикон. 1914. № 22. С. 7. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 83.

82

Новый Сатирикон. 1914. № 24. С. 3. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 83–84.

83

Городецкий С. Некоторые в течения в современной русской поэзии // Аполлон. 1913. № 1. С. 48.

84

См.: Богомолов Н. А. Проект «Акмеизм» // Богомолов Н. А. Вокруг «серебряного века»: Статьи и материалы. М., 2010. С. 497.

85

Сравните, например, с характерным пассажем из статьи 1915 года: «Довольно любопытные данные по поводу <…> всенародного увлечения спортом в Англии дает газета „Daily Mail“, устроившая специальную анкету по этому вопросу.

– Когда в конце недели устраивается матч football’а, то из 40,000 наших рабочих 20 процентов отсутствуют, – говорит администратор угольных копей в Пендлибюрэ.

– В дни состязаний футболистов мы работаем только полдня, – говорит директор фабрики в Клейтоне, где работает 1,800 человек.

– Наши рабочие, – жалуется владелец стеклянного завода, – становятся сумасшедшими в дни состязаний и совершенно не являются на работу, не считая даже нужным нас предупредить…

Теперь некоторые фабрики постановили предложить официально своим патронам отпускать рабочих в дни состязаний на 3–4 часа.

Поистине Англия устанавливает мировой рекорд любви и увлечения спортом…» (Блэк. Рабы спорта // Синий журнал. 1915. № 31. С. 13).

86

См., например, фото Ларисы Рейснер на корте с теннисной ракеткой в книге: Пржиборовская Г. Лариса Рейснер (серия «Жизнь замечательных людей»). М., 2008 (первая фотовкладка). К сожалению, эта книга изобилует ошибками и неточностями.

87

Русский спорт. 1916. № 40. 2 октября. С. 2.

88

Новый Сатирикон. 1914. № 30. С. 3. Подробнее об этом стихотворении см.: Акмальдинова А., Лекманов О., Свердлов М. «Ликует форвард на бегу…»: Футбол в русской и советской поэзии 1910–1950 годов. М., 2016. С. 172–174.

89

Пяст В. Встречи / Сост., вступ. ст., научн. подгот. текста, коммент. Р. Д. Тименчика. М., 1997. С. 170.

90

ОМ-2. С. 289.

91

Лившиц Б. Полутораглазый стрелец // Лившиц Б. Полутораглазый стрелец: Стихотворения. Переводы. Воспоминания / Вступ. ст. А. А. Урбана, сост. Е. К. Лившиц и П. М. Нерлера, подгот. текста П. М. Нерлера и А. Е. Парниса, примеч. П. М. Нерлера, А. Е. Парниса, Е. Ф. Ковтуна. Л., 1989. С. 520.

92

Ахматова А. Листки из дневника. С. 127. «…в машинописи первого варианта воспоминаний слово „красавица“ надписано сверху карандашом под влиянием приводимой ею дальше цитаты о „красавицах тогдашних“, „тех европеянках нежных“; в последующих вариантах текст слегка отредактирован)» (Тименчик Р. Д. Заметки комментатора. 7. К иконографии Осипа Мандельштама // Литературный факт. 2018. № 10. С. 373).

93

«Перечисляя зачем-то любовные увлечения Мандельштама…» – с раздражением писала об этом перечне Эмма Герштейн (Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 418).

94

См.: Молок Ю. А. Ахматова и Мандельштам (К биографии ранних портретов) // Творчество. 1988. № 6. С. 3.

95

ОМ-1. С. 290. Подробнее об этом стихотворении и важности для его адекватной интерпретации сопоставления с портретом А. Зельмановой-Чудовской см.: Сурат И. З. Автопортрет // Сурат И. З. Тяжесть и нежность. О поэзии Осипа Мандельштама. М., 2022. С. 324–329.

96

ОМ-1. С. 443, 73. Подробнее об этом стихотворении см.: Десятов В. В. «Чужого неба волшебство»: фрагмент диалога Николая Гумилева и Осипа Мандельштама // Филология и человек. 2011. № 4. С. 152–154. Метрико-строфическая форма этого стихотворения позволяет вспомнить некоторые нарочито инфантильные стихотворения Михаила Кузмина.

97

Мандельштам Н. Стихи Мандельштама для детей // Мандельштам Н. Собр. соч.: В 2 т. Т. 1 / Сост. С. В. Василенко, П. М. Нерлер и Ю. Л. Фрейдин. Подгот. текста С. В. Василенко при участии П. М. Нерлера и Ю. Л. Фрейдина. Коммент. С. В. Василенко и П. М. Нерлера. Вступ. ст. к первому тому П. М. Нерлера. Екатеринбург, 2014. С. 841. Далее в книге это издание обозначается как НМ-1.

98

Ср. еще с упоминанием в стихотворении о «землянике».

99

Мандельштам О. Камень. Пг., 1916. С. 83. Подробней об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 89–93.

100

Нильссон Н. «Бессонница…» // Мандельштам и античность: Сб. ст. М., 1995. С. 69.

101

Исследователями подмечено, что мандельштамовская строка «Все движется любовью» восходит к финальной строке «Божественной комедии» Данте: «L’amor che move il sole e l’atre stelle» (буквальный перевод: «Любовь, которая движет солнце и другие звезды»).

102

Цветаева М. История одного посвящения // Цветаева М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 4 / Сост., подгот. текста и коммент. А. Саакянц и Л. Мнухина. М., 1994. С. 155.

103

Цветаева А. Дым, дым и дым. М., 1916. С. 232.

104

Цит. по: Мандельштам О. Камень / Изд. подгот. Л. Я. Гинзбург, А. Г. Мец, С. В. Василенко, Ю. Л. Фрейдин. Л., 1990. С. 280 (Серия «Литературный памятники»). По наблюдению Г. А. Левинтона, этот инскрипт содержал отчетливый намек на коктебельские встречи Цветаевой с Мандельштамом – там все были увлечены собиранием необычных камешков.

105

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6 / Сост., подгот. текста и коммент. Л. Мнухина. М., 1995. С. 210.

106

Из письма Р. Сегаловой к С. Каблукову от 18 апреля 1916 года (О. Э. Мандельштам в записях дневника и переписке С. П. Каблукова <Подготовка текста и примечания А. Г. Меца> // Мандельштам О. Камень. Л., 1990. С. 255 (Серия «Литературные памятники»)). Под самолетом здесь подразумевается паром, регулярно совершающий рейсы от одного берега к другому и обратно.

107

Цветаева М. История одного посвящения. С. 156.

108

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 6. С. 574.

109

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1 / Сост., подгот. текста и коммент. А. Саакянц и Л. Мнухина. М., 1994. С. 265–266.

110

Альманах муз. Пг., 1916. С. 113. Подробней об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Антиномичность поэтики русского модернизма // Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М., 1995. С. 300–301.

111

Из стихотворения «Из рук моих – нерукотворный град…», датируемого 31 марта 1916 года (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. С. 269).

112

Мандельштам О. Камень. Пг., 1916. С. 20.

113

Гаспаров М. Л. Поэт и культура. Три поэтики Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 25.

114

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». <Одоевцева И. На берегах Невы>. С. 229.

115

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 61. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М., Ронен О. О «Веницейской жизни…» О. Мандельштама // Гаспаров М. Л. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. М., 2022. С. 645–658.

116

ОМ-1. С. 296.

117

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. С. 247.

118

Альманах муз. Пг., 1916. С. 112. Подробней об этом стихотворении см.: Schlott W. Zur Funktion antiker Göttermythen in der Lyrik Osip Mandel’stams. Frankfurt a.M.; Bern, 1981. S. 116–133.

119

Разумеется, имя Марина не русского происхождения, а латинского. Но ведь и по крюкам в начале ХX века пели старообрядцы, которых православными не называли.

120

Впрочем, по наблюдению Л. М. Видгофа, фамилия «Фиораванти» тоже восходит к итальянскому слову «цветок» (Видгоф Л. М. «Но люблю мою курву-Москву». Осип Мандельштам. Поэт и город: Книга-экскурсия. М., 2012. С. 37).

121

Цветаева М. Мои службы // Цветаева М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 4. С. 468.

122

Цветаева М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 6. С. 24.

123

Летопись жизни и творчества О. Э. Мандельштама. Изд. 3‑е, испр. и доп. С. 105. В черновом варианте текста, получившего рабочее название «Мой ответ Осипу Мандельштаму» (1926), Цветаева писала, вероятно, вспоминая май 1916 года: «Я тебя любил и больше не люблю. Я не тебя любил, а свою мечту о тебе. – Так, кончив любить, говорит каждый» (Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 5. М., 1994. С. 314).

124

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 7. С. 90–92.

125

Аполлон. 1916. № 9/10. С. 75. Подробней об этом стихотворении см.: Мусатов В. В. Лирика Осипа Мандельштама. Киев, 2000. С. 152–155.

126

Цветаева М. История одного посвящения. С. 155.

127

Гаспаров М. Л. Поэт и культура. Три поэтики Осипа Мандельштама. С. 26.

128

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 1. С. 253.

129

Там же. С. 259.

130

Там же. С. 269.

131

Там же. С. 252.

132

Там же. С. 253.

133

Там же. С. 270.

134

Там же. С. 254–255.

135

О. Э. Мандельштам в записях дневника и переписке С. П. Каблукова <Подготовка текста и примечания А. Г. Меца> // Мандельштам О. Камень. Л., 1990. С. 256–257 (Серия «Литературные памятники»).

136

НМ-2. С. 52.

137

Там же. С. 69.

138

Ахматова А. Листки из дневника. С. 127.

139

Там же. С. 127–128.

140

ОМ-1. С. 154.

141

Лимонов Э. Красавица, вдохновлявшая поэта // Синтаксис. Париж. 1990. № 29. С. 146.

142

Мандельштам в архиве П. Н. Лукницкого / Публ. В. К. Лукницкой, предисл. и примеч. П. М. Нерлера // Слово и судьба. Осип Мандельштам. М., 1991. С. 115.

143

Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников / Вступ. статья, подгот. текстов, сост. и коммент. О. Фигурнова, М. Фигурнова. М., 2002. С. 165.

144

Арбенина О. О Мандельштаме / Публ. и примеч. А. Г. Меца и Р. Д. Тименчика // Тыняновские чтения. Вып. 10. Шестые – Седьмые – Восьмые Тыняновские чтения. М., 1998. С. 551.

145

«Возможна ли женщине мертвой хвала…» Воспоминания и стихи Ольги Ваксель / Сост. и послесл. А. С. Ласкина, вступ. ст. П. М. Нерлера, Подгот. текста И. Г. Ивановой, А. С. Ласкина, Е. Б. Чуриловой, коммент. и указатель имен Е. Б. Чуриловой, научн. ред. А. С. Ласкина, П. М. Нерлера. М., 2012. С. 129.

146

См.: Швейцер В. А. Мандельштам после Воронежа // Синтаксис. Париж. 1989. № 25. С. 70.

147

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». <Одоевцева И. На берегах Невы>. С. 229.

148

ОМ-1. С. 147.

149

Определение Исайи Берлина: Берлин И. Из воспоминаний «Встречи с русскими писателями» // Воспоминания об Анне Ахматовой / Сост. В. Я. Виленкин и В. А. Черных, коммент. А. В. Курт и К. М. Поливанова. М., 1991. С. 441.

150

Тринадцать поэтов. Пг., 1917. С. 25–26. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. «Соломинка» Мандельштама. Поэтика черновика // Гаспаров М. Л. Избранные статьи. М., 1995. С. 185–197.

151

Гаспаров М. Л. «Соломинка» Мандельштама. Поэтика черновика. С. 188.

152

На то, что автор «Соломинки» в данном случае следует за Рафаловичем, указали комментаторы коллективной «Кофейни разбитых сердец» (Кофейня разбитых сердец: Коллективная шуточная пьеса в стихах при участии О. Э. Мандельштама. С. 13–14). О подтекстах из Рафаловича и других авторов в стихотворении Мандельштама см.: Панова Л. Г. «Уворованная» Соломинка: к литературным прототипам любовной лирики Мандельштама // Вопросы литературы. 2009. Сентябрь – октябрь. С. 111–151.

153

Ахматова А. Листки из дневника. С. 127.

154

Васильева Л. Саломея, или Соломинка, не согнутая веком. С. 23.

155

Отметим, что «мечтой молодого Бальзака» Мандельштам впоследствии будет называть Ольгу Гильдебрандт-Арбенину (Арбенина О. О Мандельштаме. С. 551).

156

Сегал Д. М. Осип Мандельштам: История и поэтика. Кн. I. М., 2021. С. 538–562.

157

ОМ-1. С. 297.

158

Думин С., Чиковани Ю. Дворянские роды Российской империи. Т. IV. Князья царства Грузинского. М., 1998. С. 117–118. Если поверить позднейшему интервью Саломеи Андрониковой, для Мандельштама ее княжеский титул был весьма важен: «Он тогда переживал свое, не княжеское происхождение» (Васильева Л. Саломея, или Соломинка не согнутая веком. С. 23).

159

Аполлон. 1916. № 9/10. С. 76.

160

Дата этого письма указана в начале его текста, хранящегося в архиве Г. П. Струве (Hoover Institution Library and Archives. Stanford University (Stanford, CA). Gleb Struve Papers).

161

Струве Г. П. Комментарий // Мандельштам О. Собрание сочинений: В 3 т. Изд. 2‑е, доп. и пересмотр. Т. 1 / Вступ. ст. проф. К. Брауна, проф. Г. П. Струве и Э. М. Райса. Вашингтон, 1967. С. 432.

162

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 18. Подробнее об этом стихотворении см.: Дутли Р. «Нежные руки Европы»: О европейской идее Осипа Мандельштама // «Отдай меня, Воронеж…»: Третьи междунар. Мандельштамовские чтения. Воронеж, 1995. С. 20–23.

163

«Дама, которая „через плечо поглядела“, – это так называемая „Бяка“, тогда подруга жизни С. Ю. Судейкина, а ныне супруга Игоря Стравинского» (Ахматова А. Листки из дневника. С. 128).

164

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 31–32. Подробнее об этом стихотворении см.: Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М., 1998. С. 75–98.

165

Судейкина В. Дневник. Петроград. Крым. Тифлис / Подгот. текста, вступ. ст., коммент., подбор ил. И. А. Меньшовой. М., 2006. С. 392–393. Александр Александрович Смирнов – филолог, шекспировед.

166

Орион. Тифлис. 1919. №. С. 4. Про обстоятельства этой публикации стихотворения см.: Парнис А. Е. Штрихи к футуристическому портрету О. Э. Мандельштама // Слово и судьба. Осип Мандельштам. М., 1991. С. 198.

167

Бродский И. «С миром державным я был лишь ребячески связан…» // Столетие Мандельштама: Материалы симпозиума. Tenafly, 1994. С. 16.

168

Судейкина В. Дневник. Петроград. Крым. Тифлис. С. 6–7. Правила приводятся в предисловии И. Меньшовой к дневнику.

169

Благодарю Марину Тёмкину, в обсуждении с которой возникло это наблюдение.

170

Летопись жизни и творчества О. Э. Мандельштама. Изд. 3‑е, испр. и доп. С. 121.

171

Купченко В. П. Осип Мандельштам в Киммерии // Вопросы литературы. 1987. № 7. С. 193.

172

См.: ОМ-1. С. 559–560.

173

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 27–28. В этой книге стихотворение напечатано под заглавием «Меганом». Здесь воспроизводим его с исправлением, которое было сделано Мандельштамом при дальнейших переизданиях стихотворения. Подробнее об этом стихотворении см.: Сегал Д. М. Осип Мандельштам: История и поэтика. Кн. I. С. 582–601.

174

Гаспаров М. Л. Комментарий // Мандельштам О. Стихотворения. Проза / Сост., вступ. ст. и коммент. М. Л. Гаспарова. Харьков, 2021. С. 635.

175

Цветаева М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 1. С. 307.

176

Цветаева М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 4. С. 287.

177

Мандельштам в архиве П. Н. Лукницкого. С. 115.

178

Ахматова А. Листки из дневника. С. 131.

179

НМ-2. С. 238.

180

Там же. С. 264. Приведем еще одну цитату из «Второй книги», с этой же страницы: «Я понимаю обиду Мандельштама, когда <…> Ахматова вдруг упростила отношения в стиле „мальчика очень жаль“ и профилактически отстранила его» (Там же). Надежда Мандельштам иронически обыгрывает строку из первой строфы стихотворения Ахматовой 1913 года: «Мальчик сказал мне: „Как это больно!“ / И мальчика очень жаль… / Еще так недавно он был довольным / И только слыхал про печаль» (Ахматова А. Десятые годы / Послесл. Р. Д. Тименчика, сост. и примеч. Р. Д. Тименчика и К. М. Поливанова. М., 1989. С. 103).

181

Липкин С. «Угль, пылающий огнем…»: Воспоминания // Липкин С. «Угль, пылающий огнем…»: Воспоминания о Мандельштаме. Стихи, статьи, переписка. М., 2008. С. 31.

182

<Левинтон Г. А., Никольская Т. Л.> Комментарии // Волошин М. Лики творчества. Л., 1988. С. 772 (Серия «Литературные памятники»).

183

О непристойном эротическом подтексте этого словосочетания в процитированном фрагменте статьи Мандельштама см.: Ронен О. «Бедные Изиды»: Об одной вольной шутке Осипа Мандельштама // Ронен О. Поэтика Осипа Мандельштама. СПб., 2002. С. 150–157.

184

ОМ-2. С. 102–103. Ср. с суждением Мандельштама о Цветаевой начала 1930‑х гг., зафиксированным тем же Липкиным: «Я „антицветаевец“, – сказал он, озорничая, и стал резко критиковать подругу своей юности. Из потока слов я запомнил фразу: „Ее переносы утомительны. Они выходят не в прозу – признак высокой поэзии, – а в стилизацию. Она слышит ритм, но лишь слуховым аппаратом, ухом, а этого мало“» (Липкин С. «Угль, пылающий огнем…». С. 33).

185

Там же. С. 44.

186

Там же. С. 142. Позднейшую реакцию Ахматовой на этот выпад зафиксировала Л. Я. Гинзбург: «А. А. сказала, благосклонно улыбаясь: „В двадцатых годах Осип был очень радикально настроен. Он тогда написал про меня: «столпничество на паркете»“» (Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе / Вступ. ст. А. С. Кушнера. СПб., 2002. С. 74). Взаимоотношения Ахматовой и Мандельштама в период написания последним статьи «Vulgata» подробно рассмотрены в книге: Морев Г. А. Осип Мандельштам. Фрагменты литературной биографии (1920–1930‑е годы). М., 2022. С. 59–63.

187

Ахматова А. Десятые годы. С. 242.

188

ОМ-1. С. 336.

189

Ахматова А. Листки из дневника. С. 136.

190

ОМ-1. С. 318. Интересно, что фиксация сходного неуютного чувства отразилась в последнем (1934 года) и тоже шуточном стихотворении Мандельштама, обращенном к Ахматовой: «Привыкают к пчеловоду пчелы – / Такова пчелиная порода, / Только я Ахматовой уколы / Двадцать три уже считаю года» (Там же. С. 336).

191

Там же. C. 289.

192

Ахматова А. Малое собрание сочинений / Текстология, сост., предисл. и примеч. Н. И. Крайневой. СПб., 2011. С. 477.

193

Ахматова А. Малое собрание сочинений. С. 476–477.

194

Мандельштам О. Камень. Пг., 1916. С. 64.

195

Гиперборей. 1913. № 9–10. С. 30. Подробнее об этом стихотворении см.: Двинятина Т. М. Мандельштам и «Ахматова»: Анализ одного стихотворения // Europa Orientalis. 1996. № XV (2). С. 97–118.

196

ОМ-1. С. 293–294. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. Статьи для «Мандельштамовской энциклопедии». С. 87.

197

Ахматова А. Листки из дневника. С. 126.

198

В стихотворении «Душу от внешних условий…» 1911 года (ОМ-1. С. 276).

199

См.: Богомолов Н. А. В ста зеркалах // Литературное обозрение. 1989. № 5. С. 39. Интересно, что это двустишие иногда печаталось как принадлежащее Мандельштаму. См., например: Мандельштам О. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 1 / Под ред. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. Вашингтон, 1967. С. 292.

200

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 34. Воспроизводим с исправлением явной опечатки – в «Tristia» «Во» вместо «Цо». Подробнее об этом стихотворении см.: Тименчик Р. Д. К символике телефона в русской поэзии // Зеркало. Семиотика зеркальности. Труды по знаковым системам. Вып. XXII. Тарту, 1988. С. 155–163.

201

ОМ-1. С. 561–562.

202

Ахматова А. Десятые годы. С. 164.

203

О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936) / Вступ. ст. Е. А. Тоддеса и А. Г. Меца; публ. и подгот. текста Л. Н. Ивановой и А. Г. Меца; коммент. А. Г. Меца, Е. А. Тоддеса, О. А. Лекманова // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 год. СПб., 1997. С. 142. На связь реплики Мандельштама в разговоре с Сергеем Рудаковым с птичьими уподоблениями Ахматовой в стихотворениях Мандельштама обратил внимание Р. Д. Тименчик (Тименчик Р. Д. Еще раз о поэтическом диалоге Ахматовой и Мандельштама // Корни, побеги, плоды… (Мандельштамовские дни в Варшаве). Часть 2. М., 2015. С. 336).

204

Свободный час. 1919. № 8 (1), на обложке. Подробнее об этом стихотворении см.: Тименчик Р. Д. Ахматова и Пушкин: Заметки к теме. III. «Невидимых звон копыт…» // Пушкин и русская литература: Сб. научных трудов. Рига, 1986. С. 129–132.

205

Гумилев Н. Наследие символизма и акмеизм // Аполлон. 1913. № 1. С. 42.

206

О. Э. Мандельштам в записях дневника и переписке С. П. Каблукова. С. 241.

207

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 73.

208

Гаспаров М. Л. Комментарий // Мандельштам О. Стихотворения. Проза. С. 632.

209

Из «Послания цензору» (1822). См., например: Сочинения А. С. Пушкина. Седьмой, дополнительный том. СПб., 1857. С. 32 (в этом собрании сочинений пушкинское стихотворение было датировано 1824 годом и по цензурным соображениям названо «Первое послание к Аристарху»).

210

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 50. Подробнее об этом стихотворении см.: Тарановский К. Ф. О поэзии и поэтике. М., 2000. С. 105–122.

211

Ахматова А. Листки из дневника. С. 130–131.

212

Мандельштам О. Полное собрание сочинений и писем: В 3 т. Т. 3/ Сост. А. Г. Мец. М., 2011. С. 403. Далее – ОМ-3.

213

Там же. С. 431.

214

Там же. С. 451.

215

Там же. С. 494.

216

Там же. С. 375.

217

Там же. С. 409.

218

Там же.

219

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 35–36. «Веселий» вместо «вигилий» в этой публикации – опечатка. Подробнее об этом стихотворении см.: Панова Л. Г. Магия старинного слова: О любовной элегии Осипа Мандельштама «Tristia» // A/Z: Essays in Honor of Alexander Zholkovsky. Boston, 2018. С. 400–418.

220

Гаспаров М. Л. Комментарий. С. 633.

221

Ахматова А. Десятые годы. С. 56. В стихотворении Ахматовой функция двух начальных строк («Высо́ко в небе облачко серело, / Как беличья расстеленная шкурка») заключается в том, чтобы многообразно напомнить о скоротечности времени: сейчас облачко похоже на расстеленную шкурку белки, но очень скоро оно изменит форму; сейчас шкурка белки серая, но очень скоро она станет рыжей. Далее эта тема подхватывается упоминанием о марте, в котором лирической героине предстоит умереть, и о январе, в котором она была счастлива, и особенно строками: «О, как вернуть вас, быстрые недели / Его любви, воздушной и минутной!» (Там же). В мандельштамовском стихотворении «Tristia» эти смыслы утрачиваются.

222

Там же.

223

Там же.

224

Разбирая стихотворение «Tristia», исследователи часто цитируют следующий пассаж из статьи Мандельштама «Слово и культура»: «Когда любовник в тишине путается в нежных именах и вдруг вспоминает, что это уже было: и слова, и волосы, и петух, который прокричал за окном, кричал уже в Овидиевых тристиях, – глубокая радость повторенья охватывает его, головокружительная радость» (ОМ-2. С. 52).

225

НМ-2. С. 83.

226

ОМ-1. С. 566.

227

НМ-2. С. 40.

228

«Сохрани мою речь…»: Записки Мандельштамовского общества. Вып. 3. Полутом 2. М., 2000. С. 146 (публ. Е. Дейч).

229

«Сохрани мою речь…». С. 146.

230

Ахматова А. Листки из дневника. С. 132. Буквальный перевод с французского: «Уродлива, но очаровательна».

231

«Возможна ли женщине мертвой хвала…»: Воспоминания и стихи Ольги Ваксель. С. 128–129.

232

Мандельштам в архиве П. Н. Лукницкого. С. 112.

233

Овчинникова О. Мои воспоминания о поэте Осипе Эмильевиче Мандельштаме / Подгот. текста и примеч. С. В. Василенко) // «Сохрани мою речь…»: Записки Мандельштамовского общества. Вып. 3. Полутом 2. М., 2000. С. 98.

234

Липкин С. «Угль, пылающий огнем…» Воспоминания. С. 29.

235

ОМ-3. С. 443.

236

Там же. С. 375.

237

О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936). С. 114.

238

Герштейн Э. Мемуары. С. 427.

239

Цветаева М. История одного посвящения. С. 153–154.

240

«Любил, но изредка чуть-чуть изменял»: Заметки Н. Я. Мандельштам на полях американского «Собрания сочинений» Мандельштама / Публ., подгот. текста, вступ. заметка Т. М. Левиной, примеч. Т. М. Левиной и А. Т. Никитаева // Philologica. 1997. Т. 4. № 8/10. С. 175.

241

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 549–550. Интересно, что имя Ахматовой в этом списке отсутствует.

242

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 37–38. Подробнее об этом стихотворении см.: Левинтон Г. А. «На каменных отрогах Пиэрии» Мандельштама: материалы к анализу // Russian Literature. 1977. Vol. 5. № 2. P. 124–170; № 3. P. 201–237.

243

НМ-2. С. 135.

244

«…зависимость ее внешности от древнегреческой поэзии сквозит в третьей строфе, где, уподобляя ее „черепахе-лире“, Мандельштам одухотворяет ее подлинный физический облик. Здесь победоносно торжествует культ уродства, о котором я уже говорила: „…едва-едва, беспалая, ползет“ – обыгрывается походка отчаянно кривоногой Нади» (Герштейн Э. Мемуары. С. 438).

245

ОМ-1. С. 457.

246

Украинизмы используются и в том стихотворении позднего Мандельштама, которое датируется апрелем 1937 года и где, по мнению вдовы поэта, был набросан еще один ее портрет: «Как по улицам Киева-Вия / Ищет мужа не знаю чья жинка, / И на щеки ее восковые / Ни одна не скатилась слезинка» (ОМ-1. С. 241).

247

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 70–71. Подробнее об этом стихотворении см.: Gronas M. Just What Word Did Mandel’shtam Forget?: A Mnemopoetic Solution to the Problem of Saussure’s Anagrams // Poetics Today. 2009. № 30 (2). P. 164–180.

248

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 43. Подробнее об этом стихотворении см.: Soshkin E. «Leah, not Helen»: incest and national identity in the Tristia collection by Osip Mandelstam // Slavic and East European Journal. 2022. Vol. 66. № 2. Р. 244–264.

249

НМ-2. С. 249.

250

Ср. с суждением Е. Сошкина: «Смысл объединения образов Лии и дочерей Лота сводится к следующему: иудейские подлог на брачном ложе и кровосмесительство не преступны, а богоугодны, ибо нацелены на преумножение потомства и не имеют ничего общего со страстью» (Сошкин Е. Гипограмматика: Книга о Мандельштаме. М., 2015. С. 190).

251

Герштейн Э. Мемуары. С. 442. Мусатов В. В. Лирика Осипа Мандельштама. Киев, 2000. С. 222.

252

«У Мандельштама есть странное стихотворение, написанное в Крыму, когда он думал обо мне» (НМ-2. С. 249).

253

Мусатов В. В. Лирика Осипа Мандельштама. С. 222.

254

Летопись жизни и творчества О. Мандельштама. 4‑е изд. М., 2022. С. 183–184, 198.

255

ОМ-1. С. 578.

256

Мандельштам О. Стихотворения. М.; Л., 1928. С. 158. Воспроизводим с исправлением опечатки в предпоследней строфе («высокою» вместо правильного «высокой»). Подробнее об этом стихотворении см.: Дутли Р. «Нежные руки Европы»: О европейской идее Осипа Мандельштама // «Отдай меня, Воронеж…»: Третьи междунар. Мандельштамовские чтения. Воронеж, 1995. С. 15–23.

257

НМ-2. С. 139.

258

Там же. С. 141.

259

НМ-2. С. 276.

260

ОМ-1. С. 145. Подробнее об этом стихотворении см.: Крючков В. П. «Щелкунчик» О. Э. Мандельштама как динамическая интертекстема // Русская литература. 2002. № 4. С. 193–198.

261

НМ-2. С. 706–707.

262

Подробнее см.: Лекманов О. А., Котова М. А., Видгоф Л. М. В лабиринтах романа-загадки: Комментарий к памфлетному роману В. Катаева «Алмазный мой венец». М., 2022. С. 34–36.

263

ОМ-1. С. 124.

264

Там же. С. 157.

265

Там же. С. 160.

266

Там же. С. 211.

267

Там же. С. 233.

268

Там же. С. 235.

269

Там же. С. 225.

270

Там же. С. 153. Подробнее об этом стихотворении см.: Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. М., 1998. С. 24–27.

271

ОМ-1. С. 200. Подробнее об этом стихотворении см.: Мусатов В. В. Лирика Осипа Мандельштама. Киев, 2000. С. 465.

272

ОМ-1. С. 218. Подробнее об этом стихотворении см.: Ронен О. Третья книга из города Энн. СПб., 2010. С. 92–93. Отметим, что образ тени возникает еще в одном стихотворении поэта, связанном с Надеждой Мандельштам: «А твоя жена – / „Слепая тень“» («Чарли Чаплин», 1937) (ОМ‑1. С. 248).

273

НМ-2. С. 262.

274

«Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах / Сост. и автор идеи П. Нерлер; под общ. ред. Е. Шубиной. М., 2015. С. 50–51.

275

НМ-2. С. 46–47.

276

Летопись жизни и творчества О. Э. Мандельштама. Изд. 3‑е, испр. и доп. С. 168. А. Е. Парнис отмечает, что оба они присутствовали на лекции В. Я. Брюсова в Тенишевском училище 14 мая 1916 года (Парнис А. Е. Штрихи к футуристическому портрету О. Э. Мандельштама. С. 196, 204). Но это, как кажется, еще не означает что Мандельштам и Гильдебрандт-Арбенина тогда познакомились. О Мандельштаме и Ольге Гильдебрандт-Арбениной см. также: Шиндин С. Г. «Тех европеянок нежных…» Осип Мандельштам и Ольга Гильдебрандт // Вопросы литературы. 2018. Сентябрь – октябрь. С. 166–191.

277

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 548–549.

278

Ахматова А. Малое собрание сочинений. С. 478.

279

Гильдебрандт-Арбенина О. Гумилев / Публ. М. В. Толмачева, примеч. Т. Л. Никольской // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 442.

280

Лекманов О. А., Устинов А. Б. «Я знаю очень и очень много вещей…»: Ирина Одоевцева пишет Глебу Струве // Звезда. 2023. № 12. https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=4680.

281

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». <Одоевцева И. На берегах Невы>. С. 11.

282

Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955–1958 / Mit einer Einleitung herausgegeben von H. Rothe. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 40.

283

Лекманов О. А., Устинов А. Б. «Я знаю очень и очень много вещей…»: Ирина Одоевцева пишет Глебу Струве // Звезда. 2023. № 12. https://zvezdaspb.ru/index.php?page=8&nput=4680.

284

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 549, 551, 557. Отметим, что воспоминания Ольги Гильдебрандт-Арбениной о том, что Мандельштам относился к ней как к принцессе, провоцирует вспомнить обращение «милая царевна» из мандельштамовского стихотворения «Приглашение на луну», предположительно обращенного к Анне Зельмановой-Чудовской.

285

Речь идет о квартире 29 в доме 17 в Тучковом переулке в Петербурге, где в 1912–1914 годах жили Ахматова и Гумилев.

286

Подразумевается смех мисс Кеннеди и мисс Дус в одиннадцатом эпизоде («Сирены») романа Дж. Джойса «Улисс».

287

Ахматова А. Листки из дневника. С. 122–123.

288

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 552.

289

Чуковский К. И. Дневник. 1901–1929 / Подгот. текста и коммент. Е. Ц. Чуковской, предисл. В. Каверина. М., 1991. С. 150.

290

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 549.

291

Гильдебрандт-Арбенина О. Гумилев. С. 455.

292

Олеша Ю. Книга прощания / Сост., предисл. и примеч. В. В. Гудковой. М., 1999. С. 146.

293

Гильдебрандт-Арбенина О. Гумилев. С. 459.

294

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 552.

295

Подробный разбор стихотворений Мандельштама, связанных с Ольгой Гильдебрандт-Арбениной, был предпринят в исследовании: Мусатов В. В. Лирика Осипа Мандельштама. Киев, 2000. С. 203–228.

296

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 65. Подробнее об этом стихотворении см.: Левинтон Г. А. Душа ведь женщина (Из комментариев к «Летейским стихотворениям» Мандельштама: «Когда Психея-жизнь спускается к теням…») // Studia Metrica et Poetica: Сб. статей памяти Петра Александровича Руднева. СПб., 1999. С. 265–277.

297

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 549.

298

Этим объяснением, разумеется, не отменяется то, которое было предложено М. Л. Гаспаровым, указавшим, что в стихотворении обыгрывается «эпизод из сказки Апулея об Амуре и Психее: Психея-душа спускается на тот свет, живая (дохнет на зеркало…), заплатив медной монетой перевозчику, и должна попросить у царицы Персефоны-Прозерпины баночку благовоний для своей хозяйки Венеры» (Гаспаров М. Л. Комментарий // Мандельштам О. Стихотворения. Проза. С. 635). См. также наблюдение Г. А. Левинтона, возводящего «зеркальце» и «баночку духов» к роману Теофиля Готье «Капитан Фракасс» (Левинтон Г. А. Душа ведь женщина (Из комментариев к «Летейским стихотворениям» Мандельштама: «Когда Психея-жизнь спускается к теням…»). С. 266–267).

299

Гильдебрандт-Арбенина О. Гумилев. С. 445, 448, 455, 457.

300

Гильдебрандт-Арбенина О. Девочка, катящая серсо… Мемуарные записи. Дневники / Сост. А. Дмитренко, автор вступ. ст. Н. Плунгян. М., 2007. С. 183.

301

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 551.

302

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 58–59. Воспроизводим с исправлением смешной опечатки (в «Tristia» «притона» вместо «притина», то есть высшей точки на небе). Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М., Ронен О. Похороны солнца в Петербурге: О двух театральных стихотворениях Мандельштама // Гаспаров М. Л. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 3. М., 2022. С. 671–681.

303

ОМ-1. С. 460.

304

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 550.

305

ОМ-1. С. 573.

306

См. сводку: http://thermo.karelia.ru/weather/w_history.php?town=spb& month=11&year=1920.

307

См. сводку: http://thermo.karelia.ru/weather/w_history.php?town=spb& month=12&year=1920.

308

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 554.

309

«Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку» (Мандельштам О. Разговор о Данте // ОМ-2. С. 166).

310

Кольцо. 1922. Кн. 1. С. 27. Подробнее об этом стихотворении см.: Сегал Д. М. Осип Мандельштам. История и поэтика. Кн. I. С. 883–890.

311

Гаспаров М. Л. Комментарий // Мандельштам О. Стихотворения. Проза. С. 636.

312

ОМ-1. С. 576 (комментарий А. Г. Меца).

313

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 552.

314

Гильдебрандт-Арбенина О. Девочка, катящая серсо… Мемуарные записи. Дневники. С. 208.

315

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 549.

316

Гильдебрандт-Арбенина О. Девочка, катящая серсо… Мемуарные записи. Дневники. С. 250.

317

ОМ-1. С. 575.

318

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 66. Подробнее об этом стихотворении см.: Nilsson N. A. Osip Mandelstam: Five poems. Stockholm, 1974. Р. 69–85.

319

Гумилев Н. Стихотворения и поэмы. С. 312. Наиболее основательно и убедительно связь образа «мертвых пчел» у Мандельштама с этими строками Гумилева рассмотрена в статье: Левинтон Г. А. Мандельштам и Гумилев: Предварительные заметки // Столетие Мандельштама: Материалы симпозиума. Tenafly, 1994. С. 31–33.

320

Гаспаров М. Л. Комментарий // Мандельштам О. Стихотворения. Проза. С. 636.

321

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 72–73. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М. Л. «За то, что я руки твои…» – стихотворение с отброшенным ключом // Гаспаров М. Л. Собрание сочинений: В 6 т. Т. 3. М., 2022. С. 584–593.

322

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 549.

323

Левинтон Г. А., Тименчик Р. Д. Книга К. Ф. Тарановского о поэзии Мандельштама // Тарановский К. Ф. Поэзия и поэтика. М., 2000. С. 416.

324

ОМ-1. С. 301.

325

Гаспаров М. Л. «За то, что я руки твои…» – стихотворение с отброшенным ключом. С. 591.

326

Гаспаров М. Л. «За то, что я руки твои…» – стихотворение с отброшенным ключом. С. 591.

327

Гинзбург Л. Я. О лирике. М., 1997. С. 353.

328

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 62–63. Подробнее об этом стихотворении см.: Brown C. Mandelstam. Cambridge, 1973. Р. 247–250.

329

Мандельштам О. Вторая книга. М.; Пб., 1923. С. 60.

330

Гаспаров М. Л. Комментарий // Мандельштам О. Стихотворения. Проза. С. 637.

331

Гильдебрандт-Арбенина О. Гумилев. С. 449.

332

Гаспаров М. Л. Комментарий // Мандельштам О. Стихотворения. Проза. С. 637.

333

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 549.

334

Мандельштам О. Камень. Пг., 1916. С. 86.

335

Зачин стихотворения поэта 1931 года: «Я скажу тебе с последней / Прямотой…» (ОМ-1. С. 155). Ср. его разбор на с. 193–194. Отметим, что в обоих стихотворениях встречается оборот «Я скажу тебе».

336

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 56–57.

337

Мандельштам О. Tristia. Пб.; Берлин, 1922. С. 46–47. Подробнее об этом стихотворении см.: Гаспаров М., Ронен О. Похороны солнца в Петербурге: О двух театральных стихотворениях Мандельштама. С. 659–671.

338

НМ-2. С. 81–82.

339

ОМ-1. С. 571.

340

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 550. Обращенность стихотворения «В Петербурге мы сойдемся снова…» именно к Ольге Гильдебрандт-Арбениной позволяет высказать предположение по поводу двух загадочных строк из четвертой его строфы. Строка «Заводная кукла офицера» может намекать на спектакль Александринского театра по пьесе П. Гнедича «Декабрист» (1918), в котором Арбенина играла небольшую роль цветочницы. Офицеры были главными персонажами этой пьесы. А строка «Не для черных душ и низменных святош», возможно, указывает на шедший в Александринском театре спектакль «Тартюф». В этом спектакле Арбенина исполнила роль Флипотты, служанки госпожи Пернель. Нужно, конечно, отметить, что постановка «Тартюфа» была осуществлена в Александринском театре уже после расставания Мандельштама с Гильдебрандт-Арбениной и написания основного текста стихотворения «В Петербурге мы сойдемся снова…» – в 1922 году. Но может быть и строку про «низменных святош» поэт вписал в стихотворение уже после окончания основной работы над его текстом? Возможно, как раз излишняя сиюминутная привязанность откомментированных нами строк четвертой строфы побудили поэта в книге «Стихотворения» предложить иной вариант ее зачина: «Где-то хоры сладкие Орфея / И родные темные зрачки / И на грядки кресел с галереи / Падают афиши-голубки» (Мандельштам О. Стихотворения. М.–Л., 1928. С. 100). Отметим, что в этом издании стихотворение помещено среди поэтических текстов 1916 года, очевидно, с целью обмануть цензуру.

341

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится». Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». <Одоевцева И. На берегах Невы>. С. 229.

342

ОМ-3. С. 377.

343

НМ-2. С. 226–227.

344

«Возможна ли женщине мертвой хвала…»: Воспоминания и стихи Ольги Ваксель. С. 128–130.

345

НМ-2. С. 229.

346

Там же. С. 231.

347

«Возможна ли женщине мертвой хвала…»: Воспоминания и стихи Ольги Ваксель. С. 130.

348

Мандельштам в архиве П. Н. Лукницкого. С. 123.

349

Летопись жизни и творчества О. Э. Мандельштама. Изд. 3‑е, испр. и доп. С. 261.

350

Цит. по: Нерлер П. Лютик из заресничной страны // «Возможна ли женщине мертвой хвала…»: Воспоминания и стихи Ольги Ваксель. С. 22.

351

Там же. С. 27.

352

Нерлер П. Лютик из заресничной страны. С. 28.

353

Брак втроем (фр.).

354

Проффер К. Без купюр. Литературные вдовы России: Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском / Пер. с англ. В. Бабкова и В. Голышева. М., 2017. С. 44–45. Отметим, что тема «брака втроем», безусловно, занимала Надежду Мандельштам, как минимум, во второй половине ее жизни. Приведем здесь свидетельство Ларисы Глазуновой: «Она „проповедовала“ (иначе не могу сказать) нечто вроде того, что сейчас называется „сексуальной революцией“. И даже собиралась написать книгу воспоминаний на тему Любовь 20‑х годов. Не упомню всего, что она говорила тогда, но кажется там речь шла о „любви втроем“» (Глазунова Л. Не хочу вспоминать // Бабаев Э. Воспоминания. СПб., 2000. С. 326)

355

Из письма Надежды Мандельштам Екатерине Лившиц от 18 марта 1967 года: «…через 2–3 дня после ее [Ольги Ваксель. – О. Л.] прихода мы уехали и больше в Ленинград не возвращались» (Нерлер П. Лютик из заресничной страны. С. 27).

356

Осип Мандельштам в переписке семьи (Из архива А. Э. и Е. Э. Мандельштамов) / Публ., предисл. и примеч. Е. П. Зенкевич, А. А. Мандельштама и П. М. Нерлера // Слово и судьба. Осип Мандельштам. М., 1991. С. 69.

357

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 553.

358

«Возможна ли женщине мертвой хвала…»: Воспоминания и стихи Ольги Ваксель. С. 78.

359

Мандельштам в архиве П. Н. Лукницкого. С. 130.

360

Там же.

361

Там же. С. 120–121.

362

ОМ-1. С. 304–305. Подробнее об этом стихотворении см.: Сурат И. З. Тяжесть и нежность: О поэзии Осипа Мандельштама. М., 2022. С. 181–192.

363

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 553.

364

См., например: ОМ-1. С. 688 (Комментарий А. Г. Меца).

365

Там же.

366

ОМ-2. С. 292.

367

ОМ-1. С. 71.

368

Там же. С. 152.

369

Мандельштам О. Стихотворения. М.; Л., 1928. С. 189–190.

370

Полякова С. В. «Олейников и об Олейникове» и другие работы по русской литературе. СПб., 1997. С. 177.

371

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 553.

372

Сурат И. З. Тяжесть и нежность: О поэзии Осипа Мандельштама. С. 185.

373

Цит. по: Нерлер П. Лютик из заресничной страны. С. 37.

374

ОМ-1. С. 204–205. Подробнее об этом стихотворении см. Панова Л. Г. Итальянясь, германясь, русея: о любовной эпитафии «Возможна ли женщине мертвой хвала?..» // Панова Л. Г. Итальянясь, русея: Данте и Петрарка в художественном дискурсе Серебряного века от символистов до Мандельштама. М., 2019. С. 541–578.

375

См., например: ОМ-1. С. 641 (комментарий А. Г. Меца).

376

Смольевский А. А. Ольга Ваксель – адресат четырех стихотворений Осипа Мандельштама // Литературная учеба. 1991. № 1. С. 168.

377

Там же.

378

Кац Б. А. Скрипка прадеда // Кац Б. А. Музыкальные ключи к русской поэзии: Исследовательские очерки и комментарии. СПб., 1997. С. 212–214.

379

Смольевский А. А. Ольга Ваксель – адресат четырех стихотворений Осипа Мандельштама. С. 168.

380

Панова Л. Г. Итальянясь, германясь, русея: о любовной эпитафии «Возможна ли женщине мертвой хвала?..». С. 565.

381

Кац Б. А. В сторону музыки // Литературное обозрение. 1991. № 1. С. 76.

382

НМ-2. С. 767.

383

ОМ-2. С. 118.

384

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 551.

385

ОМ-3. С. 308.

386

Мандельштам О. Стихотворения. М.; Л., 1928. С. 187–188.

387

«Возможна ли женщине мертвой хвала…»: Воспоминания и стихи Ольги Ваксель. С. 60–61, 62. Приорат – земляное сооружение, автором которого был Н. Львов – двоюродный прадед отчима Ваксель.

388

Johann Wolfgang von Goethe. Italienische Reise. London, 1875. S. 4.

389

О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936). С. 60.

390

Там же.

391

ОМ-1. С. 205. Подробнее об этом стихотворении см.: Сошкин Е. Гипограмматика. Книга о Мандельштаме. М., 2015. С. 109–114, 300, 342–343, 345.

392

Догадка М. Сальман.

393

НМ-2. С. 764.

394

ОМ-1. С. 204. Подробнее об этом стихотворении см.: Киршбаум Г. «Валгаллы белое вино…»: Немецкая тема в поэзии О. Мандельштама. М., 2010. С. 339–340.

395

ОМ-1. С. 154–155. Подробнее об этом стихотворении см.: Успенский П. Ф. Обсценный Мандельштам: Этюд о языке и семантике стихотворения «Я скажу тебе с последней…» // Русский модернизм и его наследие: Коллективная монография в честь 70-летия Н. А. Богомолова. М., 2021. С. 569–588.

396

НМ-2. С. 712.

397

Там же. С. 263.

398

Предположение Г. А. Левинтона (см.: Левинтон Г. А. «На каменных отрогах Пиэрии» Мандельштама: материалы к анализу // Russian Literature. 1977. Vol. 5. № 2. Р. 167).

399

«Стихотворение 1931 года „Я скажу тебе с последней прямотой…“ – эстетическое самоопровержение Мандельштама» (Эткинд Е. Г. Там, внутри. О русской поэзии ХX века: Очерки. СПб., 1996. С. 215).

400

Кузин Б. Воспоминания. Произведения. Переписка. Мандельштам Н. 192 письма к Б. С. Кузину / Сост., подгот. текстов, примеч. и коммент. Н. Крайневой и Е. Пережогиной. СПб., 1999. С. 154.

401

Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. Т. VII. М.; Л., 1948. С. 220.

402

Петровых М. Избранное. Стихотворения. Переводы. Из письменного стола. М., 1991. С. 369.

403

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. С. 122.

404

Ахматова А. Листки из дневника. С. 128. В представлении Ахматовой «Турчанка», вероятно, образовывала пару с обращенным не к Мандельштаму стихотворением Петровых «Назначь мне свиданье на этом свете…», которое Ахматова в разговоре с Л. К. Чуковской 1957 года назвала «одним из шедевров русской любовной лирики ХX века» (Чуковская Л. К. Записки об Анне Ахматовой: В 3 т. Т. 2. М., 1997. С. 240).

405

ОМ-1. С. 359, 724.

406

См. разбор этого стихотворения на с. 221.

407

Герштейн Э. Мемуары. С. 422.

408

Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. С. 164–165. Отметим, что Льву Гумилеву в описываемый период исполнилось все-таки не восемнадцать лет, а двадцать один год.

409

Там же. С. 174.

410

Там же. С. 179–180.

411

Хотя такие планы у Петровых, кажется, были. В сентябре 1977 года она записала: «(М<ожет> б<ыть> немного о Мандельштаме.)» (Петровых М. Избранное. Стихотворения. Переводы. Из письменного стола. С. 363).

412

Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой. Из книги «Конец первой половины ХX века». М., 1989. С. 70.

413

Ландман М. Экспресс времен: Стихи. Воспоминания. Друзья – о Михаиле Ландмане. Иерусалим, 2024. С. 123–124.

414

Петровых М. Избранное. Стихотворения. Переводы. Из письменного стола. С. 350.

415

Герштейн Э. Мемуары. С. 50.

416

ОМ-1. С. 335.

417

Герштейн Э. Мемуары. С. 430.

418

ОМ-1. С. 194. Подробнее об этом стихотворении см.: Левин Ю. И. Избранные труды. Поэтика. Семиотика. С. 35–43.

419

10 февраля Ахматова уехала из Ленинграда в Москву (Черных В. А. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой. 1889–1966. Изд. 2‑е, испр. и доп. М., 2008. С. 278).

420

ОМ-1. С. 627.

421

Полякова С. В. «Олейников и об Олейникове» и другие работы по русской литературе. С. 92–95. Об этой статье Поляковой Арина Головачева в интервью говорит, что Марию Петровых «очень задела предложенная ею трактовка – что-то изощренно эротичное» (Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. С. 174). Но ведь Полякова пишет не о реальных взаимоотношениях Мандельштама и Марии Петровых, а об их взаимоотношениях, как они преломились в стихотворении «Мастерица виноватых взоров…».

422

Гоголь Н. Полное собрание сочинений: В 14 т. Т. 1. М.; Л., 1940. С. 264.

423

Там же. С. 258. Разумеется, Мандельштам мог узнать про обычай зашивать грешников в мешок и затем этот мешок топить из многих источников.

424

https://k-elisseeff.livejournal.com/12211.html.

425

Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. Т. XXXVII. СПб., 1903. С. 483.

426

Безродный М. Пиши пропало. СПб., 2003. С. 90.

427

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966) / Сост. и подгот. текста К. Н. Суворовой. Вступ. статья Э. Г. Герштейн. Науч. консультирование, вводные заметки к записным книжкам, указатели В. А. Черных. М.; Torino, 1996. С. 368.

428

ОМ-1. С. 184. Воспроизводим с восстановлением слова «глазища» (которое составитель тома собрания сочинений Мандельштама почему-то счел опиской) вместо «усища». Подробнее об этом стихотворении см.: Тоддес Е. А. Антисталинское стихотворение Мандельштама // Тыняновский сборник: Пятые Тыняновские чтения. Рига, 1994. С. 98–222.

429

ОМ-1. С. 306. Подробнее об этом стихотворении см.: Видгоф Л. М. Мандельштам и… Архивные материалы. Статьи для энциклопедии. Работы о стихах и прозе Мандельштама. М. 2018. С. 175–176. Также с Марией Петровых связано шуточное мандельштамовское стихотворение «Уста запеклись и разверзлись чресла…» (зима 1933/1934 года).

430

НМ-2. С. 755.

431

Нерлер П. М. при участии Д. И. Зубарева и Н. Л. Поболя. Слово и «Дело» Осипа Мандельштама: Книга доносов, допросов и обвинительных заключений. М., 2010. С. 45.

432

Сурат И. З. Мандельштам и Пушкин. М., 2009. С. 108.

433

Герштейн Э. Мемуары. С. 430.

434

Нерлер П. Он ничему не научился… О. Э. Мандельштам в Воронеже: новые материалы // Литературное обозрение. 1991. № 1. С. 93.

435

О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936). С. 149–150.

436

Там же. С. 157. На самом деле не Рудаков был влюблен в Наталью Штемпель, а Штемпель в Рудакова (сообщено нам В. Н. Гыдовым).

437

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. С. 30.

438

Там же. С. 31.

439

ОМ-1. С. 215–216. Подробнее об этом стихотворении см.: Pollak N. Mandelstam the reader. Balt.; L., 1995. Р. 101–110.

440

НМ-2. 262.

441

ОМ-1. С. 496.

442

Липкин С. «Угль, пылающий огнем…»: Воспоминания. С. 29.

443

Герштейн Э. Мемуары. С. 7.

444

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. С. 67. Ср. также в воспоминаниях Елены Муриной: «…глаза Н. Я. – большие, чуть косо посаженные и нежно-голубые, были ее женственным украшением, как и очень белая кожа. Голубые глаза всегда излучают кротость, беззащитность. Так и у нее: взгляд, даже когда она сердилась, не был гневливым, а каким-то по-детски вопрошающим» (Мурина Е. О том, что помню про Н. Я. Мандельштам // «Посмотрим, кто кого переупрямит…»: Надежда Яковлевна Мандельштам в письмах, воспоминаниях, свидетельствах. С. 355).

445

ОМ-1. С. 239. Подробнее об этом стихотворении см.: Шиндин С. Г. Акмеистический фрагмент художественного мира Мандельштама: метатекстуальный аспект // Russian Literature. 1997. Vol. XLII. № 2. Р. 234–236.

446

ОМ-3. С. 569.

447

Там же. С. 568.

448

ОМ-1. С. 242–243. Подробнее об этом стихотворении см.: Петрова Н. А. Литература в неантропоцентрическую эпоху. Опыт О. Э. Мандельштама. Пермь, 2001. С. 242–245.

449

ОМ-3. С. 566.

450

«Ясная Наташа». Осип Мандельштам и Наталья Штемпель: К 100-летию со дня рождения Н. Е. Штемпель. С. 62.

451

ОМ-1. С. 243. Подробнее об этом стихотворении см.: Петрова Н. А. Литература в неантропоцентрическую эпоху. Опыт О. Э. Мандельштама. Пермь, 2001. С. 246–248.

452

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. С. 65.

453

ОМ-1. С. 243–244. Подробнее об этих стихотворениях см.: Сурат И. З. Тяжесть и нежность. О поэзии Осипа Мандельштама. С. 285–314.

454

См. теперь: Левинтон Г. А. К пустой земле невольно припадая: Postscriptum к статье Н. Н. Мазур // Русско-французский разговорник, или / ou Les Causeries du 7 Septembre: Сборник статей в честь В. А. Мильчиной. М., 2015. С. 444–451.

455

Сурат И. З. Тяжесть и нежность: О поэзии Осипа Мандельштама. С. 300–301.

456

Мандельштам Н. Я. Об Ахматовой / Сост. и вступ. ст. П. Нерлера. Подгот. текста П. Нерлера и С. Василенко при участии Н. Крайневой. Коммент. П. Нерлера при участии Н. Крайневой. Изд. 2‑е, испр. М., 2008. С. 143.

457

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. С. 63–64.

458

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. С. 65.

459

НМ-2. С. 793. Подробнее см. в книге: Морев Г. А. Осип Мандельштам: Фрагменты литературной биографии (1920–1930‑е годы). С. 163.

460

«Ясная Наташа». Осип Мандельштам и Наталья Штемпель: К 100-летию со дня рождения Н. Е. Штемпель. С. 99.

461

«Ясная Наташа». С. 215.

462

Ахматова А. Листки из дневника. С. 128, 143. По воспоминаниям Надежды Мандельштам, «A. A. три дня бушевала: „Это вашей Наташе такие стихи? Может, лучшее стихотворение!.. Это она будет приветствовать воскресших?!“» (Мандельштам Н. Я. Об Ахматовой. С. 164).

463

О. Э. Мандельштам в письмах С. Б. Рудакова к жене (1935–1936). С. 100.

464

Семенова Н. Ю. Лабас. М., 2013. С. 96 (Серия «Жизнь замечательных людей»).

465

Крымова Н. А. Владимир Яхонтов. М., 1978. С. 173 (Серия «Жизнь в искусстве»).

466

Там же. С. 185.

467

Козловская Г. Шехерезада. Тысяча и одно воспоминание / Сост. Т. Кузнецова и Н. Чудова. Предисл. Н. Громовой. М., 2015. С. 416–417.

468

НМ-1. С. 288.

469

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. С. 26.

470

Герштейн Э. Мемуары. С. 42.

471

Там же. С. 66.

472

Морев Г. А. Осип Мандельштам: Фрагменты литературной биографии (1920–1930‑е годы). С. 163.

473

Швейцер В. А. Мандельштам после Воронежа // Синтаксис. Париж. 1989. № 25. С. 70.

474

Такую конъектуру мы предлагаем для этой строки.

475

ОМ-1. С. 312. Подробнее об этом стихотворении см.: Черашняя Д. И. Лирика Осипа Мандельштама: проблема чтения и прочтения. Ижевск, 2011. С. 247–253.

476

Видгоф Л. М. «Но люблю мою курву-Москву». Осип Мандельштам. Поэт и город: Книга-экскурсия. С. 353.

477

Швейцер В. А. Мандельштам после Воронежа. С. 71.

478

Аверинцев С. С. Поэты. С. 269.

479

Иванов Вяч. Вс. Перевернутое небо: Записи о Пастернаке // Звезда. 2010. № 2. С. 107.

480

НМ-2. С. 812.

481

ОМ-1. С. 310.

482

Там же. С. 309.

483

Там же.

484

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. С. 22.

485

Там же.

486

Предлагаем такую конъектуру для этого отчества (во всех публикациях – «Михайлычу»).

487

ОМ-1. С. 249–250. Подробнее об этом стихотворении см.: Успенский П. Ф. Стихотворение Осипа Мандельштама «На откосы, Волга, хлынь…»: семантика и поэтика // Scando-Slavica. 2018. Vol. 64. № 2. P. 135–155.

488

Видгоф Л. М. «Но люблю мою курву-Москву». Осип Мандельштам. Поэт и город: Книга-экскурсия. С. 406.

489

Правда. 1937. 30 июня. С. 6. См. также более раннюю известинскую заметку «Жара в Москве» (Известия. 1937. 12 июня. С. 4).

490

Правда. 1937. 1 июля. С. 6.

491

<Редакционная заметка>. Дожди // Правда. 1937. 3 июля. С. 6.

492

Известия. 1937. 3 июля. С. 4.

493

Бунин И. Чистый понедельник // Новый журнал. Нью-Йорк. 1945. № 10. С. 8–9, 12.

494

ОМ-1. С. 177.

495

ОМ-1. С. 313–314. Подробнее об этом стихотворении см.: Жолковский А. К. «Он Пастернака перепастерначит»: о мандельштамовских «Стансах» к Е. Е. Поповой // Звезда. 2015. № 2. С. 253–260.

496

Правда. 1937. 12 июня. С. 1. См. здесь же подборку материалов «Шпионов, презренных слуг фашизма, изменников Родине – расстрелять!». См. также: Не дадим житья врагам Советского Союза. Письмо советских писателей <о Тухачевском, Якире, Уборевиче и др.> // Литературная газета. 1937. 15 июня. С. 1.

497

См.: <Редакционная заметка>. Испанские футболисты прибыли в СССР // Правда. 1937. 16 мая. С. 6.

498

<Редакционная заметка>. «Динамо» – Страна Басков. Сегодня на стадионе «Динамо» // Правда. 1937. 5 июля. С. 6.

499

<Редакционная заметка>. Ромэн Роллан в советском павильоне // Правда. 1937. 2 июля. С. 5; <Редакционная заметка>. На Парижской выставке. Ромэн Роллан о советском павильоне // Правда. 1937. 3 июля. С. 5.

500

Маньэн И. На Парижской выставке. Демонстрация труда и мира // Правда. 1937. 1 июля. С. 5.

501

Правда. 1937. 2 июля. С. 1.

502

Правда. 1937. 4 июля. С. 1. См. также, например, на первой странице «Правды» от 3 июля 1937 года подборку материалов «С огромным подъемом трудящиеся подписываются на заем» и редакционную передовицу «Заем укрепления обороны нашей Родины».

503

Оруэлл Дж. 1984 и эссе разных лет: Роман и художественная публицистика. М., 1989. С. 199.

504

Из стихотворения Мандельштама «Это какая улица?..» 1935 года (ОМ-1. С. 198).

505

Видгоф Л. М. «Но люблю мою курву-Москву». Осип Мандельштам. Поэт и город: Книга-экскурсия. С. 356–357.

506

Там же. С. 356.

507

Нерлер П. М. при участии Д. И. Зубарева и Н. Л. Поболя. Слово и «Дело» Осипа Мандельштама: Книга доносов, допросов и обвинительных заключений. С. 137.

508

ОМ-3. С. 578.

509

НМ-1. С. 190.

510

Герштейн Э. Мемуары. С. 11.

511

Кофейня разбитых сердец: Коллективная шуточная пьеса в стихах при участии О. Э. Мандельштама. С. 44.

512

Тименчик Р. Д. Заметки комментатора. 7. К иконографии Осипа Мандельштама. С. 378.

513

Зайцев П. Н. Воспоминания. М., 2008. С. 296.

514

Цветаева М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 7. М., 1995. С. 35.

515

Там же. С. 139.

516

Berlin I. Personal Impressions: Updated Edition. Princeton, 2014. P. 322.

517

Лимонов Э. Красавица, вдохновлявшая поэта. С. 147.

518

Hoover Institution Library and Archives. Stanford University (Stanford, CA). Gleb Struve Papers.

519

Бродский И. «С миром державным я был лишь ребячески связан…» С. 16.

520

Гильдебрандт-Арбенина О. Девочка, катящая серсо… Мемуарные записи. Дневники. С. 205–206.

521

Арбенина О. О Мандельштаме. С. 552–553.

522

НМ-2. С. 225.

523

Гильдебрандт-Арбенина О. Девочка, катящая серсо… Мемуарные записи. Дневники. С. 175.

524

«Возможна ли женщине мертвой хвала…»: Воспоминания и стихи Ольги Ваксель. С. 368.

525

Петровых М. Мгновенье воздуха. М., 1998. С. 171.

526

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже. С. 68.

527

Штемпель Н. Мандельштам в Воронеже // Новый мир. 1987. № 10. С. 207–234.

528

Козловская Г. Шехерезада: Тысяча и одно воспоминание. С. 417.

529

Видгоф Л. М. «Но люблю мою курву-Москву». Осип Мандельштам. Поэт и город: Книга-экскурсия. С. 385.

530

Адамович Г. Мои встречи с Ахматовой // Воздушные пути: Альманах. Нью-Йорк, 1967. Вып. V. С. 104.

531

Пунин Н. Мир светел любовью. Дневники. Письма. М., 2000. С. 168.

532

См.: Дарственные надписи А. А. Ахматовой на книгах и фотографиях // Н. Гумилев. А. Ахматова. По материалам историко-литературной коллекции П. Лукницкого. СПб., 2005. С. 124.

533

Двинятина Т. М. Коллекция П. Н. Лукницкого: история и состав // Там же. С. 11.

534

Борис Кузин. Воспоминания. Произведения. Переписка. Надежда Мандельштам. 192 письма к Б. С. Кузину. С. 540.

535

Поливанов М. Предисловие // Мандельштам Н. Вторая книга. М., 1990. С. 5.

536

Борис Кузин. Воспоминания. Произведения. Переписка. Надежда Мандельштам. 192 письма к Б. С. Кузину. С. 609.

537

Бабаев Э. Воспоминания. С. 134.

538

Записные книжки Анны Ахматовой. С. 150.

539

Табак Ю. К столетию со дня рождения Н. Я. Мандельштам. С. 273.

540

Осип и Надежда Мандельштамы в рассказах современников. С. 353.

541

Архив Мандельштама // Дом Кино: Пресс-бюллетень центрального Дома кинематографистов. М., 1989. Декабрь. С. 4.

542

Мурина Е. О том, что помню про Н. Я. Мандельштам. С. 389.

543

ОМ-3. С. 304.

544

Сходное понимание эротической любви как тяжелого недуга описывается и анализируется в статье поэтического учителя акмеистов Иннокентия Анненского «Трагедия Ипполита и Федры»: «Любовь для Федры только рана <…>. Молчанием и тайной она хотела бы скрыть этот недуг <…>. Помимо острых мгновений бреда, она ни на минуту не пленяется романтической окраской любви и безмерно далека от того, чтобы эта δαίμονος άτη казалась ей чем-нибудь, кроме несчастия и безумия» (Театр Еврипида. Полный стихотворный перевод И. Ф. Анненского с греческого всех пьес и отрывков, дошедших до нас под этим именем. С двумя введениями, статьями об отдельных пьесах, объяснительным указателем и снимком с античного бюста Еврипида: В 3 т. Т. 1. СПб., 1908. С. 337). Исследователи давно отметили влияние статьи Анненского на стихотворение Мандельштама «– Как этих покрывал и этого убора…» (1915), открывающее его поэтическую книгу «Tristia».

545

Решительно отказываемся двигаться в сторону напрашивающихся психоаналитических интерпретаций мотива воды у Мандельштама.

Content

Олег Лекманов
Любовная лирика Мандельштама. единство, эволюция, адресаты

От автора

Глава первая «Останься пеной, Афродита» (1908–1911)

1

2

3

4

5

6

Глава вторая «Всё движется любовью» (1912–1915)

1

2

3

4

5

6

Глава третья Марина Цветаева (1916)

1

2

3

Глава четвертая «Сколько я принял смущенья, надсады и горя» (1916–1917)

1

2

3

4

Глава пятая Анна Ахматова (1911–1918)

1

2

3

4

Глава шестая Надежда Мандельштам (1919–1938)

1

2

Глава седьмая Ольга Гильдебрандт-Арбенина (1920)

1

2

3

4

Глава восьмая Ольга Ваксель (1925)

1

2

3

4

Глава девятая Мария Петровых (1933–1934)

1

2

3

4

Глава десятая Наталья Штемпель (1936–1937)

1

Глава одиннадцатая Еликонида Попова (1937)

1

2

3

Заключение

1

2

1