Пол Линч

Благодать

Paul Lynch

GRACE

Copyright © 2017 by Paul Lynch

All rights reserved

Перевод с английского Шаши Мартыновой

Консультант перевода Юрий Андрейчук

Оформление обложки Вадима Пожидаева

Издание подготовлено при участии издательства «Азбука».

© Шаши Мартынова, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

* * *

Неудивительно, что Линча сразу сравнивали с Кормаком Маккарти.

The Sunday Times (Ireland)

Совершенство.

Себастьян Барри (автор романов «Скрижали судьбы» и «Бесконечные дни»)

Один из величайших писателей современности.

Marianne

Угрожающая красота[1]: «Благодать» Пола Линча – это великолепное до дрожи, реалистичное до ужаса, галлюцинаторно яркое путешествие по Ирландии времен Великого голода.

Эмма Донохью (автор романов «Комната» и «Чудо»)

Как ответил Маккарти Фолкнеру, так и Линч предлагает ответ Маккарти, убедительней которого мы в литературе еще не видывали. Линч не жертвует ни жесткостью, ни угрозой, нагнетая эмоциональное давление, по временам едва ли не сокрушающее. «Благодать» – это роман исключительной красоты и нравственной вескости, а Линч – удивительный талант, колдовски владеющий языком и наделенный выдающейся художественной цельностью. Это работа мастера.

Мэтью Томас (автор романа «Мы над собой не властны»)

«Благодать» – это свирепое чудо, читательское странствие той же силы и изобретательности, что и девушка, с которой читатель в это странствие втянут. То, что Пол Линч привносит на эти страницы, – это не просто талант, это опаляющая приверженность судьбе персонажа, и, наблюдая за преображением Грейс, невозможно не почувствовать изменения в себе. Этот роман – вера, поэзия, плач и триумф; отпечаток, оставляемый им, не только светится, но и, вероятно, никогда не поблекнет.

Аффинити Конар (автор романа «Mischling. Чужекровка»)

Глубокая и необычайная история взросления.

The Sunday Times (UK)

Завораживающе.

Library Journal

Третий роман ирландца Пола Линча посвящен вечным вопросам страдания и выживания, это история двух детей, исторгнутых из их нищего дома в пору Великого голода.

The New York Times Book Review

Сумрачный и поэтичный роман. Линч щедро одарил нас пронзительными проблесками понимания того, что́ способно вытерпеть человеческое тело, где они, пределы человеческого самоопределения, само́й личности его, а также что происходит, когда общество отказывается помочь или даже заметить тех, кто нуждается в помощи.

The Irish Times

«Благодать» – это пронзительное литературное творение лирической, а порой едва ли не галлюцинаторной красоты, которое читается как органический сплав «Гроздьев гнева» Джона Стейнбека и «Дороги» Кормака Маккарти.

The Washington Post

«Благодать» выталкивает роман о Великом голоде в пространство еще более насыщенное и странное. Как писатель Линч неповторим. Его стиль смел, грандиозен, он зачаровывает. Линч стремится воздействовать сильно, подступаться смело к масштабным идеям. Цитируя Мелвилла, он – из тех писателей, кто осмеливается «нырнуть» в самые темные глубины души, рискуя всем, ради того, чтобы всплыть с жемчужиной в руках. Линча сравнивают с Маккарти, Фолкнером и Беккетом, а некоторые относят его к ирландской готической традиции Стокера и Ле Фаню, но свежий, оригинальный дар, возможно, ни к чему немедленно определять в какую бы то ни было ячейку. Этот писатель уже успел обозначить свою литературную территорию, и роман «Благодать» – золото, добытое с присущими Линчу размахом и азартом…

The Sunday Times (Ireland)

Эпос, исполненный мрачного величия.

Le Monde

Линч отправляется туда, где место лишь голодным псам, и это показатель его мастерства – он удерживает нас рядом с собой на всем пути. Нам небезразлична судьба Грейс и ее младшего брата Колли, но по-настоящему захватывает нас слияние мертвого и живого через горе и отчаяние. Вот он, чудовищный в своей прямоте вопрос, главный для всего романа: когда умираешь от голода, как будто спрашивает Линч, действительно ли ты жив? Не прибегая к вымыслу, он осторожно и неотвратимо исследует это смешенье. «Благодать» – это история о призраках, но это не готическая страшилка. «Благодать» – это рассказ о Великом голоде, но не сводимый к политике. «Благодать» – это повесть о нищете, но не мемуары мучений. Линч – уверенный канатоходец. Его пышная, поэтичная проза намеренно и болезненно контрастирует с реальностью голода. Не извольте сомневаться: поэзия не приукрашивает. Мы содрогаемся, становясь свидетелями подлости, мук физических и нравственных и обезличивающего унижения, какие несет с собой голод. Посреди всей этой роскошной прозы – прямые удары, напоминающие, что «Благодать» – это не просто история, происходившая давно: Линч с отрезвляющей проницательностью пишет, что «пусть можно научиться не замечать голод… голод всегда помнит о тебе», – это голос сегодняшних миллионов голодающих. Только после самой ужасающей сцены в романе сам автор лишается дара речи. Следуют четыре черные страницы – и это далеко не постмодернистский финт.

The New York Times Book Review

Линч – выдающийся талант с завораживающим стилем, он в равной мере пронзителен и ослепителен… «Жизнь эта светла», пишет автор в конце книги. То же можно сказать и о его романе.

Le Figaro

Не только стиль делает эту книгу незабываемой. Ее героиня, четырнадцатилетняя Грейс, может, и не многословна, но ее младший брат Колли – жизнерадостный шкодник, полон загадок и похабного юмора. Вскоре после того, как их выгоняют из дома, чтобы выживали как умеют, сестру и брата разлучает трагедия, однако незабываемый голос Колли продолжает звучать в ушах Грейс. То, что происходит дальше, наполнено событиями и приключениями на фоне голода и невообразимых лишений.

The Daily Mail (UK)

У Линча есть особый дар находить неожиданные, и вместе с тем притягательные образы, передающие аномальную суть этого потустороннего мира. Поэтичная проза намеренно контрастирует с той жуткой действительностью, которую она описывает, и тем не менее четыре черные страницы, открывающиеся нам на самом пике ужаса в невообразимых приключениях Грейс, столь же выразительны, как и все остальные средства, какими предъявляет нам Линч невыразимую трагедию Великого голода.

Times Literary Supplement

«Благодать» – роман страстный и лиричный, он принадлежит сразу к нескольким великим традициям: плутовскому роману, роману взросления и сиротскому роману. Это безжалостная книга, но Линч наделяет свою героиню глубиной чувств – к брату, матери, Барту и всему, что она видит вокруг, что позволяет читателю сопереживать, даже заламывая руки от отчаяния. «Благодать» – не только захватывающий рассказ о чудовищном периоде в истории, хотя и этого было бы достаточно, но и, к сожалению, роман болезненно актуальный.

The Boston Globe

Пол Линч исследует суть человеческой природы с ярким лиризмом. Он уже предъявил читателю неповторимый голос – его галлюцинаторный реализм воплощен в завораживающей, гипнотической, чародейской прозе.

Le Temps (Switzerland)

Эпическая повесть о выживании, которая в умелых руках Линча становится одновременно душераздирающей и поразительно красивой. Пока это лучшая книга года.

Esquire

«Благодать», кажется, уже заняла свое место среди великих произведений ирландской литературы.

Bookpage

Линч – писатель, извлекающий красоту даже из ужаса, какой способен вынудить голодающую девушку думать, что ее «кровь сочится по камням моих костей».

Kirkus

Грейс, главную героиню истории, изгоняет из дома собственная мать, которая отрезает ей волосы и говорит: «Сильная теперь ты». Линч никогда не избегает трудных тем – невыносимо мучительных зим, в которых выживает Грейс, людей, которых она встречает, но которым не может доверять, и горечи утраты родни. Однако он переплетает это с прозой, которая, переходя от жестоко реалистичных сцен к щедрости пейзажей и обратно всего за несколько слов, захватывает читателя. В умелых руках Линча мы оказываемся зачарованы тем, как Грейс прокладывает себе путь в невыносимом мире.

The Paris Review

Мастерское произведение, одновременно роман взросления, сокровенный, социальный и исторический. Это работа, исследующая человеческую психику – и душу страны.

Le Soir (Belgium)

«Благодать» – эпическая фреска, плутовской роман и захватывающая история взросления одновременно, он напоминает апокалиптические пейзажи Кормака Маккарти, лирическое одиночество Уильяма Фолкнера и крушение языка у Сэмюэля Беккета.

La Vie

Странствие Грейс достаточно захватывающе само по себе, но поэтичная и кинематографическая проза Линча наделяет ее голосом, какой, несомненно, сделает этот роман классикой ирландской литературы.

BookBrowse

Изумительно… душераздирающе… Мощный и изобретательный язык Линча усиливает пронзительность скорби, которая определяет этот мир людей, лишенных всего, борющихся за выживание.

Publishers Weekly

Ирландия Линча – это земля печали, жестокой действительности и голода, но даже здесь можно отыскать красоту в воздухе, в небе и даже в насекомых. Проза струится, как хороший ирландский виски, и заставляет читателей впивать слова Линча; иногда она настолько поэтична, что читается так, будто это написано Джойсом.

RT Book Reviews

Грейс жестоко выбрасывает в мир ее же мать, не найдя иного способа защитить четырнадцатилетнюю дочь. В своей суровой одиссее юная Грейс раскрывает в себе неожиданные стороны, прозревает и к беспощадной реальности, и к безграничным возможностям. Взрослея, становясь женщиной, Грейс поднимается над жестокими обстоятельствами и берет власть над своей судьбой в собственные руки, прокладывает удивительные пути, а читатель, следя за ее скитаниями, в новом свете видит этот мрачный и вместе с тем невероятно важный период в истории Ирландии.

Booklist

Некоторые из самых значительных литературных произведений первых десятилетий XXI века были созданы в Ирландии, а Пол Линч – один из ведущих представителей постмодернистского ирландского возрождения.

New York Journal of Books

Пол Линч – автор, для которого значимо каждое слово… еще одна возможность получить потрясающий урок веры в человечность.

La Libre Belgique

Романы Линча – творения художника. Линча занимают не только способы выживания… хотя рассказывает он о них захватывающе и убедительно. Прежде всего его волнует внутренняя борьба, что происходит в душе человека: как люди проявляют себя в экстремальных ситуациях.

The Sunday Times

Пола Линча по праву считают одной из литературных звезд Ирландии.

Hot Press

Зачастую персонажи Линча происходят из весьма специфической культурной и исторической среды, но сюжет вырывает их из привычного социального контекста и помещает в далекую от повседневности метафизическую область: пространство за пределами их культуры, и поэтому они кажутся оторванными от корней. И здесь его герои становятся объектами сложных размышлений о природе памяти, о самоидентификации. В то же время автор пытается уравновесить философскую составляющую описательной, уделяя пристальное внимание пейзажам, месту действия, физиологии. Линч выделяет и подчеркивает эти особенности и с поразительной четкостью провозглашает свои литературные интересы: вечные вопросы, способны ли мы забыть прошлое, хозяева ли мы собственной судьбы, и насколько наша душа выражается в нашем физическом бытовании.

The Times Literary Supplement

Пол Линч – один из величайших ирландских писателей наших дней.

Liberation

Есть множество выдающихся авторов, чей взгляд непринужденно пронизывает бесконечность, и главные из них – Вирджиния Вулф, Кафка, Борхес, Клариси Лиспектор. Хотя для меня Мелвилл, Достоевский, Фолкнер, Джозеф Конрад и Кормак Маккарти тоже ведут многосторонний диалог сквозь время. По видовой принадлежности этих писателей следовало бы назвать космическими реалистами. Ибо их отличает космический взгляд, способность всмотреться с высоты в человеческую муку, смятение и величие, удерживать в поле зрения не только стол, стулья и застольную беседу, но и фундаментальную странность нашего бытия – бесконечные пространства, которые нас окружают, вечные истины, которые формируют нас на протяжении веков. Взгляд этих писателей проникает в самые дальние уголки реальности и в самую суть того, чем мы являемся. Тайны мира остаются непознаваемыми, но космический писатель берет на себя труд стать их толкователем.

Пол Линч

Для Луиз Стембридж, оставившей нас

Для Амели Линч, к нам примкнувшей

Жизнь моя легка в ожиданье смертного ветра,

Как перышко на ладони около глаз[2].

Т. С. Элиот

Кто он, что сюда идет, не мертвый, в царство мертвого народа?[3]

Данте Алигьери

В сияющий эфир рассеивает время тугую угловатость фактов[4].

Ралф Уолдо Эмерсон

I. Саунь

Ох уж этот потопный октябрь. А чуть свет мать хватает ее, выдирает из сна, вынимает из грезы мира. Ее волокут за руки по комнате, переполох брызжет ей в кровь. Она думает, не кричи, не тревожь остальных, пусть не видят маму такой. Все одно не зазвучать ей, рот неповоротливая языкатая оторопь, а потому голос подает лишь плечо. Хрустит несогласно, звук такой, будто рука отгнила, древесная ветка, отломанная начисто. Из того места, что бессловесно, проступает осознание: распалось что-то в устройстве ее мира.

Тащат ее к выходу так, будто припряжена она к матери, тело гнется, словно неподатливое полевое орудие, ступни – тупые лемехи. Свет под дверью – ножевой порез. Глаза пытаются совладать с мраком, чтоб как-то зацепиться за мать, видят лишь руку, бледную, как кость, в тиски зажавшую ей запястье. Замахивается кулаком, промазывает, замахивается на темноту, на сам воздух-сообщник, упирается пятками в пол. Волю свою противопоставляет воле, пусть Сарина воля сейчас скорее животная мощь, тайная сила, думает она, подобная волу Нили Форда перед тем, как тот убил его и ушел, а теперь вот ее запястье жжется в материной хватке. Перекатывается с пятки на носок, ее тащат волоком к двери.

Навстречу им оплеуха стужи, словно именно их она и поджидала, зверюга, бдящая на рассвете, утро, что жмется книзу, грубое, серое. Покамест не настоящий холод зимы, пусть деревья и нахохлились, будто старики, оголенные пред наказанием, а земля осунулась и выжидает. Деревья здесь рябины, но не украшены ветвями благодати. Стоят зримо куцые и перекрученные, словно не найти им питанья в мелкой почве, задавлены вечно низким небом. Под ними проходит Сара с дочерью, девочка бледнокожа, ей четырнадцать, грудь все еще мальчуковая, длинные волосы застят лицо, и матери потому виден лишь дочкин оскал.

Мать силком усаживает ее на колоду. А ну сядь сюда, говорит она.

На миг кажется, будто разверзлась бескрайняя тишь, ветер, в вышине этой неугомонный скиталец, недвижим. Камни, слагающие гору, – громадные зубы, их сомкнули, чтоб слушать. В лужах девочка сама себе свидетель, видит, как нависает над ней перекрученная женская фигура, серая и уродливая. Миг тишины прерван, плеск крыльев и вжух темной птицы, что над их головами устремляется к холму. Думает она: что стало с мамой, пока я спала? Кто занял ее место? Она вдруг видит то, чего сердце ее страшится более всего: тупой нож, вытянут из-под материной юбки. И тут из ее собственной тьмы проступает байка брата ее Колли, глазищи наичестнейшие, байка о семье, какой уж так туго пришлось, что они пустили под нож младшенького. Или, может, старшенького? прикидывает она. Колли, вечно он со своими байками, вечно мелет языком, жизнью своей клянется, что все правда. Брось ты эти глупости, сказала она ему тогда. Но теперь-то знает, что одно ведет к другому, и что-то привело вот к этому сейчас.

Слышит, как Сара сипит у нее за спиной. Слышит, как младшие тишком открывают дверь, подглядывать. Думает о последнем живом существе, какому на глазах у них пустили кровь, как разметывался гусь дуговой белизной, когда за ним гнались, как драл воздух пронзительным воем. Зловещий покой птицы, длинная шея на колоде, и сестра их, теперь тихая, в точности как та птица, и тот же тупой нож, что проделал такую долгую работу. И тогда еще Боггз, выжидал. Эк он обобрал их начисто. Она видит, как лезвие подымается, превращается в зверя, что брыкается и напруживается подле матери.

И тут опрометью Колли, не мальчонка двенадцати лет от роду, а телок, кепка слетает, вопит сестрино имя. Грейс! В голосе у него она слышит некое ужасное отчаяние, будто произнести ее имя – значит спасти его от свертыванья смысла[5], словно до тех пор, пока он оглашает его, никакого вреда не будет. Она улавливает разворот к приближающемуся темному пятну, Колли дергает мать, вот он стискивает Саре талию, покуда она живо не управляется с ним, отшвыривает наземь. Затем говорит, и голос у нее дрожит. Колли, ну-ка вернись в дом. Грейс оборачивается и видит брата, щеки красные, сидит на костлявом задке, видит нож у матери в руках так, будто ножа этого та стесняется. Глядят друг дружке в глаза, и удивительно ей, чего в материных глазах она не видит: нет в них и следа безумия или зла. Слышит, когда мать заговаривает, как скручивает ей голос в узел. Брось, а, ну же.

И тут Сара берется за дело, сгребает в горсть волосы дочки, оголяет фарфор ее горла, вскидывает нож.

Сколько всего можно увидеть за миг. Успевает подумать, все-таки есть правда в байке Колли. Успевает подумать, в последний раз маму увидишь ее тенью. Успевает подумать, надо взять с собой память обо всем этом. Из глубочайших ее глубин выпрастывается всхлип и выпевает себя.

Встречает же она осень длинных своих волос. Те падают обмороком, падают переливом вечерних оттенков, волосы ее, перевитые гаснущим солнечным светом. Она рыдает от того, до чего больно коже головы, а мать все дергает да режет. Рыдает, а волосы всё падают лентами. Глаза ее закрыты к их внутренним звездам. Когда вновь открывает глаза, мать уже обошла ее кругом. Колли на коленях, держит волосы в пригоршнях. Ветер-хлад злобно вылизывает ей голую шею. Она вскидывает руки и бесчувственно прижимает их к тому, что осталось у нее от головы, мать встает перед ней, нож прячется под платьем. Вид у Сары раздосадованный, она едва переводит дух, бледная и усталая, кожа на горле уже начала провисать, словно, чтобы носить ее красиво, нужно усилие, какого в Саре не отыщется. Ключица у нее камея изгнанной красы. Сара складывает руки на семимесячном своем животе, подбавляет уверенности в голос, обращенный к дочери. Вот что говорит.

Сильная теперь ты.

Осколок зеркала удерживает мир урывками. Она ловит солнце, запутавшееся в облаках, и кренит его к своим ступням. Ступни это длинные и узкие, и, пусть и босые, несомненно, ее – хрупкие, как у всякой девочки, изящно очерченные, думает она, а если смыть грязь, покажутся ногти, безупречно розоцветные. Она гордится своими стройными лодыжками, не распухшими, как у мамы. Бугорчатый выступ коленки со шрамом-месяцем. Она повертывается и направляет солнце Колли в затылок, мальчишка дуется, фыркает дымом из глиняной трубки. Она слышит топот спорых ног по дому, ребенок падает, и по плачу она знает, что это Бран, младшенький. Колли буркает злое себе под нос, а затем вяло встает, поскольку плач не стихает. На голову свою она смотреть не в силах. Повертывает зеркало, чтоб глянуть на тенета, натянутые меж двух валунов, – там паутина мягкой дугой прогибается под ветерком и так мерцает на свету, что кажется переполненной солнцем. Она протягивает палец и обрывает ее, вытирает налипшее о рвань своей юбки. Будь ее палец клинком, был бы заточен и остер, как ее ненависть. Ох, что б я им понаделала, думает она.

У двери движенье. Она кренит зеркало так, чтобы увидеть, как из дома выходит мать в красной шали, захлестывает ею плечи, что тебе рыбарь, ловящий косяк дневного света. Сара вытаскивает стул на середину дороги, вздыхает, усаживается, краснолицая, словно ждет кого-то – Боггза ждет, думает Грейс, – руки у Сары беспокойны у ней на коленях. Вновь вздыхает, затем встает и бессловесно заходит в дом, появляется с рябиновой брошью, пристегивает ее к шали, усаживается на стул. Когда Сара такая, разговаривать не решается никто, хотя Колли и Грейс глаз с нее не сводят. Она знает, что Колли видит в матери зачатки ведьмы, хочет уложить ее кулаком. Она смотрит, как мать сидит и наблюдает за дорогой на вершине холма, тыкается взглядом в дыры на Сариной грязно-белой юбке, всякая шириной в два, а то и три пальца. Юбка расходится веером вниз, похожа на перекошенные сборки мелодиона. А следом, всего на миг, она видит мать кем-то другим, думает, что, глядя на Сару в зеркале, сможет увидеть ее такой, какая Сара на самом деле есть, – женщиной, которая, возможно, была молода, и до сих пор есть на ней тот блеск. Как же сереет она от этой пятой беременности. А затем, подобно свету, это сознание гаснет, и она вновь уцепляется за свою ненависть.

Сара вдруг уже стоит и подбирает юбку. Так вот пускается вдаль по дороге, что восходит к перевалу, руки скрещены на груди, тело кренится ко гнету холма, в мертвящее отсутствие всякого цвета, кроме полноты бурого, где не растет ничто доброе, к земле, не посватанной никому, кроме ветра.

Она понимает, что малышня сотворена целиком и полностью невинной, и все равно несет на себе тавро Боггза. Тот же ожог рыжины. Мочки висят полированными монетками. Тот же бульдожий нос. Эк пометил он ржою всех детей своих. В прошлом году в городке видала она двух мальчишек в точности таких же, да и тех же лет, хотя Сара шла себе дальше, словно бы в шорах. Думает об этом, вновь разводя тихий огонь. Скворчанье-плевки мха, а затем бруски торфа, что на угли ложатся отважно, будто на миг им ровня. Усаживает малышню с оловянными чашками, налитыми водой, наблюдает, как приступает к суду своему огонь. Слишком уж долго наблюдала она за материным нисхождением – все ниже и ниже в некое внутреннее зимнее ви́дение. Глаза у нее стекленели. Стали такими после того, как Боггз заходил в последний раз. Мужик он потливый, в прихватах своих спокойный дальше ехать некуда. Походочка эта с креном назад. Бородища рыжая, будто сама себе величество. Эк сидит он в доме, шерсть себе на костяшках щиплет, а сам в тебя взглядом уперся. Вечно у ног его те борзые, куролесят по всему дому. Как ни придет к ним, только этим и занят. Звуки те по ночам. Сара похныкивает. Даже и днем, когда Сара выгоняет их всех на улицу. А потом в тот день, когда захотел он повидать Грейс в доме одну, и как Сара выпрямилась перед ним и сказала, что нечего ему к ней шиться, однако не успел он уйти, до чего ж переменилась мать, глаза стали черные и незрячие, как у вола Нили Форда, как вол тот и философа перестоял бы в недвижности своей, пока не рванул через поле бегом, будто виденье своей же кончины его перепугало. То было еще до того, как Нили Форд без всякого объявленья бросил хижину по соседству и сам убрался, дом пустой, земля, какую он унавозил и освоил – вот еще одного не стало, сказала мама.

Выходит на улицу, задвигает щеколду, садится рядом с Колли на молотильный камень. Колли поджимает темные пальцы на ногах, лезет выгрести из кармана табачную рассыпуху. Волокна лежат у него на ладони вопросительными знаками. Глаза от гнева по-прежнему щелочки. Набивает трубку большим пальцем, а затем громко матерится и соскальзывает с камня. Возвращается через миг, трубка прикурена, сам помахивает сломанным зонтиком. Она вглядывается в даль дороги, высматривает мать, натягивает юбку на ступни и прикладывает руку к голове. От того, что неведомо, ее подташнивает, будто внутри медленно вяжется узлами веревка. Колли садится рядом, трубка изо рта болтается. Пытается починить зонтик бечевкой, пусть механизм и испорчен. Она чувствует взгляд, видящий ее насквозь так, будто она сама себя видит. Неловкость, с какой она сидит, коленками к подбородку. Постранневшее очертанье черепа и какие у нее из-за этого уши. Стыд за то, что у нее отняли ее саму, она не в силах скрыть. Содрали с нее красоту ее. Я похожа на битый горшок, думает она. На никудышную синеглазую чашку. На котелок с двумя здоровенными проклятущими загогулинами ушей.

Повертывается, замечает, что он на нее глазеет. Что? говорит.

Слушай, мук[6], кому нахер дело до той старой суки.

Она прикладывает руку к голове. Думает, стыдно теперь даже оттого, что на тебя глядят.

Говорит, голова болит и стынет от холода. Никто на меня теперь не посмотрит.

Он стаскивает кепку, бросает в нее. Вот, надень. Мне все равно никак не холодно. Она надевает кепку, улыбка у него ширится. Хе! Ты теперь на меня похожа. Уже неплохо, а?

Она подносит зеркальный осколок к лицу и видит, как набрякла мякоть под глазами. Разглядывает корку крови, запекшуюся над левым ухом. Поправляет кепку, но уши под ней громадны. Натужно улыбается. Говорит, из-за нее я теперь похожа на тебя, с этими твоими лопухами.

Лицо у него сминается поддельным гневом. Да ну тебя, коза лысая.

Сидят в покойной тишине, смотрят, как земля становится тенью, громадная туча ползет низко над головой, словно невесомая гора. Сидят они, карлики, в этой прорехе между землей и небом, пытаются прозреть то, что лежит немое и сокрытое. В штриховке дерева поет дрозд, и она решает, что поет он для нее. Из полета этой птицы вычислит она знамение. Думает о Сарином дальнем родиче Гвоздаре, кузнеце у подножья холма. О том, что́ он сказал. Что нынче времена опасные, Грейс. Что в Гласане сыпались с неба лягушки и чего только не, и вот что с картошкой-лампером[7] сделалось. Знак от дивных-пука[8], сказал он. Она знает, что после неурожая мужчины из больших домов в округе под горкой стали ходить с ружьями, чтоб стеречь свои малые запасы. Что Саре поэтому неймется, пусть они с Колли и хорошие добытчики. До чего же странный это год, думает она, дождь и грозы превратили лето в зиму, а потом сентябрьская жара, а следом трюмная вонь, что пришла с полей. А теперь еще и потоп этот в октябре. Дожди – нечто библейское, и все мертво. И это первое сухое утро за много недель.

Куда, как думаешь, мама пошла, Колли?

Мне будто не плевать.

На щеках его румянец, что никогда не бледнеет. Вечно он размышляет, возится с чем-нибудь. Из последнего у него силки на птиц, хотя Сара его и бранит, не будешь ты есть ничего такого, да ни за что. Но Грейс знает, что он съел одну-две, ворон грязных небось. Она видела кости в золе очага. Думает, в отличие от малышни, мы двое единой крови, а теперь еще и лица у нас один в один.

Повертывается прочесть, что там предскажет ей птица, но та подевалась и оставила по себе тайну. Но тут доходит до нее, ответ столь ясный, что она столбенеет. Шепчет его сама себе, вновь и вновь. Думает, нельзя это вслух.

Колли говорит, так о какой там чертовне мама толковала-то? Если волосы тебе срезать, вряд ли ты станешь сильной. Разве Самсон не потому слабый сделался?

Она думает, он пока еще не смекнул. Может, оно и к лучшему.

Все вокруг знают, что я самый сильный. Гляди. Закатывает рукав, сжимает кулак и напруживает тощий бицепс. Вот что такое сила.

Колли, тебе двенадцать.

Она смотрит, как он чересчур глубоко затягивается трубкой и силится сдержать кашель. Ей хочется плакать о себе, о боли-холоде в голове, об этом безъязыком чувстве, что засело у ней внутри. О будущем, какое, понимает она, обустроили без всякого у нее спросу. Решает все же посмеяться над Колли.

Ты только глянь, говорит он. Втягивает щеки, складывает губы в трубочку, орудует языком в тучке дыма, какого у него полон рот. Наружу появляются не дымные колечки, а серые пучочки. Вот, говорит.

Что «вот»?

Голос у него глохнет до шепота. По-моему, у мамы лишайка.

Что у нее?

Лишайка.

Это что?

Это когда они залезают в тебя и вгрызаются в мозг, и вроде как у тебя с головой нелады.

Ты где это слыхал?

От парня одного.

Умолкает. А следом говорит, думаешь, мама с концами ушла?

Она думает, мама вернется, но что с того?

Он говорит, кажется, лишайка достала ее в этот раз будь здоров. Думаю, курва старая сгнила напрочь.

Она смотрит ему в глаза, пока не замечает в них страх, какой Колли пытается скрыть. Говорит, она вашу шатию нипочем не бросит.

Он задумчиво посасывает трубку. Я в любом разе сам по себе могу.

Она говорит, ты что, не понимаешь? Боггз возвращается. Наверняка знаю, ясно ж как белый день. Вот почему она боится. Вот почему такая странная стала. У нас для него нету ничего. Когда вот такое с урожаем, что он весь сгнил. Она не знает, что и делать.

Слюнит палец, сует под кепку, оттирает засыхающую кровь.

Колли говорит, я знаю, в чем дело. В том, как Боггз на тебя смотрит.

Она соскальзывает с камня и вытирает о него кровь с пальца. Пора, говорит. Надо идти собирать.

Погодь, говорит он. Забирает подбородок в ладонь, словно мужчина в мальчишечьем костяке, вечно раздумывает о чем-то. Что жирнее пирога, но еды в том ни шиша, в десять раз выше, но в нем голый шиш?

Ты эту загадку на прошлой неделе загадывал.

Как так? спрашивает. Я ее только что придумал.

Колли!

Что?

Она хочет, чтоб я ушла.

Стоит в тени, мать поджидает, ползучее солнце бередит странные краски в дальней дали. Округа сделалась многоликой, вытянулась сумрачно разными очерками, тенями, что достигают, и поглощают, и растворяются в единой тьме, словно этой истиннотьме всё лишь игра. Ветер низок, словно зверь вынюхивает, незримый, клонит траву. Этот ветер сопровождает все дни ее здесь, в Блэкмаунтин, ребристая камнями дорога по холму, надобная странникам, торговому люду, скотогонам, ведущим стада в селенья у моря, или крестьянам, катавшим в повозках картошку, пока та не стала в земле черная да жидкая. Мужчинам, какие заглядывали поесть, а иногда ночевали, если шли поздно, оставляли, бывало, монетку, но по большей части предлагали мену. Однако последнее время дорога странников приносила мало каких, а те, кто случался, поесть ничего с собой не имели. Чаще всего теперь стук в дверь раскрытая ладонь побирухи.

Она различает материн силуэт, перебирающийся через перевал, быстро заходит в дом. Колли на табуретке, склоняется над желтеющим задачником. На соломе у малышни куча-мала. Старший, Финбар, сучит веревку из волос Брана, пока тот не начинает реветь, и она вскидывает ребенка на плечо. Утешает его, а свечка рядом с Колли мерцает, будто входит в дом нечто незримое, хотя нечто незримое уже вошло, думает она. Уселось и заговорило с мамой на тайном наречии, а с последствиями теперь иметь дело тебе. Шаги, и Грейс оборачивается, видит Сару, та стоит, недопричисленная к святым, меж дверными косяками, бормочет что-то насчет своих ног. Что там у ней в руках.

Хе! Колли бросает задачник и сигает с табуретки.

Сара ему, не вздумай смотреть.

Повертывается спиной, берется за нож и снимает с зайца рукав его шкурки с неспешностью, в какую вживаются мастаки. Бросает тушку в котелок, наливает воды и вешает над огнем. Затем выносит на улицу кувшин, споласкивает руки и остужает водой ступни. Колли делает вид, будто опять взялся за книжку, но втихаря поглядывает за мясом, будто оно того и гляди прыгнет из котелка обратно в шкурку свою да выскочит за дверь. Грейс сидит, трет голову, но Колли не обращает внимания. Ей все еще странна эта оголенность ее черепа. Странно, что волосы теперь торчат клочками, как травянистые кочки. Волосы как еловые иглы. Волосы как терн, обокраденный на ягоды. Думает о том, как заяц смотрелся без головы и освежеванный, как блестел он десенно-розовым. Глянец внутренностей, словно таинство того, что привнесло в них жизнь, светилось откровением. А следом мысль-встряска. На что мама его выменяла? Пристально вглядывается в мать. Говорит, мы собрали немножко горчицы, пока тебя не было. Сварили с крапивой на воде.

Сара садится и подзывает Брана. Распахивает одежу, чтоб свесилась грудь, приставляет к ней ребенка. Ноги все разбила, говорит она. Дай-ка мне вон ту табуретку, ноги положить.

Ребенок припадает к соску, но молока вытянуть не может.

От запаха мяса, какое можно отведать, пухнут языки. Не помнит она, когда последний раз ела мясо. Думает о слюнявом вкусе свинца. О человеке с волчьим лицом, кто баял сказки у очага, оставил им двух подвешенных вяхирей, нашпигованных дробью. Как рассказывал им, что его растили волки, сказал, что лаять научился раньше, чем говорить. Начал тявкать в потолок, скача и суча локтями. Как мама на него шикнула, не булгачь мне малышню. Как глаза у него горели, когда рассказывал свои байки, будто не только правдой они были, но еще и случились с ним самим. Затем притих, весь нахохлился, как зверь, пока выкладывал им байку о своем рождении. Сказал, звать меня Кормак мак Арть[9], и нашел меня в лесу волк. Там меня оставила мать, не хотела она меня. Волки растили меня как своего, так-то. Научили лакать из реки языком. Все я делал, как волк, но погодя они довольны не были, когда я взялся за свое, за человечье, да встал на ноги. Как все смеялись над этим, кроме Колли, тот все время на человека смотрел чудно́. Кормак мак Арть не ваше настоящее имя, сказал. Вы Питер Кроссан. И волки в Ирландии все вымерли[10], так-то, еще до того, как вы народились.

Как же жалко ей, что Колли тогда не заткнулся. Волколак облапил Колли взглядом. Ты осторожней давай, буахала́н[11]. От многих знаний дерево на шее вырастет.

Через два дня после того наведался к ним Боггз.

Пока Сара выгружает мясо в плошку, все взгляды устремлены на стол. Колли расставил локти, глаза пожирают мясо. Сара несет плошку к столу, а Колли отпихивает сестру. Сара толкает плошку по столу к Грейс. Колли тянется влезть в посудину, однако Сара спорой рукой дергает его за ухо. А ну сиди смирно, говорит она.

Обращается к дочери. Это все тебе.

Грейс смаргивает.

Ешь все сама.

Желудок у нее скручивает словно тошнотою. Вопрос и растерянность в глазах, она смотрит на мать, смотрит на Колли, на лица младших. Оглядывает мясо еще раз и отодвигает плошку на середину стола.

Говорит, остальные тоже голодные.

Сара толкает плошку обратно к дочери. Я это мясо тебе добывала.

Я его есть не буду. Вот, Колли, давай лучше ты поешь.

Руку, что бьет из темноты, она не видит, щека ошпарена. Закрывает глаза и смотрит, как догорает огонь. Кричать начинает Сара. Вся в отца своего. Упрямая твоя башка. Голос у нее осекается, а затем дрожит. Знала б ты, что́ я стерпела ради этого. Ешь сейчас же. Все до кусочка. А что не съешь, заберешь с собой.

Соленые слезы во рту сдабривают то, что она ест руками, райский вкус, хоть и не в силах она ему порадоваться. Слышит лишь слова, какие мать сказала, хочет спросить, что это значит, однако в сердце своем знает. Колли умолк, глаза стиснуло гневом. Она ест до тех пор, пока уже больше не может, отпихивает плошку на середину стола.

Тошнит меня. Тошнит меня от этого. Пусть другие чуток поедят.

Возьмешь все, что осталось, с собой. Тебе надо набираться сил.

Сара встает из-за стола, Бран висит у нее на руке. Показывает на Колли и Финбара. Гляди, Грейс. Погляди на них хорошенько. Урожай погублен, сама знаешь. Я все перепробовала, но подаяния никто не дает. Я слишком далеко на сносях. Теперь тебе вывозить. Надо найти работу и работать как мужчина, бо никто ничего, кроме черной работы, девчонке твоих лет не даст. Вернешься, как пору отработаешь, когда карман набьешь. Это мясо тебе для разгона.

Материны слова долетают до нее словно на чужом языке. Мера того, что известно о ее мире, разрастается резко, за пределы того, что ум в силах предвидеть, словно холмы и долины можно выровнять до некоего внезапного и неотменяемого горизонта. Не станет она смотреть матери в глаза, пытается не расплакаться, но все равно плачет. Озирает стол, видит, как малышня таращится на нее, видит, что́ во взгляде у Колли, белки всех глаз, и тех, кто́ за этой белизной, и в чем таится опасность для них, опасность, какой она страшилась, как наконец опасность эта поименована, как позволили ей войти в дом и сесть среди них, осклабившись.

Просыпается сырая от слез, зная, что оплакала свою же смерть. Греза-память о себе самой лежит разбитая после падения, странная свидетельница ее же ухода. Прикасается к влажной своей щеке, и ей легче от того, что проснулась, слушает остальных. Как дыхание каждого мальчика, кажется, сплетается с остальными, словно веревка. Изгиб ступни Колли, теплый у ее голени. Ум его увлечен в некое ночное приключение. Интересно, далеко ли он странствует в своих снах, и она надеется, что он счастлив. Как всякий ум, размышляет она, держится в своей лузге, ночное скольженье куда сокровенней чего угодно, что видишь по ту сторону лица при свете дня.

И тут оно приходит. Скорбь по тому, что переменилось. Скорбь по тому, что есть.

Шепот-дыханье Сары велит ей переодеться. Вскоре она уже не в постели, стоит голая перед матерью, прикрывает рукой малость своих грудей. Сара хватает Грейс за руку и отдергивает прочь. Ты не голая, что ли, на свет народилась? Протягивает холстину, чтоб замотать Грейс грудь, останавливается и говорит, тебе незачем. Вручает ей мужскую рубаху, та проглатывает Грейс. Пахнет камнями, вытащенными из реки. Держит перед собой мужские портки, разглядывает. Рыжеватая ткань залатана на коленках бурым. Думает, у них такой вид, будто на них собака ночевала. С кого они? Влезает в одну штанину, затем во вторую, смотрит сверху вниз – ну и видок, ноги, что вилочка из птичьей грудки, болтаются в двух мешках. Штанины свисают ниже щиколоток. Сара подкатывает их, встает у Грейс за спиной и опоясывает талию шпагатом. Пиджак, от которого смердит мхом, залитым дождем. Фризовое пальто обтрепано у воротника и зияет на локте.

Проще было б нарядиться в мешковину.

Сара шепчет. Вот. Надевай сапоги. И кепку примерь. Братнина тебе мала. Натяни пониже. Прорва пацанят ходит в отцовых обносках.

Грейс стоит и смотрит за дверь, в мир, оставленный беззвездным плоской тьмой. Коже ног странно в этих портках, холод скоблит голову. Сара вручает ей свечку, и свет отпадает от материного лица, и кажется, будто она не она, стоит в маске пред своей же дочерью. Хлопочет вокруг Грейс, вешает суму ей на плечо, закатывает рукава на пиджаке. Затем оглядывается на спящих детей, задерживает долгий взгляд на Грейс и шепчет. Доберись до города, на горной дороге не мешкай. Отыщи Динни Доэрти, выдай себя за брата твоего. Он к нам всегда был добр. По вкусу ему Коллин нрав, так что старайся походить чуток на брата. Завтра Саунь, сиди дома у него и наружу не суйся. На улицах лиха не оберешься.

Она видит воспоминание о том, кто проходил по дороге, ведя за собой обозы пони, и о громовом смехе, что пер из него. Динни Доэрти тот человечек, чей смех из-за горки слыхать.

Сара говорит, иди давай, пока остальные не завозились.

Она оборачивается, отыскивает самую глубину Сариных глаз, остается в ней. Говорит, как собираешься назвать детку?

Сара смыкает веки, а затем снова открывает глаза. Если девочка, назову Касси. Иди уже.

Касси.

Ладонь у нее на плече последний миг матери.

Вдруг она понимает. Что эта старая одежда была отцовой.

Рассветные лучи солнца очерчивают плотную тьму горы. Она выходит в первый свет дня, тропа холодит ступни, ногам странно. Плачет, никак не уймется. Не понять, как все дошло до такого. Ее жизнь просто как брошенный кем-то камень. Бредет тропою вверх по склону и останавливается у точки незримости. Обернувшись, видит, что мать все еще смотрит, вот мазок индиго заходит в дом, исчезает. Рассвет теперь уже разогнал синеющий свет так, что озаряет он каменный дом, что сделался мал, но в нем целая вселенная. Стул на дороге вместе со своей тенью дважды пустой очерк. Она думает о Колли и о том, что́ он дал ей перед тем, как они заснули, ладонь раскрыта в темноте, поэтому видеть ей пришлось пальцами. Его коробок из-под «люциферок». Коробок, опаленный с боков, где он пытался разок поджечь его. Теперь коробок набит ее волосами. Чтоб при тебе осталась твоя сила, пока они не отрастут обратно. А следом шепчет. Возьми меня с собой. Прошу тебя. Возьми. И она ответила. Я ж не знаю, как за тобой смотреть. И как он лежал и дулся.

Не успевает она отвернуться, как видит фигурку Колли, как выбегает он из дому. Сердце у нее рвется ему навстречу, Сара бросается следом за Колли и хватает его за рубашку, пытается втащить обратно. Есть что-то печальное и потешное в этой возне вдали, а затем Колли всем сердцем исторгает вопль, и тот возносится, а потом пропадает в небе, где только звук и есть.

Выжидает весь день так, чтоб из дома не заметили, пока вечер не оторачивает собою мхи. На полусогнутых, тайком возвращается она в тенях вниз по другому склону. Вереск, обметая ей штаны, нашептывает, смотри не попадись. Подкрадывается к дому сзади, слышит, как Сара чихвостит малявок. Обок дома, и тут что она и надеется видеть: Колли курит на молотильном камне. Хочется сказать ему, что все будет хорошо. Что она скоро вернется. Что дел всего на несколько месяцев. Что ему надо быть сильным ради остальных. Нащупывает камешек и бросает ему в ногу, мажет, бросает еще один. Колли соскакивает с камня, как умотанный пес. Что за херня? говорит.

Она шепчет. А ну цыц.

Он делает к ней шаг. Грейс? Это ты?

Сказала же, цыц.

Голос его долетает к ней светозарно, а следом возникает и его лицо, посветлевшее от одного ее вида. Тянет ее к себе в объятия. Ты насовсем вернулась?

Меня все еще нет.

Тогда чего ты здесь делаешь?

Она слышит свои слова так, будто кто-то украл у нее рот.

Ты все еще хочешь со мной?

Все по-прежнему волглое. Где еще и ждать его, как не у ветролома торфяной канавы, невесть когда вырытой и едва-едва просохшей. Ночь спеленывает все воедино. Грейс думает, он не пришел в тот час, когда сказал, что придет. Не пришел, потому что прийти – это надо головы не иметь. Не пришел, потому что мама следила: она-то знает, что у него на уме. Уж такой он весь переполошенный, не утаить. Теперь ты сама по себе, девонька.

Она лежит и слушает биенье всего и вся. Заключительная песнь птиц. Воздух прошит насекомыми. Голос ветра и как говорит он поверх всего остального. Еще ближе голос ее же тела. Звук, с каким грубая голова ее трется о подложенную под нее руку. Дыхание, во рту усеченное. Если зажать уши, звук, похожий на далекий гром, шумный такой, что заглушает стук сердца. А еще ближе то, что под глухим боем сердца, безмолвный крик страха.

Просыпается она вдруг – когда ее находит Колли. От усталости она сердита, хочет его шлепнуть. Ночь почти проскочила.

Говорит, чего ты дома не остался?

Колли, кажется, выживает даже при самом коротком сне, а настроение у него не мрачнеет никогда, однако она видит, что он вдруг переменился.

Говорит, Боггз вернулся, как ты и говорила. Откуда ты знала, что он вернется? Заявился на порог, как раз когда мы спать собирались. Пришлось ждать, пока они все уснут, но тут Бран расплакался, а когда я наконец выбрался, псины шли за мной полдороги вверх по склону. Пришлось то и дело говорить им, чтоб не брехали. Боггз весь взвинченный. Сказал, все пошло к херам. Что какая-то манда в Биннионе забила одну его собаку до смерти. Бухтел и бухтел насчет аренды. Я сидел у огня. Он велел маме покормить его, и она дала ему супа, так он его метнул через всю комнату. Мне все ноги облило, а плошка прямо передо мной упала. До сих пор от супа мокрый. Он ей, это что такое? Горчица? После всего, что я для тебя сделал? Кров над головой тебе дал. Всего-то прошу, чтоб ты меня привечала время от времени. Ты хочешь, чтоб я с тобой обращался как со всяким спальпинем?[12] И тут заметил, что тебя нету. Спросил насчет тебя и рассмеялся, когда мама сказала, что ты ушла работу искать. Сказал, какой с нее прок? Только один, и опять рассмеялся, сам с собою громко так. Мама сказала, что ты обстригла себе волосы и пошла, как сильный парняга. Он ей в ответ, что работать можно сколько влезет, да только нет картохи на сотню миль окрест, какую можно купить или продать, а это значит то, что значит. А она ему, и что ж это значит? А он ей, я тебе скажу что. Это значит, что вернется она быстренько, хвост поджав. Это значит, что все люто и дальше хуже, бо мужики сидят голодные да праздные, и от того делаются злые, потому что так оно устроено. Простая экономика, пока они с этим что-нибудь не поделают, – Корона, в смысле. И тут мама сказала самое странное из всего, что я от нее слыхал. Как на духу говорю. Сказала, пусть, значит, нам ворует.

Идут целый день, глубже в глубину мира, чем когда-либо доводилось им странствовать одним. Колли извергается так, будто истекает рекою слов, шагает с отмашкой, как солдат. Она стала замечать, что на ходу задерживает дыхание. Думает, он это все считает потехой, но у меня самой сердце колотит в грудь, как кулак. Идут они через горные болота нехоженой тропою, место обширно-зримое, почти безлесное, злой ветер брюзжит с востока. По мху скользят тени облаков. Она думает, нет в этом месте никакой памяти. Плюха озера, да одинокое дерево, да небо, что предрекает дождь худшего извода. Садятся под дерево, она разворачивает Колли то, что осталось от мяса. Тот сосет и обгладывает кости, а у ней желудок подает голос, словно из него эдак мимоходом что-то выдрали. Колли вскидывает взгляд, говорит, ты только послушай, до чего безбожно брюхо у меня орет.

Это у меня в животе, идиёт.

Смотрит на нее растерянно. А вот и нет.

А вот и да.

Скажи мне, раз так. Что тощее, как грабли, а с виду жирное, как кот, плешивое, как лысуха, а носит черную шляпу?

Она щиплет его за ребра. Говорит, да закрой ты пасть.

Жалеет, что мать заставила съесть все то, что она съела. Охотка у нее заснула, успела стать глухой болью, с которой можно жить. А теперь разбудили ее – зубы зверя дерут ее изнутри или же нож вворачивает свое острие.

Колли лезет в карман и извлекает глиняную трубку. Эта валялась, говорит. Придется тебе выучиться курить.

Лицо ей ведет от отвращения. А вот и нет.

Ты мужиком быть хочешь или как?

Я могу быть мужиком и без курева.

Нет, не можешь. В любом разе, говорил тебе уже. Табаком можно гасить охоту пожрать.

Он пробует научить ее ходить, как мальчишка. Ты все неправильно делаешь. Держи трубку во рту. Вот так пусть висит. Во, годится. А теперь скажи давай что-нибудь.

Она посасывает трубку. Говорит, табачка не дадите ль, будьте добры?

Иисусе. Что б ни делала, только не разговаривай.

Чем у меня голос негодный?

Чем он годный?

Она поправляет тембр, произносит еще раз. Чем не годный голос-то, ну?

Бросай свою учтивость. Надо, чтоб голос звучал так, будто всегда велишь сделать то-то и то-то, даже когда не велишь. Будто собака тебя слушает и ждет твоих приказов. Мужчины так разговаривают, ей-ей.

Дай-ка табачку, говорит она.

Он хлопает в ладоши. Во. Скажи еще раз.

Она набивает трубку, придавливает большим пальцем, а он подается ближе и подкуривает ей с гнусной ухмылкой.

Ты где «люциферок» добыл? спрашивает она.

Скрал.

Она затягивается трубкой, наполняет легкие и вчистую выдувает дым, ни единого раза не кашляет. Он глазеет на нее, разинув рот, осознаёт, что его надурили. Голос она роняет низко, добавляет песочка, словно сел он от взбудораженности. Ты куришь, как мелкая девчонка, Колли.

На слух ты мужик, произносит он.

Дождь приходит, подпряженный к солнцу под клобуком, отстегивается и ниспадает плащом. Ох уж этот нескончаемый перекос времен года и его невнятица. На дождь обращать внимание нельзя. Нельзя напрягаться, иначе холод проникнет в кости. Идти надо так, будто тебе всё нипочем, – вот так. Думать надо о том, что потом снова просохнешь, бо так тому и быть. Этим октябрем дождило так, что убило всякое воспоминание о теплом сентябре. А завтра первое ноября, начаток зимы, пусть вряд ли погода с того сделается хоть сколько-то хуже. Дивные-пука пришли выхватить ноябрь из календаря и испортить еще один месяц.

Колли вытащил из-под пальто поломанный зонтик. Толку от него никакого, драный он под дождем, но Колли не сдается. В низинах минуют они праздные грядки, что тянутся кряжами по холмам вдоль бледных склонов, словно гниющие ребра какого-то подохшего зверя, думает она. Погубленные поля под стерней не более чем воспоминанье о зелени. Теперь впитывают они дождь втуне. Повсюду здоровенные лужи, словно церковные чаши, святая вода всем жестянкам на свете, если б захотел какой священник их благословить.

Слишком уж тихи эти дороги. Возможно, из-за дождя, бо оно обычно не так. Даже дети и нищие сидят по домам под худыми крышами. Жилая округа мутнеет от хижин, заполненных торфяным дымом так, что жжет следящие глаза, что смотрят, как идут они мимо, а по временам проступает и чье-нибудь любопытное лицо. У бедняков в этот Саунь не видать ни единой репы на палке. У моста в Кокхилле с ними заговаривает женщина, стоит под дождем обтерханная и, судя по виду, пьяная. Бормочет им какое-то проклятье, а может, это она просит монетку, но Грейс берет запястье Колли и тянет прочь в тот самый миг, когда он принимается с нею болтать.

Говорит, не выкладывай ты людям все наши дела.

Он ей, я ж просто потехи ради. Она воняла, как собака.

Она ему, буйных по глазам видно. Кто они, и что им надо, и до чего они полоумные.

Когда добираются до Бункраны, они уже все темные от сырости. Колли прижимает «люциферки» к груди чашечкой ладони, бо в кармане у него они вымокли насквозь. Она их у него забирает и кладет себе в суму. Кому вообще охота быть мужчиной? говорит она. Портки липнут к ногам, и от этого мерзнешь, хуже, чем в юбке. А с кепки в глаза капает, да и только. Уж куда как лучше с шалью на голове-то. Мужская одежда ох какая бестолковая.

Колли качает ей головой. В юбке не побегаешь.

Небо сланец и висит над рыночным городком так низко, что наводит мысль о крышке гроба; Грейс пытается эту мысль раздумать. Под тучами все пропитано водой насквозь. Лошадиная колода переливается через край и брызжет во все стороны. На желтеющей стене извещение о каком-то общественном собрании складывается пополам. На пороге дома видит она человека, глаза долу, весь почесывается, есть и другие, кто смотрится так, будто выбрались из собственных тел и сделались своими же тенями, неотлучными от растворов дверей или стены. Городок, кажется, словно бы в некоем столбняке. И какая ж тишь. Она слышит, как вроде б возносится чей-то сердитый голос, перекрикивая дождь, но нет, дождь заглушает его. Такой тишины она и не упомнит. Ожидаешь видеть больше всякого деловитости, движенья скотины, ведомой по улицам после того, как согнали ее с холмов к Сауню. Людей, предающихся питию. Но главная улица хранит воскресное безмолвие. Грейс пытается уловить, что же таится за дождем, но тот укрывает собою все. Внутри этого звука любая и каждая вещь, но лишь дождю решать, что есть, а чего нет.

Тщедуша-ослик, привязанный к столбу, с любопытством повертывает голову. Колли подается к нему, когда они проходят мимо, оголяет зубы. Ии-а! говорит. Грейс показывает на какой-то уличный козырек и тянет Колли за локоть, пока они не оказываются в его укрытии. Колли снимает кепку и выбивает ее о ладонь. Грейс толкает его. Хватит мокрядь свою на меня стряхивать.

Мокрее тебе некуда.

Церковь звонит в четверть часа, далее – дважды в половину. На улицу выступает темная псина, понурившись, словно задали ей трепку. Только тут замечает она кость, привязанную псу к хвосту. Щиплет Колли за локоть. Говорит, думаешь, это какое-то знамение? А может, просто шалость.

Рядом открывается дверь, наружу вымахивает и замирает щетина метлы. Через улицу ревет мужской голос с присвистом. А ну хорош собаку мучить. Голова крикуна возникает над метлой, озирает Грейс и Колли с их трубками вприкуску. Качает головой. Вы с виду-то все равно что парочка мокрых хорей. На перехожего святого явились поглядеть?

Колли говорит, какого святого?

Она думает, слова у мужика свистят, потому что рот щербатый.

Мужик кивком показывает на улицу. В городе вчера вечером, говорит. Человек тут проходил с митрой епископа, который помер двести лет как, она, говорят, что угодно лечит тому, кто ее наденет, от любых болей до голода. Очередь к нему выстроилась долгая.

Колли оглядывает человека с головы до пят. Мы Динни Доэрти ищем. У которого пони. Знаете, как его найти?

Человек задумчиво опирается о метлу. Щеки на вид свежевыскобленные, но по соленой полосе щетины под каждым глазом не добрито. Смотрится так, думает она, будто на щеках у него отросли брови. Дед Четверобров, вот как есть.

Человек говорит, вы Динни Доэрти ищете?

Колли ему, мы только-только с холмов Уррис.

В такую-то погоду? И ищете Динни Доэрти?

Так я и сказал же. Вы, что ли, не слушаете, сэр?

Вы чьих будете?

Мы Койлы.

Койлы? Моего двоюродного наверняка знаете. Томми Томас?

Колли глядит на Грейс, та пожимает плечами.

Как же вам не знать-то его? Томми все знают.

Мужик примолкает, словно ловит мысль. Погодите-ка, Томми ж помер два года как. За всеми не уследишь, вот как есть. Вы оба два не лиха ли на свою голову тут ищете?

Дальше вверх по улице появляется лошадь с экипажем, Колли уставляется на него. Из экипажа выходит мужчина, помогает выбраться женщине, Грейс видит, оба безупречно одеты, на мужчине черный цилиндр, а у дамы белые кружевные манжеты. Там, где она шагает у мужчины под зонтиком, дождя нет. Она словно скользит на носочках.

Дед Четверобров насмешливо выставляет вперед челюсть. Эка выступает, будто всему тут хозяин. Затем повертывается к Колли и Грейс. Дуйте-ка к себе в свой Уррис. Все больше народу приходит в город потому же, что и вы, а делать им тут только и есть, что околачиваться. Ничего тут не найти, кроме лиха, и вам его достанется, помяните мое слово.

Она разворачивается, словно б уходить, но тут Колли говорит, у нас мама помирает.

Человек бросает на мальчишку взгляд помягче. Говорит, экая жаль, мужичок. Что ж за хворь у ней?

Колли озирает человека с великой серьезностью. Говорит, у ней рак в заде. Ни тебе сесть, ни лечь, ни встать, ни чего поделать. Помирает медленно, пока сама на боку лежит. Лекарь говорит, она его подцепила, когда где-то присела.

Стрела смеха вылетает у нее из нутра к устам, и не поймать, не заглушить ее. Дед Четверобров замахивается метлой на Колли, и они припускают бегом в дождь, в его громадность, в его способность вбирать все и вся как свое выраженье, и Грейс думает, что слышит у них за спиной смех Деда Четвероброва, громовый и сиплый.

Дергает Колли за руку. Где ты этого нахватался? Сроду ничего такого не слыхала. Не мог, что ли, чего попроще придумать?

А что не так? Дед Бенни помер от рака в заде, вот как есть.

Да брехня это все была, Колли. Дед Бенни помер от плохих легких. Ты не слыхал, что ли, как он кашлял? Люди говорили такое в шутку, потому что целыми годами не видал никто, как он с кровати слезает.

Колли умолкает. Затем говорит. Откуда ж знать, если мне никто не рассказал?

Вновь появляется пес с привязанной к хвосту костью, морда книзу от дождя-оплеухи.

Колли говорит, грустней твари за всю жизнь не видывал.

В глазах у пса она видит одновременно и скорбь, и сожаление и задумывается, доступно ли псу постижение всего такого.

Эта ночь отличается от всех прочих, Саунь, ночь мертвецов. Надо найти прибежище, пока не стемнело, бо духам нынче позволено бродить по небу. Она верит, что, если уйти из городка, отыскать какое-нибудь бесхозное укрытие будет проще. Одно дело провести еще одну ночь под открытым небом, однако совсем другое – под открытым небом, заполоненным бесами. Колли и Грейс выходят из городка, в дальней дали присели под измывающимся небом холмы. Они перегнулись за перила моста и смотрят, как кипит духом дождя вода. В наползающей тьме идут мимо больших крестьянских усадеб, и кажется, будто те следят горящими глазами и горящими ртами сторожевых фонарей из репы, зажженных, чтоб отгонять мертвецов.

Гляди! Это Колли вскрикивает и показывает на хлев из грубого камня. Пристроен к нему сбоку хлипкий навес. Они перелезают через ворота и попадают в сочащуюся грязь-траву, крадутся на мягких лапах к лачуге, ухо востро. Колли показывает на молниеносную крысу, исчезающую в канаве. Грейс вскидывает руку и беззвучно вылепливает губами призыв к Колли прислушаться. Сплошь рев и толкотня скотины в хлеву, да дождь садит дробью по крыше. А затем выскакивают собаки, сперва четыре, следом пять, драные созданья всех размеров и мастей. Глаза у них дикие, лая, они дерут клыками воздух. Колли склоняется к одной. Ну-ну, девочка. Худосочным бочком подбирается собака к Колли и против того, чтобы ее погладили, не возражает.

Хлев заперт. Навес полусгнил, дерево пошло гнилью. Гофрированная крыша так проржавела, что уронишь на нее камешек и пробьешь насквозь, думает Грейс. Тут и спальпинь какой дрыхнуть не остался б. Даже пука. Для собак кем-то брошены плесневелая солома и старые тряпки, вонь мочи такая сильная, что едва ль не осязаемая. Грейс и Колли сооружают костровище так, чтоб не видно было с дороги, и собирают сырой хворост.

Грейс наблюдает, как Колли, сидя, трется задом. Ты чего там делаешь?

Пытаюсь нагреть хворост.

Мокрой задницей хворост не нагреть.

Ну и как, по-твоему, тогда?

Надо оставить что-нибудь дивным-пука. В такую ночь, как сегодня, их нельзя сердить.

Они прочесывают заброшенное поле и находят куст, с которого обобрали всю ежевику, не считая малости поздних ягодок, до каких едва ли дотянешься. Погоди, мук, говорит Колли. Проскальзывает малым тельцем своим под куст и сует руку в его сердцевину, сощипывает одну ягоду, затем еще, собирает их все. Шесть неспелых ягод, последние плоды года. Когда выскальзывает обратно, колючка цепляет его за щеку. Ай! Ведьмин коготь меня поймал.

Она трет ему щеку большим пальцем. Сколько собрал?

Немножко. Не знаю.

Придется обойтись этим.

Тот мужик так и не сказал нам, где найти Динни, а?

Завтра еще раз попробуем.

Хе!

Что?

Дристанул ли Динни Доэрти добротненько? Да-да, не раз, не два!

Склоны холмов уже помаргивают кострами Сауня. Грейс и Колли свой разжечь не могут. Она отнимает у собак немножко их подстилки, поджигает их в костровище, и наконец возникает огонек, какой можно растить. Чуть погодя они смотрят, как над костерком розовеют у них руки.

Колли говорит, я слыхал, некоторые волосатые лицом делаются, когда голодают месяцами[13]. Это у нас впереди, в мартышек превратимся.

Хватит.

Когда костер выгорает, им среди собак и вони мочи уже тепло. Бусенец снаружи, и вода, что каплет внутрь с крыши непрерывным потоком, и беспокойство, что копится у нее внутри. Она шепчет Колли, отдай ягоды, я выставлю подношенье.

Колли молчит. Я сам выставлю чуток погодя.

Ты ж не знаешь, как надо класть.

А что, порядок какой есть?

Ну ты просто не знаешь.

Она протягивает ладонь, но он ей ничего туда не кладет. Она принимается тыкать ему в ребра пальцем.

Наконец он говорит, у меня их нету больше.

В каком смысле нету?

Я не удержался.

Что ты с ними сделал?

Съел, и теперь у меня живот болит.

Она умолкает надолго. Ей хочется кричать. Впереди долгая ночь, и совсем без защиты. Лежать в темноте, и что тогда станется. Именно эта ночь с ее тысячей звуков, а вскоре и с тысячей глаз, и ей страшно взглянуть в небо, бо в мыслях своих она страшится увидеть проблеск их призрачного света, мертвых, что рассекают тьму с посвистом по-над полями воздуха и возносят стенания свои, скитаясь сегодня по миру. Падая сверху на них с Колли подобно громадным птицам, чтоб унести прочь, в места мертвых. Вот что с нами станется, думает она.

И тут вспоминает. Говорит, надо вывернуть одежду наизнанку. Это нас защитит. А нет, так виноват будешь ты.

Она отвертывается и выскальзывает из одежды. Он тоже. Потом оба посмеиваются. Это жуть как неуютно, произносит он. Умолкает. А затем говорит, ты правда в них веришь? В дивных-пука? В мертвых? Их вообще кто видел когда?

Кажется, да. Не знаю.

Откуда, по-твоему, они берутся? Мертвые в середке земли живут? Как они оттуда выбираются? Где-то есть жерло ада? Я много раз пытался прикинуть, что там, в середке земли. Если копаешь яму, там ничего, только камни и грязь, ей-ей. Где ж там для них место? Может, они прячутся в лесу или в воде. Или в тайных пещерах в горах. Их там не увидишь, и потому…

От ворот доносится скрип с оттяжкой. Собаки садятся, одна гавкает, то ли приглашение, то ли предостережение. Кто-то – или что-то – направляется к ним. Голос Грейс заостряется до цыц. Она чувствует, как Колли напрягается, хватает его за запястье, стискивает. Теперь-то понимает, что они в любом случае пропали, мертвая душа придет, потому как нет у них никакой защиты, мертвая душа слетит к ним, потому что они дураки. А затем поступь становится кашлем человека в кулак. Бряком ключа в замке. Человек открывает и закрывает дверь в хлев. Долгий миг они сидят напряженные, и ей слышно, как человек опять выходит. Тут она встает, а Колли тянет ее вниз, чтоб села, но ей надо глянуть, кто это был, хочет знать, что он там делает. Она продолжает выбираться наружу, закрывает глаза от ночного неба, а затем позволяет себе быстрый взгляд. Там лишь тьма, великая, плоская, павшая на все, и Грейс на цыпочках подбирается к углу, выглядывает из-за него, видит мало что, однако слышит струю мочи у двери. Затем видит, как движется очерк мужчины, видит, как забирает он что-то от стены, затем возвращается в хлев. Слышит, как он кашляет, представляет, как устраивается в соломе.

Крадется обратно и говорит Колли, это просто кто-то пришел присмотреть за скотиной. Защитить от духов. Думаю, у него ружье.

Пес взвизгивает – она наступила ему на хвост. На миг Грейс замирает, а затем шепотом извиняется перед собакой и пристраивается к теплу Колли.

Просыпается внезапно в темноту, словно падением во сне. Просыпается от отзвуков мужского рева. Так ужас утраивает размеры твоего сердца, но тебя обездвиживает целиком. Все еще есть сумбур сна, и на миг кажется, что она и в пылу того сна, и в ночи, что холодна и всамделишна. Прикидывает, возникло ли то, что она услышала, из какого-нибудь глухого грота сна, ухо устремляется вовне, словно способно выбраться за пределы ее телесной самости, раскрывается во тьму, зрит свой же слух. Слышит же она, что дождь прекратился. Что Колли не проснулся. Что чужак в сарае бормочет сам себе, а затем через миг храпит. У скотника скверные сны, только и всего. Это долгая ночь, и тянется она, словно самый долгий день, обращенный во тьму, и что угодно за то, чтоб кончилась она, вообще все, что угодно, мама и злоключения эти, которые она устроила, и это место, где нам приходится спать. Она смотрит туда, где холмы, видит, что костры Сауня погасли, глаза у нее закрываются и ищут той же тьмы.

Будит ее горячий колючий язык, и она смаргивает и видит закисшие щенячьи глаза. Щенок сплошь слизь и смрад. Фу-у-у-у! Она отпихивает собаку и садится. Псы разбежались – все, кроме вот этого, ушастой дворняжки, что скачет вокруг или, выбрав точкой обзора свои передние лапы, разглядывает Грейс и Колли. На чернильно-черных лапах – два кружка, словно кляксы известки. Все нынче утром получше, думает Грейс. Все в мире отмыло дочиста. Дождь миновал. Духи упрятаны обратно, туда, откуда взялись. Даже сторож ушел.

Она расталкивает Колли. Говорит, можешь переодеться. Нам ничего не грозит.

Псиной она воняет вся целиком.

Колли ей, не, мне лень.

Вид у тебя будет нелепый.

Я к нему привык уже.

Тогда отвернись-ка, пока я переоденусь.

Встает за дроковый куст, а он разговаривает с ней, пока она разоблачается.

Обычно, когда сплю, я потом ничего не помню. Но с этой ночи я кучу всего запомнил. Мне снился какой-то странный город, который похож был на ту картинку Лондона, которую я в школе раз видал. Большие дома вдоль дорог, дороги тянутся без конца, и очень много людей. Помню, мне только и хотелось, что посмотреть на те машины, какие они там делают. Ну я и спросил, а дядька взял меня с собой. Дико странный он был, вот как есть. Все чесал руки себе, как мартышка. Одет был с головы до пят в красное, даже сапоги, и сказал, что звать его Рыжий Хью[14]. Взял меня в тот дом, и открыл дверь, и впустил меня, и там до самого потолка все на свете машины и приспособленья, какие только вообще в голову людям приходили, штуки всякие и рычаги, маятники качаются, и здоровенные штопоры, как носы единорогов, и колеса, и рубанки, и всякое на разбеге, и падающие шары, и я знал, что, если вдумаюсь, смогу все разобрать на части и заново собрать что-нибудь и того лучше. Лучший сон это из всех, что мне снились.

Как оно тебе в таком вот месте все приснилось?

Сам не знаю, откуда взялось. А еще мне снилось, что я знал, как устроить, чтоб ни один зонтик больше никогда не ломался. Мне только и надо было что подходящие материалы. Да вот теперь не могу вспомнить, как оно делается. Голову мою донимает. Пойду отолью.

К ним слетает ворона и дерет воздух граем. Слыхала Грейс, что после Сауня мертвые странствуют на таких вот птицах. Думает о том, что́ вчера сказал Колли. Откуда духи берутся? Столько всего никак не узнать. Вот, например, откуда вправду берется дождь. Сара говорит, дождь – Божья грусть от мира, но Грейс как-то раз слыхала, что оно как-то связано с морским воздухом, когда он добирается до гор. Может, так и есть. И что такое «погода» вообще и почему в этом году по сравнению с другими она такая лютая? Бури посреди лета и что только не. И почему толкуют о всяких разных зверях в разных странах, а в Ирландии нет опасных тварей никаких, кроме дивного народа, но его все равно не увидать, и никто никогда его не видал, только в байках, где речь про людей, с какими ты не знаешься и вряд ли когда их встретишь? И что там Колли так долго?

Ногой разметывает она остатки костра. Сует руку в золу, там уже ни вздоха тепла. Стоит, ждет Колли. Еще минута, и она обходит постройку, шагает к дороге.

Вот тогда-то и видит она долгую спину Боггза. Вспышку рыжих волос его. Это он, точно, тащит Колли за шкирку, мальчишка вырывается, портки спущены до щиколоток, а пятки пытаются нащупать точку опоры. Тут Боггз оборачивается и сшибает Колли с ног кулаком, закидывает его на плечо, как мешок. Говорит, я тебя забираю к матери твоей. Пучок рыжей бороды и походка откинувшись назад, что твой охотник, довольный добычей. Кулаки Колли висят без толку. Она ни о чем этом не думает. А делает вот что. Лишь позднее осознает она, что́ случилось, словно стала машиною или одержимой неким духом. Или даже словно изначально таился в ней другой человек. Эк выдернула она из стенки камень, похожий на зуб, и догнала Боггза, и приложила его тем камнем. Эк завалила его, здоровенного мужика, развернувшегося, словно медленный зверь под ударом, эк осел он на одно колено, затем на другое, эк взгляды их встретились, когда повертывался он, чтоб постичь, что́ ударило его, неожиданная невозмутимость в глазах, яд, вскипевший в тех темных звездах, а за той тьмою увидела она свет понимания, сообщения меж ними, какое ужаснуло ее до самого сокровенного в ней, – и вот уж Боггз просто сидит на дороге, приложив руку к голове, онемелый, бестолковый, окровавленный, а Колли уже на ногах, пытается портки поддернуть, вывернутые наизнанку, плоть у правого его глаза налилась красным, и Грейс орет ему: беги! Колли, беги, будь ты клят! Но он возится, натягивая и застегивая портки, – никак – и делает вот что. Выскакивает из них, перебрасывает через руку и бежит с голым задом в поля, по пятам за ним какая-то Боггзова псина.

Бегут они, пока сердца их уже не стучат, а сокрушены вдребезги, отчего кровь гонится до полной остановки всякой мышцы. Падают наземь, вялые бессильные очертанья, лежат, хватая воздух, под тополями, а те стоят отчужденно, шепча самим себе другую повесть сего мира. Колли лежит, прижимая портки к сраму, у него на лице неравномерно расцветает фингал цвета индиго. Она видит, что кулак Боггза попал в скулу. Колли плачет от потрясения, усталости и, без сомненья, от боли. Все обжимает и обжимает себе лицо, словно зачарован новизной обиды. Оставь в покое, говорит Грейс.

Бежали они бездумно. Бежали вслепую через какое-то поле озимой пшеницы, что сомкнулось с разливною речкой, затем по равнине, через лесопосадку, по залитому водой проселку. Распугивали птиц, мчали стрелой, как последние ласточки лета, белые шеи, пальто плещут за ними, словно хвосты. Позади селенье известково-белых домиков, налетело смазанным промельком, что-то бесово-черное излаялось собакой и побежало с ними рядом, отчасти потехи ради. И вот они теперь, квадратное поле с двумя пегими и гнедой, сбившимися поближе, наблюдают за сипящими этими гостями и фыркают на посягателей.

Колли выворачивает портки на правильную сторону, влезает в них. До того, что она видит его писюн, дела ему нет.

Она думает, что ж я наделала?

Говорит, ляг. Слушай.

Колли шепчет. Гад какой. Ни слова не сказал. Подобрался сзади, пока я ссал. Я его слышал. Как он сопит. Подходил сзади когда. А потом я его унюхал. Но я половину не доссал и остановиться не мог. И потом смог перестать и убрал писюн, и только собрался застегнуться, но портки-то наизнанку, и застегнуть я их не мог. И вроде как знал, что плохое что-то случится. Но и не знал тоже. Вряд ли он понимал, что ты здесь. Вдарил меня кулаком и закинул на плечо, как чучело соломенное. Как мешок хвороста. Как…

Ты хоть на минутку заткнешься, а? говорит она. Ну разок хоть? Думаешь, он убитый? Думаешь, я его убила?

Колли рьяно мотает головой. Затем трет лицо, словно втряс в него новую боль. Ты его срубила, это да. Он вполне дышал, когда мы его бросили.

Я его тем камнем крепко стукнула. Если и не помер, он, может, смертельно ранен.

Мысленно видит она, как бледнеет на дороге Боггз, сидит, шерсть на суставах пальцев седеет. Приходится лечь с превеликой неспешностью, руки у него слабнут, а лицо белеет – отливает от него кровь…

Мне надо вернуться, говорит она. Проверить, не помер ли он.

Уже вскочила. Я вернусь, слово даю.

Нельзя, говорит он. А ну как поймает он тебя? Тянет взгляд, словно хочет схватить ее за сердце. Не бросай меня тут одного.

Она всматривается в него – как он сидит, весь скрючившись, развенчанный из мужчины в мальчишку. Лицо с одного боку напухло.

Надо.

Она промчит по воздуху, словно сам ветер, тайная и незримая. Как свет, что проницает все без шума, без касания. Так бережно, как бабочки, что трепыхаются у нее в животе. Вот бы снова полил дождь, чтоб заглушить этот шум у нее в голове.

Путь назад приходится продумывать, бо путь незнаком. Словно это не она проделала его чуть ранее, а кто-то другой. Тень. Тот тайный некто, кто мечет камни из стен. Лицо Боггза видит она повсюду, слышит безмолвие его смерти и созревание погони. Проходит мимо перелеска и глазеет на звездчатость мокрых следов, свежих, какие оттиснули они в проселок, но памяти о том, как эти следы оставила, у нее нет. Затем видит ее, граничную стенку вдоль дороги. Подбирается к ней на четвереньках, словно какое жвачное, думает она. Страшась глянуть поверх, узреть неизменяемую данность, что есть в сем мгновенье, какое не может быть иным. Пригибается и ждет долгий миг, считая каждый вздох. На десятом вдохе выпрямишься, и ни вдохом раньше. На шестом вдохе она вдруг выпрямляется.

Тела нет. Вообще никаких следов Боггза, ни капли крови даже.

Камень вложен обратно в стену.

Хижина ничейный горб, крыша ввалилась или проломлена[15]. Глинобитные стены постепенно возвращаются в землю, но на одну эту ночь сгодится. Есть мертвый огород, вид у него такой, будто его пожгли, и Грейс с Колли распинывают его в поисках какого-нибудь старого клубня. Она достает спичку, чтоб распалить хворост, они устраивают костерок, укладываются в нишу, где когда-то была кровать. Грейс жмется к Колли, над ними широко раззявлена пасть мира, свешены языки звезд, небо чародейски отделалось от дождя. Неподалеку слышится рев реки. Грейс перетирает листья щавельника и прикладывает Колли к лицу. Вот, говорит. Взгляд у Колли расплывчат, в голосе дрожь. Тело словно выжато из собственной оболочки.

Грейс почти засыпает, когда слышит его шепот. У меня есть план, говорит он.

Какой?

Я стану отравителем лошадей. А ты станешь ходить из города в город за мной следом и вылечивать лошадей обратно.

Но я ж ничегошеньки про лошадей не знаю, куда там про снадобья. Ты от того удара дурной стал, что ли?

Сон приходит к нему быстро, словно свечу задули бездымно до тьмы. Голова его покоится поверх Грейс. Сама она спит под пенкой сновидений, что разлетаются, как птицы, и Грейс просыпается в бескрайнюю ночь, полноту холода и на долгий клык голода. В тяжелую жуть ощущения, что не поспала ни мига. Мы как мертвые, думает она, с прошлым, но без будущего. Я умерла и забралась в землю моей могилы. Когда была она жива, были тепло, и еда, и смех, все то давнее и знакомое, лица младших и мама, которой Грейс еще была нужна. Но теперь мама с ней покончила. Быть уж такой ненужной, но Колли-то нужен, разве не за тем мама Боггза послала, чтоб он забрал Колли домой? Теперь ее осеняет, что поутру она обязана сказать ему, ты отправляешься домой, потому что ты должен, потому что это все ошибка. Великое приключение, на память. Она доведет его до самых болот, а дальше отправит одного. Пошлет его домой, чтоб уберечь себя от Боггза.

Лачугу они покидают, промерзши напрочь, онемелые до самых кончиков пальцев. Истина этого мира, думает она, в том, что холод самое правдивое состояние всего, а тепло суть временная. Холод не выгорает в спешке дотла, как огонь, а с беспредельным терпением ждет. Она топочет, будя ноги, хлопает в ладоши на ходу, Колли тащится, надутый, позади. Она все выспрашивает, что ему снилось. Говорит ему, что ей приснился человек, у которого не хватало пальцев, он преследовал ее, но Колли не слушает. Иди сюда, говорит она. Обнимает его, и уж такой он маленький в ее объятиях. Держится так, думает она, что решишь вроде, почти мужчина, но плечи у него что ангельские крылья, какие в пальцах у тебя могли б сломаться.

Река встречает их ревом целого мира. В нем и дождь, и гнев, сплетенные в единый напор. Они видят, что река в паводке, взбаламученный бурый поток мчит безглазо, белоязыко, нагружен всем проливнем с холмов. Грохот заполняет им уши, проклиная звуки всего прочего. Колли благоговейно присвистывает. Чтобы Грейс его слышала, приходится кричать. Вчера так люто не было. А затем вид у него делается серьезный. Попробуем поудить?

Она орет, форель всю выловили.

Думает, эта река запросто обдерет самые камни, по которым течет.

Река бежит по болотам и приведет их обратно в город. Мысли ее путаются вокруг Боггза. Что он поделает с раной, которую она ему нанесла. Может, бросит искать их, вернется в Блэкмаунтин и наорет вместо этого на маму. Этот рев сердитой реки – рев Боггза у Грейс в голове.

Они тенью следуют вдоль кромки реки, натыкаются на места, где она поднялась выше берегов, клубится вокруг деревьев и лапает заросли или добирается до низко висящих ветвей, а те отхлестывают от потока, словно ужаленные.

И вот там, где река возвращается в свои берега, Колли это видит. Повертывается, показывает на реку позади них.

Ей приходится орать, чтобы он услышал. Что?

Ты слепая или как?

Что я там должна увидеть?

Он делает шаг к берегу и трясет пальцем. Вон.

Не вижу, говорит она. И тут вдруг видит. Медленно плывет к ним вся промокшая белая туша, останки овцы, подползает, головой заглубленная в воду, словно овца вглядывается в некую глубину, где есть ответ истине ее смерти. Грейс мнится, что река с достойной скоростью несет это тело к погребению его.

Колли орет, давно ль, как думаешь?

Сдохла недавно, иначе ее б уже выловили.

Надо ее достать.

В голосе у него столько надежды, что Грейс не понимает, как ему ответить. Думает, наверняка ж оно тухлое, отравленное или того хуже. И бед-то, если их с ней поймают. И все же видит в уме у себя мясо в котле.

Идет за Колли к берегу. Он кивком показывает на карман Грейс.

Достань-ка ножик, что тебе мама дала.

Прыгает на молодой вяз, болтается на ветке, пока та не надламывается. Обнажается тайная мякоть ее плоти, и Колли принимается пилить на разломе. Когда ветка отрезана и заточена до острия, туша уже исчезла вниз по реке. Они бегут вдоль берега, Колли с палкой наперевес, как с копьем. Она слышит, как он орет. Хе! А затем: вон она! Старый боярышник, словно крученая веревка, висит над водой изъявленьем обиды. Колли лезет на него, и Грейс кричит, осторожней. Он сдвигается все дальше вдоль ветви и принимается тыкать в животное палкой. Туша проплывает мимо, головой вслепую в воде. Грейс помогает Колли слезть с дерева, и они преследуют овцу до того места, где речные берега теперь нависают и сужаются, и она его держит, когда он сходит в лиственную гниль у уреза воды и тянется, пытается выловить животное.

Не тыкай в нее, говорит она.

Я пытаюсь за шерсть зацепиться.

Ты ее на другую сторону отпихнешь.

Они наблюдают, как овца движется дальше, словно бы поспеть на некую зловещую назначенную встречу. Она исчезает за рядами утесника и высоким склоном, что огораживают берег. Колли идет, качая головой. Говорит, могли б поймать.

Она ему, мы не поспевали сообразить. Да и в любом разе, как ты собирался тащить ее домой?

Я б на спине.

Весит-то она, да еще и небось воняет. И люди решат, что ворованная. Ты б не смог объяснить.

Она пытается выбросить овцу из головы, но желудок продолжает цепляться. Колли останавливается прикурить трубку.

Грейс кивает. Дай дернуть.

Он улыбается. Я знал, ты во вкус войдешь.

Она видит, что в небе все учтено. Северо-восток кровоподтечен, как щека у Колли, но остальное небо, словно ладная ткань, чистое и белое, а солнечный свет обещает тепло. Грейс кажется, что ей слышен звук, с каким ум Колли вырабатывает план. Когда он прикидывает что-нибудь, брови у него немножко сведены. Но предлагает он в итоге только загадку. Что всегда в пути, да остается на месте, при постели, да спать на ней не может, при рте, да никогда ничего не ест?

Фу, Колли. Эта старая.

За деревьями она видит излучину реки. Прикидывает, на какого зверя похожа река в этой ее беспокойной шкуре, глянцевитой и бурой. Колли вдруг срывается бежать, и Грейс видит овцу рядом, словно та все время двигалась с ними безмолвным сопровождением, слушала их беседу, ждала, чтоб ее выловили. Грейс видит, что овца застряла в зарослях ежевики. Бежит туда, не успев даже задуматься. Берег реки низко сходит к воде, покрыт осокой и лиственной прелью. Колли протягивает к овце палку, тыкает, пока палка не запутывается в шерсти, принимается тянуть зверя к себе. Превращается в рыбаря, щеки надуты, пыхтит, тянясь к воде, кричит на овцу – ну давай же, ну! – и Грейс тоже принимается кричать, и оба они орут в овечьи глухие уши. И тут, словно волею своей они этого добились, туша выпрастывается и остается прицепленной к палке, вниз по течению больше не уходит. Колли вопит от удовлетворения. Пучещекий он, даже просто держа ее, сил, чтоб притянуть тушу к себе, у него нету. Она добавляет ему своей силы, но палка гнется, словно того и гляди сломается, и Колли ревет, найди еще палку!

Она видит, что он весь целиком, до последней унции, держит овцу, выгнут серпом.

Удержать могу, говорит. Но, к бесам, шевелись.

Она бежит, и в уме у нее потрескивает от суматохи и возбуждения. Что угодно пойдет в дело, но на берегу ничего, кроме утесника. Купа деревьев поодаль, и она бежит к ним, слышит, как Колли выкликает, у овцы голова подымается! Она орет через плечо, иду. Но нет. Под высокими деревьями земля мешанина гнили, и Грейс ничего добыть там не может. Хватается за какую-то палку, но та мягка от тлена, деревья эти кажутся Грейс стайкой старух, что наблюдают за ними, сварливолицые. Едва-едва по-над рекой слышит, как ревет Колли. Овца, орет он. Овца подымает голову! Овца прямо на меня смотрит!

Вглубь рощи. Грейс порхает глазами, крыльями летучих мышей, спеша увидеть все. Как деревья глушат рев реки так, что слышны Грейс только ее мысли. Всего одну палку бы. Просто дайте мне одну палку. Думает о дивных-пука, что прячут от нее всё, о том, как вечно они шалят. Она с ними торгуется, но почва не отдает ничего толкового. Грейс теперь понимает, что их добыча будет потеряна. Что Колли на нее разозлится и дуться будет всю дорогу до Блэкмаунтин. Она разворачивается и возвращается к реке бегом, рев ее, когда Грейс вырывается из гущи дерев, трубный рокот некоего громадного зверя. То, что охватывает ее, ощущается даже прежде, чем она успевает это ухватить, словно перемена воздуха перед великой непогодой. Чувство слышимо, подобно шепоту. Как воздух переменился, поскольку что-то не так, – к реке бежит она, однако растерянность навстречу ей, не помнит она этой части берега – выбежала не в том месте, бо нигде ни следа Колли, и где ж овца? Грейс осматривает берег в обе стороны, но Колли нет, и вот тут ее настигает – точная суть того, что́ это, произошедшего только что, и она принимается выкликать его имя, кричит на реку, стоит беспомощно у берега, где замерла развороченная прель листвы, и вот тут понимает она, что́ случилось, видит рубец в глине, какой оставил башмак Колли, скользящий в бурую воду, в реку, которая не отражает ничего, кроме себя. И вот тогда-то видит она палку Колли, та плавает в глубине ежевичных зарослей, а рядом с палкой овца, та лыбится ей безглазою черной головою.

II. Парнишка по имени Тим

Ее поднимают с валунов. Нет в ней теперь никакой воли отбиваться от этого старика, от его запаха, пока несет он ее, морского рассола и псов, чувствует, как укладывают ее на сырую плетенку, дрожит, укрытая его пальто. От неба ей виден клобук, надернутый низко, пока везут ее на веслах через устье. Старик – глаза блестящие, борода. Не изволь беспокоиться, мужичонок. Вот свезло-то тебе, что Чарли тебя нашел, а? Моря плеск у нее в ушах, плюх весел. Взглядывая вверх, видит эти руки на веслах, здоровенные, костяшки красны, кулаками к ней, словно в томной игре пьяного буйства. Промеж кряхтеньем лодочник сам себе насвистывает. Ничего теперь не по воле, а только то, что алчет темноты того, что под, и вниз она сползает, в низ, вдруг чувствует, как ее подняли, вскинули к нему на плечо, понесли к дому, рядом скачет пес. Слышит птичий щебет старухи. Чарли говорит ей, скорей, Тереза, я нашел этого мальчонку, он чуть не утоп в заливе, лежал возле устья реки. Все равно что охапка травы морской на камнях. Ты глянь, какого он цвету. Скорей давай одеяло наше. Легонький такой, легонький что перышко у меня на руках.

Ее устраивают на табурете у огня. Сидит в своем ничто. Возникает вместо мыслей бессветный ветер пустоты. Когда старуха вознамеривается снять с нее мокрую одежду, ей удается воззвать в себе к внезапной силе и не даться. Запах каррагина[16] от старухиной руки, что нерешительно покоится у нее на плече. Старуха говорит, да брось ты стыдиться, мужичонок. Я, что ль, трех пацанов не вырастила? И все ж отступается.

Позднее она понимает, что места эти – рядом с Ратмалланом, округой, о какой она сроду не слыхала. Как же Чарли смеется, когда это слышит. Как так не слышать, если оно все время тут было? Ведь именно тут пресекся старый ирландский порядок. Именно отсюда свершился графский побег[17]. Но в любом разе я тебя перевезу на ту сторону, когда обратно цвету наберешься.

Погодя спрашивает, твои кто будут? Ты откуда? Будут беспокоиться о тебе?

Она качает головой. Говорит, мама померла, вот как есть.

Старик качает головой. Старуха подается вперед и спрашивает, а еще кто есть? Сестра? Или брат?

Имени своего она им не сказала. Они зовут ее «парнишка». Старуха приносит ей одежку, какая сядет лучше, но она ничего другого не наденет. Старуха в итоге стоит посреди комнаты, поджав губы, держит одежки, старик забирает их, кладет в сундук, странный слышен звук от нее, вроде печали.

Дни проходят, как поток-облака, незамеченные в некой ненаблюдаемой ночи. Она черпает ложкой суп из водорослей, случайную рыбу, сплевывает кости в огонь. Старик со старухой стараются не смотреть в мертво-вперенные глаза, в глаза посреди ада ее, что видят сокровенных зверей тьмы, зверей, что бродят чудовищными очерками, словно бы зримые в теневом свете. Ум ее откликается звуками старой жизни. Голосами Блэкмаунтин, что звенят и глохнут. Слышит голос матери, незнакомый ей, голос Сары без слов, просто звук его, слышит, не чувствуя никакой нежности. А следом приходит ночь, когда в поту просыпается она из сновидения столь жизнеподобного, что преследует ее оно не один день. Галдящая толпа сотен людей – несет факелы и секачи, выкликает ее имя. Сара среди них. Что это они кричат. Убийца. Возглавляет их Боггз, глаза горят, облик человечий превращается в волчий, движется он в своем же гнев-свете, словно мельничное колесо с полной свирепостью, если б она хотя б объяснить это могла. Проснувшись от того сна, она бредет оглушенная и забивается в угол до света дня. Чарли находит ее и переносит обратно в постель. Она видит этот призрачный образ Боггза-волка, будто наблюдала его при дневном полнейшем выражении, задумывается, не пророчество ль такая мощь сна.

Думает, я б могла остаться и жить с этими людьми и есть их суп из водорослей. Чарли так и сказал. Он отдал в заклад все, кроме одной своей рыбацкой сети, говорит, потому что больше нет в нем сил рыбачить в проливе в одиночку. Но она знает, что сети они заложили ради еды. Значит, прозиманье добралось даже сюда, думает она.

Чарли хочет научить ее всяким хитростям с сетью. В лодке рассказывает ей, что все трое сыновей его погибли в море в один вечер, сколько-то лет назад, шторм зверской силы, говорит. Вот только что были все с нами, а назавтра уж нет. Она повторяет в уме имена его сыновей. Думает, у старика голос добрый, горечью не убитый, как у его жены. Дает ей табаку, разговаривает с ней, будто она ему сын, пока вместе они сидят и курят. Когда вместе бывают на улице, она утаивает мочу свою в жестянке, стоя спиной к нему. Старик говорит ей, от ссак твоих жуть сколько грохота. Старуха вечно досматривает за ней, странные взгляды бросает. Ей снится Боггз-волк и снится старуха, пока ночь напролет не начинают мучить ее их лица, что змеятся и нависают из ума-тьмы, словно то, что в нем мерцает, предвещает ее же кончину, и принимается она считать старуху злой. И вот как-то раз вечером, пока сидит она и курит на порожке, старуха проходит рядом, склоняется к ней, тянет за мочку, загоняет вопрос в ухо.

С кем же ты это, девонька, вечно разговариваешь?

В декабре уходит она, утро муфта синь-стужи, звезды серебристая пыль. Ничего не берет в суму, кроме копченой селедки, завернутой в бурую бумагу. Старик в постели подымается на локте, смотрит.

Много дней брести ей на юг, ожидать грызубастой зимы, какая еще предстоит, погода для декабря мягкая. Думает, можно попробовать это место или то, а потом найдешь, что с собой поделать, какую-никакую работу, и все станет получше. Равнины у моря в эту пору онемелые и отскобленные от цвета, дороги полнятся босоногими. Она думает, из тех они, кого видишь на дороге в Блэкмаунтин, – пропащие души, как называла их Сара, те, у кого даже лачуги нет. Теперь их, кажется, прибавилось, и кое-кто на вид уж такой бедовый, что даже пука к ним не лезут. Они околачиваются на обочине, словно ждут кого-то, бродят по дорогам, взглядом шаря и томясь. Смотрят на нее так, будто в силах унюхать рыбу у нее в сумке. Она думает, зимы пока нет, потому что прозиманье, оно у них внутри. Они глазами впивают ее силу.

Она спускается с дороги, чтоб поесть своей рыбы в уединенье, бо поди знай, кто там на тебя смотрит. Встает под брюхом каменного моста, развертывает рыбу и пожирает ее, жуя под неумолчный плям воды, каплющей со сводов у нее над головой. Поворачивается к реке, слышит мели шепчущей воды и постепенно шалеет от этого, начинает чувствовать, как мутит ей нутро, то ли от рыбы, то ли нет, комкает бумагу и швыряет себе за спину.

Вдруг слышит голос Колли.

Поберегись, мук, сзади!

В тенях движенье, и она видит: то, что показалось ей валуном, оборачивается в некий очерк, и тот сумрачно воздвигается на ноги и прет на нее. Человек. Хруст поднятой бумаги. Задний ход медленными шагами, и вот уж поворачивается она и бросается наутек к высокому берегу, крабом-бочком взбирается по нему, теряет опору, находит ее. Голова у нее поворачивается, и она видит сутулого мужика, отупело топчущегося к свету дня, голого под плащом, конечности грязно-белы, а сам он сплошь глаза, они ищут ее, пока она взбирается по склону. Когда оказывается она в осоке на гребне берега, нож у нее наготове, но скрыт за запястьем. На той дороге она единственный силуэт, единственная тень, что удаляется прочь, бегом, а после замедляется до задышливого шага. В уме видит ясную картинку, белизну елды того человека, длинный язык лижет рыбные обертки. Глаза голодно имают ее. Она поглядывает через плечо, однако никого за ней нету.

Остается лишь звук ее дыхания, ее ног по дороге, ее тела, рассекающего ветер.

Она говорит вслух, у меня от того мужика со страху чуть сердце не выскочило.

Колли ей, я тебя застукал, Грейс, ты на кукан того мужика смотрела.

А вот и нет.

А вот и смотрела, грязная ты сучонка. А ну раскуривай-ка трубку и дай мне дернуть.

К утешению трубкой она пристрастилась. К тому, как успокаивает она мятущийся ум, бо дороги тревожат ее. Не долголицые побирухи тревожат, не те, что пытаются продать тебе свои ветхие фризовые пальто, дырявые сорочки свои, а один парняга даже целую речь произнес, пытаясь продать мужские сапоги, подметки отваливаются, что твои раззявленные рты. И не та полуслепая тетка, которой она помогла дотащить шелушащийся комод к началу проезжей дороги, как отбрасывал он тень, будто человек сгорбился с нею рядом, тетка спрашивала, нет ли каких телег в сторону города.

Беда от других – от малышни, каких над дорогой не видать. От хлипких фигурок, что идут за тобой, бредут рядом, молятся за тебя, спрашивают, как тебя звать, протягивают чашечку ладони. Один мальчишка идет рядом с ней молча чуть ли не час, а то и больше, взгляд вперяет в нее, как собака. Колли говорит, скажи мальчишке этому, чтоб нахер отцепился. К сумеркам мальчишка все еще поспевает рядом, пока она не поворачивается и не орет, чтоб перестал, чтоб убрался и не тащился за ней, бо нечего ей ему дать, у самой ничего нету. И все еще видать его через много миль, тельце словно призрак.

Малышню свою она видит в личике-репке каждого ребенка. Видит малютку Финбара, часового у изгороди, наблюдает, как она приближается, шагает к ней и вытаскивает за собой на середину дороги тюфяк, набитый соломой. Ребенку не больше четырех, пламя-вихры, нос-бульдожка, ручонка выставлена, голосок до того тихий, что подобен звуку, какой исторгается при объятии. Чтоб какой-нибудь еды купить, говорит мальчик. Она ведет взглядом вдоль изгороди, ищет наблюдающего взрослого, бо знает, что он там есть. А затем думает, может, и нету, может, ребенок этот много миль волок свой тюфяк сам. Она держит нож наготове, мало ли что – воткнет его в плоть, даже если просто побеспокоят.

Думает, проткну Боггза, даже если просто увижу его опять. Да подумать о нем только. Грубиян-тупица, а не мужик. Забияка, и все. Нисколечко я теперь его не боюсь. И все равно поутру, когда просыпается она, спеленатая рассвет-холодом, вновь преследует ее образ из сна, Боггз-волк. В уме картинка неизъяснимого и кружащего зверства.

Она доходит до южного Донегола, поскольку здесь все может оказаться получше. Видит людей на фермах покрупней, как стерегут они свою живность. Как по-особому бросают свое занятие понаблюдать за тобой. Будь здоров многие при ружьях, через плечо или пристроены на камне. Она думает, если б кто из них пристрелил меня, я б, в общем, не возражала. Бо какая разница?

Один городок, следом другой, все одинаковые, думает она. Всегда есть мост и люди с долгими взглядами, праздные на каменной кладке. Всегда день, тяжко висящий над полупустыми улицами. Глаза, что шепчутся за окнами, высматривают лиха. Близ Конвоя[18] какой-то глупец вывесил на бельевых веревках мокрое шерстяное одеяло. Она подкрадывается к нему, как сумерки, на ощупь оно похрустывает от холода. Когда одеяло просыхает, спится ей лучше. В другом городке ее притягивает к витрине платяной лавки, она видит Колли, затененного и патлатого, тот глазеет на нее из витрины. Она вытаскивает нож и режет себе волосы. Видит, как отражение темнеет и принимает очертания тетки внутри лавки. Где-нибудь в другом месте волосы себе стриги, кричит тетка. Что она видит, эта женщина? думает она. Какое-то дикое созданье в мужских одежках себе не по размеру. Но тетка стучит костяшками в стекло и кричит, пока не появляется мужчина, сутулый и неохотный. Орет в витрину. Давай-ка, а ну. Где-нибудь еще волосы свои стриги, остолоп малолетний. На самой макушке оставляет она гребень куриных вихров. Заносит нож под углом злодейства.

Кричит на них Колли. Ну-ка угадай: что пугливое, как овца, но откармливается, как ягненок? Убегает, только глянь на него, но станет есть у тебя из рук?

Дни укорачиваются до далекого солнца, что сестрою сидит с луной. Она идет на юг или, бывают дни, просто сидит, мир без размера, вокруг нее луна и солнце ходят безвременно. Ранним рассветом просыпается она и видит, как дождь метеоров освещает северные небеса. Каждая звезда смаргивает в беспредельной тьме и в один сияющий краткий миг беззвучно падает. Ошарашен ум ее отраженьем подобной красоты. Спешит подсчитать: шесть их было или семь? Глазом моргнуть не успеешь, а уже вот так удача, думает она. Во всем мире я одна тому свидетель, одна пред этим всем. На кончике языка у нее семь желаний. Вот бы мне в постель мою. Вот бы мне к очагу, чтоб всей тепло стало. Вот бы мне плошку картошки. Вот бы мне мои длинные волосы. Вот бы никогда не уходить мне из Блэкмаунтин. Натыкается на мысль, видит Боггза-волка, при факеле, он вокруг нее кружит. Вот бы Боггз сгинул.

Пересчитывает их. Еще одно желание, так? Задумывается на миг, жует какие-то ягоды, затем произносит вслух.

Вот бы домой к маме.

Закрывает глаза, и Колли шепчет.

Уж конечно, и что же ты будешь делать там с этой старой сучкой, все твои беды из-за нее, – слушай, мук, говорю тебе, шагай дальше, потому что впереди найдешь кой-чего получше.

Колли предупреждает ее о том, что она делается безрассудной, но она предпочитает не слушать. Ей теперь кажется, что по дорогам тут ходит больше народу. Сплошь попрошайки и приставалы. И чего только не попадается. На скате какого-то поля она оторопело обнаруживает голову лошади, та лежит, словно пристроилась поспать, а тело убежало, как некий безголовый призрак. С лошади не просто срезали мясо, ее забрали целиком, возможно, унесло некое громадное и жадное животное. И все равно знает она, что убили лошадь воры, в еду от шеи до хвоста. Лучше подальше от дорог, ходить полями и хуторами. Люди настороже, и вместе с тем они же и беспечны. За скотиной своей, может, и следят, а вот движимое имущество прихватить можно, если шустрить. У ней теперь заправский слух на собак. Набивает карманы углем из чьего-то ларя, но спичек, чтобы его растепливать, у нее нету. На каком-то скотном дворе какой-то дурень оставил на улице маслобойку. Она зачерпывает золото горстями, оставляет по себе черно-смазанный росчерк, по-кошачьи слизывает медленное плавленье. И впрямь безрассудная. По временам смотрит на свои повадки и спрашивает, кто она такая или кем становится. Лучшее в тебе, думает она, то самое, что ты знала в себе всю жизнь, потерялось.

За ней гонятся с задов какой-то фермы во тьму, которая не ведает луны и обваливается подобно пропасти. Крики арканят воздух, хотят ее шеи. Дробь движется незримо, беззвучно, и только выстрел в спину объявляет о том, что́ уже случилось. Кряхтенье, и гром-грохот шагов, и пылающий фонарь, словно некий бесовской зрак, вперенный сквозь тьму в ее задышливую одиночность, и как бежит она в пещеристую эту ночь, и ничего при ней, кроме одеяла да прыгучей сумы, сопровождающий ее звук второго выстрела, и как на бегу она сама себе велит остановиться. И останавливается. Чувствует, что одолели ее, осознаёт в тот миг, что нет ей больше дела ни до чего тут, как ни назови – до жизни, если угодно, – и потому прекращает бег, стоит и ждет первого кулака, чтоб ударил ее по голове, или выстрела, какой настигнет добычу. Закрывает глаза, но происходит вот что: двое мужчин, что гнались за ней, как псы за ароматом зверства, пробегают мимо, незрячие, во тьму.

Дни, подобно сну, скользят мимо. Слышит, что Новый год миновал, от чтеца газет, не один день спустя в какой-то деревне Балли-о-что-там[19]. Парняга на деревянном ящике оглашает вслух, механически, новости скольких-то дней давности, протирая пальцем очки для чтения. Читает разношерстной толпе о празднованиях в Лондоне и Дублине. Какой-то дальк[20] стоит с ней рядом, скидывает с плеч мешок торфа, чтоб послушать, трет кепкой грязное лицо и красные глаза. Повертывается к ней и говорит, он эту газету читает каждую неделю эдак вот заунывно, и не понимаю я никогда, что к чему. Она наблюдает за людьми вокруг, те же болтливые дети и какая-то тетка, старая дальше ехать некуда и речью плюется, рука поверх шали, вторая тянет чтеца за рукав, пытается привлечь его поближе к своему навостренному уху. Погромче давай, дядя, погромче.

Будь это какое другое время, думает она, тебя б спросили, кто ты и что ты. Соломы предложили б, устроили бы у огня. Но столько движенья на этих дорогах, что никто не утруждается и взглянуть на нее. Она думает о том, что́ услышала из газеты. О пушечной пальбе, и о фейерверках и грандиозных празднованиях, и о громадном числе людей, и о собравшихся сановниках. Зрелище подобного воодушевления для нее непредставимо. Вызвать в воображении удается лишь яркие и странные пятна, людей, похожих на сверкающие чучела, что движутся сквозь расплывчатый, но при этом сияющий свет, яркость оттенков, пурпурно-синих и желто-красных цветков.

Позднее задумывается, куда ж подевалось все это время? Чувствует, что почти все его и не присутствовала. И все ж зима влачится дальше, словно неповоротливый вьюк, влекомый глухим и незрячим мулом вверх по невозможному склону. Бледное солнце скрыто. Покаянно стоят деревья в костях своих. Все, кажется, ждет, чтоб земля зачала весну, однако ж еще нет. Ей известно: она сама себе удача. Эк удалось ей ускользнуть от худшего в зиме. В предыдущий год мороз пробрался в дом тайком, словно длинная рука под дверь. Сосульки на косяках дверей и окон, Колли их лизал. А теперь дни, если двигаться, едва ль не теплы. Только вот по дождю и по тому, как тучи набрякают темным намереньем, нет тому конца. Она бредет, свесивши голову, внутри дождя, глаза обращены к болтовне.

Разгадай-ка. Веса не весит, и не увидать. Но помести к себе в желудок – и сделаешься легче.

Эта хуже некуда, Колли, но я знаю, к чему ты клонишь. Ох ты ж знаю.

Два дня подряд Колли все пел и пел одну и ту же строчку из песни.

Хо-ва-ин, хо-ва-ин, хо-ва-ин, мо гра.

Хо-ва-ин, хо-ва-ин, хо-ва-ин, мо гра.

Хо-ва-ин, хо-ва-ин, хо-ва-ин, мо гра[21].

Заткнись. Заткнись. Заткнись. Ты меня с ума сведешь, говорит она ему. На дух не выношу старые песни эти. Хватит уже, а?

Но теперь вот в кровоподтечных сумерках на этом мокром холме он умолкает. Она добралась до перекрестка, и впереди какая-то неразбериха. Карета остановилась у обочины, и свет ее фонаря падает на людское сборище. Она думает, это нападение на карету, но Колли говорит, нет, не оно, гляди! Она видит затылки столпившихся вокруг женщины, та стоит на подножке кареты. Вроде как общественное собрание. Слышны крики, молитвы и призывы, а какой-то молодой человек нараспев читает имена старых святых и крестится, крестится. Над женщиной на карете она видит хмурого кучера на козлах, на коленях у него мушкетон. Ей вся эта суета ни к чему, шагает дальше мимо. Алчет она лишь собственного общества, и больше ничьего, бо есть тайные чувства, что переливаются сумрачно. Не то чтоб впрямую желала она быть мертвой. А то, что хочет она исчезнуть без последствий для себя. Оторваться от дерева, словно осенний лист. Упасть так, как падает тьма в оттенки поглубже без мыслей о падающей себе. Ускользнуть от себя этой, словно в миг сна.

Но Колли опять заводится, и не унять его. Хе! Ты глянь, что она раздает. Глянь! И вот уж она влезает в этот гомон, видит, что женщина на карете стара, долгоноса и сообразна платью своему, вкладывает что-то в протянутые руки, глаза женщины замечают ее и не замечают, печенье, что попадает к ней в руку, а затем и вкус его – имбирное, говорит кто-то, – ох божечки. Никогда ничего подобного не клала она себе в рот, с этим вкусом ей хочется плакать.

Хе! кричит Колли. Говорил я тебе… оставь мне чуток, жадная ты сучка.

Оно словно как все сладкое на земле разом, и когда его не остается, она высасывает из зубов воспоминание этого вкуса. Долго еще не замечает она мокрой дороги, не может не думать о своей благодарности. О той женщине. О том, как стояла она, словно владела этой дорогой, выраженье лица ее, взгляд, который тебя не видит. И тут-то осознаёт она власть пищи, какую та женщина имела над ними, и в ней вдруг просыпается ненависть. Если б могла, она бы той женщине сделала больно. Взять ту лисью горжетку у нее с плеч и удавить ее ею. Почему все те люди стоят, прозимающие, а она разгуливает в своей расфранченной карете? И лишь сейчас, почуяв соль на губах, осознаёт она, что плачет.

Город Донегол, объявляет дорожный указатель. Грохот и гомон городской ярмарки. Это место, благоухающее временами получше нынешних, более чем наполовину полно. Рты, крики, руки, монеты, кошели, блеяние и рев животных, до-самых-небес этот навозный дух. Она слышит, что тут больше людей говорит по-ирландски, чем по-английски. Никогда прежде не видала она города оживленней.

Говорит, проголодаешься, даже если просто на это посмотришь.

Колли ей, иди через толкучку.

Зачем это мне через нее?

Чтоб красть всякое у людей из-под носа.

Не буду я.

Будешь.

Волынщик перехватывает ее взгляд, когда она присматривается к монеткам у его ног. Делает вид, что изучает землю. Колени у него морщинисты, как и лицо, когда щеки сдуваются, кожа обрисовывает ему череп. Идет к прилавку лудильщицы, вертит в руках кружку, видит расплывчатый тусклый очерк самой себя, но бросает, когда лудильщица шумит на нее, чтоб убиралась отсюда. Прилавок торговца фруктами стережет дядька-полторак, вышиной с дерево, руки узловаты, глаза пучатся на нее, пока она смотрит на последние плоды осени, чей вкус чувствует, просто на них глядя. Знает, что голодна, и все же голодна недостаточно, чтоб рискнуть в тюрьму попасть. Вон полицейский наблюдает, а вон и второй. Наблюдают они за оголодавшими, какие скользят через площадь, как тени. Из толпы их выделяют по тому, как провеивают они всё. По их сторожким глазам. По их сторожким стопам. По тому, как медлят они вдоль по улице – дети, мужчины, женщины, – высматривают очистки и отбросы, мнутся возле чего-нибудь, что валяется на земле, подбирают пальцами ног. Или за теми, кто сидит с парадной стороны зданий, под навесами, на ступеньках, словно б едва-едва отражаясь в витринах. Как совершенно недвижимы они, словно это возможно, исчезнуть на глазах у всех, всё в них мертво, кроме бдительных глаз, глаз, что как волки, думает она, волки, сокрытые в человечьей одежде, на веревочках у них маски скверно вырисованных лиц. Волки, те выжидают, чтобы сцапать город зубами. Да только не волки это, думает она. Эти люди – овцы. Стоят у всех на виду и только попрошайничают.

Колли говорит, лучше не смотреться жалостно, лучше пройти мимо зримой, но незримой, лучше смотреться среди них довольной.

Она упражняется держать улыбку, безупречный вид ангела. Насвистывает, пусть мелодию вести и не умеет. Рада, что отцовы одежки не лохмотья. Колокол церкви сообщает, что кружит она по площади уже четверть часа. Все это время присматривается к джутовому мешку кормовых яблок, оставленному под носом у пегой. Есть способ добыть его так, чтоб никто не углядел. Она наблюдает, не наблюдая, улыбается, не улыбаясь. И вот тут замечает, что какой-то чужак следит за ней с дальнего края площади. Взгляд неподвижный, рассекает народ, загоняет ей сердце в самые уши. В страхе видит она, как рука у него выбирается из кармана. Рука теперь машет, а может, и предостерегает. Он исторгает крик и трогается к ней. Она стоит, укоренившись в растерянности, не замечает, как городской гомон уплощается до беззвучия, как все точки света вдруг сходятся на очерке этого человека, на том отвратительном присутствии, что надвигается на нее. Их взгляды в полном сопричастии, ум ее нашаривает факты, для нее непостижимые: кто этот человек и что у него за намерения, а что, если приближенье его вредоносно. И тут она все постигает. Этот человек засланец Боггза.

Колли орет, беги, тупая ты сучка.

И теперь она понимает. Ее вопиющая тупость, будто живет она с повязкой на глазах. Будто ей, пробившей Боггзу голову, можно от такого отвертеться. Будто можно просто удрать. Она подумывает о ноже, но рука ее не в силах за ним потянуться, а человек уже вот он, рядом.

Выкликает. Это ты, что ль?

Голос у него высокий, ничем не стесненный. Зубастая, как у осла, табачная улыбка. Руку держит высоко, приветствует, однако ж ноги у ней размякшие, а когда он щиплет ее за локоть, дыханье его долетает теплым, кислым и пропитанным виски.

Я по одному твоему виду понял, что ты Маркусов сынок. И одеяло это свернутое наготове. Пойдем-ка давай, а то другие ждут. Я им сказал, что ты явишься, полчаса назад. Чего так долго?

Мысли у нее врассыпную, и отвечает поэтому Колли. Нисколько не поспал. Всю ночь сова в дымоходе ухала.

Ослолицый ухает громким смехом и одновременно хмурится.

Вспыхивает воспоминание об одной байке про дивных, как молодую женщину увел с пути истинного некий темный гость – мужчина в черных одеждах, с ослиными острыми ушами под шляпой. Как заявился тот мужчина-пука в дом к женщине, говорилось в байке, поздним вечером, попросил помочь с лошадьми. А когда женщина отказала ему и в дом не пригласила, зашел по своей воле и забрал ее на семь лет в преисподнюю. Присматривается она к ушам Ослолицего, но те у него под шляпой. Он смугл, сутул, зубами обилен. Фризовое пальто на нем лишь там и сям малость заштопано. Но глаза дьявольски красные, а может, он выпивши.

Она думает, это каверза какая? Меня заколдовывают?

Колли ей, давай подружимся с этим нечистым.

Ослолицый хмурится. Что ты там говоришь?

Рука у ее локтя сама себе ответ и хозяин. Вот уж ее ведут рядом с ним, прочь от площади. Он спрашивает что-то про Маркуса, и рот ее кряхтит в ответ.

Колли говорит, сунь руку ему в карман.

Ее заводят на улицу, забитую темной скотиной. Ослолицый протискивается между животными, а она у себя в уме встречается с видением Боггза. Но на самом деле встречаются они с неким жилистым парнягой, тот сидит на ящике, сгорбившись по-священнически. И только тут видит она у него на коленях мушкетон, солнце играет на латуни.

Вот и все, думает она. Ловит себя на желании, чтоб все случилось поскорее.

Ослолицый говорит, смотрите, мистер Саундпост, я отыскал подпаска.

Саундпост, подымаясь, неловко хватается за ружье, едва не роняет его, краснея лицом, и Ослолицый подмигивает ей, а затем обращается к Саундпосту. Вы поосторожней, мистер Саундпост, обращайтесь с ружьем-то.

Она же видит только мула, груженного мешком толокна, сбоку приторочена маслобойка. Мальчик-муж, именуемый Саундпостом, лицом красен, и один зуб у него торчит. Если б не это, был бы почти пригож, думает она.

Саундпост говорит, скажите-ка, мистер Бойд, где же этот тип Клэктон? Хватается за золотые карманные часы на цепочке и прищуривается. Свят милуй-милуй. Куда время ушло?

Среди скотины появляется еще один парень. Лицо у него бурлит веснушками, волосы сполох рыжины. Миг она разглядывает его так, будто он ребенок Боггза. Лицо у него бывалое, старше его лет, и все-таки это мальчишка ее возраста. Ухмыляясь, оглядывает ее с головы до пят, и вокруг глаз его натягиваются противоестественные морщины. Ты на брата своего вообще не похож, произносит он. А затем подмигивает и подается к ней с шепотом. Ты, стало быть, знаком с Эмбери Саундпостом, а?

Она бормочет что-то неразличимое и наблюдает, как Саундпост разговаривает сам с собой. Свят милуй-милуй. И так уже слишком много времени потратили. Ну-ка, Уилсон, готовь того мула.

Значит, главный тут он, этот парняга Эмбери Саундпост, думает она. Эта худосочная черная скотина – его. Остальные тут у него на посылках.

Наблюдает, как он посасывает губу над своим торчащим зубом. Прикидывает, с чего состоятельному человеку утруждаться возней со скотиной. Ему не больше восемнадцати, жилист, как веревка, но цилиндр у него новенький и не затасканный, как почти у всех остальных. Волосы над глазами срезаны квадратом – как мысы его сапог.

Ослолицый повертывается и кланяется. Предоставлю вас, господа, вашему були[22]. Она смотрит, как он, не оборачиваясь, уходит вверх по улице, не обращая внимания на Саундпоста, который все еще выспрашивает о Клэктоне.

Затаивает дыхание и вновь оценивает взглядом мешок с толокном. Ум пытается нашарить в потемках, что там может быть впереди, ждет того мига, когда она сделает шаг в падение и неизбежный кавардак за ним. Воображает, как воет от смеха пука. Вот так они строят нам каверзы.

Уилсон подается к ней. Я со скотиной так далеко еще не забредал. А ты?

Она вытрясает трубку из кармана. Опускает голос до хрипа, как пес. Говорит, надеюсь, вы, ребятки, прихватили табаку, у меня-то весь вышел. Саундпост таращится на нее и не отвечает. Она повертывается, словно бы глянуть, что там на улице, но на самом деле чтоб скрыть, как она зарделась. Думает, если он явится – тот, вместо кого я вроде как, – сбегу в ту сторону или в эту. В уме перебирает имена остальных. Эмбери Саундпост. Уилсон. Некто Клэктон, еще не объявившийся. Ослолицый, именуемый мистером Бойдом, а может, он все-таки пука и теперь вернулся на улицу затевать бесовщину.

Думает, как так они меня перепутали?

Повертывается обратно, Саундпост все еще разглядывает ее. Говорит, что у тебя за вид такой для подпаска? Сошел бы за курицу в мешке. Хочется понадеяться, что цирюльники у нас с тобой разные.

Она слышит, как слова вылетают у нее изо рта еще до того, как она их подумала. Не ее это слова, а все равно звучат ее голосом.

Кто там помер, чтоб такое надгробие во рту досталось?

Рот у Саундпоста разинут, а вот голос исчез. Губа накрывает зуб. Уилсон хлопает ее по спине. Хо! Быстрый ты на язык, Тим. Не обращайте на него внимания, мистер Саундпост. Странные они ребята, двоюродные эти. Братец его… гляньте, вот и Клэктон.

Она ждет, что Саундпост ее прогонит, но тот повертывается и зло вперяется в этого парнягу по фамилии Клэктон. Кричит ему, что же вы, мистер Клэктон, нами пренебрегаете. И так-то не располагаем мы роскошью времени, чтоб его терять.

Глаза ее смотрят внутрь, на новую ее ипостась, на то, что в имени этом.

Произносит его беззвучно, трогает языком ощущение во рту.

Слыхал, Колли? Меня зовут Тим.

Дорога превращается в воющую реку скота, топчущего канавы. Их печальная и тяжкая поступь, к которой добавляется мычанье, пока небеса не заполняются громом и плачем. Стадо подминает под себя проезжую дорогу за городом и все на ней, и кареты, и коляски, и тачки, и отряд драгунов, безликих в кровавых мундирах, высоко верхом на лошадях.

Люди останавливаются поглядеть проход були, два пса тявкают и кружат. Она теперь знает, что это собаки Уилсона, две сестры, черные колли. Обе в белых носочках и с ослепительно-белыми мордами. Саундпост повякивает в хвосте, мушкетон болтается на плече. Уилсон с его негромкими «тпру» и посвистом. Ходит он с дубиной в руке, на спине у него сумка и мелодеон. Клэктон в твиде – впереди, хотя она его толком и не видела. Человек, судя по всему, немногословный, зачесанные назад волосы намаслены и изжелта-белы. Ружье привольно висит у него за плечом.

Рот держи на замке и делай свое дело, думает она. Может, даже монетку за это получишь.

Колли ей, за Уилсоном смотри, вот за кем, он самородок насчет скотины – делай руками, как он, покрикивай, как он.

Она сует пальцы в рот и пробует Уилсонов свист, но никакого звука не получается. И все же, думает она, все довольно просто: держать скотину вместе и не давать ей разбредаться. И все ж глазом моргнуть не успевает, как та шарахается и разбредается. Едва выбрались из города, как одна корова ведет еще трех в зимние овсы. Она бежит за ними сквозь мягкий кисейный дождь, а за нею высокий и необаятельный голос Саундпоста.

Свят милуй! Милуй! Гони их обратно!

Она машет руками, но скотина смотрит мимо нее, словно она не более чем птица, что-то там угольно-черное плещет заполошными крыльями. На выручку ей бросаются колли. Они окружают беглую скотину, а там уж и Уилсон с его ручищами оказывается рядом. Она наблюдает, как скотина шагает обратно.

Думает, Уилсон этот чары на них накладывает. Теперь-то меня точно разоблачат.

Саундпост глазеет на нее. Свят-свят. Страстотерпие! Я-то думал, ты со скотиной умеешь.

После дождя блестящие макушки деревьев. Незлобивая сияющая зима, словно мир наблюдаем сквозь стекло. Равнины остаются позади, работа это неспешная – вести стадо вверх по холмистым дорогам, эк желают животные бродить среди елей или щипать мох. Она смотрит на Клэктона, видит, когда тот повертывается выдать указания Уилсону, шрам, что сечет угол его рта. Клэктон средних размеров, чисто выбрит, с легкими кулаками. Рядом с ним Саундпост смотрится мужем-мальчиком, каковой он на деле и есть. Никакого интереса разговаривать с ней Клэктон не выказывает. По ходу движения иногда кратко отхлебывает из фляжки.

Колли хочет знать, почему они гонят этих животных по прозимающим краям, когда пастись скоту есть мало на чем. Наглости спросить у нее нету. Целый час уходит в сумерках на то, чтобы найти хижину були, скрытую в дроке на холме. Саундпост отчитывает Клэктона. Это всё вы виноваты, задержали нас в городе так допоздна.

Хижина вполне крепкая, из камня, с дверью, что врезается в землю, когда ее открываешь. Склон огорожен каменной кладкой, чтоб удержать скотину. На отдых животные располагаются с пустыми глазами, изможденные. Саундпост таращится на нее и упирает руки в боки. Свят милуй! Страстотерпие! Она озирается по сторонам, ищет, чем бы заняться, и Уилсон показывает на корову, которую держат ради молока, и подмигивает.

Это твоя работа, подпасок.

Она отвязывает ведро со спины мула, смотрит, как мужики выходят из хижины, и пускает в дело пальцы. Уилсон встает у нее за спиной. Садится на корточки и перебирает траву, затем подается вперед и шепчет тихонько. Ох уж этот Саундпост! Будь здоров торопится пригнать этих мясных полукровок обратно в Ньютаун-Макнахер, или откуда он там родом. Некоторые беременные. До весны погодить не хочет. Вроде подумаешь, что крепкий крестьянин он был, если судить по тому, как держится, да вот только я слыхал, что он учится на стряпчего. Добыл этих коров за полшиша у какого бедолаги. Клятый он богатый хапуга, да и все.

Не упомнит, ела ли она когда-нибудь так хорошо. Оловянная кружка молока и толоконные лепешки, зажаренные до хрустящей черноты, за них Саундпост упрекает Клэктона. Свят милуй! Милуй! Вы ж не торф жарите, мистер Клэктон.

Клэктон оборачивается, черты лица его неподвижны. Наконец позвольте спросить, мистер Саундпост, говорит он, вам сколько лет от роду?

Мне восемнадцать и три четверти в этом месяце.

Колли говорит, а так-то вроде старый нескладеха.

Клэктон говорит, я вам так скажу, мистер Саундпост. Я эти толоконные лепешки жарил еще в ту пору, когда вы питались тугой титькой вашей кормилицы.

Она смотрит, как захлопывается рот и как затем втягивают верхнюю губу. Уилсон пытается задавить смешок. Вид у Саундпоста до того беспомощный, думает она, как у разозленного ребенка. Хватает фонарь, топает наружу и захлопывает дверь, оставляет их сиянью огня. Слышно, как он пересчитывает скотину, умолкает ненадолго, начинает заново. Клэктон и Уилсон обмениваются смешливыми взглядами.

Она кивает на дверь, говорит, он чудной или как?

Клэктон перестает улыбаться и уставляется на нее.

Она сидит довольная под одеялом, опершись о стену хижины, смакует послевкусие толоконной лепешки. Даже если они ее сейчас разоблачат, шепчет она, даже если объявится настоящий Тим, оно каждый миг стоило того.

Колли шепчет, как они разоблачат-то? Это ж Ослолицый тебя не за того принял, они тут дураки все – Уилсон этот с красными руками своими попросту гобдо[23], ему что хочешь скажи – и он поверит, а Клэктон этот – пьянчуга, потягивает джин, когда, как ему кажется, никто не смотрит, мы из-за него чуть не заблудились, вот как есть. Короче, если б я был главный, я б рисовал карты и учитывал бы…

Никак не может она перестать думать об Эмбери Саундпосте. Лицо доброе, если б не стыдный этот зуб. То, как он странно смотрит на нее. Не привыкла она, чтоб на нее смотрели.

Говорит, чудной он тип, Саундпост этот.

Колли ей, он в голове своей потерянный вечно, с этими его пометками да расчетами, он и не заподозрит…

В углу деревянной кровати Саундпост прекращает бормотать и поднимает взгляд. Клэктон и Уилсон спят на полу. На миг она видит очерк Саундпоста, фонарь на кровати накренен, чтоб подсветить ему тетрадку. Теперь тень его взлезает на стену, темная мерцающая другая ипостась, самость его более настоящая, думает она, сторона, которую он таит от остальных. Думает о байке, которую слыхала, о человеке, проигравшем свою тень лукавому, и какого лиха он потом натерпелся. Быстро повертывается, чтоб глянуть на свою тень, устроившуюся на стене. Ты свою тень потеряла давным-давно, думает она. Эта тень принадлежит Тиму.

Продолжает разглядывать Саундпоста в полутьме, взгляд его уперт в тетрадку. Без сомненья, каждую минуту описывает в подробностях. Он каждое животное в своем стаде уже знает до последнего копыта. Когда какая-нибудь корова забредала в заросли в близких потемках, он знал об этом первым. Стоял, глядя в сумерки, стискивая руки. Теперь она понимает, почему они вооружены. Саундпост мушкетоном, Клэктон ружьем, Уилсон помахивает дубиной, какая способна пролить свет человеку во тьму черепа. До чего весь напрягся Саундпост, когда Клэктон чуть было не повел их через большую деревню. Как прямиком двинул он к Клэктону. Мы договорились держаться подальше, идти проселками. Не надо нам оказываться на виду. Клэктон непроницаем, маслит руку о желто-белые волосы, глаза говорят одно, а рот другое. Никак не попасть нам туда, куда мы идем, в обход жилья. Времена «Белых ребят»[24], что прячутся по изгородям, давно миновали.

Прямо сейчас Клэктон не то что храпит, рычит. Словно во сне сменил он обличье, обернулся чудищем и пытается с этим освоиться. Саундпост погружает хижину во тьму. Она слышит его долгий покойный вздох. Возится, пока не устраивается удобно. Она пытается уснуть, но не может, прислушивается к звукам мира после дождя, деревья медленно высвобождают капли свои, как оно похоже на ливень, который премного замедлили. Плюх каждой бусины дождя, когда падает она на спящих коров, и на камни, и на землю, звон каждой бусины неповторим. А если слушать достаточно внимательно, можно едва ли не расчислить расстояние между любыми двумя каплями.

Колли шепчет, этот Клэктон – есть в нем что-то от пса, тебе не кажется, а Саундпост со всеми этими подсчетами похож на кота.

Мгновенье она молчит, а потом говорит: не пес ли съел кота?

Просыпается она от мужского гомона и топота животных. Видение Сары, возвращающейся в обтекаемость грезы, словно дождевая вода, что впитывается в землю. Уилсон снаружи воплями гонит стадо. А затем лицо Клэктона луною восходит над ней, и она смотрит на шрам в углу рта, на скорбь, вырезанную ножом. Клэктон корчит рожу, хватает ее запястье, плюхает ей в ладонь лепешку, до того горячую, что она с трудом не роняет ее. Говорит, ешь давай, малец-подпасок, да пошевеливайся.

Тот сон про маму. Она чувствует, что мать пытается что-то сказать ей. Вчера она ее ненавидела, а сегодня во сне мама сплошь любовь и утеха. До чего же способен сон тебя разбередить.

Все, что в природе дрожит, кажется замершим в инее. Далекая птица не летит, а онемело висит под натужным солнцем. Она скатывает одеяло, затем бросает и подвязывает его плащом. Саундпост проходит мимо нее с мушкетоном, вычитывает что-то из своей тетрадки. Вдруг спотыкается, падает ниц, миг этого падения словно бы замедляется до неподвижности, умы всех ожидают, что ружье выстрелит. Далее Саундпост ничком и исторгает стон. Поднимает подбородок и мгновенье смотрит незряче, словно не в силах постичь, что случилось. Уилсон стоит с расческой, застывшей у него в волосах, затем разражается смехом. Клэктон тянет к Саундпосту руку и вздергивает его на ноги. Говорит, повезло, что это ружье вам мозги не вышибло. Саундпост неистово отряхивается, ищет глазами свою тетрадку. Пинает землю, что свалила его с ног. Сухой древесный корень как предостерегающий палец. Набрасывается на нее, принимается орать. Свят милуй! Милуй! Шевелись, подпасок.

Покрикивая, они ведут стадо по болотистым склонам размеренным маршем. Коровы стенают в хоровой скорби, но затем притихают, когда открываются им все-небеса болот. Земля поблизости безлесна, и как же разгоняет она мысли во все стороны. Небо словно пытается зеркально отобразить их перегон: тень-облака подобны громадным животным, что пасутся на бурых склонах. Стоит корове остановиться отведать болотных осок, Грейс ее толкает. Ловит себя на том, что вдумывается в мертвое время болот, эк кажется, что здесь давным-давно разразилось великое зверство, воображает, как истребил эту землю огонь.

Место это как Блэкмаунтин, думает она. Тишь, и как она здесь держится. В дальней дали различает она лачугу. Оттяжку торфяного дыма. Человек снаружи лишь очерк и движенье. Она думает, это место могло б быть домом. Человек тот мамой. Видит, как идет к тому дому, как входит, как ускоряется сердце навстречу Брану и Финбару. Песни, какие она с ними пела. А затем удивляется, как могла забыть. А может, и не забыла ты. Ребенок уж родился теперь. Девочка по имени Касси – или, например, Конн, если мальчик.

Говорит, знаешь что, Колли? Я выскользнула из своей жизни. Потеряла себя, какой была. Я тупая, как эта скотина.

Колли ей, я тебе скажу, кто ты, ты Тим – а теперь давай-ка раздобудь мне покурить.

Он теперь ноет, как наглый щенок. Говорит, у меня во рту жуть как болит, Грейс, ты слушаешь?

Угу.

Все кругом курят трубки на ходу, не могу я дальше идти, пока ты с Саундпоста табаку не стребуешь.

Мне уже дали щепотку.

Он тебе и больше даст, ей-ей.

Свят милуй! Милуй! Вот что он скажет. И как же он смотрит, когда у него просишь что-нибудь. С ума с ним сойдешь.

Если так, чего ты на него тогда пялишься?

Я пялюсь на тот надгробный зуб.

Да ты его жрешь глазами, вот и сейчас, ей-ей.

Как Саундпост полуулыбается, когда она подкатывается к нему, однако взгляд в глазах у него ледяной. Свят милуй! Милуй! Из кожаного кисета вытягивает он две щепоти, затем набивает сперва свою трубку. Говорит, мой табачник в Ньютаунбатлере ввозит его особо.

Она набивает себе трубку, не знает, как тут отозваться. Говорит, он мягче прессованного, ей-ей.

Саундпост не улыбается, но говорит, правдивей не скажешь.

Он кивает на Уилсона. Тот парняга разницы б не уловил.

Уилсон оборачивается и чешет подмышку. Бакун есть бакун, говорит он.

Она учится зеркалить повадки Уилсона – его беспечность, его легкий смех и размашистый шаг. Как он сидит на корточках, обняв колени руками. Его общую уверенность с животными. Она уже освоила его свист – два пальца в рот, достаточно громко, чтобы повелевать собаками, хотя те пока не отзываются.

Изучает она и Клэктона, идет, посасывая трубку, бо у него это получается лучше всех: трубка на губах у него легка, он покрикивает стаду, не шевеля ртом, помахивая ясеневой хворостиной. Она выдувает в небо безукоризненное дымное колечко.

Колли говорит, я не хуже умею.

Покажи.

Эк скотина никогда не устает мычать, однако ж есть в том и покой. В трепещущем месте ее самой открылся просвет. Это тишь, какой не слыхала она давно. Все равно что быть на миг нигде, каждый шаг как шаг в некое неприсутствие. Все равно что держать в сомкнутых чашках ладоней успокоенье перепуганной птицы.

Саундпост кричит, чтоб сгоняли стадо. Показывает на подветренную сторону заросшего вереском холма, где удерживается немного солнца. Грубый круг валунов, на них можно посидеть. Уилсон свистит и кричит собакам, ходу, ходу, в самый раз. Клэктон яростно чешется, бормочет так, чтобы всем было слышно: скотина кормиться болотной осокой не может. После утреннего броска Уилсон, как обычно, разражается болтовней. Треп его беззаботен, пока Саундпост с Клэктоном не принимаются вновь шумно препираться, на сей раз по какому-то политическому поводу насчет Короны, разговоры в газетах о грядущей подмоге. Уилсон бросает на них насмешливый взгляд.

Саундпост говорит, нехватка продовольствия – не моего ума дело.

Клэктон говорит, дело это вы же и проворачиваете.

Саундпост говорит, не кажется мне, что сами вы не при деньгах.

Берет почернелый котелок с водой, роняет на огонь, усаживается на валуне и отвертывается от них. Клэктон продолжает чесаться. Пытается дотянуться до удаленных мест у себя на спине. Задирает рубаху, а там сыпь красноты, будто во сне его заборол и подрал какой-нибудь бес. Христе в хлеве, говорит он. Вы, люди, с прошлой ночи не чешетесь?

Уилсон похохатывает и показывает большой палец. Говорит, похоже, кто-то зверков подцепил в соломе.

Саундпост таращится на Клэктона и говорит, у меня есть притирание в сумке. Мать готовила.

Клэктон кивает на костер. Говорит, скажите мамаше, чтоб и чай заварила.

Едят свои припасы, курят, пьют чай. После она лежит с теплом в животе, глаза закрыты, слушает всех. Клэктон тихонько храпит. Саундпост бормочет в тетрадку. Уилсон вытянулся на болотной траве со своими колли, что разлапились рядом. Шарканье и мычанье стада. Ветер трется о долгие шеи травы несметностью голосов, шепотом каждого человека на земле.

Колли говорит, скажи-ка, откуда берутся всевозможные ветра, – я думал, они все прилетают с залива, где б он ни был, залив четырех ветров, здоровенная дыра, должно быть, наверное…

Шаги, а затем она смаргивает, глядя на перевернутого Уилсона.

Он склоняется к ней и шепчет. Ты с кем это болтаешь? Затем зовет ее, чтобы шла за ним, и забираются они за горку, находят, где сесть на пружинистом вереске. Он смотрит через плечо и шепчет. Бают, братец твой попался.

Колли? думает она. И быстро ловит себя за язык.

Говорит, горазд он был трепаться, это уж точно.

Глянь-ка.

Вытаскивает из сумки тяжелый на вид пистоль.

Хе! вскрикивает Колли.

Уилсон пытается ей всучить его, но она отшатывается даже от прикосновения.

Говорит, тебе на что эта штука?

Уилсон говорит, это кремневый кавалерийский пистолет, идиёт. Настоящий убой.

Колли говорит, дай попробовать.

Уилсон говорит, он не заряжен, по крайней мере сейчас нет. У него есть пара. Кабы у меня был второй, я б тебе дал.

Вновь глядит через плечо, в глазах у него насмешка, затем опускает оружие к себе в сумку.

Она говорит, что ты собираешься с ним делать?

Он говорит, у остальных есть оружие, верно? Точно как у «Белых ребят».

Клэктон опорожняет оловянную кружку и убирает ее во вьюк на муле. Прищуривается вдаль и сплевывает. Похоже на крепкий дождь, ребятки, говорит он.

Саундпост оглядывает Клэктона одним глазом. Интересный у вас кисет на шее, мистер Клэктон. У вас табак разве не сохнет в нем? Такая материя, видите ли, не очень желательна.

Она замечает, как торс у Клэктона вроде бы напрягается. Стоит, поджав губы. Затем роняет руки и говорит. Этот кисет сделала моя мать, очень давно. Уилсон, передай-ка ту кружку.

Вам, мистер Клэктон, нужно что-нибудь вот такое…

Она не знает почему, но выплескивает опивки из своей кружки близко от головы Саундпоста. Он тотчас умолкает, таращится на нее, она таращится в ответ, видит островок синевы, затерянный в буро-морском глазу.

Говорит, вы сказали, похоже, дождь на весь день, мистер Клэктон?

Клэктон повертывается и вперяется в нее. На весь день? говорит. Трудно понять. Может, просто ливень.

Саундпост обращается к благосклонному вниманию Уилсона, извлекающего колючку из коровьей бабки. Помахивает своим кисетом, кожа красная, как сушеная оленина. Взгляни, как обит он промасленным шелком, говорит Саундпост. Я читал о такой выделке в какой-то газете. Это венгерский манер, называется «капошвар». В Лондоне такое у всех. Промасленный шелк позволяет сохранять должную влажность. Взгляните, Клэктон. Видите…

Она наблюдает, как Клэктон чешется, как будто Саундпост докука, слепень, кусающий за шею. Едва не кричит. Уилсон, кружку.

И опять у Уилсона эта хитрая улыбка на лице. Тянет рыжую руку к кисету Саундпоста. Дайте пощупать, дайте пощупать.

Свят милуй, ты со своими грязными руками. Если хочешь себе такой, дам тебе адрес, когда окажемся в Ньютаунбатлере.

О городе этом она от Саундпоста уже слышала, раза три или четыре. Ньютаунбатлер. Должно быть, туда они и направляются, думает она. Спрашивать, что это за место, она опасается. Вроде отменный город, со слов Саундпоста, хотя Колли говорит, это небось дыра какая-то. Брат Саундпоста именитый лекарь. Сам он теперь станет городским стряпчим, так он сказал. Двоюродным его принадлежит половина лавок на Главной улице. А еще упоминал он молодую женщину. Некую Мэри Блэк или, может, Уайт, он собирается на ней вскоре жениться, как только доучится, а ферма начнет себя окупать. Она воображает себе эту молодую женщину, волосы лежат ладно, темны и вьются локонами. Как по-особенному она сидит, скрестив ноги, щиколотки в модных чулках, и томно улыбается Саундпосту, подается к нему в кружевном платье – нет, в белой тафте, – рукава кружевные, улыбается мягко, мягкие перчатки добираются до запястья, и молодые люди приглашают тебя на танец, и сам танец, и как они пахнут и шепчут тебе, и запах их ты вдыхаешь, прежде чем отстраниться…

Уилсон встает и выкликает. Ну так, ребята, писькомерка на дальность. Спорим, я отсюда затушу костер.

Она смотрит, как он расстегивает портки, и не знает, куда спрятать глаза, Уилсон извлекает его рукой – хер свой, говорит Колли, и не смей глядеть. Она резко отвертывается, всматривается в камень и лишайник на нем.

Уилсон откидывается назад и выдыхает из себя дугу желтой мочи, что долетает до кромки костра.

Клэктон говорит, да ты этой штукой и маргаритку б не сбил.

Уилсон стоит, рьяно тряся своим органом. Упирается взглядом в Клэктона. Ну давай тогда ты, раз так.

Клэктон с этой своей почти улыбкой, но не говорит ничего.

Уилсон повертывается к ней. Твоя очередь, Тим. У этого мужика обвеска все равно что у младенца. Он и портки-то себе обоссать не сможет.

Саундпост сидит, бормоча что-то себе в тетрадку, и взгляд поднимать отказывается.

Колли говорит, я б мог отсюда на сапоги ему нассать.

Покряхтывая, направляет голос на Уилсона. И не надоест тебе. Я поссал пять минут назад.

Клэктон глотает из фляжки, горло у него дергается.

Сборище недохерков, говорит он.

Горб холма высится в совершенном ладу с самим собою. Ветер словно бы дует со всех сторон, однако ж мало что слышно, кроме их движения. Вьюки на муле поскрипывают ему под шаг. Шлеп по шкурам да бух-бух коровьих копыт. Взмет рогов. Она смотрит, как свешивает Уилсон трубку из уголка рта. Напевает сам себе, перебирает пальцами правой руки незримый мелодеон. За гребнем холма тропа сбегает вниз, к мелкой реке, что пересекает тропу крестом. Клэктон ведет ближе к воде, и тут вдруг она чует некую невысказанную тревогу, и язык ее устремляется крикнуть, да только стадо уже расщепилось. Внезапный порыв, и вот уж грохот копыт во все стороны, и мужчины орут и бросаются вдогонку, и она слышит, как вырывается у Саундпоста проклятье. Он мчится за остальными вниз с холма, тело его странно расхлябанно на бегу, и она следом, задыхаясь, видит: Уилсон и Клэктон не всполошились и спокойно кричат, Уилсон со своими «тпру» и охотничьими посвистами, собаки кружат вокруг стада. Пошли! Пошли! Клэктон спотыкается по болоту, чтоб перехватить двух коров. А ну! А ну! Чтоб вас, мерзавки.

Несмысленными стопами надвигается она прямиком на трех животных, руки раскинуты, слышит, как ревет на них. Глаза в глаза встречаются они, она смотрит в коровьи глаза, а там первоосновной страх, свойственный таким животным, и она чует свою над ними власть. До чего легко этим зверям было б затоптать тебя, думает она, вмять твою голову в болото. Однако ж ты побежала на них без страха. Она машет руками и успокаивает их, гонит к остальному стаду. Выискивает взглядом, что ж так напугало скотину, быть может, некий звук, какого мы, остальные, не услышали, или вид какой-нибудь птицы, бо и у скота имеются свои суеверия.

Щеки у Саундпоста ошкурены смятеньем. Выпучив глаза, таращится он на стадо и дергает себя за волосы. На то, чтобы согнать коров воедино, уходит двадцать минут, и теперь, по словам Клэктона, их надлежит оставить на добрые полчаса, чтоб успокоились. Саундпост потерял в кутерьме свою перьевую ручку и шляпу, желает, чтобы все об этом знали. Винит Клэктона и в этом, хотя он-то как может быть виноват? думает она. Клэктону хватает хлопот с перегоном, чтоб еще следить за чьими бы то ни было карманами.

Колли говорит, тошнит от его нытья – идиёт лошажьи зубы, вот он кто, ничего-то не знает о скотине, а будь у меня то перо, я б тебе сказал, что б я с ним сделал.

Саундпост на четвереньках прочесывает вереск, и тут Уилсон подбирает его шляпу и приносит ее хозяину. Саундпост встает, отряхивает шляпу. Я обязан перед всеми вами извиниться, говорит он. Стыд и срам что за речи прозвучали из моих уст. Но вы должны были вести их через реку, Клэктон, по одной. Не знаю, чем вы там внизу занимались. Так и знал я, надо было прихватить лошадей. И где же тот дождь, о котором вы сообщали?

Уилсон держит Саундпоста в прищуре. Подается к ней. Лошадей? О чем он, нахер, толкует?

Клэктон кивает на Саундпоста. Бросайте орать, а не то опять животных распугаете. Уилсон, угомони собак. Никаких свистов и окриков.

Небо старая ветошь, пятном на нем солнце. После такого-то распугалова держать стадо кучно работа медленная. Вместе с собаками они выписывают широкие петли вокруг скотины, та теперь движется не как единый ум. Когда какая-то корова забредает глубоко в рытвину, чтоб ее оттуда вызволить, Саундпосту приходится тянуть за веревку, а остальным троим приподнимать. Притих даже Уилсон. Черной болотной водою он лоснится от сапог до бедер.

Но вот Клэктон окриком приводит стадо в неподвижность, стоит, почесывая шею. Саундпост топает мимо, болтая руками. Она идет вперед вместе с Уилсоном, пока не видят, что там. Узкая дорога, проложенная телегами и протоптанная, полностью глохнет в осоке. До чего странно, думает она. Эк дорога без всякой причины дальше никуда не идет. Она щурится на далекую даль, но там вроде бы ничего, кроме болот, низких бурых холмов и, быть может, смутной зелени, не разобрать.

Саундпост чуть ли не кричит на Клэктона. Я думал, вы знали, куда шли.

Клэктон говорит, эта дорога, которой мы держались, должна была пересечься с главной на Петтиго. Я ее знаю в голове у себя.

И где же мы, в таком случае?

Мы рядом с Петтиго, сдается мне.

Насколько рядом?

Не знаю. Сколько-то миль.

Свят милуй. Двигайтесь дальше, значит, в общем направлении.

В общем направлении чего?

Того, куда дорога должна была вести.

Но дорога не ведет никуда, мистер Саундпост. Судя по всему, не той дорогой мы исходно двинулись.

Свят милуй! Милуй!

Видимо, придется идти через болото, как мы и шли.

Матерь всего страстотерпия. Я это и сказал.

Сказали вы вот что…

Свят милуй! Милуй! Оставьте уже.

В долине близ Петтиго ожидалась хижина були, но долины нет, и надежды на нее теперь тоже. Саундпост бубнит себе под нос обо всех этих заминках. Она смотрит в небо и видит, как день влачится к темноте своей. Цвета болота затеняются до слияния.

Клэктон говорит, что скажете, мистер Саундпост, насчет того, чтоб заночевать тут под открытым небом? Будем поочередно не спать, чтоб приглядывать за скотиной.

Она всматривается Саундпосту в лицо. Тот бормочет и топает ногой. Интересно, бывают ли лица красней этого? Мул, чтец мыслей, притоптывает и громко взревывает.

Колли говорит, слышишь, как оно начинается по-лошадиному, а потом делается ослиным «и-а»?

Он принимается иакать и на одном дыхании еще и ржет, и продолжает это, пока она не стукает себя кулаком по голове и не выкрикивает «хватит». Уилсон бросает на нее странный взгляд. Ты это кому? спрашивает он.

Саундпост все еще вперяется в Клэктона. Говорит, давайте поступим здраво и доберемся вон к тем деревьям. Он показывает на рощицу далеких елей, что уже объемлют тьму. Здесь мы на милости холода и ветра. Животные разбредутся.

Уилсон говорит, это умней всего, что за сегодня было сказано.

Клэктон оборачивается и качает головой. До тех деревьев мили три, по моим прикидкам. Когда мы там окажемся, будет полная темнота. Да и в любом случае тут родник рядом. Прислушайтесь.

И-а, говорит Колли.

В последнем свете разбивают они стоянку, каждый выскоблен до безмолвия. Их тени, раскиданные неверными очерками в трепете ветром прокопченных фонарей. Гляди, говорит Колли. Тучи похожи на ветхую грудную клетку какого-нибудь стародавнего великана. Но недосуг ей глядеть. Уилсон рубит болотный валежник. Клэктон возится с огнивом, лицо его вспыхивает во тьме. Оно как лицо, зримое во сне, думает она, лицо мертвеца, о котором вспомнили. Задается вопросом, как так получается, что во сне можно увидеть кого-то давно забытого. Иногда думает вот так о своем отце. О том, что она никогда не знала его так, чтоб помнить, и все-таки во сне есть тени, до которых можно дотянуться. Ловит себя на том, что зачарованно смотрит на Клэктона, на еще одну вспышку его лица: мог бы такой человек быть ее отцом?

Вскоре все они вчетвером обняты сиянием малютки-костра. Саундпост кажется взбудораженным, топчется вокруг своей скотины. Они слышат, как он вздыхает сам с собою, вновь и вновь, словно скорбящая старуха, пока Клэктон не выговаривает себе под нос, вы послушайте эту Дейрдре, дочь печалей[25]. Троица смеется, как заговорщики, однако странное чувство возникает в ней от собственного смеха. Вроде и смеяться над этим глупым вздыхающим человеком хочется, и вместе с тем и утешить его.

Воздух вскоре уж густ от подгорающих Клэктоновых толоконных лепешек. Саундпост ворошит костер. Уилсон услаждает стадо какой-то самодельной песней, горестный напев, думает она. Жалеет, что не утопить в этой песне Коллину болтовню. Наблюдает, как Саундпост снимает шляпу и щурится, прислушиваясь к пению, словно слух его теперь в глазах. Свят милуй мя, говорит он. И впрямь умеет же Уилсон этот свой мелодеон удавить.

Клэктон пробует пальцем воду в котелке, затем выпрямляется и трет колени. Кивает на Уилсона.

Говорит, этот парняга утверждает, что скотину можно обучить музыке. Бродячий цирк из нас сделать хочет.

Одна колли исторгает вой, и все они соскальзывают в смех.

Она говорит, это даже не музыка, а какой-то слух о скверной песне.

Колли говорит, то песенка, от которой старая корова сдохла.

Все впадают в безмолвие, едят, пьют, а затем каждый расслабляется в созерцанье. Огонь бросает на ветер мириады лиц. Она подносит горящую деревяшку к своей трубке.

Колли говорит, дай мне подержать Саундпостов мушкетон. Хочу глянуть, как он устроен.

Ты вообще дашь моей голове покою?

Ну-ка спроси его, а.

Уилсон говорит, слушайте.

Она слышит далекий звук церковного колокола.

Клэктон говорит, как я и сказал, мы всего в нескольких милях от Петтиго. Кто хочет первую стражу стоять?

Она чувствует, как Саундпост разглядывает ее, хотя темны лучи его глаз. Что ты там спрашиваешь? говорит он.

Она возвышает голос. Дайте глянуть на мушкетон.

Он говорит, милуй-милуй! Это ружье моего брата.

Клэктон говорит, а ну прикину. Того самого именитого лекаря из Ньютаунбатлера.

Долгий миг Саундпост вперяется в нее, а затем тянется к ружью, но Клэктон подается вперед и Саундпоста останавливает.

Говорит, ружье это заряжено, негоже ему в руки всяким малолетним бестолочам попадать. Дурацкие происшествия нам ни к чему. Ни к чему, чтоб какой-нибудь дурак споткнулся о ружье.

В рябь-свете можно разглядеть, что Клэктон Саундпосту улыбается.

Ей на колени падает ружье со всей его внезапной тяжестью. Саундпост вроде как доволен собою. Клэктон бормочет что-то и вновь принимается чесаться.

Колли говорит, как прикидываешь, смогу я это ружье разобрать?.. Спорим, я…

Саундпост забирает у нее ружье. Постанывая, Уилсон встает и растирает себе колени. Тихонько подходит к корове, пристраивает ее голову к себе на руки, пальцами трет ей щеку. Как по волшебству, голова животного поникает, словно его мгновенно усыпили, думает она. Корова вздыхает и ложится.

Саундпост вскакивает. Милуй! Милуй! Как тебе это удалось?

Уилсон стоит, наполовину затененный, очерченный светом костра. Когда заговаривает, она слышит в голосе у него тьму. Говорит, этой уловке таких, как вы, не обучишь.

Первую стражу стоит она, но жалеет об этом. Будь у ночи глаза, что бы она увидела? Очертания ее сидящей фигуры. Фонарь, преданный темноте. Глаза, как слепец, вперяются в то, чего не увидеть. Думает, будь у ночи уши, услышала б она шум моего сердца? В ушах продолжает отзвучивать рассказ Клэктона о болотных мертвяках. Убитые, говорил он. Упавшие к погибели своей, пьяницы и дураки, забредшие в болотные рытвины и не выбравшиеся оттуда, язычники, затонувшие в топях, юные девицы с церемониально перерезанным горлом, брошенные богам, женщины, выкраденные у возлюбленных разбойниками и привезенные сюда, чтоб над ними зверствовать, великие воины, павшие и забытые, убитые вожди, дети, рожденные не с той рукой, или с хворым плечом, или не у той женщины, или чересчур рано без благословенья Божьего, или не с тем близнецом, увечные и немощные, забитые камнем за кустом, потерянные и забытые во всей истории, лежат там в той тьме. Болота эти полны таких мертвецов, покоятся они, выжидают, пальцы их долги и буры, ногти крученые продолжают расти тысячи лет, выжидают, чтобы выбраться наружу.

Глаза одного лишь Клэктона видны ей в проблеск-свете. А затем рот его, широко распахнутый, застывший смех, словно не смеется он вовсе, а подает знак о некой угрозе зверства, словно стал он одним из тех давних мертвых с раззявленными ртами. Уилсон рядом с ним корчится со смеху.

Колли говорит, они тебя попросту морочат – это просто шутка такая, то, что он рассказал, – будь сейчас Саунь, другое дело, но ты же знаешь правила: никакому бесу выход в обычную ночь, как теперешняя, не дозволен.

Трое эти все скудоумные, говорит она. Даже Саундпост. Гордый и скудоумный, как глупая курица, при этих его замашках. Хорошо, что он перо свое потерял. И я знаю, что ничего там нету, одно только болото. И одна скотина. Большинство еще не спит. Темнота такая же, как в Блэкмаунтин. Если вдуматься, при всех тех годах тишины на холме нам всегда было хоть бы хны.

Колли говорит, а если скотокрады придут угнать стадо, разве ж не потому вся эта охрана?

Никто не знает, что мы здесь.

Тогда зачем сторожить, зачем Клэктон лежит с ружьем на груди – вряд ли мы по тем холмам прошли незамеченными: как скотина ревет, слышно за мили.

Мы здесь, чтоб скотина не разбрелась. Вот и все. Оставь-ка голову мою в покое.

Позже она думает, может, он и прав. Болота обширны, как море во тьме. Что там старик Чарли говорил? Всегда держись того, чтоб видеть море, а если не видишь его – выбирайся из него. Она представляет себе, как могут выглядеть скотокрады. Фигуры, тихонько крадущиеся по болоту, ватага мужчин, лица скрыты под крепом. Видны лишь белки глаз. Наверняка шли бы с фонарем. Будь оно даже в миле отсюда, фонари видать будет, они ж мерцают, как звезды. Она вновь вперяется во тьму. В любом разе, шепчет она. Как они отыщут нас в этой черноте?

Я тебе скажу как, – ты только послушай, как коровы шаркают да вздыхают.

Веки у ней словно камни, уж так она устала. И вместе с тем удивительно, как остальные могут спать притом, что Клэктон чешется да храпит. Ты обязана бдеть. Ты обязана бодрствовать. Ты обязана быть готовой, если что-то случится. Воображает себе пуку в облике того Ослолицего парняги Бойда, блуждающего по болоту впотьмах. Его зловещий смех. Замышляет, какие б сыграть с ними шутки. Если идет к ним пука, фонарь не понадобится. Пука задует свечку луны, просто чтоб запутать их ко всем бесам. Она вновь вспоминает, что рассказывал Клэктон, о тех мертвых язычниках, принесенных в жертву богам. Упирается, не дает уму соскользнуть в сон. Принимается воображать себя молодой женщиной и каково это, остаться брошенной на болоте как подношенье. Воображает себя болотным мертвяком – мертвой… каково это, когда больше не можешь говорить или пошевелиться хоть как-то, не язык, а струйка-вода у тебя во рту, молчанье земли на покинутом месте сердца твоего – вкус торфа, вкус дождя, даже вкус улитки, вкус десяти тысяч дней и ночей и звук ручья в твоих волосах держит их в чистоте… сон-скольз-сон… и вот уж она поет птицам – трясогузкам и каменкам, грачам и воронам… и тут слышит – звук едва различимый, как сама мысль, слышит громче – звук других голосов, женщин, кого-то зовущих, и она сама откликается песней, похожей на крик, и лишь тогда слышит голос женщины самой ближней к ней, женщина зовет ее по имени – Грейс, поет она, Грейс, – и начинает рассказывать ей о девочке, потерявшейся на семь лет, на семь лет в глухомани, семь лет с мертвецами, где превратишься в старуху, а когда вернешься, никто не поймет, кто ты такая, – и знает она голос этой женщины, этой женщины, которая просит ее дать слово… останься сейчас со мной на семь дней и семь ночей, останься со мной вот так, и я тебя вознагражу, я спасу тебя от семи лет в адском узилище, где превратишься в старуху ты, я возвращу тебя в Блэкмаунтин, словно не минуло нисколько времени… и пытается она ответить, сказать той женщине, что останется, но слова остаются несказанными и никак не выходят у ней изо рта, и она кричит немо по-над безмолвьем земли, по-над горами и полями болотными, бо никому не услышать, бо некому слушать, и вот уж та женщина у ней за спиной, руки кладет ей на плечо, женщина говорит шепотом, и теперь ее слышно, руки дрожат у нее на плече, и голос говорит вслух… ты там не спишь, парнишка? Ты уснул на посту? И видит она котоглавую женщину. Видит мужчину с двенадцатью пальцами. Видит пуку, что сидит рядом с ней, тяжко дышит. Это Клэктон с его смрадом джина, и по́том, и масляными волосами.

Она моргает ему.

Конечно ж, не сплю. Просто думаю, вот и все.

После своей стражи она изможденно падает спать, а потом и еще глубже, за пределы сна, в отмену себя, чтоб то, что есть ночь, проникнуть внутрь не могло. Когда просыпается без сновидений к первому свету дня, она как лесина, не тронутая там, где упала. Топот Уилсоновых сапог, вот что будит ее. Она буркает на него, чтоб шел нахер. Он опускается на колени и шепчет. Что-то ночью случилось. Саундпост все равно как сбесился. С ума сходит от подозрений. Говорит, нас выследили.

Она помаргивает, глядя туда, где должно быть солнце, и видит, что костер догорел. Клэктон разговаривает с Саундпостом, покашливая в кулак. Она встает, охлопывает себе плечи, чтоб согреться. Говорит, если что-то не так, почему нас не разбудили?

Наблюдает, как Саундпост пересчитывает стадо.

Уилсон говорит, я ничего не знаю. Мне Клэктон сказал, когда я проснулся. Говорит, слышал ночью что-то странное, когда была его стража, но что именно, не говорит, ничего вообще не объясняет. Но курок взвел, и не успел взвести, как Саундпост тут как тут, седалище портков своих умащивает. Саундпост хотел всех нас будить и зажечь фонари, но Клэктон сказал, если сейчас опасаетесь за сохранность своего стада, это последнее, что стоит делать. Они поэтому вот так ждали до рассвета, и теперь оба два уставшие, и я спросил Клэктона, что он видел, когда солнце встало, а он мне говорит, ничего они не видели, вообще нечего было видеть, кроме нас двоих, спавших, да коров несколько чуток разбрелось, но недалеко, и…

Саундпост топочет к ним. Лицо у него сморщено от ярости, насасывает зубы свои. Милуй! Милуй! говорит он. Я так и знал. Нас обокрали. Одной коровы не хватает.

Уилсон встает и хмурится, быстро пересчитывает пальцем. Вы ошиблись, мистер Саундпост, говорит он. Я насчитываю тридцать четыре коровы, и ровно столько было у нас вчера вечером.

Нет, говорю тебе, нет. Одного животного не хватает.

Колли говорит, они что, вообще дураки, пересчитать коров по головам, что ли, не могут?

Она говорит, я насчитала тридцать три коровы.

Уилсон поглядывает на нее. Я так и сказал.

Нет, не так, говорит она.

Саундпост яростно чешет нос кулаком. Милуй! Мы вышли с тридцатью четырьмя коровами. Взгляните сюда. Показывает им тетрадку, и ей, чтобы прочесть его мелкий почерк, приходится щуриться. Палец постукивает по странице. Тридцать четыре. Видите. У меня записано было.

Возможно, скотокрады все же случились, говорит Колли. И попросту увели одну корову.

Она говорит, словно болото разверзлось и заглотило.

Все смотрят на Клэктона, но тот говорить не торопится. Стоит очень неподвижно и вглядывается в просторы болот, глаза красны и тяжелы от недосыпа. Наконец произносит, есть болотные омуты такие большие, что и человека заглотят. Может, стоит еще раз осмотреться.

Саундпост вдруг разворачивается и наставляет палец Клэктону в лицо. Закупочная стоимость той коровы, говорит он. То была ваша ответственность. Заблудились мы из-за вас. Я вам плачу, чтоб этого не было. Предстоят вычеты.

Клэктон двигается на шаг ближе к лицу Саундпоста. Говорит, закупочная стоимость той коровы? Или беззаконная цена, которую вы за нее заплатили?

Что-то ползает по ней всей. Словно щекотка насекомого, сдвигающаяся в сторону, стоит только почесаться. Подумывает, что, может, у нее то же, что и у Клэктона, однако понимает, что это засохшая грязь и пот. Вонючая ты сучонка, говорит Колли. Когда последний раз мылась? Воняешь, как коровий зад, – окажись тут мама, она б тебя в реку закинула вместе со всеми твоими говешками.

Она знает, что оно так и есть, но что ж ей с этим поделать? Клэктон с Саундпостом выпрастывались у нее на глазах из своих рубашек и мылись в речной воде, потому что они того сорта люди, какие моются. Саундпост гладкий да глянцевитый по самые жабры, покуда от брызг не взвоет, весь в мурашках. Клэктон стоит, как оборотень, наполовину то существо, каким становится во сне. Плечи косматы, как щетка, грудь мездра, кожа вся в красной сыпи. Негромко гудит, поливая себе загривок. Мокрая рука залезает в штаны, мужское достоинство моет рьяно. Ни тот ни другой вроде как не замечает, что она не моется. Уилсон не моется тоже.

Ну и ладно, думает она. И хвала небесам еще, что одежки эти на ней висят. Спасибо, что рубаха болтается, как рыхлый мешок. Бо перемены есть в ее теле эти последние несколько месяцев, они ее и радуют, и тревожат. Набухание у ней на груди стало хуже, или лучше, это как посмотреть. Хотелось бы ей снять рубаху да разглядеть себя, но как это устроить? Вместо этого она себя ловит на том, что рука у ней то и дело забирается под рубаху, будто и не ее вовсе. Как рука бродит у ней под рубахой с утра до ночи. Странная чувствительность, похожая на боль. Уилсон заметил, ржет и говорит остальным, у Тима та же чесотка, что и у Клэктона! Как делает она вид, будто чешется, а сама-то берет в чашку ладони то место, где становится женщиной. Я становлюсь как мама, думает она.

Что за херню ты творишь? говорит Колли. Тебе положено быть Тимом, парнишкой по имени Тим, – что же это за Тим такой, если он при титьках?

Эк расцвечивается мир, стоит им покинуть болото. Взрывы вечнозеленого, как знаки весны. Деревья владычествуют так, будто жизнь единственное царство. Она взглядывает на сливочные небеса и видит облако, что как драное платье. Клэктон ведет их к узкой дороге, где стадо вытягивается в угря. И вот тут-то налетает дождь. Она хохлит от него плечи. Гадский этот дождь, говорит Колли. Вон как протекает холодом вниз по шее.

Она смотрит, как Уилсон шагает впереди стада с Клэктоном, а они с Саундпостом идут замыкающими. Если б у обиды Саундпоста был вес, она бы весила, как корова, думает она. Или если б у его обиды была цена, стоила бы она двадцать шиллингов. В лучшие времена все шестьдесят.

Проходят мимо крестьянского дома, где не шелохнется ничто, кроме флажков плюща, не спеша ползущего по щипцу. Такое чувство бывает, когда за тобой наблюдают. Балли глинобитных хижин, понастроенных без всякого определенного порядка, и вместе с тем место это кажется безжизненным: тонкий дымок лишь из половины хижин и такая тишина, когда нет скотины. Саундпост буравит взглядом эти домики, словно подозревает, что пропавшая корова может оказаться спрятана в любом. Она пинает камушек, тот слетает прочь с дороги; поднимает взгляд и видит, как из хижин вдруг выходят их обитатели, как приближаются они, держась странно. Издали кажется, будто каждый ветх, однако она видит, что люди эти всех возрастов, лохмотья на них такие, словно это ветер их одевал. То, как вывеяны они, потрясает. Она знает, что люди голодны, однако до сих пор не видала ничего подобного. Каждый несет с собой что-нибудь. Накат голосов их в некой нестройной песне, и вот уж стадо окружено. Впутались они в льстивые голоса и молитвы. Кажется, всё на продажу: стулья и табуретки, комоды, столы, наволочки, солома, лохмотья одежды, изъеденное ржою железное распятие, два обесцвеченных Бригитиных креста[26], какие сплетены были, может, и двадцать весен назад, гнутые очки, драная Библия, скрипица с половиной струн, старый мелодеон с вырванной из него песней. Почему не продают никакую скотину? говорит Колли.

Призрачный вес какого-то старика тянет ее за локоть. Она стряхивает его, но старик козлиной иноходью поспевает рядом. Вид его запавшего рта ей невыносим. Трое вокруг Саундпоста прельщают и уговаривают его, один трогает Саундпоста за локоть. Экий вы крепкий с виду малый, мистер Були, грива какая у вас славная, не глянете ль на пальто мое, сэр, не купите ль? А цену-то какую славную я за него попрошу.

Видит она: то, что старик продает, едва ль пальто, а на нем самом рубашка вся на ленты расползшаяся, а под нею проваленная клеть груди. Саундпост на человека этого внимания не обращает, покрикивает, чтоб идти им дальше, покрикивает на Клэктона, будто это все он виноват, как, без сомненья, Саундпост и считает, думает она. Ее саму крепко берет за локоть какая-то женщина. Мистер Були, не глянете ль на сына моего, ладного крепкого парнишку, ей-ей, со скотиной умеет, не возьмете ли с собою, он работать станет с утра до ночи просто за горсть толокна, со скотиной умеет, ей-ей. И она видит парнишку, о котором речь, таким даже ворон пугать не вышло б. Старик продолжает ковылять рядом, и как же улыбается он водянистыми прелыми глазами. Вид его ей ненавистен, уж такое он в ней будит отвращение. Ловит себя на том, что желает ему помереть, и мысли этой устыжается.

Голос у старика суров и шепотлив. Вы, стало быть, нашли Сирког[27]. Давным-давно уж никто Сирког не находил. Я б на твоем месте выбирался отсюда со всею прытью, с какой эти твои удачливые ноги способны тебя нести, потому что оно проклято. Нет тут ничего, кроме камней да киба[28], и мы его есть начнем, а кое-кто уже. Жили мы на коровьей смолости, да только все уж. Глянь на зубы мои. Не стало, потому что камни сосал. С конца лета ничего не росло. Так что двигайте не останавливайтесь, если не желаете проклятья себе, как у нас, камнеедов. Дай вам Бог долгую жизнь. Дашь монетку мне, правда ж?

Стариковы глаза продолжают жрать ее волком. Желтизна их и то, как круглятся они в черепе, – ясное напоминание о смерти. Кость-рука у ее запястья, и как делает он эдак вот большим пальцем, ведет ногтем по мягкому исподу ее запястья, словно чтоб оторопь взяла ее от его удела, чтоб пометить ее своим существованьем. Рука ее отдергивается. Она сует руку в карман, там обнаруживает толоконную лепешку, недоеденную. Вот. Старик выхватывает кусок у нее из руки и заглатывает его, как собака. Она смотрит на Уилсона, видит человека-бечевочку, болтают они с Уилсоном, будто старые друзья, возятся сперва с мелодеоном, а потом со скрипкой. Уилсон пытается сговориться о скрипке в обмен на две крошащиеся лепешки. На носу у него гнутые очки. Какая-то тетка в поеденном старом платье идет рядом с Саундпостом, виснет на его силе. Шепчет, фартинг бы за небольшое облегченье?

И только тут замечает она мула, окруженного четверыми – тремя мужчинами и женщиной, и не думает даже, а поспешает вперед, расталкивая стадо, Колли орет, надсаживаясь, а ну пошли нахер, пошли вы там! И как отпрядывают они от мула, словно тени.

Они сноброды, а деревня уж осталась позади. Как всё льнут к ним те личины-лица, словно то, что преследует спящий ум. Она смотрит окрест, увидеть, что́ настоящее. Деревья, накрепко поставленные. Камень-вязаная стена, что выдержит напор и быка. Ей неведомо, что́ она чувствует, это почти-страх. Думает о були, вооруженных против воров, – ружье, мушкетон, дубина. Прикидывает, а против ли голода вооружены они. Смотрит на Саундпоста с мушкетоном в руке и осознаёт, что отделилась от одного мира и теперь она часть другого. Саундпост продолжает гундеть во всеуслышанье. Животное у меня украл кто-то из них, я это знаю наверняка. И теперь этот безбожный сброд хочет благословенья моей христианской милостью…

Слушать это она не может, уходит вперед к Клэктону. Есть в том, чтоб идти рядом с ним, утешенье. Краем глаза бросает она на него взгляд, пытается вообразить своего отца. Он среди них единственный мужчина, думает она. Как двигается внутри собственного покоя. Тебе б у него поучиться, Колли. Поучился б, как мужчине вести себя в беде. Поучился б, как держать голову. Он за ружьем, чтоб предостеречь, не потянулся ни разу, а вот Саундпост – тот угрожал, вот как есть…

Клэктон вдруг расфыркивает свой джин. Она смотрит, как он кашляет в рукав.

Колли говорит, ага, ты права, поучусь, как джин пить не надо.

На дороге с убитым хорьком в руке, все еще мягким, стоит древняя прачка. Клэктон приветствует ее, и она шмыгает в придорожную изгородь. Грейс наблюдает, как Клэктон в очередной раз отхлебывает. Всматривается в город, проступающий перед ними. След холодного света, начирканный поверх крыш. Объятье церковных колоколов и как следом за ними улица опорожняется в безмолвие. Лишь одно проворное лицо выглядывает из дверного проема, что за суматоха там возникла, а затем вновь исчезает внутри.

В городе они останавливают стадо у перекошенного треугольника улиц. На них встает поглазеть большерукий катальщик бочек. Уилсон понукает собак, свистит им. Вид у него в новых очках коварный. Клэктон потягивает из фляжки. Говорит, уму непостижимо, что они назвали город в честь кожной болезни. Я, похоже, в Петтиго с головы до пят[29]. Принимается чесаться. Она смотрит на Клэктона непонимающе, как и Уилсон.

Саундпосту в городе надо выполнить некое поручение – для кое-кого из родственников, говорит он. Намекает на юридические бумаги. Улыбается так, думает она, будто он отец само́й важности. С виду кажется, говорит Колли, по тому, как он себе по носу постукивает, что тайна сокрыта в этом его нюхальнике.

Она смотрит, как Уилсон зашагивает в дверь лавки, трямкающую высоким колокольчиком. Ниже по улице шатко подкатывает бричка о конной паре, из нее выбираются двое и расходятся в разные стороны. Клэктон разговаривает с каким-то незнакомцем, а погодя, вновь повернувшись, видит, что они удаляются вместе. Глядит, как куролесит одинокая сорока у церковной колокольни. Знает, что ее зачаровывают эти птицы с дурной славой, и все-таки предпочла б, чтоб нет. Оперенье у них, если присмотреться поближе, не черное вовсе, а жадеитовое и бирюзовое, и все равно никак не стряхнуть ощущения дурного знамения. Смотрит на шумный порск этой птицы. Одна сорока – печаль да горе, говорит она, две сороки – к радости вскоре[30]. Вздыхает с облегчением, когда прилетает вторая.

Колли говорит, как такое может быть, что одна птица может переменить удачу – они занимаются своими делами без всякой волшебной силы, нас они даже не замечают, – они же узники сорочьего края, у них там свои занятия.

Может, смотрят на нас и думают, мы несем им несчастье.

Сдается мне, то, что говорится о сороках, оно чтоб показать нам, что жизнь капризна: вот только-только был ты в печали, а через минуту уже свезло тебе, и вечно вращается колесо жизни.

На крыльях к колокольне нисходят еще две сороки. Еще две, говорит она. Знаешь же, что́ это значит. Три сороки – ждите девчонку, четыре сороки – ждите…

С нею рядом вдруг возникает Саундпост. Ты с кем это разговариваешь? спрашивает. Подмышкой зажимает здоровенный бурый конверт. Опять бросает на нее этот взгляд, хмурый, что проникает глубже ее глаз, словно бы пытается рассмотреть то место, где таится ложь. Притопывает, тянется за часами. И куда же это мистер Клэктон запропастился? Терпенья мне, терпенья да покоя.

Возвращается из лавки Уилсон. Саундпост кричит ей. Ступай найди мистера Клэктона.

Она идет мимо старика, согбенно влекущего мешок, мимо девочки ее возраста, та ведет под уздцы лошадь, впряженную в телегу. А вот и Клэктон, в проулке, проводит рукой по волосам, беседует с каким-то малым, спиною к ней.

Колли говорит, что это он там затевает?

Саундпост, услыхав от нее, что Клэктон не нашелся, крякает. И тут Клэктон уж позади нее, будто так все время там и стоял. Смотрит на мула, принимается почесывать голову.

Саундпост говорит ему, вы опять задерживаете перегон, мистер Клэктон.

Клэктон стоит, вперившись в мула. Иисусе всемогущий, говорит он. Ну не тупоумные ли вы сволочи?

Саундпост разворачивается на каблуках, словно его ударили. Все взгляды устремляются за указующим перстом Клэктона, к ремням муловой поклажи, какие теперь перерезаны. Клэктон чешет голову. Говорит, клятый тот мешок толокна пропал. Кто из вас должен был за ним следить?

Скотине, праздно выжидающей на улице, она сочувствует. Зыркают взбудораженно и голодно. Она трет беременное брюхо корове, которую зовет Кирой, – та кажется неизбывно сердитой. Другая, по прозвищу Альбе, все бодает и бодает корову, которая стоит впереди. О настроении коровы можно сказать многое, просто наблюдая за ее хвостом. Когда они напуганы или им больно, хвост они прячут между ног.

Она повертывается и смотрит на улицу, куда Саундпост уходит, размахивая руками, на поиски нового мешка толокна. Оттенок его багряных щек – ни в какое сравнение с оттенком того, что исторглось из его уст.

Она говорит, поди знай, что он такие изысканные слова знает?

Колли говорит, кое-что из его ругательств еще не добралось до Блэкмаунтин… ах вы, черезжопые мерзавцы – хе! – вот это мне особенно понравилось.

А еще какое?

Я слышал, он сказал хренотеры.

Кажется, он перед этим воткнул «сифилитические». Что такое «сифилитические», как думаешь?

Я про то маму спрашивал, она сказала, что это как-то связано с Сизифом.

Жаль Саундпоста ей становится позднее. До чего рассердил он всех, низвел до взглядов украдкой, свиста и понуканий. И при этом погрузился в себя еще глубже. Она знает, что он злится, однако и не уверен ни в чем, и все это из-за какой-то подевавшейся худосочной коровы да мешка толокна.

Колли говорит, за все дни мои не попадался мне парняга невезучее этого.

Клэктон ведет себя так, будто Саундпоста никогда не существовало. Он втихаря взял на себя власть над всей честной компанией. Ни с кем не советуясь, свел их с дороги на некий проселок в холмах. Хотелось бы ей сказать, прошу вас, мистер Клэктон, больше никаких камнеедов или вороватых селений. Саундпост идет с мушкетоном наперевес, следит за новым мешком толокна так, будто уволокут его тайком дивные-пука. Вперяется в каждую шиох[31] и рытвину. Вперяется в Клэктона, и она прикидывает, уж не думает ли он, что это Клэктон продал мешок с толокном. Прикидывает, не видел ли он, как те попрошайки в Сиркоге пытались срезать мешок ножом?

Уилсон на ходу пробует свою новую скрипку. Понятия не имеет, как ее настраивать. Когда вдаряет конским волосом, звук получается будто вся боль этого мира, собранная воедино, вместе с неспособностью человека ее выразить.

Наконец Саундпост взрывается. Милуй! Милуй! Милуй! Прекрати эту музыку.

Это зло, что проступает, как соль на поле, или же просто пугающий контур мальчика. Никак не решить, поскольку от того, что́ она видит, делается ей одновременно и тошно, и страшно. Как стоит этот мальчик на кромке, словно нечто прошептанное. Чуть ближе к нему, и вот уж едва способна она смотреть, бо есть в нем нечто ужасное. Колли называет его мартышкой, но мальчик, очевидно, не мартышка. Не драную его одежку имеет в виду Колли, не словно бы из палочек сделанность, из-за которой что-то в ребенке этом кажется поломанным. И не редеющие волосы у него на голове, отчего у мальчика лет, может, пяти вид маленького старика. Это шерсть на лице. Шерсть полуживотного. Шерсть кота. Шерсть мула. Шерсть мальчика, у которого дивные-пука изъяли речь. Конечно же, это шерсть голода. Как он стоит, замерев, и только руки у него хлопочут от беспокойства. Клэктон ревет и машет руками, стадо останавливается.

Она говорит, у Саундпоста дым из ушей пойдет.

Колли говорит, он решит, что это каверза какая, вот и все.

Клэктон нагибается к мальчику, и мальчик берет Клэктона за рукав и пробует тянуть его с безотлагательной серьезностью к тропке в стороне от дороги. Клэктон задает мальчику какой-то вопрос, но ответа не получает. Она видит, как пристально наблюдает Уилсон. Взгляд у нее впархивает в просветы между деревьями, воробьями шныряет в живой изгороди. На дальней кромке зрения – глинобитная хижина, стоя́щая в собственной зиме. Но тут Саундпост надвигается на Клэктона с мальчиком, руки на мушкетоне беспокойны. Вы что, помилуй мя, себе думаете? кричит он. Это ж может быть западня. Милуй! Милуй! Не много ль от вас хлопот уж и без того?

Клэктон, все еще стоя на одном колене, всматривается пристально и долго в дорогу, а затем в ребенка. Встает медленно и отвечает Саундпосту взглядом, какой едва ль не буравит того насквозь. Опустите ружье, дурень, говорит он.

Подходит к новому мешку с толокном, отвязывает его, с глухим стуком роняет, зачерпывает пригоршню и протягивает мальчику. Саундпост вроде как собирается возразить, но осекается.

Клэктон говорит, у тебя пять минут, мужичонок, чтоб показать мне, что у тебя за беда, после чего мы двинемся дальше.

Какому-нибудь далекому наблюдателю на той тропе они могли б показаться отцом с сыном, но она видела дух-зло этого ребенка.

Она говорит Колли, может, он бес, посланный дивными-пука, чтобы сбить нас с пути.

Колли говорит, помнишь ту байку про волчицу, которая украла мальчонку у матери, унесла в зубах и выкормила вместе с волчатами, – могу спорить, с этим парнишкой случилось то же самое.

Вид мальчика этого бередит мысли, какие уже возникали у нее раньше, когда они шли через Сирког. Как поневоле чувствуешь одновременно отчаяние и отвращение. Как хочешь помочь и обнаруживаешь, что не можешь. Как хочешь выказать доброту, а ощущаешь омерзение. Тот ветхий старик и царапанье желтого ногтя его. Отвратительно это, когда к тебе прикасаются, если не ты решил прикасаться сам. Тем, кто порождает в тебе ужас, помогать трудно.

Она наблюдает, как Клэктон делается все меньше, левая рука на ремне ружья. Саундпост держится за свой мушкетон так, будто готов пустить его в ход. Вперяется в пространство, словно самый воздух способен свернуться и сокрыть. Разглядывает поля, где уму, желающему увидеть в тенях притаившиеся очертания, те могут быть явлены. Тревожащий рывок птицы. Мир преображается в коварство и беспорядок. Саундпост повертывается и смотрит на пустую дорогу позади них, вглядывается в даль. Наконец говорит, вы двое. Идем дальше без него. Это западня, я в том уверен.

Он старается осмелеть голосом, который звучит резко и надтреснуто, словно призрак Клэктона поставил сапог ему на горло. Она смотрит на Уилсона, но тот возвращает ей безликий взгляд. Кажется напряженным, отчего-то иным. Очки у него с носа пропали. Он положил дубину на землю и держится за сумку.

Она шагает к Саундпосту и в тот самый миг становится кем-то другим, а может, это кто-то другой становится ею. Как прикасается она к его запястью и говорит тихонько, подождите его, Эмбери. Никто нигде не прячется, чтоб украсть ваше стадо. Тот мальчик просто хвор. А Клэктон вам нужен, чтобы завершить перегон.

В тот миг, когда произносит это, осознаёт она, что́ сделала – пальцами к плоти, холодный выпот его кожи.

Она заговорила и прикоснулась к нему как женщина.

Мгновенье ширится, словно время способно расступиться вокруг ее разбухающего ужаса. Саундпост отдергивает запястье, прижимает его к бедру, а она отвертывается, чтобы скрыть свое рдение. Слышит, как ржет Колли, ждет, что Саундпост как-нибудь на нее накинется. Думает, как оно вообще могло случиться, вот сейчас? Надо было утягивать грудь, чтоб уж наверняка. А теперь ты себя выдала.

Она слышит цок большим пальцем и щелчок карманных часов Саундпоста.

Пять минут, говорит он. Пять минут у него есть, и не более.

Колли говорит, ты его только что запутала: теперь он просто думает, что ты с Клэктоном в сговоре.

Они стоят настороже к любому движению, вперяются в простор. Коровы помыкивают в своих беспечных беседах. Саундпосту неймется.

Колли желает знать, как могут наброситься скотокрады: все разом или станут тишком уводить коров одну за…

И тут она видит Клэктона. Он размером с муравья, преодолевает адские пол-акра, пока не приближается к ним, дремотный с виду и слегка пригнувшийся, ружье несет легко. Мальчишки с ним нет. Когда подходит к стаду, глаза его видят лишь некую сокровенную тьму.

Саундпост спрашивает, ну и что же? Что там?

Клэктон словно б заразился от мальчика его беззвучием. Не дает ответа. Проводит трясущейся рукой по волосам и, крякнув, приводит стадо в движение, топает вперед, обмякнув плечами. Она видит, как рука его забирается под пальто и извлекает бутылку джина.

Хе! говорит Колли. Вот, значит, что он добывал в Петтиго.

Она смотрит, как Клэктон заливает себе рот, и ум ее наполняется виденьями – та хижина и что в ней было. Врата в сам ад и всякое зло, говорит Колли. И Клэктон лицом к лицу с лукавым.

Ловит себя на том, что идет с ним рядом, знает, что ему нужно утешенье. Наблюдает за тем, как он крепко держит бутылку за горло, как вдруг выхлебывает половину. Украдкой косится на него и видит, что он плачет.

Тепло этого весеннего вечера – как будто лето пришло, думает она. Кварц в каждой каменной стенке сверкает, словно золото под солнцем. У них с Колли спор о весе души. Тяжелей ли душа у коровы.

Необязательно, говорит Колли. Человечья душа сложней, полна печали, и гнева, и виноватости, и всякого прочего, отчего люди озлобляются, тогда как душа коровы никакого веса не имеет: если весь день жевать траву, от нее просто наполняешься горячим воздухом… а вместе с тем лошадь – другое…

Клэктон вдруг садится на обочину и валится вперед. Она повертывается и кричит стаду, чтоб остановилось. Уилсон ревет приказы псам.

Она вглядывается в Клэктона и думает, что он умер.

Колли говорит, этот мальчонок-бесенок его заколдовал.

Саундпост бросает единственный взгляд и тотчас говорит, этот человек пьян, как мертвый мул. Милуй! Ну и глупец. Забросьте его на вьючное животное.

Уилсон хватает Клэктонову пустую бутылку из-под джина и закидывает ее высоко в поле, та на миг вбирает в себя солнце. Затем они подымают Клэктона и навешивают его поверх вьюков мула, тот жалуется громким своим кличем.

Колли говорит, у Клэктона этого уж точно лишайка.

Саундпост трясет пальцем, показывая на дорогу, велит вести стадо вплоть до стоянки. Просто иди примерно туда, говорит он. Вскоре она забывает обо всех передрягах того дня. Садящееся солнце разбрасывает лампады золота, и все окружено нимбами в том свете, что кажется зачарованным своим же великолепием. Ей радостно и счастливо, она постепенно ощущает в себе некую новую силу.

Думает, меня одарили этим миром. Вести это стадо в таком вот покое и свободе. Она принимается считать всё семерками на удачу. Семь шагов вперед и обратно. Семерочка пучков рогоза. Шестерка пони, сбившихся поближе друг к дружке возле дома какого-то богача, и как они расступаются и являют ей седьмого. Как стоят отчужденно, взирают на походный строй эдаких низших животных, а затем делают шаг навстречу, словно одобряя, напирают на неразбериху сгнившей ограды, какая вздохнула б, если б могла подать за себя голос.

Тропа ведет вниз, где смыкается с проезжей дорогой. Саундпост машет шляпой, чтобы все шли дальше. Ей бы хотелось продлить этот миг. Им встречается парняга, налегающий своим весом на ручную тележку, останавливается и приветствует их, кричит «здрасьте», стучит по жестянке, что свисает у него с тележки, и нараспев произносит свое имя и занятие: Батлер, ножовщик. Не надо ль чего поточить? Затем глазеет на Клэктона и показывает на него пальцем. Убитый он или как?

Позднее Уилсон вновь берется за двухструнную свою скрипку и отыскивает он вот что: песнь ненастроенного инструмента, скорбящего по тому, кто на нем играл, а то и, может, Уилсон сонастроен с чем-то еще, с отчаянием, призванным из самой глуби всех сердец. Клэктон берется подтягивать некой пьяной мык-песней, что льется негромко, но потом затихает.

Она говорит Колли, ты глянь на меня, зарабатываю на жизнь, веду скотину. Я тут главная. Кто б мог ожидать?

Представляет, как победоносно возвращается в Блэкмаунтин. Сорит деньгами и покупает вдоволь еды, чтобы хватило до нового урожая. Пытается увидеть их лица, малютки по имени Касси, но лица их ускользают, словно дым, в слепоту того, где они пребывают.

Стоянку они разбивают на сухой земле под деревьями возле реки. Когда сгружают Клэктона на свалявшуюся траву, он стонет. Вонь его замечает Саундпост. Милуй! Милуй! Что этот человек с собой сделал? Остальные тянут носы.

Хе! говорит Колли. Да он обосрался.

Уилсон садится на корточки в продувном холоде, лепит толоконные лепешки.

Колли говорит, разгадай загадку: что бело как благо, но черно как грех, вода ему всего милей, но не остается оно в ней?

Из кармана у Клэктона она умыкает мыло. Берет ведро и идет по тропе через заросли туда, где река вроде бы стоячая и сокрытая. Заговор дрока и елки как прикрытие. С проворством прочь из одежды, неторопливо соскальзывает с берега. Зубы скрежещут: вода вонзает клыки ей в лодыжки, грызет ей бедра. Она макается, погружается в воду целиком. Холод, тугой, как тиски, что все мысли сводит к молчанью, а саму ее – к плавучей недвижимости. Моется она медленно, воображает розоцветные пальцы, фарфоровую кожу. Гадает, не душу ли реки она слышит, а следом улавливает выводимый вдалеке призрак-звук, что наверняка выбаливает из той своей скрипки Уилсон. Она возносится бело и дрожаще на берег, принимается себя разглядывать. Стискивает грудь, пока еще не такую большую, как мамина, думает она. Скоро перегон закончится – еще пара ночей, говорит Саундпост. А дальше схожу да куплю себе хорошей ткани клок, чтоб утянуться. Смотрит, как два грачонка перелетают и успокаиваются на дереве, словно поглядеть на представленье, и тут-то слышит это: треск-звук тяжести по хворосту. Рука взлетает, чтоб прикрыть грудь, она падает на корточки и тянется за одеждой. Взгляд спешит туда, откуда звук, ступня пытается попасть в штанину, и вот она видит его – согбенную фигуру, удирающую средь деревьев, очертания Саундпоста. Она закрывает глаза, в уме видит реку, глазеющую черную голову той овцы.

Ожидание того, чему предстоит случиться, но Саундпост не произносит ни слова. Внутри у нее все вытоптано, словно ворвавшимися дикими зверьми: до чего же тупоумно это, вот так себя выдать. Подглядывает за Саундпостом, не глядя на него, пока тот жует свою лепешку. Лицо у него играет в свете костра, однако глаза сумрачно умалчивают. Она думает, он замкнулся и дуется. Решит, что все остальные знают; то, что я девушка, есть некий заговор против него.

Уилсон все лопочет и лопочет насчет того, как помечать скотину.

Она думает о боли в ступнях, о том, как сапоги грызут ей кожу.

Уилсон говорит, ни краски на них, ни тавра. Не возьму этого в толк. Есть способ, как это сделать, не обижая животное. Надо коротко приложить железо к шкуре и подождать чуток, после чего прижечь еще раз. Так боль притупляется. Я такое могу вам устроить, Саундпост, в Ньютаунбатлере. Схожу к кузнецу. Ваши инициалы или что-то повычурней? Может, имя вашей женщины?

Она снимает правый сапог и подносит ногу к огню, принимается нянькаться со своими чистыми пальцами.

Постанывающий Клэктон тащит свою вонь к огню. Говорит, застыл я намертво.

Уилсон говорит, дерьмо засохшее у тебя на штанах, вот что застыло-то.

Затем подается вперед и показывает пальцем. Вы гляньте на Тима с его махонькими девичьими ножками.

Дыхание у нее встает комом, как сухая лепешка во рту. Саундпост быстро встает и отшагивает во тьму. Она огрубляет голос и направляет его на Уилсона. А как там твой махонький мальчуковый хер?

Уилсон вдруг расстегивает портки. Ты про это? Держит свой отросток в руке и принимается им размахивать, и тут вдруг настигает его Саундпост, развертывает к себе, отталкивает от нее.

Милуй! Милуй! Ни скромности, ни пристойности в тебе нет? Тут не твоя личная уборная.

Клэктон заговаривает, и, судя по голосу, он опять в своей тарелке. Как я и сказал, говорит он, сборище недохерков.

Ты не спишь, бо как тут уснуть? Лежишь без сна, глядя на то, как развертывается дальнейшее, все последствия, воображаемые в их неизбежных развязках. Миг, быть может, когда Саундпост выкладывает все Клэктону и Уилсону. Он же должен что-то сказать, верно? Хотя бы чтоб они знали, что он знает. И что ж тогда, когда всем это станет известно? Враки, которые ты городила Уилсону, чтоб он поверил, будто ты ему троюродный брат или как там. Те красные руки сжимаются в кулаки.

Она лежит без сна, слушает, ухо востро. Прислушивается к разнообразию ночных шумов. Дыхание как отсутствие и нахлыв. Оно исходит от стада, изо ртов мужчин, которых ей приходится вычислять. Клэктон уже наверняка спит – это его храп. Уилсон совершенно тих. Долгую минуту посвящает она тому, чтобы беззвучно сесть, еще минуту – чтобы встать, еще одну – чтобы вновь простереть слух. Затем, на мягких ступнях, проходит мимо Уилсона и Клэктона, видит очертания Саундпоста, спящего под своими шкурами. Еще ближе, и она видит, что он лежит навзничь. Кажется, минута на то, чтоб опуститься на колени, время распахивается вширь, подобно тьме. И вот уж над ним она, рука тянется к ножу. В янтарном свете видит, что глаза у него открыты, что он вперяется в нее с ужасом. Глаза смаргивают дважды. Она подносит нож к его горлу, опускает лезвие на кадык, губы свои у его уха укрывает чашечкой ладони.

Слушай сюда. Ни слова остальным, слышишь? Ни единого слова. Я тебе нож воткну в самое твое бестолковое сердце. Моргни один раз, что понял.

Смотрит, как моргает. Кадык подскакивает, словно Саундпост сглотнул свой страх.

Шепчет. Ты что такое?

Склоняется и целует его в губы некая неведомая ипостась.

Меня не страшись, Эмбери. А теперь цыц.

Двое, подобно медленно летящим стрелам, идут по диагонали через поле. Клэктон вновь ведет всех, штаны стираны в реке, и как он, бесштанный, сидел в бодром настроении, глядя, как сушатся они у костра. Вслух сказал, коров в Америке не было до 1611-го, когда их завез туда один ирландец. Кто-нибудь из вас знает, как его звали? Шагает, вывернув карманы, чтоб сохли. Смотрит, как приближаются те двое, но его это вроде бы не тревожит. У Саундпоста походка делается напряженной, он приподнимает мушкетон. То же трусоватое лицо, какое нынче утром выбралось, словно некое ушлое животное, из-под шкур его. Незнакомцы проходят в ворота и ждут на обочине проселка. Оба одного роста, работяги, судя по виду. Еще чуть ближе – и она видит, что это тощие пожилые мужчины, два брата. Как две подыхающие псины, говорит Колли.

Идут вместе со стадом. Один говорит, мы оба два самые умелые со скотиной в этих краях. Работаем с нею шестьдесят лет.

Второй говорит, всех пришлось продать. Нет ли вдруг работы какой? Птица с одним крылом не летает.

Саундпост наставляет на них ружье, Клэктон говорит ему, чтоб придержал коней.

Остаток дня под ледяным солнцем Саундпост не произносит ни слова. Она думает, вот самый умаянный человек, каких я в жизни видела.

Когда они передыхают, чтоб набрать воды, это замечает и Клэктон. Говорит Саундпосту, палец на курок не кладите. Голову снесете кому-нибудь начисто.

Тот не отзывается, Клэктон протягивает руку и опускает дуло книзу. Глаза Саундпоста черны, вперяются в Клэктона.

Она шагает в шуме стада, окольцовывающем ее, и по временам слышит его как музыку. Бубухи копыт вдруг вылепливают единый ритм. Поскрипывает в такт поклажа на муле. Иногда она прихлопывает или напевает предощущение некой бессловесной песни. Иногда ей кажется, что и Уилсон ее слышит, по тому, как принимается выцарапывать что-то из своей двухструнной скрипицы, как выжимает из нее некий странный напев. Колли включается со своими совсем уж дурацкими играми в слова. А затем принимается петь.

Грейс и Эмбери в деревцах.

Ц-Е-Л-У-Ю-Ц-Ц-А.

Сперва коровы. Потом как в сказке…[32]

Иди нахер, а?

Она думает об Эмбери, который идет позади, касается губ, что целовали его. Смутно памятный вкус того, что было у него на губах, – словно бы чай, смешанный с потом, а может, вкус оцепенения.

Кусачее утро выстуживает ее из сна. Она садится среди спящих остальных и тут-то вспоминает. Что́ случилось уходящей ночью. Или не случилось. Оно где-то в водовороте некоего сна и действительности, и никак не определить ей разницы. Вперяет взгляд в землю и задумывается, почему сон и память иногда сговариваются так, что никак их не различить.

Проснуться посреди ночи и услышать присутствие другого с нею рядом. Свое же бум-бумкающее сердце. Подумать о Саундпосте с ножом, чтоб убить ее. Знать наверняка, что это он, по росчерку его дыхания. Четверть луны отбрасывает свет, словно млечная вода на боках у скотины, на твердой земле, на теле Саундпоста, нагого от пояса, штаны у щиколоток. Вид его, полностью подъятый. Стоит над ней с пустыми руками, словно ожидая какого-то приглашения. И как лежит она, один глаз полуоткрыт, рука медленно берется за нож. Лежать, закрыв глаза, притворяясь спящей, а может, и правда спала она, бо когда взглянула опять, он уже делся во тьму, словно приснился ей, и кто ж способен посреди ночи знать, по-настоящему оно или нет?

Но все равно, думает она, даже не смотри на него, но затем все же смотрит, а он сидит себе, жует свою лепешку. Болтает с Уилсоном, а тот все талдычит о том, какой дорогой им следует идти.

Клэктон костяшкает обеими руками шеи обеих колли. Говорит Уилсону, что ты знаешь об этих краях?

Уилсон настаивает на определенном маршруте.

И тут Саундпост разворачивается и вперяется в нее с безулыбой улыбкой, прозревая все то, что более не скрыто.

Тишь-бум стада, она себе набивает трубку, река в лад с их движеньем. Зашли они в глубокий дол, дорога сужается в желтеющий кустарник, а тропа истирается напрочь. По обе стороны хватаются за свет деревья, и она позабыла о своих сбитых ногах, велит Колли перестать ее донимать. Какую-то песню все поет и поет он.

Поссать, как проснуся утром.

Поссать перед сном в стожку.

Обоссу я твой чертов палец.

Обоссу тебе всю…[33]

Уилсон быстро проходит вдоль стада, и есть в его повадках и проворном шаге нечто странное, уклон головы вниз, плечи ссутулены, словно чужая это походка. Она смотрит, как догоняет он Клэктона, подтягивается обок его, словно собрался донести важное сообщение или указать на некую трудность с животными. Колли опять запевает, голос могуч, Уилсон по водицу, Уилсон у колодца… доносится странный приглушенный хлоп, что словно бы разламывается в воздухе и тоненько отлетает к деревьям. Она встает на цыпочки, видит, как рябь стада замедляется до полной остановки, видит, как повертывается Уилсон, – Клэктон, говорит Колли, Клэктон куда девался? – бо там, где было двое, теперь только один, и она видит восходящий хохолок дыма. Уилсон пускается обратно вдоль стада, пригнув голову, – где же Клэктон? – и она теперь видит Уилсона отчетливее, видит, что в левой руке у него одеяло, плотно сложенное, и дым вьется из него, видит, как он бросает одеяло, видит, как швыряет на землю пистолет и извлекает еще один из кармана, взводит его на ходу, и добирается до нее тьма понимания, какая подсвечивает мир, вывернутый наизнанку, та самая тьма понимания, какая разгоняет ее до бега, на бегу выкликает она имя Клэктона, видит сперва сквозь ноги-веретена скотины торчащие в небо сапоги, отпихивает корову с дороги, чтоб до него добраться, – мужчина плашмя на земле, и как вовек не забудет она глаза, глаза не мужчины, но беспомощного ребенка, вперенные непонимающе в то, что невозможно постичь, руки окрашены кровью, руки, дрожащие и пытающиеся затолкать внутрь то, что выпросталось из его тела. Она обращается в чистое движение в том же безмыслии, какое гнет траву и макушки дерев, склоняется помочь, и тут Колли предупреждает ее криком: Саундпост! Он подбирается к Саундпосту! – и она осознает, что держит внутренности Клэктона в руках, ее руки окрашены кровью, пытаются вложить внутренности обратно в человека, потому что его руки перестали двигаться, а глаза укатились в белизну.

И тогда вот что: она орет, легочный вопль, никакому мальчишке не посильный. Она шлет его Саундпосту наконечником стрелы. Видит сквозь толкотню рыхлеющего стада быстрый шаг Уилсона к Саундпосту. Наблюдает, как Саундпост вскидывает мушкетон. Уилсон поднимает пистолет. Толстопузый выстрел слышен поверх второго, и скотина, словно ее ударили, принимается разбегаться во все стороны. Корова толкает ее, она падает наземь и вот тут-то видит их, тени среди деревьев, что превращаются в выступающих вперед мужчин. А затем вскакивает и бежит, не ведая куда, видит Уилсона, сбитого коровой, видит, что Саундпост жив и бежит к деревьям, руки у молодого человека болтаются, словно у недопривязанной марионетки, оружие брошено, Клэктон лежит в недвижимости. Колли орет, убирайся к деревьям! Она видит еще троих в дальнем конце дола, и по тому, как они держатся, ясно, что они вооружены. Она поворачивает и бежит сквозь путаницу стада, и запечатлеваются у нее в уме повадки одного из них, определенная походка и очертания шляпы у него на голове.

Лицо того Ослолицего – Бойда.

Она лежит в собственной дрожи. Все время отброшено. Это Колли предложил ей – забраться под гниющий ствол ели. В вопящей ее голове он был гласом рассудка. Такого Колли она прежде не слыхивала. Колли, который звучал более взрослым. Вон как наставил он ее выкопать окровавленными руками ямку и в нее лечь. Предложил укрыться лиственной прелью. Одни лишь глаза видны – как у напуганного зверя. Считать вдохи и выдохи. Считать мехи-вздохи безмолвия. Считать, что движется по воздуху. Щелк-щелк-щелк какой-то птицы. Возня и топоток какой-то зверушки, говорит Колли. Только оно и есть. Просто зверушка. Вот это щелк-щелк-щелканье…

Это не они, говорит он. Прислушайся к крикам их – это они сгоняют коров. Вот зачем они пришли.

Она пытается прислушаться и слышит, что так и есть, задумывается, понимает ли скотина, что́ случилось. Не трубят ли они сейчас подлинную печаль. Слышит, как лает пес Уилсона, как щелк-щелк-щелкает какая-то птица, думает о том, что собаки сейчас прибегут и найдут ее… думает о Клэктоне. Закрывает глаза и видит его лицо, оно наблюдает за ней, волосы умащены кровью.

Говорит, это Бойд и был пука всю дорогу, я так и знала. Сглазил он Уилсона. Наложил чары на него…

Колли говорит, лежи тихо – тот мальчишка чистое зло, он ввязан был с самого начала.

Шаги в зарослях неподалеку. Раскатистый кашель, разговор мужчин. Рука, что ложится ей на рот, – рука Колли. Голоса призрачно вьются между деревьями, а затем ничего. Она представляет себе, как Саундпост уносит ноги. Бежит прочь из дола в то, что там дальше. Она осознаёт, что ожидает звука выстрела. Звук того, как Саундпоста…

Вдруг слышит, как разговаривает Уилсон, а затем еще кто-то. Слов разобрать не может. Закрывает глаза, думает о мокрицах, что бегают по ней всей. Насекомые устраиваются между одеждой и кожей. Как незримость их громоздится у нее в уме, словно тень чего-то маленького, поднесенного к свече. Голоса постепенно удаляются и гаснут.

Она просыпается, дрожащая и потрясенная сновиденьем. Была ночь, а теперь свет дня, и Колли шепчет. Они давно убрались, говорит.

Почти всю ночь она прорыдала во сне.

Вставай, говорит Колли. Вставай, они точно ушли, ей-ей.

А ну как оставили кого меня караулить?

Они б гонялись за Саундпостом, а не за тобой – чего им со скотиной тут болтаться?

Она выкарабкивается, словно некое одеревенелое существо, рожденное лесом, походка хромая. Вся в древесной дряни, вытряхивает то, что копошится у нее в волосах. Сокрушенная вся насквозь. Медленно идет через рощу, пока не оказывается у самой кромки, что смотрит на дол. Ничего, кроме ветра в желтой осоке. Идет к середине дола и с каждым шагом представляет, как ее отстреливают. Видит следы копыт, кровь Клэктона буреет на траве, но тела нет.

Говорит, как думаешь, они убили Саундпоста?

Колли ей, то донегольцы, не сомневаюсь, – может, следили за нами и замышляли все это с самого начала, Уилсон в доле: они заберут эту скотину обратно или быстро продадут, чтоб выручить деньги, добрались бы до нас раньше, сдается мне, кабы Клэктон не завел в болото.

Она стоит, разжимая и сжимая ладони.

Колли говорит, сборище недохерков.

Долгий день просто на ходу. Набухает в ней узел великого гнева. Находит где сесть, место, скрытое в мешанине древесной тени, что перекручена вовне над землею очерками молний, теми же, что и внутренние ее чувства, какие теменью своей пронзают ее. Внезапный вспых и прожиг памяти. Лицо несчастного мертвого Клэктона, опорожненное от него самого. Побег Саундпоста. Ноги и руки его некой звездой, бежит, бежит, а затем она представляет, как он спотыкается о древесный корень, повертывается кругом к фырку ружья. Или просто устает от погони, сдается, повертывается кругом просить пощады. Милуй! Милуй! Заберите мои деньги.

Колли говорит, у него была крепкая возможность.

Она б выварила их кости. Сожрала б их трупы. Выковыряла б им глаза ножом без всякой спешки. Заколдовала бы да сглазила всех, кабы владела волшебною силой. Как стать бесом воздуха, Колли? То есть если они вообще бывают. Я б истязала их всю их жизнь, прежде чем медленно поубивать, и перед самым концом остановилась бы в самый раз так, чтоб еще чуток помучить.

Затем говорит, голова у меня раскалывается. Расскажи байку, Колли.

Он ей, помнишь ту, которая легенда о Бране?[34] Как мама ее рассказывала, что он плыл по морю сотни лет, во всякую бурю, объедался лососем до отвала, а также тюленями, бо нравилось ему и его людям лупить их по гадским их бошкам, – то-то было приключенье, и казалось, что всего один год им до цели, но вот однажды достигли они земли, и кто-то из них подгреб веслом, и как только Бран ногу на сушу поставил, так и обернулся прахом.

Чего вечно такое мрачное, Колли? Ты мне счастливую байку рассказать не можешь?

Где ж в ней тогда правда-то, разве жизнь – не одно лишь поруганье да скорбь? – иногда лучше смело встречать невзгоды и хорошенько смеяться над ними, что толку делать вид, будто их не существует… помнишь, что случилось с Оссианом[35], как был у него тот великий белый конь и как разъезжал на нем Оссиан, думая, что приключенье его всего-то трехлетнее, а на деле то были три сотни лет – хе! – тупой козлина, выяснил это, ей-ей, когда взялся куражиться, свесился с коня своего, пытался валун здоровенный откатить, да и упал с коня-то, поворотился и стал стариком… но знать я хочу вот что: если он с коня того не слезал, как он спал вообще, сидя торчком или устраивался лежа, держа коня за загривок, а еще как он дела свои делал… каково оно по-маленькому, стоя верхом на коне, представить еще можно, а вот если по-большому, коню от этого неудобство, конь почти наверняка возразил бы, скинул бы тебя попросту и враз… да самая мысль об этом, как так никто и никогда такого в байку не вправит, – сдается мне, коли собрался выдумывать легенду, так пусть хотя б убедительная будет…

Хватит, Колли! Хватит уже. Голова у меня раскалывается.

Садится на долгий миг, наблюдает, как ветер теребит низкие ветки. А затем говорит, я, вообще-то, понимаю, к чему ты. Это ж я. Оссиан или Бран. Если вернусь домой в Блэкмаунтин, выяснится, что минули сотни лет. Войду в дом и обернусь старухой и рухну замертво. Никто там обо мне и не слыхивал.

III. Диво дней

Пальцы ее роются в плесневелой соломе в поисках твердь-овала яйца. Слух обращен к двери. Колли болбочет без умолку. Ты когда-нибудь задумывалась о диве дней? спрашивает.

Цыц, Колли. Кажется, он нас слышит.

Время – хе! – как оно обустроено механически таким безупречным манером, как часов насчитывается двадцать четыре и ни мигом больше, как, стало быть, не двадцать пять часов в дне, скажем, – если только не заморочена у тебя голова, не диво ли, Грейс, что, сколько бы дней ни минуло, часы никогда сверх того даже не растягиваются?

Да заткнись же ты хоть на минутку.

Слышит, как топчется у двери собака. Яйцо она нашла, прикладывает большой палец к дырке-соске.

Вообрази, говорит Колли, можно прожить всю жизнь и ни в каком дне не будет недостачи в часах, это ж голова отвалится, до чего безупречно великие умы продумали все это вплоть до минуты и секунды, с високосным годом и всем прочим, с движеньями небесными, с ходом вокруг солнца, что часы остаются в точности какие есть, даже когда пробуждаешься, всегда какой надо час, вот что я обнаружил, когда в тот раз одолжил у Нили часы, и все равно, если спросишь меня…

Тише ты! Я слышу того пса.

…сон дело хитрое, потому что все сны, они вне времени, верно же, ученые-то, может, время разгадали, да вот только пока не разгадали, какого сорта время творится во снах, да и в воспоминаньях, вообще не слыхать, чтоб народ о таком рассуждал, правда же, – сдается мне, вовсе не один есть сорт времени, думаю, много их, спорить могу…

Колли!

То, что стоит в дверях, – пес достаточно крупный, чтоб схарчить ей голову. Внутренняя темень сарая ее таит, однако выдаст ее запах, она это знает. Пес заходит, она медленно отступает назад, пока не касается стены, ждет жадного гава. Но пес лишь осуждает ее. Вид у него грустнейший, словно способен пес произнести, я вижу тебя во тьме, я знаю, что́ ты затеяла, воровать яйца, но вижу я и то, что складывается у тебя сейчас все не очень-то, да и вообще пахнешь ты как хороший человек.

Она смотрит на пса исподлобья одним глазом и высасывает остатки яйца. Как так, думает она, какой-то пес напоминает тебе человека. Она шагает к нему и ерошит мясистую голову.

Колли говорит, этот пес просто любопытничал, – как думаешь, Грейс, если б солнце двигалось на своем месте назад или вперед, так что менялось бы время, что дни становились бы длиннее или короче, – если б что-то вдруг случилось с солнцем и оно отошло бы дальше, я б рос меньше, я б застрял на этом росте на дольше?

Она забрела глубоко вглубь мира, провела безымянные дни на безымянных дорогах, что поворачивают и петляют, а не кончаются. В небе столько тяжести, думает она, тучи золы, словно небеса выгорели. На западе видит далекие озера, что похожи на толоконные лепешки, если взглянуть определенным манером, виднеется средь них какая-то великая река.

Колли говорит, это, стало быть, река Шеннон.

Она говорит, а тебе-то откуда знать?

Он ей, потому что так оно и есть.

Во сне она видит былую себя. Думает, я выскальзываю из своей жизни, вскальзываю в жизнь кого-то другого. И все же ты должна идти дальше, потому что будет впереди что-то лучшее, а дома не ждет ничего, кроме лиха. Снятся ей Боггз и мама, и тот Ослолицый Бойд в сердитой перепалке. Снится ей Клэктон. Она видит его на дорогие, его краткие промельки, возникновения в лицах других. Спину Клэктона увидала она в очерке незнакомца, сжимавшего и разжимавшего кулаки. Видела оползший рот Клэктона на сморщенном младенческом лице старика. Ночью он преследует ее с бессвязными разговорами, сажает к себе на колени, проводит кровавыми руками ей по волосам.

Колли прикидывает, что мерзавцы те скотокрады вернулись давным-давно в Донегол. Она видит, как идут они дорогами на север и с рук у них капает кровь. Но все равно, говорит она. Идти нам надо на юг. Двигаться дальше, просто на всякий случай.

В каждой канаве она видит тени, что могут выскочить, чтоб убить, во сне пыряет тень-людей своим ножом.

Колли говорит, держи глаза нараспашку, чтоб насобирать чего-нибудь. Но арендованные поля выбраны дочиста, а все до единой канавы ощипаны от крапивы. Даже звездчатка, которую мама применяла, чтоб смягчать потницу на задках у малышни, продается пригоршнями. Женщины зазывают прохожих, размахивая пучками этой травы, зажатыми в кулаке. На суп вам, говорят они. Она считает месяцы, прошедшие после убитого урожая. Понимает, что прозиманье к весне лишь углубилось. Столько полей теперь вдоль этих дорог лежит не тронутых бороной. Возвращаются к древней одичалости, думает она, словно природа выпалывала трудяг со своих полей. Те люди ходят нынче по дорогам вслед за нечистым. В сутулой их походке проглядывает, как движутся они постепенно к распаду. Эк смотрятся, словно теряют и нутро свое, и наружу. Или те, кто слаб для работы, просто сидят и смотрят на дорогу. Как вечно спрашивают сперва про работу и лишь потом говорят о том, чего действительно хотят. Не будете ль так добры, не поделитесь ли чем? Не уступите ли монетку? Она постепенно черствеет к тому, что таится в глазах у таких мужчин. Мужчин, что стоят намертво вперенные, как ослы. Лица сожраны внутрь. Как смотрят они на тебя с того мига, как видать тебя над дорогой, и до мига, когда исчезаешь в другой стороне от них. Одичалых видать издалека. Подъем ноги. Сутулость плеч. Посадка головы.

Кто таков, а кто нет.

В этом году, похоже, всякий глупец выделывает кресты Бригиты, хотя день святой давно прошел. Торгуют ими на дорогах, кто-то держит одинокий крест над головой, у других корзины на бедрах. Машут ими прохожим, машут кучерам колясок и дилижансов, словно ожидают, что те остановятся, у каждого машущего движение руки неповторимо, однако читает она любой взмах как всякий другой – видит в них жест нужды или человека, перевалившего за край нужды так далеко, что томленье сводится к забвению всего остального. Одна молодая женщина с жуть-каким-лицом в выцветшей синей шали шагает с ней рядом, машет у нее перед носом затхлым духом креста. Малютка у ней на руке со свернутыми кулачками, полгодика ей, похоже. Щечка ребенка, прижатая к матери, слюнегубая, лицо вовне горячо от досады. И вместе с тем дитя кажется до странного умиротворенным, скорее притонувшим, нежели спящим. Дыханье у женщины тухло, голос усталый. Говорит, это даст тебе защиту. Даст благословенье дому твоему. Даст подмогу твоей родне. Сколько за него предложишь?

Эк женщина эта смотрит на нее, и на миг она видит в этом взгляде маму. Хочет заговорить как девочка, прямо и просто, но все же гаркает, чтоб женщина оставила ее в покое. Смотрит в корзину, пока женщина уходит, видит, что все кресты сделаны не из ситника, а из соломы, какую надо бы употреблять на прокорм скотине, и чего ж не продаст она солому тому, кому та может быть нужна?

Колли говорит, какую защиту те кресты могут дать, коли на нее саму не действуют, ты глянь на нее, она их левой рукой небось делала.

Жар стыда за то, как говорила с той женщиной, словно жар щеки того ребенка.

Несколько ночей она спит в разрушенной церкви. В камне над дверью резные призраки пятерки перепуганных ликов. Ей снятся лики голодающие. Изо ртов их доносятся звуки ветра. Просыпаясь, видит луну, свечную на каменной кладке. По временам лежит и думает о том, чего навидалась, дорога теперь до того полнится лихом, что едва смотреть можно. Думает, что происходит с этой страной? Видала она целую семью, грудою вместе со всеми пожитками на проезжавшей мимо телеге, укорененную в безмолвии, словно усыхающее старое дерево. Или мужчина под неверным солнцем, волочет на мешке двух малявок, дети подпирают друг дружку, словно во сне. Эк Колли понесло насчет того, что у мужика бесов подбородок, что он из подручных сатаны, тащит малявок, чтоб выпить их кровь и съесть их целиком, вплоть до ногтей на ногах. Как пришлось ей рявкнуть на Колли, что детей тащат хоронить.

В тот же день повстречалась ей тетка, добывавшая воду из придорожного колодца, та предупредила ее, чтоб была осторожна. Вот что сказала она: давно живу я на дороге, убежище находила себе повдоль нее, стелили мне соломы на ночь. Брала куриную долю того, что было предложено. Но нет того больше. Двери все заперты. Обычаи вымирают, потому что люди страшатся.

Как шла она с той теткой сколько-то, поймала ее руку, полезшую к ней в сумку, выхватила против той тетки нож. Тетка и взгляд ее дерзкий, а следом смех, высокий и странный. Что она сказала: я ж разве не просто руку погреть хотела?

Иногда она просыпается и слышит шепотки-голоса, и нет у ней уверенности, приснились ли они ей или нет. Устала просыпаться с ножом в руке, принимается воображать себя друидом, владеющим волшебной силой, налагающим защитные чары. Колли составляет список заклятий, какие доводилось ему слышать.

Нужно сейчас вот что, говорит он: бечева какая-нибудь, свечка и безделушка – сможем наколдовать себе удачу, да вот я не помню у того заговора слов, а только что нам для него надо.

Бечева и свечка у нас есть, говорит она, но где в такой час взять безделушку?

А вот же спичечный коробок с твоими волосами в нем, он при тебе еще? Разве ж ты не носила его при себе?

Вот что мне б не помешало: оберег на красоту.

Она слышит, как Колли шепчет некое странное заклинанье.

Она говорит, ты все это выдумываешь.

А вот и нет, я чувствую, как у меня от него руки трясутся, оно набирает силу.

Болтовня Колли нескончаема, как день-деньской. Она смотрит, как наглухо схлопывается небо. Здоровенный пес рычит где-то вдали, однако дождя еще некоторое время не будет. Значит, в городок, долгая улица хлопотливо выплескивается в ромб[36]. Колли говорит, видишь вон тех ребят, дай-ка я один с ними потолкую.

Она вступает в стаю мужчин и протягивает им раскрытую ладонь. Говорит, сменяю эту лепешку из свежего воздуха на щепоть табаку, вы не поверите, до чего хороша та лепешка – свежа, как утренняя роса, ну же, отведайте.

Суровые взгляды и молчание такое долгое, что она прикидывает, не случится ль какого лиха в конце его. И тут один смеется, а второй вскрикивает, кусну-ка я от твоей лепешки. Тянется к ней и жует прилежно, поглядывает на остальных и трет себе пузо. Ребятки-ребятушки, прохлопали вы. Давно не ел я лакомства вкусней. Тот же человек оживляет ей трубку. Дает ей добрую щепоть табаку. Говорит, куда да как идут дела, мужичонок? Добро пожаловать в Клонис, графство Монаган.

Она отыскивает деревянный ящик, подтаскивает ко входу в церковь и принимается верещать на всю полупустую улицу. Имеется замечательное новое средство от голода! Называется оно, дамы и господа, лепешка из свежего воздуха! Большое утешенье. Не желаете ли отведать? Вы, сэр! Ну же, смелее, влажна она и вкусна! По карману и не липнет к зубам! Наблюдает, как город исторгает сколько-то своих призраков, они собираются вокруг, лица нахмурены порицаньем или же вперены невыразительно. Колли говорит, обратись вон к тому человеку с черными губами и зубами. Эй, сэр! Попробуйте. И дайте-ка мне пенни-другой за нее, она до того чистая, что рот вам, как бакун тот, не опоганит. Человек таращится недобро, но другой рядом с ним хихикает, а затем и остальные принимаются хохотать. Один хлопает в ладоши. Верно, говорит. Верно. Она говорит, побьюсь об заклад, никто из вас никогда не задумывался насчет разницы между временем в настоящем мире и временем у вас во снах, так я вам скажу…

Лица хмурятся, а затем толпа откалывается, и остается лишь одна тетка, лицо наполовину скрыто капюшоном плаща, полуночного цветом своим. Тетка оглядывает ее с головы до пят, шагает ближе, долгопало пробует, стискивая, силу плеч Грейс, всматривается ей в волосы.

Говорит, гнид нет у тебя, а? Не надо мне в хозяйстве мальчишки, коль он собаку мою гнидами заразит. Дай послушаю, как ты кашляешь.

Следом тетка говорит, и не подумай, будто я не знаю, что ты в этом городе чужак. Недосуг мне разводить тары-бары. Вот, неси это да шагай за мной.

Она думает, какие угодно могут быть причины, с чего тетке брать на работу мальчишку, не зная его. Да и какая разница, как оно сложится, важно то, что у тетки этой на мослах мясо есть, и против света стоит она округло, а не остро, как большинство прочих, и найдутся какие-никакие объедки, чтоб ими питаться.

Шепчет, Колли, заклятье-то твое действует как по маслу.

Он ей, если все пойдет каком[37], всегда можно ее обокрасть.

Тетка зовется миссис Грегор. Идет, уперев пепельно-серую руку в бок. Сутула и дышит шумно, и вздохами выдает обидки свои, не обращаясь ни к кому в особенности, может, и не к себе даже. Колли считает, что она богатая сквалыга, что у нее какая-нибудь болезнь, что плащ у нее такой длинный, что, может, ноги у нее не касаются земли, что она, может, пука.

Шагают они так не меньше часа, солнце, пройдя вышину свою, вперяется вниз на тарелку горячей пищи, меж тем как юные холмы в дальнем далеке похожи на пекущийся хлеб. Проходят мимо мельницы, колесо ее на цепкой воде упокоено, и она вдруг чувствует внезапную жажду.

Колли ей, ты видала здоровенного черного паука у нее на щеке?

Похоже на родимое пятно.

Это здоровенный черный паук, говорю тебе, нашептывает ей указания, как нас съесть.

Они начинают восхождение по пригорку тропою, что рассекает праздное пастбище, и она видит между деревьями белесость крестьянского домика. Колли говорит, и это всё? Я надеялся на что получше. Она слышит свой вздох и слышит, как тетка тоже вздыхает, и, быть может, таков порядок вещей, думает она, что все в жизни разочарование, и даже в такие преклонные годы, как у этой тетки, никак к такому не привыкнуть, и необходимо беречься и не разводить слишком много мечтаний.

Тетка толкает упрямую калитку, дом сер и лишен всякого выраженья, крыша просела, тележное колесо прислонено к стене, словно пьянчуга-развалина, растерявший половину членов. Старый пес стучит хвостом и восстает с зевотной неспешностью. Грейс с омерзением отводит взгляд: созданье это бугрится наростами. Тетка повертывается и сбрасывает капюшон, и лицо ее обвисает бескровно, словно воск, она, возможно, моложе, чем Грейс себе представляла, а эта штука у нее на щеке, говорит Колли, спорим, у нее в потрохах битком пауков, и они вылезают ночью.

Тетка жестом велит ей ждать во дворе, и она стоит, не очень понимая, что с собою делать, принимается играться руками, наблюдает, как тетка вставляет ключ в дверь.

Колли шепчет, я передумал, не нравится мне это место, давай-ка ходу отсюда, пока не…

Но нюх ее устремляется к дому, устремляется под дверь, устремляется к запаху пищи.

В сочащемся полусвете она торопит воду из колонки, рубит дрова на щепу. Теперь вот стоит, высасывает занозу. Тетка вроде как постоянно следит из окна. Колли говорит, если на нее не глянешь, не узнаешь, следит она или нет. Никак не удержаться, оборачивается и глядит.

Повсюду оно на этой ферме, отсутствие мужчины. Инструмент собирает пыль, пара стоптанных сапог ниже пустых рукавов мужского пальто, висящего у двери со щеколдой. Несколько деревьев на холме срублены и брошены, кругляками напиленные, во дворе, и она прикидывает, тот ли мужчина проделал эту работу и где он теперь. Прикусывает зубами занозу и вытягивает ее, чует тетку у себя за спиной, разворачивается к этому бескровному лицу.

Миссис Грегор – Паучица! так называет ее Колли – вручает ей крапивное мыло и показывает на колонку в другом углу двора. Разденься да вымойся, говорит.

Она чувствует на себе пристальный взгляд, неловко стоя у колонки, одежду не снимает, резкими рывками качает холод. Затаивает дыхание и макается, вскидывает голову и видит, как у нее за спиной вдруг возникает Паучица. Цапает запястье Грейс и берется за мыло. Грейс стоит, смаргивая воду, слышит, как Паучица сбивает мыло в пену. Говорит, хуже гнид ничего нету. Качай колонку давай. Тетка хватает ее за кошкину шкирку, налагает обе руки ей на голову. Грейс ахает, затем расслабляется, бо есть в том прикосновении неожиданность, руки гибко-мягки и плавят череп, словно масло. От утехи этой глаза у нее текут и что-то внутри распускается. Она чувствует это первое чувство, что одного с нею возраста. За некой тьмой она вновь дитя, купаемое матерью.

Ей скармливают кварту молока и затируху с очистками, и одного запаха достаточно, чтоб сделался рай, не говоря уже о вкусе. Она наблюдает, как Паучица кипятит в котелке ястребинку, после чего сцеживает отвар и оставляет остужаться. Это тебе от кашля, говорит. Она думает, эта Паучица вроде как травница, что ли, бо на полке тут банки с сушеными травами и листвой. Думает о чарах на удачу, какие навел Колли в той церкви из битого камня, думает, может, и впрямь что-то в них есть. Бо пища эта куда лучше объедков. Пища эта кошкина утешка. Пища эта…

Из-за двери доносится мужской кашель. От неожиданности она оборачивается, кашель не из спальни, куда на ее глазах заходила Паучица, а из второй комнаты. Она высматривает ответ у Паучицы в лице – брат, муж, сын, и зачем он все это время прятался?

Паучица хватает Грейс за руку и тянет на себя, словно чтоб вытрясти подобные мысли у ней из головы. Нет больше тех гнид? спрашивает она. Достает гребень и принимается проверять. Чего ты не разделся и не вымылся как следует? Такому мальчишке, как ты, стесняться нечего. Мальчишка ты скверный, а вот работник добрый. Скверна и добро, они всегда перемешаны.

Стало быть, мужчина все-таки имеется, думает она. Никак не удержаться, бросает взгляд на ту дверь. Воображает там кого-то тощего и хворого.

Колли шепчет, говорил я тебе, нехорошее она замышляет – держит тут взаперти какого-нибудь старика, пускает пауков своих кормиться им по ночам.

Она наблюдает, как Паучица зажигает жестяную лампу, и следует за теткой во двор, как это делают собаки, по пятам, ожидая некоего приказа поднять, или сдвинуть, или оттащить, что б ни велели, Паучица направляется к сараю, но вдруг останавливается, и рука у нее вскидывается, словно сбитая с ходу часовая стрелка. Шепчет что-то, по звуку похожее на испуг, и повертывается и хватает Грейс за запястье, принимается показывать на что-то ниже по темнеющему склону. Грейс щурится сквозь сумерки, едва-едва управляется различить человека, идущего по дальнему краю поля, словно он шел под горку из этого дома, и вот уж он тень, а затем канава, и в дальнем далеке она различает скопленье глинобитных хижин, три или четыре рядышком.

Паучица принимается трясти Грейс за руку, словно это Грейс поймали на некоем вторжении. Шепчет, первый раз меня чуть не убили вон те внизу.

Повертывается и смотрит на Грейс, и лицо ее собрало в себя нарастающий сумрак. Ты знаешь, каково просыпаться посреди ночи и думать, что скоро сгинешь? Вот так чтоб мучили тебя? Жить в страхе на своем же холме?

Эк тетка говорит теперь с ней, и Грейс не знает, куда девать глаза, бо куда тут посмотришь, думает она, смотреть на здоровенные теткины ступни не стоит, не стоит и на голову ее смотреть, потому что Колли нашептывает ей, что в голове той битком пауков, и хочется смеяться, хотя от одной этой мысли делается неловко, и в любом разе как тут смеяться, если кругом убивцы?

Люди эти, слышит она слова Паучицы. Ходят по моему полю, чтоб надо мною покуражиться, стреляют беззаконно моих диких кроликов, Майкели́н этот и полубрат его. Застала его тут давеча у меня во дворе. Прямо тут, где ты сейчас стоишь. Сказал, ищет собаку свою, но собака у него вот такая большая. Палку с собой носит терновую. Лупят мне в окна, когда я сплю. Стучат в дверь. Таскают у меня припасы. Воруют овощи и травы. Двух кур у меня недостает. Они такие в этом ловкие. Она оборачивается и показывает на дальнюю хижину внизу пригорка. Тех остальных нету, Коннов-то, убрались куда уж им там убираться. У них манеры получше были, держались наособицу, но веры у них не было никакой, а потому подмога Божья с порога их ушла.

Она вручает Грейс жестяную лампу и показывает на сарай.

Возьми с при́ходу налево на полке мешок, набей соломой. Спать можешь в доме, при псине. Он кошка, а ты мышка, вот что он себе подумает. Ты мышка, что пьет кошкино молоко.

Она стоит в дверях сарая, увязшая в студне мыслей, смотрит в исчезающий свет небес. Думает, до чего просто было б убежать от действительности этой тетки с ее странными разговорами, и от дядьки, запертого во второй комнате, и от родимого пятна у тетки на лице, что за последние несколько минут словно бы разрослось, мелкие волоски извиваются в лапки, лапки принимаются… она машет светом в сарай, словно ожидая увидеть там лицо какого-то чужака, ставит лампу на табурет и растирает себе запястье, такое чувство, будто рука теткина ее осквернила.

Колли на нее зол. Убирайся отсюда сейчас же, тупая ты сучка, эта тетка сплошное лихо.

Она садится на табурет и тайком прикуривает трубочку. Говорит, вот, дерни да умолкни. Посасывает трубку и говорит, когда мы последний раз так кормились? Какая цена за это может быть? Чуток чепухи, вот и все. Тетка эта просто одинока, уродливая старая святая добра к нам.

Колли говорит, я тебе скажу, кто она такая, – она святая Власица Пауковская, вот почему она такая сильная и сытая – хе! – по ночам все пауки выбираются наружу и бегают по всей округе, сосут кровь животных, сосут кровь того дядьки за дверью, а потому ты держи ухо востро, пока мы спим, помяни мое слово, проснемся да и увидим, что остались от нас две сушеные кожицы, из которых высосали всю кровь.

Она подходит к двери сарая и смотрит вниз с холма. Во мраке далекие хижины выталкивают в почти-ночь темный дым, и она бросает быстрый взгляд за угол. Паучица врисована во тьму, следит за ней из окна.

В животе у ней все подбирается: Паучица задвигает щеколду на двери своей спальни, мужской кашель из-за соседней двери. Она пытается вообразить себе, кто он, хворый сын или муж, или кто вроде тебя, говорит Колли, кого забрали из города и теперь держат в неволе. Она устраивается на своей постели у тусклого огня, прислушивается ко псу, тот глазеет на нее во тьме. Как странно возятся мысли, разом, мысли о сне рядом с волглым духом этого клятого пса, мысли о неведомых людях, шныряющих вокруг, стучащих в окна и грозящих убийством, и она воображает, как они сейчас следят за ней в окно, думает о том, что сказала тетка и как она это сказала, что, может, слышимое в этом – просто одиночество.

Лежит она, слушая шумы ночи. Это дом проседает, а не люди отираются возле дома, не бродяги воруют курицу, готовые с восторгом стучаться в окно. Она видит себя проснувшейся в пустой ночной час, видит, как крадется по комнате, набивает себе сумку, пробирается к двери. На всякий случай держится за нож.

Она просыпается – слепота и звук мягко ступающей ноги – не узнаёт комнату – Блэкмаунтин-Ратмаллан-лачуга-були – нож в руке осязаем. Еще одна ступня мягка на камнях очага, и ей слышна волна долгого выдоха. Не крысы и не полумертвый пес вынюхивает подле нее, и не душегубы, а сама Паучица. Дыхание ее наделяет присутствием ее фигуру посреди комнаты, простоявшую уже так долго, и Грейс ощущает наблюдающий взгляд. Затем тетка двигается, раздается тихий бряк, сопит она громко, тетка заходит к себе в комнату, оставляет дверь со щеколдой открытой, а почему не зажигает она свечу?

Колли шепчет, святая Власица Пауковская, мильоны и мильоны пауков копошатся у ней внутри.

Она лежит, вперяясь во тьму, и видит себя, как роется она слепо в поисках еды, а затем уходит за дверь, однако стены дома тоже соглядатаи, усиливают любой звук. И тут до нее доходит, что, наверное, именно это тетка и делала, забирала оставленную тут еду к себе в комнату.

Будем надеяться, думает она, что тетке надо только этого и ничего другого, не мальчишки у себя в постели, бо ходят о таком байки. Эк она руку то и дело на меня кладет.

Дни проходят за рубкой и перетаскиванием дров, топорище прожигает дыры у нее в пальцах. Колли следит за припасами зимних овощей и за капустой, все еще не собранной у тетки на огороде. Приметливый взгляд Паучицы пробирается к ней в мысли, и Грейс начинает думать, что тетка ее мысли знает, бо сама Грейс тоже знает теткины мысли, брешь в этом взгляде могла б заполнить одиночеством целый колодец, этот судящий вид, что вопиет, ты уже попахиваешь, как лудильщик[38], чего не разденешься да не помоешься?

Она вгоняет клык топора в чурбак слишком глубоко и не может его стряхнуть, борется с ним, чертыхается и пинает его, и тут мужской голос произносит, вряд ли вот так удастся его выпростать. Она вскидывает взгляд и видит лицо душегубца, курокрада – тот шагает к ней с веселым видом через поле. Встает у ворот, и тело ее обращается в дерево, и она смотрит на топор, как оружие бесполезный, ищет у себя за спиной пристальные глаза Паучицы.

Человек приветствует ее прикосновением к шляпе, и она видит, что одежда на нем вся штопаная, и потому вделан он не в один костюм, а в сотни, и оттенков там столько, сколько костюмов, и улыбка в глазах его, постигает она, – не опасность.

Он говорит, ты откуда взялся? Хочешь, высвобожу тебе топор?

Она думает, пускать ли этого человека во двор, думает, что́ произойдет, если Паучица увидит такое, машет ему, чтоб шел прочь.

Мужчина пожимает плечами и пускается вниз по полям, кричит через плечо, ставь ноги шире плеч.

Паучица ждет с крапивным мылом, сердито ставит таз на стол. Говорит, раздевайся да мойся. Грейс отправляется на колонку и принимается мыть лицо и руки, поднимает взгляд, видит, как Паучица в плаще скользит по двору. Подходит к Грейс. Раздевайся, я сказала. Грейс продолжает умываться, но никакой одежды не снимает. Тетка берется за мыло, пенит его и грубо сует руки Грейс в волосы. В голосе режущий край. Говорит, поберегись, мальчик. Что бы ты ни затевал там, я сплю с ружьем в постели.

Еда сегодня гнусные помои какие-то, думает она. В такое и свин рыло не сунет. Она пожирает все, облизывает зубы и прикидывает, не стоит ли убраться как только, так сразу, еще одну последнюю ночь сна в тепле, и ходу отсюда.

Угрызения эти, что накатывают на нее, словно тетка пробралась к ней в мысли. Паучица дуется, сидит молча в своем кресле, дергает себя за глянцевитые пальцы, вроде как четки перебирает. Эк глаза ее словно сделались меньше, а эта штука у ней на лице разрослась. Без единого слова Паучица уходит к себе в спальню еще дотемна, задвигает щеколду, а миг спустя вновь открывает дверь, пыхтит в комнату за кувшином с водой, возвращается к себе.

Колли шепчет, глупая сучка забыла запереть дверь.

Как Грейс хочет сказать ей, я не виновата, я просто поговорила с человеком, а не с душегубцем каким.

А еще она б хотела сказать ей, чтоб шла нахер.

Колли говорит, она просто клятая сварливая сучка, то же угрюмство, в какое мама, бывало, впадала, наутро ей будет получше.

Она думает, всего-навсего чуточку поговорила с тем человеком.

Она думает, сколько всякого-разного я ей могу сделать.

Наполовину пробуждается, сплетенная с голосами женщин, знакомых, но неизвестных ей, с лицами их, что становятся тусклой памятью, соскальзывая во все сокрытое. Однако Сарин голос остается, и потому надо идти к ней, восстав из сновидения, сквозь полусон, сквозь бормотливую тьму, ступни тихи по камням очага, залитым неунывающим рассветом. Пес открывает глаз посмотреть, как она идет в соседнюю комнату, к двери со щеколдой, комната почти темна, комната знакома и полнится старыми лицами, идет к высокой кровати, поднимает одеяла и забирается в постель, обхватывает мать рукой. Мамина фигура вдруг коченеет, руки выстреливают, сбрасывая одеяло. Некий нутряной звук рвется из горла, звук этот разверзается в животный шум, а фигура бросается прочь из постели. Тревожное и ужасное понимание настигает Грейс: она влезла в постель к Паучице. Медленно выбирается она и делает шаг к Паучице, та стоит, словно загнанная в угол, у стены, шагает, протянув руки, словно пытаясь отменить то, что сейчас случилось, пытаясь объяснить руками, что это на самом деле есть, что это не она, а ее спящая самость устроила этот переполох, ищет во тьме ума выражение правды, но правда в том, что она не понимает, как это произошло, рот у ней дерево, и тут обретает голос Паучица.

Блудодей! вопит она. Блудодей! Вор! Душегуб! На помощь!

Пес заводит свой тяжкий старый гав, словно пробуждающийся звон напольных ходиков, и вот тут она пускается наутек, перепрыгивает пса, перепрыгивает мысли о хвором человеке в другой комнате, хватает свои сапоги и сумку, поворачивает ключ и отодвигает щеколду, и выбегает вон, слышит у себя за спиной теткины вопли и крики, холод жжет ей уши, она выбегает за ворота, а затем останавливается от крика Колли, разворачивается и бежит в огород, выдергивает зимнюю капусту. Оставляет на тропе за собою, словно хлебные крошки, россыпь земли.

Ее настойчивый шаг замедляется до обиженного ковылянья. Голова понурена в распрях мыслей. Ей хочется сесть, она пинает прогнивший забор, пока тот не разваливается. Находит валун, чтобы на нем устроиться. Отгрызает немножко от сырой капусты.

Говорит себе, что сбежала от рабства у той женщины. Говорит себе, произошедшее только что не происходило, это все был сон. Но Колли дико хохочет. Вот потеха-то была, а, лицо тетки той!

Она сидит и вперяется в некий глубинный ужас, в эту пустоту в себе самой – в то, что выпорхнуло на крыльях из тех потемок и вынесло ее с собой.

Вслух говорит, как ты могла подумать, что она твоя мать?

Ночные всадники! говорит Колли. Вот кто это был!

Кто? переспрашивает она.

Ночные всадники. Появляются, когда спишь, и морочат тебе голову, как пука.

Она сидит, задумавшись, как можно быть собой и в то же самое время не быть собой, пытается думать о себе той, что вошла в ту комнату, но та вошедшая была иной.

Клонис охвачен чем-то неведомым, что вылепливает странную тишь. Двери все заперты, а попрошайки держатся в тенях. Колли все лопочет насчет того, чтоб еще поторговать перед церковью лепешками из свежего воздуха, но затем умолкает. Перед зерновым складом стоят два констебля, один смотрит на нее или мимо нее, и ноги у нее грузнеют от неожиданной тяжести.

Она думает, а ну как Паучица как-то добралась до города прежде нас? Представляет себе, как тетка с лицом своим паукастым показывает на нее сыскарю.

Колли кричит, блядский дух, мук, ты только глянь!

Она шагает к фуре, опрокинутой на бок на мостовой. Лошадь со сломанной шеей лежит в объятиях тележной тени. Навстречу Грейс чувство, что ей это все снится, стопы на мостовой, наблюдающие лица констеблей, это чувство пойманности, чувство мертвой лошади, а затем чувство это проходит. Тут-то и понимает она, что полицейские не ее высматривают, а всматриваются в город, поскольку лихо нагрянуло.

Она заходит блюстителям порядка за спины и видит, что последний взгляд лошади устремлен в овнезапневшее небо, видит, что кто-то стесал мясо у лошади с крупа. Констебль повертывается и кричит ей что-то, она сутулится оттуда прочь, осмысляя слова полицейского, его странный выговор.

Брейсь, прыщ лыка. Брысь, прощелыга.

Городской ромб усеян соломой и камнем и едва ли не столь же плотно людьми от власти и солдатами из казарм. Люди начинают бузить, говорит Колли. Какое-то сборище или протест кончились расправою. Она наблюдает, как на кованой ограде качаются двое детей. Видит небо, застрявшее в магазинной витрине, с иззубренной дырой битого стекла, словно небеса можно прорвать.

Сыскарь стоит в дверях, разговаривает с кем-то из старейшин, а затем бросает взгляд на нее, шагает к ней, она думает о капусте у себя в сумке, недоумевает, как Паучице удалось сообщить обо всем так быстро, человек этот несусветного роста уже вот он, над нею, но голос его удивителен. Нежен, как у старого учителя.

Говорит, ты откуда, парнишка?

Смотреть в упор в лицо сыскаря ей никогда не доводилось, в глазах этого человека она видит безликую окончательность власти и то, как он способен изъять тебя из твоей жизни и выслать в Австралию. В горле у нее лепятся слова, те, что могли б сказать, я всего лишь капусту взял, клянусь, готов вернуться и посадить ее на место. Но вскидывается рука, и она предлагает сыскарю лепешку из свежего воздуха, вполне простая, сэр, но все равно отлично жуется. Лицо сыскаря неподвижно, как камень, но у рта предательская морщинка смеха. Говорит, ради твоего же блага убирался б ты из этого городка.

Ветер мечет с востока злым холодом. Что сейчас за месяц? думает она. Небо вылеплено в зиму, однако полагается сейчас быть весне. Хватит с Грейс рабства и полоумных теток, хватит городов с их глазастыми блюстителями, рыскающими повсюду, зыркающими на тебя, словно ты и есть причина всех бед. Станет она ночным призраком крестьянских усадеб, под звуки спящих сторожей, а днями будет спать в сараях.

Какая же это удача, думает она, отыскать сенной чердак с лестницей и без единой спящей там души. Чердак тот на дальнем краю подворья в полудне пути от Клониса. Дни здесь она не считает, носит на себе запах прелой соломы, отправляясь на свои ночные вылазки. Ворует овес у лошадей, объедки из собачьей миски. Днями лежит праздно, вынужденная выслушивать Колли. Разгадай загадку. Что быстрей, жар или холод?

Однажды ночью просыпается, постигая, что рядом другой. Она выучилась слушать, как прорисовывать тьму очерками-звуками. Знает: это мужчина, с тяжкой поступью, осматривается, тянет за что-то, она представляет себе руки, шарящие вокруг в густо намазанной черноте. Возня мужчины, предоставленного себе, дышит тяжко, укладываясь рядом. Ее рука отпускает нож. Она думает, веди себя совершенно тихо, даже не выдыхай ни звука. Чужак перевертывается с боку на бок, затем еще раз, далее следует иззубренный кашель, которому нет конца.

Наконец она садится. Будь любезен, мистер, прекратить этот свой кашель.

Повертывается к ней перепуганный мужчина. И как он проступает из тьмы в свете спички. Тощий малый подается вперед, помаргивает в тусклом мерцанье, желтятся белки глаз. Оп! говорит он. Ты что, напугать меня до потери тени хочешь?

Поберегись со спичкой, а не то весь чердак спалишь.

Он тушит спичку языком. Тут еще кто есть или ты один?

Колли говорит, бакуна не найдется?

Человек отвечает, а у тебя нет ли чего поесть, а? Вот, дай-ка трубку.

Она протягивает трубку, человек хватает ее за запястье. Ты не опасный, а? Не укусишь?

Отпускает запястье и не видит, как она держит лезвие на одной прямой с его сердцем.

Сразу видно, ты славный малый. Оп!

Звать его Волдырь. Она с ним курит в темноте, слушает, как губы его чпокают после каждой затяжки. Следит за ним ушами, как он укладывается на солому, нескончаемый шорох человека, пытающегося устроиться поудобнее, его кашель оставляет ее без сна.

При дневном свете она видит, что он безвозрастный и заточил себе на зубах острые кромки. Желтые глаза подают знаки некоего сокровенного безумия. Тело излагает повесть дороги, думает она, лицо исполосовано шрамами, костяшки растрескались, и как ему нравится жечь спички вплоть до черных своих пальцев. Задирает рубашку, показывает ей синяки, разбросанные у него по туловищу. Говорит, из моего им только спички и достались, а я одному рот на затылке обустроил. Оп!

Главное правило, говорит Волдырь, обустроить себе морду пса. Носи с собой напильник и обтачивай зубы. Глянь на мои, например. Надо выглядеть страшней всех вокруг. Лихо тогда глянет на тебя и сбежит. Опиливать зубы еще и развлеченье по ночам, когда больше заняться нечем.

Вот еще правило. Странствуй медленно. Спешить на пути своем по дорогам ни к чему, поскольку тот, кто спешит, опаздывает жить. Все эти новые люди, каких видать на дороге, ничего не понимают в странствовании. Ходят со слепым взглядом. Лучше идти по дороге медленно и слушать болтовню деревьев да птиц, тогда что-нибудь, может, узнаешь. А также углядишь разные возможности, когда они представятся.

Вот еще правило. Всегда мойся в холодной воде. Давно известно, что холодная вода лечит ломоту и боли. А еще ограждает от болезней. Но надо удостовериться, что вода чистая, а не бурая с болота, потому что в такой есть отложения, какие проникают под кожу и разъедают мозги. Если кажется, будто я странноватый на голову, это оттого, что я вырос в местах, где вода только бурая.

Вот еще правило, коли говорить о нечистоте: держись подальше от железа, особенно от чугуна. Почему, не знаю. Близко не подходи, не садись и не прикасайся. В них есть заразные примеси, от каких под кожей раздраженье. И головные боли. Много боли в голове я себе заработал, опираясь на старые ограды.

Вот еще правило. Смотри, из какого колодца пьешь. Иногда в них бывают больные звери, которые туда упали. Лежат там и гниют в воде, от этого в ней загрязненья, а потому пьешь ты ту хворь, которая зверя убила. Я знаю по крайней мере двоих, кто умер от мозговой гнили, какая передалась от больной скотины. Я б сказал, первым делом хорошенько понюхай колодец, если получится. Затем осмотри воду.

Вот еще правило. Нет никаких правил. Оп! Дело теперь к худшему. Страна голодает. Мир катится нахер. Старые времена ушли, понимаешь, о чем я? Мы катимся к худшему. Вот что я думаю. Но что б там Господь всемогущий на небесах ни желал, пусть Ему будет так, лишь бы за старым Волдырем присматривал.

По ночам она слушает, как он разговаривает с собой, несуразные слова, беседы с покойниками. А затем приходит ночь, когда слышно, как некто – кажется ей, мужчина – пытается забраться на чердак. Она берется за нож, прикидывает, не пригласил ли Волдырь сюда какого-нибудь своего дружка ее обокрасть. Волдырь крадется к двери на чердак, а следом она слышит стук, кряхтенье и матерщину.

Волдырь шепчет, я только что какого-то мудака с лестницы сбросил.

Она уверена, что слышит вдали плач младенца. А может, это кот, думает она, иногда не уловишь разницу.

Она думает о старых байках скитальцев, какие слыхала у очага в Блэкмаунтин, от тех, кто проводил ночь в чужом доме; вечное предложение крова и уюта. Дивных-пука под личиной чужаков люди в дом приглашали, таково было гостеприимство. Минули те дни, а может, все это выдумки, и не славно ль было давать укрытие от холода всем и каждому, но как знать наверняка, что это не ночные побродяги, кто обкрадет тебя, даже если при них ребенок?

Волдырь спит под дверью – на всякий случай, говорит он, может, их там еще есть. У тебя палка или что другое имеется? Надо стеречь место, где спишь, пуще жизни. Ты меня впустил, но ты редкий хороший малый. Если их пустить, они тебя оберут, а то и порежут. Надо показать им, кто тут главный.

Просыпается она, заслышав, как Волдырь роется у нее в суме. Шума столько, что и целый дом перебудить хватит, не говоря уж о кашле. Она машет ножом у него перед носом, он сдает назад.

Говорит, у тебя, значит, нож был всю дорогу. Я просто не даю тебе расслабляться, парнишка.

Она смотрит, как он пятится к чердачной двери, затем спускается по лестнице. Когда остаются видны лишь голова и плечи, он останавливается с улыбкой, и она думает, что, возможно, запомнит это лицо навеки, как рот его гранен яростными зубами, но вместе с тем как не в силах Волдырь спрятать этот взгляд утраты в глазах.

Выкрикивает, держись в тепле, парнишка! Я чую лихо в воздухе. Передай всем, Волдырь говорит оп!

Колли говорит, вот погоди, сама увидишь, он сегодня вернется с остальными. И она шагает, пока не находит на чьем-то узком крестьянском дворе хлев, пол в нем сухой, и потому сойдет, и теней здесь хватит, чтобы днем в них спрятаться. Она ощущает, как повертывается в воздухе острие ножа, бо, что ни ночь, делается холоднее, и кто вообще сказал, что сейчас весна?

Она лежит на старой тряпке, испятнанной плесенью, держит одеяло у самой шеи, поверх натягивает джутовые мешки. И все равно холод заходит в двери, и взбирается на нее верхом, и дотягивается по полу цепкими своими руками. Она лежит без сна, думает о грядущем утре и не обращает внимания на то, какие там твари по ней снуют.

Днем тихая, как мышь, бо ферма принадлежит суровому дядьке. Когда он заходит в хлев, она стоит в углу, затаив дыханье. Смотрит, как он гонит от своих дверей чужака за чужаком, спальпиней ли, нет ли, просящих работы или кроху еды. Смотрит, как сидит он на табурете в углу двора, чинит упряжь, пальцы уверенные и терпеливые, зато прыткие и грубые с загривками его детворы, толкает он их да тягает, орет, как на собак. Как бы хотела она подойти к его двери, но у такого драчуна ничего не попросишь, а потому она прикарманивает кое-какие запчасти от плуга, чтобы продать их потом в каком-нибудь городе, собирается уйти поутру. Просыпается на рассвете, Колли за нее принимается. Давай быстрей, мук, говорит он, мне надо отлить. Сонно выбирается она из сарая и не слышит, пока не становится слишком поздно, шагов у себя за спиной, получает незримым кулаком, что вдруг вбивает весь мир во тьму.

Возвращается она из своих потемок оттого, что в нее тыкают палкой. Она смаргивает в боль-свет, закрывает глаза, видит горенье звезд, звезды выгорают и обновляются, словно некое несусветное виденье, кабы не было за ним столько боли. Над нею стоит какая-то малявка, девчушка, лицо застывшее синее. Она видит, что солнце высоко и скрыто за тучей, знает, что проскочило уже полдня. Девочка тыкает ей в ногу веткой и все повторяет что-то невразумительное. Ой простил ты до лица. Ой простил ты до лица. На слух кажется какой-то детской песенкой. На девчушке платье из фланелевой попоны.

Она пытается сесть, боль рассекает ей голову. Фу, думает она. Меня разрубили надвое! Меня обезглавили! Щурится на девочку, а затем кричит на нее, брысь отсюда. Видит далее по дороге наблюдающие глаза другого ребенка, мальчонки. Ты что там говоришь, малявка?

И только тут замечает она, что ферма исчезла. Нет ее, словно провалилась в пустоту, от которой Грейс только что пробудилась. Это другое место. Не стало низкого холма, что подымался от той узкой фермы. Лишь плоские распаханные поля, и ни единого холма в дальнем далеке, и не понимает она, почему покрыта глиной и листвой. При попытке встать накатывает рывками тошнота, окружающий зримый мир кренится у нее в глазах.

Она думает, мне вдарили в голову! Этот дикарь притащил меня сюда. Колли? Колли! Ты где?

Колли говорит, мне голову раскололи.

Что они со мной сделали? Нас привезли сюда на телеге, как думаешь?

Она ощупывает себя, словно опасаясь обнаружить переломанное. Болит одна лишь голова.

Колли говорит, думаю, нас притащили сюда через канавы, волокли, как клятый куль.

Ей видно, что малявка ее боится, глядит, как этот глиняный парень пытается встать на дороге, странно клонится, отрыгивает пустым желудком. Дитя делает быстрый шаг к ней и машет на нее веткой, словно некой чародейской волшебной палочкой, бормочет то же невразумительное, слова, что кажутся Грейс неким злым заклятьем чудно́го развоплощенья, и уж точно так оно и есть. Девочка отбегает, но слова остаются. Грейс обирает с себя веточки и листья и наконец понимает, что́ девочка говорила.

Отрастил ты деревца. Отрастил ты деревца.

Она встает и глазеет на дорогу ошалело и немо. Начинает идти, и мысль лупит ее, словно вторым кулаком. Где мое одеяло, Колли? Моя сума? Куда они делись?

Она бежит туда, где себя обнаружила, обыскивает дорогу и канавы.

Он говорит, похоже, оставила это все в хлеве.

Она оглядывает небо и безымянные поля, но мир отряс с себя направления. Следовать остается только за солнцем. Она прижимает руки к голове. Голос ее шепот. Нету, у меня больше нету, забрали. Роется в мыслях, ищет хотя бы тень того человека, что ударил ее, но обнаруживается лишь загадка, безмолвие, тьма. Проверяет карманы. Нож все еще при ней, а вот части от плуга, которые украла, у нее забрали.

Скажи, Колли, что по-настоящему, а что нет? Что естественно, а что неестественно?

Это новая загадка такая?

Ей хочется злиться на себя за то, что она такая бестолочь. Хочется злиться за то, что ее постоянно обдуривают. Хочется взреветь о том, что принесет ей холод в отсутствие одеяла. Но наружу рвется смех, насыщенный, густой и нетрудный, как дыхание, и Колли только и остается, что смеяться вместе с ней. Они идут по дороге, ревут от хохота под скворечным небом, птицы в едином своем очерке трепещут тьмой и светом.

Она думает, смех сам по себе есть загадка. То, как болит от него грудь, и вместе с тем приносит он столько удовольствия. Оставляет тебя полым, как барабан, и при этом наполненным.

Наблюдает, как скворцы принимают очертанья дождевой тучи, а затем рассыпаются исполинскими каплями, провозвестниками того, что грядет, – дождь в нахлестах до того тяжких, что промачивают ее насквозь. Она хохлится на ходу, двигается как нечто притонувшее. Когда отыскивает какое-то вечнозеленое, чтоб под ним сесть, Колли вновь принимается хихикать.

Веселье это надо прекращать, Колли.

И вот опять понеслась, хихиканье взмывает смеховыми уханьями, падает к земле сипом. Она хохочет потому, что все совсем наперекосяк. Она хохочет потому, что больше не знает, что по-настоящему, а что нет. Суть ли люди то, кем себя именуют. Все ли сказанное имеет смысл. Все ли уловка, весь мир ли выдуманная байка. Может, вот так человек и вырастает. Вот чего они тебе не рассказывают. Что настоящность этого мира в его враках и обмане. Что настоящность этого мира все то, чего тебе не увидеть, все то, чего тебе не познать. Что хорошее в жизни лишь одно, твое детство, когда все известно наверняка. Она хохочет так сильно, что уж и не понимает, смеется она или плачет и одно и то же ли они оба два.

Она смутно понимает это до того, как оно приходит в движенье как мысль. Сперва на ресницу, затем на подбородок. Влажно чувствует на костяшке. Из навсегда налетает градопад. Она с ужасом смотрит, как лениво нисходит он. Весна задом наперед, думает она. Надо двигаться дальше. Надо лыбиться и терпеть. Не скрипи зубами, не то холод схватит тебя за мышцы. Колли, спой мне песню!

Но Колли умолк. Она идет, ладонью держась за больное место на голове, смотрит, как град превращается в снег.

Наконец Колли говорит что-то, но лишь шепотом.

Она ему, что ты сказал?

Он ей, я сказал, стало быть, вот как выглядит конец света… мне всегда было интересно.

Чистополье заперто под неповоротливыми тучами, те донимают его снегом. Стайка хижин в стороне от дороги, Грейс стучит в каждую дверь, но лишь одна открывает ей закрытое лицо. Взгляни на себя хорошенько, говорит Колли. Ты вся в крови и дряни. Так быстро на этот раз продернуло ее холодом. Дорога громадность безмолвия.

В поле зрения попадает работный двор, погруженный в смятую тишину. Она видит горы шлака, уже тронутые белизной, рабочие лачуги, где может найтись кров, а то и огонь. Высматривает признаки дыма. Две черные собаки вдруг бросаются к ней, клацая зубами, и отлаивают ее прочь от забора. Она плюется в них, видит старый джутовый мешок, застрявший в решетке, тянет его холодеющими пальцами и обустраивает чепцом у себя на голове.

Минует набирающий белизны погост, что в уединении отлого уходит прочь от дороги. Она думает, где есть смерть, там должны быть и люди. Прищуривается прочитать на ходу одно-другое надгробие. Фултон. Дайкс. Платт. Человек по имени Уилсон Стрингер. Что это за имя такое? Год смерти – 1762. Пытается пройти умом вспять все это расстояние, мир, до того чужой и старомодный, пытается вообразить этого Уилсона Стрингера, как бы нес он себя по этой дороге. Представляет незнакомца в нелепых одеждах, тот оказывается Клэктоном. Он сбрасывает шляпу и улыбается окровавленными зубами. А ну брысь, говорит она.

Клэктон уж некоторое время как оставил ее в покое. Она думает, что бы Клэктон сейчас сделал, веди он до сих пор их маленький отряд?

Говорит Колли, никто, кроме мертвых, не ходит по дорогам в такую погоду, да и то не видела и не слышала я ни одного умертвия.

Он говорит, я б на это не полагался, – с чего ты взяла, что сможешь их отличить?

Зубы у нее принимаются выщелкивать джигу. Она быстро сжимает и разжимает кулаки.

Грейс.

Чего?

Знаешь что?

Что?

Так жить нельзя.

Найдется какое-нибудь место, вот прямо за тем дальним поворотом.

Решил я сказать тебе, пока мы не померли от холода, пока не нашли нас под снегом: тут лежат останки двоих напрочь тупорылых, пусть покоятся они с миром в своей тупости.

Спасибо за напоминание.

И еще знаешь что?

Что?

Так жить нельзя.

Она всматривается в крестьянскую усадьбу, угнездившуюся на белеющем холме. Смотрит, как снег ложится тишью поверх тиши, видит себя, как стучится она в ту дверь или пробирается на сенной чердак, пока мысли ее не наталкиваются на звук выстрела или на тень кулака, и вот уж идет она дальше, бо нет в подобных домах места для таких, как ты. Эта тревога, что червяком возится теперь в твоем нутре. Ты, похоже, отыскала самое одинокое место в Ирландии.

Грейс.

Что?

Так жить нельзя.

Она набредает на хижину и знает, что та заброшена, а если даже и нет, ты все равно в нее зайдешь. Как стоит эта лачуга бездымно в снежном воздухе, хранит собственную тишину. Грейс свернула с дороги, двинулась по тропе, надеясь на какое-нибудь селение. Грезила о выстроенных квадратом беленых домиках и о Северной звезде, что блестит в снежно-голубеющем свете, и об огне очагов, мерцающих в окнах, чей-то голос зовет ее, заходи, погрейся. Вместо этого обнаруживает запутанную глухомань, все напитано одной и той же стертостью белизны, и тропа, и изгороди, и ежевика, тернящая сквозь них. Колли говорит, ты не той тропой идешь, и она пошла другой. И тут возникает из белизны она, эта глинобитная хижина у рощи, окнами на далекую пашню. В совершенной глуши, думает Грейс, и вот что такое холод до костей, и эта хижина обязана сгодиться.

Колли говорит, подойди и на всякий случай постучись.

Ты помалкивай.

Приближаясь к двери, она откашливается, стучит костяшками семь раз, на удачу.

В ожидании хоть какого-то звука темнеющие деревья источают тишину. Что-то перепархивает, она не знает, что это, – темное, подобное тому, из чего вылепляется то чувство, что прежде мысли, не сама мысль.

Она говорит, никого тут нет.

Голос у Колли вдруг напрягается. Грейс, мне тут не нравится, я сказал, нисколько не нравится, а ну…

Большим пальцем она сдвигает щеколду.

Я хочу домой к маме и остальным.

Ты хоть когда-нибудь бросишь сыр-бор свой?

Эй? выкликает она. Свет от открытой двери очерчивает сумрак безмолвием, глинобитные стены и кровля прокопчены и до того продымлены торфом, что вонь невесть скольких лет горения впечатана в эти стены – как отзвук всех огней, и в отсутствие огня отзвук этот окоченело очевиден, – сырость и то, как дом встречает ее этим ошеломительным одиночеством, дверь на петлях своих неравновесна, первый шаг внутрь – и она чувствует пустоту хижины, чувствует, как будто весь мир вдруг опустел от людей и каков он, такой мир, – безмолвие природы, как зелень растет, заново присваивая себе имя места, словно и не было никогда всего знания, а отброшенные тени не тенями от огня и света лампы были, но тьмою отринутого солнцем, – все это в едином миге мысли у двери, и едва ли не в тот же самый миг взгляд ее прикасается к полуочертанию в темноте – к единственному стулу и выгоревшему очагу, Бригитин крест на пустой посудной полке, картина, перекошенная на гвозде и погруженная в собственную тьму, – эй? – а затем, поверх всего, сквозь все, сквозь пыль и сырость и тьму, – Ох! – вонь, что теперь добирается до нее, бесчеловечная и лютая, главенствующая в доме, – Ох! Ох! – ум отступает прежде тела, она шагает задом к двери, и тень ее съеживается в свет, словно положено ей быть лишь в этой жизни и свете этом, а не в темноте внутри, назад в чистый холодный воздух, всасывая и всасывая его глубоко, ум стремится нащупать ответ – Ох, Колли! Ох! Ох! Ох! – запах, странная сладость примешана к нему, к этому запаху, не похожему ни на что, прежде ей знакомое, словно сладость может быть едина со злом, и она знает, вдохнув, что никогда его не забудет, что это посланье от смерти, и знает она: то, что Колли говорит ей, – неправда, не запах это гниющего зверя, это – Ох! Ох! Ох! – бо знает она теперь, что запах смерти этот есть человек.

Она стоит, сжимая и разжимая ладони. Глаза не откроет.

А вот и откроешь.

А вот и нет, Колли.

Но придется.

Не могу. Не буду. Не стану.

Станешь.

Пф-ф.

Либо так – либо спи в снегу, я коченею, мы тут помрем, это ты придумала.

Но ты же сказал, что хочешь отсюда убраться.

Не говорил я.

Колли некоторое время молчит. Затем говорит, это же всего лишь тело.

В каком смысле всего лишь тело?

Это тело под одеялом, никого там нету, все равно что дохлая собака, или дохлый еж, или что угодно, стала б ты возиться, вытаскивать его вон, мешал бы тебе запах тогда?

Полную околесицу ты несешь.

Ну-ка послушай меня, это одно и то же, это логика, мы ее в школе проходили.

Она вздыхает. Не логика это. Это человек.

Колли продолжает рассуждать о чем-то еще, но слушать она не желает. Качает головой и пускается прочь от лачуги.

Снег угрустнил все вокруг, угрустнил любую надежду и благо. Лохмотья снега густеют у нее на ресницах, холодом отесывают ей лицо. Она высматривает уединенный крестьянский дом поодаль среди дола, угнездившийся, словно нарисованный, можно разобрать окошко света в комнату, где сухо и тепло, и люди едят, но, без сомненья, нет на мою долю радушия. Этот ползучий холод. Одежда на коже отсыревает. Поля без движенья, и как голые деревья могли б поучить тебя стойкости, недвижимости насквозь, ожиданию, когда время года исправится. Но деревьям не бывает холодно, думает она, а я тут как пугало какое, осыпаемое снегом. Вдруг налетает на нее видение себя, живущей как Сара. Мама до того, как Боггз ее поломал. Образ себя как женщины, полногрудой. Опрятной и довольной собой. Потрескивающий огонь, такой теплый. Справляться. Отыскивать в лесу, чем поживиться.

Она не знает, что это, но что-то шевелится в ней, словно стремится из нее убежать, какая-то громадная досада или печаль.

Она разворачивается, устремляется обратно к лачуге.

Примечает ее Колли. Ту лопату возле навозной кучи.

Позднее она не помнит, как слопатила труп на свой мешок. Глаза у нее закрыты и слезятся от вони, пальто – узлом во рту. Бросает на сколько-то, а затем берется вновь. Слышит она шелест влекомого волоком мешка, словно это труп шипит на нее. До чего он невесомый. Легкий, словно тащит она мешок хвороста, не более того. Легкий, словно тащит она кого-то из малышни, как на мешке тягала Брана по верескам вниз с горки. Она заходит в рощу, взгляд ее целиком падает на покойника, и нутро выворачивает пустой отрыжкой. Она отводит глаза куда угодно. Пытается сказать себе, чем бы что ни было, оно вместе с тем и не таково. Но ум все равно держит безупречную картинку: то, что лежит на мешке, – очень старая женщина, мертвее некуда, тело ее ссохлось до одного лишь покрова кожи, с выступов-ребер осыпаются лохмотья. Лицо на боку, и нет в нем никакой боли, но лица там достаточно, чтоб неотступно преследовать Грейс. Рот и зубы зелены, словно померла та женщина, поедая траву, подбородок в странной бороде.

Она кричит на Колли. Чего ты мне не поможешь? Чего ты такой бесполезный?

Колли говорит, не могу – ты же ведьму, мертвую ведьму перетаскиваешь – глянь на ее волосатую бороду, не стану я тебе помогать.

Тащить мешок к деревьям, подальше в сторону от дома. Она думает: ведьма! Вообразить лихо, какое с того может быть. Способна ли мертвая ведьма преследовать? Пытаться поспешать и со всем управиться, но земля узловата от корней, ухабится, и вот одним таким ухабом тело скатывается с мешка лицом вверх.

У-у-у-уф!

Смотреть на него она боится.

Это все ты виноват, Колли, кричит она. Всегда ты виноват.

Не стану я возиться с ведьмой, ни-ни.

Приходится лопатить ведьму обратно на мешок – Ох! Ох! – теперь даже не дыша, бо запах, понимает она, стоит только его вдохнуть, никогда не покинет ее нутро, испоганит кожу, сточит мозг, изъест ей сны, эта бесовка старуха-ведьма станет теперь жить в ней…

Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Труп навзничь на мешке, словно бы спит. Или будто просто дохлая старая собака. Это ты Черныша тащишь! Вот кого! В тот раз, когда мама его волокла, помнишь? Наверх в болото, чтоб там его похоронить, а потом вернулась за лопатой, а я вис у тебя на руке, и мы оба делали вид, что не плачем. Вот это что такое, а я мама, и такие дела делают взрослые, и мы сможем прибраться в доме и отогреть его огнем и станем спать дремой короля с королевой…

Крутит, и крутит, и крутит желудок, пока не сгибается она и не выдает слизь. Глубже в лес, древесная гниль припорошена снегом, сучья трещат и щелкают – Ох! Ох! – по макушкам крон, и как оно смотрится, словно свет мира развоплощается снегом – Ох! Ох! Ох! – и затем она больше не может, бросает мешок, ковыляет на прогалину. Падает на колени, срыгивая пустоту, яростно трет нос и глаза тылом ладони, словно хочет отменить зрение.

Вонь. Вонь. Вонь. Вонь-гниль той ведьмы проникла скверной своей в нее.

Колли говорит, оставь ее, мук, тут среди деревьев никто не найдет, никому про то не надо знать.

Ох! Ох! Ох! Ох! Ох!

Она думает, это славное место, это славное место, это славное место, это славное место.

Колли говорит, открой окно.

Это еще зачем?

Чтоб старухина душа улетела прочь, а ну как она тут с нами застряла.

Она и забыла, что ей холодно. Дом смердит смертью, она это знает, но что поделать? Она думает о Саре, как та проветривает дом в Блэкмаунтин, высылает малышню на улицу, а они вдвоем оттирают все, пока не одеревенеют руки. Осматривается. Внутри груды старых тряпок и бутылок, от каких никому не было никакого проку, и она задумывается, не безумной ли была та старуха. Под вонью старухи и смерти есть еще и запах пса. Она кладет старухин тюфяк и одеяло у двери проветриться, для этого дела оставляет дверь открытой. Последний свет вечера, что пробирается внутрь, несет в себе малость снега, словно дыханье. Она идет к окну. Ты глянь! говорит Колли. На подоконнике спички. Коробок отсырел, как и все прочее, бо крыша каплет снег-водой, а на стенах липкий пот. Три спички. Больше в коробке ничего нет.

Она идет в другую часть рощи и собирает ветки и дрова, достаточно сухие, чтоб разгорелись. Колли говорит, три спички! Уж постарайся растопить прямо с первой, иначе нам конец.

Первая спичка распадается, стоит только ею чиркнуть. Она вытаскивает вторую, держит ее с минуту, успокаивает руку. Чиркает головкой, но та осыпается. Еще одна спичка – и коробок пуст.

Колли говорит, так их растак, сырые эти спички, придется ее просушить.

Как ее просушишь без огня?

Позднее, когда сидит она, дрожа, в кресле, для тепла подтянув колени к груди, Колли говорит, помнишь, что мама говорила: если холодно, иди поиграй на дороге, все лучше, чем ничего.

Она вскакивает. Доводит себя до забытья. Разметывает руки и ноги по тесной хижине. Растаскивает себя на ритм и пение. А-хух-я. А-хух-я. А-хух-я. Уи-и-и-и! А-хух-я. А-хух-я. А-хух-я. Уи-и-и-и! Я податель огня! Я буря-ветер. Я ворон в тепле своих перьев. Колли хлопает в ладоши и подпевает. Она прыг-стесывает макушку о низкий потолок. Проходит колесом, какое лупит о стену. Падает кувырком и хохочет. Мертвый запах той женщины теперь всюду вокруг, но ты хотя бы согрелась.

Она сидит у порога, предоставляет воздуху сделать свое дело. Слушает дикую байку ночи. Это ожиданье усталости. Желанье изгнать из дому вонь. Желанье летних ночей, когда небо чисто, чтоб звездам мерцать с неким намеком на жару. В доле внизу крестьянская усадьба мигает каждым окошком до тьмы, и мир смыкается вокруг него. Чуть погодя Колли говорит, что, небеси, это такое? Она вычерчивает тьму, пока не углядывает это, некий странный, медленно движущийся шар света. Он, кажется, появился из дома, но, может, и нет. Желтеющая пылинка движется ровно и целенаправленно, словно кошкин глаз, пойманный свечным светом. Она думает, это скорость ходьбы. Кто-то вышел проверить живность в снегу. Затем свет исчезает.

Ни единой души ни видать ни слыхать, ум ее странствующий взгляд в ночной тьме. Пытается отдумать обратно все, что успело случиться, все лихо мира сведено к черноте и неподвижности.

Значит, вот это и есть свобода, думает она. Свобода – это когда ты волен исчезнуть с лица земли и никто не узнает. Свобода – это твоя душа в пустоте ночи. Свобода – вот эта тьма, столь же великая, как то, что объемлет собою звезды и все, что под ними, и вместе с тем кажется ничем, не имеет ни начала, ни конца, ни середины. Свет дня морочит тебя, и ты думаешь, что зримое тобою – правда, он ведет тебя по жизни с мыслью, что все тебе знамо. Но правда в том, что все мы сноброды. Мы идем сквозь ночь, коя есть хаос и тьма, и она вечно держит свою правду при себе.

Кошачий глаз света возникает вновь, и она смотрит, как покачивается он, как надежда, двигаясь к усадьбе в доле внизу.

Колли говорит, это отравитель лошадей – вот это кто.

Это вполне может быть человек, затевающий дурное.

Может, это вообще не человек, может, еще одна ведьма, а мы живем в долине ведьм.

Может, это горящий глаз пуки.

Может, это контрабандисты за делом или… хе!

Что?

Это просто кто-то из усадебного дома пошел в нужник похезать.

А теперь спать, завернувшись в вонючие тряпки, спичка в кармане. Она закрывает глаза и пытается именовать ночные звуки, мамин голос у нее в ушах: стоит назвать звук, и он тебя больше не тревожит.

Вот громыхает окном ветер. Вот снег капает с кровли. Вот… Колли, что это?

Колли шепчет, спорим, ведьма.

Она жмурится, чтобы лучше слышать. Снаружи движенье, хруст снега под копытом или лапой. Надеется, что это животное.

Говорю тебе, ведьма!

До чего ж холодно, и все равно она проваливается в сон без сновидений, что длится до тех пор, пока не навещает ее старуха. Тень, а следом очерк, а затем и голос, нацарапанный в воздухе, кислое дыхание – женщина склоняется над ней: эй, девчоночка, эй, девчоночка, проснись – и она сперва осознаёт этот голос как материн, а затем как чей-то еще – эй, девчоночка, эй, девчоночка, проснись – и она пытается пробудиться, пытается встряхнуться и пошевелить ногами, но они все еще спят – проснитесь, ноги! – или, может, это ведьма лежит поверх нее, прижимает к полу, и она отказывается открывать глаза, хочет выбежать вслепую прочь из дома, убежать в утреннее солнце и бросить все это позади, а ведьмина рука хватает ее запястье, и ведьма трясет ее, говорит что-то, никак не разобрать, – не смотри ей в лицо! – но она медленно открывает глаза и видит сморщенную, тощую, как ветер, женщину, та стоит над ней с бородатой той улыбкой, вместо глаз – монетки, шепот из зеленой улыбки, что звучит сиплым зверем, – не слушай! – ведьма хватает Грейс за горло, и та не может дышать, и ведьма говорит, это славное место, это славное место, но ты должна сперва похоронить меня, ты должна сперва похоронить меня…

Дрожа, она просыпается в мягчающий свет.

Пальто намоталось на шею.

Значит, был это пес – полоумный круг отпечатков лап в снегу, и все вокруг ковром-бело, а вроде бы март, говорит она. Пытается угомонить стучащие зубы, грезит об огне, что прыгает с единственной спички, а если не прыгнет, она прольет огонь с неба, криком высечет огонь из деревьев.

Останавливается послушать – прилетает по воздуху далекий скрежет, быть может, работает мельница.

Колли говорит, если неподалеку мельница, значит есть и город, может, вон за тем долом, могли б разжиться бакуном и спичками – у меня во рту все чешется по табаку.

Она собирает в ком старые тряпки и обкладывает их хворостом и дровами. Одинокая спичка извлечена из кармана. Грейс мнет ее в пальцах, говорит, теперь она высохла, но я не хочу это делать.

Колли говорит, оно делается так.

Спичка вспыхивает и поджигает растопку.

Она говорит, это чудо.

Он говорит, нет, это уменье.

Она связывает ветки в веник и подметает в лачуге. Это славное место. Это славное место. Так, Бран и Финбар, садитесь вон там. И ешьте крапивный суп, что я вам сварила. И не отходите от огня. Бран, а ну оставь это! А ты, Финбар, хватит дергать его за волосы. Финбар! Ты перестанешь или нет? Бран, не трогай, я сказала.

Позднее она говорит, что ты теперь думаешь про это место, Колли? Ушел запах?

Я б сказал, его теперь можно пережить.

Она увязывает хворост и обнаруживает в снегу топорик. После к порогу приходит пес. Страннейшее с виду существо, наполовину пес, наполовину волк. Пес наблюдает за ней без души в глазах. Она пробует подманить зверя, но тот не идет, ребристая серая шуба потерта и лысеет. У пса странная походка боком, осторожная, думает Грейс, словно он ждет, что ты на него прыгнешь. И только тут она замечает у пса на шее заживающий рубец от ножа.

Вот так сон, от которого она просыпается, – сон о мертвом теле и о том, что она причина его смерти, ум вопит, убийца! – бо это она убила старуху и закопала ее тело в лесу, и все же почему-то не помнит ничего, пока не снится ей этот сон, словно некая ипостась-дитя произвела труд убийства и забыла, праздная мысль, упрятанная подальше, и вот возвращается она во сне подобно тошной виновности, что преследует и пожирает ее, словно убийство можно так запросто позабыть, – и теперь она знает, где погребено тело, потому что видит это во сне, и теперь знает она, что они идут за ней, Боггз-волк, мчащий в своем гневе-свете, ведет за собой толпу, рев их голосов, секачи их блестят в факельном свете – и тут видит она, как дергают дверь, дверь вышибают настежь, и она уже в объятьях матери – не знает, что́ она видит, – видит, как вваливаются мужчины, Клэктон, громадный, пялится на нее, мертвоглазый, мужчина, кто ей еще и отец, и все они выкликают ее имя, и выкликают они имя ее отца, и она хочет сказать им, что не виновата, что она не помнит, что ее теперешняя ипостась ни при чем, что это связано с ее детством, это ее детская самость, а затем она все бежит, и бежит, и бежит…

Открывает дверь. Рассвет укрывает снег синевой, словно кисеей. Заждавшийся воздух врывается внутрь, заточенный – и бдящий, словно зверь.

Она думает, этот сон был не по-настоящему. По-настоящему – вот это, здесь и сейчас. Вдыхает и долгим хриплым выдохом исторгает сон-вину. Порожний воздух и хруст ее сапог, она отправляется с топориком в лес. Снег измаран собачьими следами, и она едва-едва видит следы волока от джутового мешка, теперь уж почти незаметные, как воспоминанье о происшедшем, думает она, как память укладывается слоями поверх памяти, пока ужас не становится чем-то полупамятным, а не ужасом как таковым, и, вероятно, можно вообразить себе, что ужаса и не случилось, списать его на уловки ума.

У тебя получится. У тебя получится. И больше не будет тебе терзаний.

Она останавливается заткнуть себе рот воротником пальто. Цокает и посвистывает пара зарянок, пухлых от собственной крови. Она ступает сквозь деревья туда, где тело, и видит пса, вельможно покоящего лапы, словно лев, на припудренных снегом останках. Пес бросает на нее взгляд безразличия, роняет голову и продолжает есть. Она давится и скручивается, повертывается и вот уж бросается на пса с топориком, вскинутым над головой, пес не обращает внимания, пока она не оказывается рядом и не пинает его под ребра. Пес взвывает и удирает в лес.

Не может смотреть на то…

Не может на это смотреть.

Что пес мог такое сделать.

Колли говорит, пес мстил, эта бабка пыталась его съесть, ей-ей, вполне естественно, чтоб пес ею покормился – или другие твари в лесу, потому как это их дело, мертвый человек им то же самое.

Она рубит землю до рыхлости, а затем врубается в нее лопатой. На это уходит все утро под скрытым солнцем, вокруг нее чирикают птицы. Глубже чем на фут прокопать не удается, каракули корней словно некий древний текст, думает она, и что там может быть написано, это древние законы в любом краю, законы того, что допустимо, а что нет, а ты сейчас преступаешь границу некоего заповедного места, но что поделать, тебя привела сюда жизнь.

Втащить, не глядя, мешок в эту борозду.

Ох! Ох! Ох! Ох!

Глаза закрыты, она спинывает землю поверх.

Колли говорит, надо камней сверху навалить – от того пса и всех остальных.

Позднее она возвращается и сооружает из двух палок крест. Говорит старухе, ты теперь оставишь меня в покое, а?

Одиноки те дни и ночи, что идут следом, и все ж ничего она большего не желает. Мир забыт, дни – простая последовательность жизни, в которой есть своего рода истина. Долгие утра в постели, в размышлениях об этой грезе жизни, или сидеть у двери, разговаривать с Колли, тот жалуется на отсутствие бакуна. Чего ты не сходишь в город? говорит он. Она собирает дрова, щиплет травы, носит воды из ручья. Там и сям отыскивает неведомые горькие корнеплоды, названий которых не ведает. Прикидывает, что теперь уж, должно быть, апрель, бо пришли дожди, чтоб вытянуть из земли цвет, что принесет съедобные растения, на каких жить.

Ни разу не дала она огню погаснуть. Хорошо освоилась с камнями, по временам сбивает себе вяхиря, забирается повыше за сорочьими яйцами, два на радость, одно на горе. Варит чай из звездчатки, ястребинки или корней одуванчика. Иногда съедает гриб. Смотрит, как тройка лебедей звучит в небе, плеск их громадных крыльев сипит печалью.

Держится сама по себе. Пес той старухи не возвращался, однако появляются на тропе и другие псы, а иногда и какой-нибудь прохожий. Увидела она семьи, живущие дикой стоянкой на северной стороне леса, спальпини, как пить дать, иногда среди деревьев отзвуки их разговоров, и она прячется и слушает их, а иногда подходит к их стоянке просто послушать, сидит до прихода ночи, тела их развеиваются во тьму.

Ей снится, будто она та мертвая женщина, что жить ей теперь тут до конца ее дней и ее более юная ипостась обнаружит ее тело, что такова ее странная кара. Обрезает себе волосы и разглядывает свое лицо в осколке зеркала, видит, как углубились ее черты, ты теперь выглядишь как какая-то парняга-женщина. Держит зеркало к небу. Видит, что уже почти лето.

Она разматывает слух, словно веревку. Вот мужской голос доносится по тропе, а вот приглушенный смех, согласно ухает птица, а затем слышен второй мужской голос. Бесшумно выпрямляется она, выпускает топорик, бросается бегом к лесу, садится на корточки за кустом остролиста. Тени сквозь заросли обретают очертания двух мужчин. Высокий обряжен с головы до пят в черное, как священник, да только не священник он, думает она, поскольку шляпа на нем как у мирянина. Второй хмурится, под мышкой какая-то книга или реестр. Тяжелый кулак стучит в дверь. На дереве рядом с ней возится и громко курлычет вяхирь, словно пробужденный этими людьми, и теперь вот кричит им: смотрите!

Она смотрит на птицу с видом а-ну-заткнись.

Колли шепчет, ту птицу можно сшибить камнем, вот как она близко.

Цыц.

Давай ее убьем.

Она думает, у меня от слушанья того и гляди уши отвалятся. Что эти люди увидят? Топорик в траве да струйку дыма из дыры в крыше. Может, это сборщики ренты. Мужской голос выкрикивает вопросительное эй, в голосе том слышно нечто чужестранное. Вдруг взлетает камень, и она наблюдает, как птица падает сквозь ветви, ужас замедленности. Как падает она в куст и принимается дергаться и биться. Попал! говорит Колли. Высокий мужчина подходит к лачуге сбоку. Выкрикивает громкое эй.

Она затаивает дыханье, хотя Колли говорит, не дышать на таком расстоянии столь же без толку, как закрывать глаза.

Она смотрит, как эти двое уходят, но продолжает прислушиваться к ним, смотрит, как тьма наползает на дом, беспокоится о том, что огонь может прогореть. Те ушли совершенно точно, говорит Колли. Она влезает в куст и забирает дохлого голубя. Говорит Колли, почему от тебя вечно одни хлопоты? Как думаешь, те двое вернутся?

Колли говорит, кто знает, что они себе подумают, когда увидят, что ты живешь в доме той ведьмы, – решат, что ты ее убила.

Всю ночь она не спит, гоняет по кругу мысль. Как ты это объяснишь? Тебя повесят в городе. Вот что они с тобой сделают.

Во сне она – дитя без возраста, пытается говорить с Сарой, мать присутствует и вместе с тем нет, затем в сон проникает звук щеколды, и она чувствует тень, как та заходит в дом, тень нависает над ней, устрашающий голос, какого она ждала, ловит себя на том, что поднимается, будто из воды, в сумятицу комнаты, и видит того высокого мужчину, он стоит над ней. Ум ее вопит о побеге, но рука крепко держит ее за локоть. Мужчина говорит, полно, полно. Мы пришли тебе помочь.

Она смаргивает, прикидывает, собирается ли он ее убить. Дверь нараспашку, дневной свет обтекает очертанье второго человека.

Нож, думает она. Где я оставила нож?

Дылда говорит, тощеват, но выглядит ладно. Впрочем, для работы уродился. Хорошенько отмыть бы его, но не всем ли им оно на пользу.

Она видит в полусвете, что лицо Дылды перекошено, изъязвлено давней хворью, слышит мехи большой груди, второй человек, у двери, кашляет в платок. Дылда тыкает ее и дергает, будто он лекарь, а может, так оно и есть, думает она, она бросает взгляд на подоконник, где лежит нож. Дылда встает и идет к окошку, словно услышал ее мысль. Локтем протирает стекло.

Где остальные, гасур? Ан вуль кланн ар бих лят? Ка вуль до вамы агус дади?[39]

Язык у нее заплетается во внезапной спешке мыслей. Она слышит их, свои мысли, если б собирался меня выволочь наружу, уже выволок бы. Человек принимается осматриваться, подбирает котелок, смотрит в него. Это что за птица? Похожа на…

Она ждет, чтобы ей задали тот самый вопрос: что случилось со старухой? Дотянуться до ножа – две секунды, не больше.

Дылда повертывается к двери. Что с вами такое, мистер Уоллес? Боитесь войти?

Она смотрит, как мистер Уоллес помахивает платком. Святые и вся их милость, доктор Чарлз. Тут жуть какой запах. Будто что-то…

Ну же. Вряд ли хуже того, что мы повидали утром.

Она слышит свой голос, они все ушли, хозяин. Собирают в лесу. Осталась только мама, сэр, и малыши. Я слежу за домом.

Она смотрит, как этот мистер Уоллес записывает к себе в реестр. Сколько вас тут?

Пятеро, сэр.

Как, говоришь, тебя зовут?

Тим Койл, сэр.

Странное дело, у меня в списке другое имя. Должно быть, это другая лачуга.

Она слышит, как перечисляет свою семью по именам.

Дылда говорит, этот человек в дверях – из комиссии помощи. Ты почему не на общественных работах? Ты ж совершеннолетний, верно? Лучшее, что ты способен сделать ради своей семьи в эти тугие времена, – зарабатывать деньги. Пойдет тебе на пользу. Отправляйся туда завтра – девять пенсов в день взрослому, а тебе будет семь, верно, мистер Уоллес? За Каваном, рядом с Фелтом. Там дорогу копают.

Второй выглядывает за дверь, прижимает платок к лицу, доводит ее до внезапности гнева.

Она спрашивает, что-то не так с домом, сэр?

Дылда глазеет на нее, а затем грохочет смехом, повертывается к человеку у двери. Мы еще втащим вас в какую-нибудь лачугу, мистер Уоллес.

Два дня докучает ей Колли. Все тыкает и тыкает в нее, голос – палка под ребра. Упрямей сучонки не знаю, жирная свиная твоя шея, задница мула без всякой…

Ой да заткнись ты, а не то я тебя выпру из дома.

Какое там слово мама употребляла, несговорная – хе! – именно…

Она глушит его голос, думает сама с собою, я правда такая? Несговорная? Слова Колли ввинчиваются тем же нож-языком, что и материны. Сара вечно ее корила – чихвостила и чихвостила, по большей части безосновательно, поскольку Грейс ничего такого не делала, просто была какая есть. Тяжкое ярмо это от матери – будто Грейс сама просила, чтоб ее родили. Мамины придирки что ни год делались хуже, словно дерево, что скручивается к изгороди, какую ему полагается защищать. Почему Колли не видит, до чего он пристрастен?

Ни словом больше с ним не перемолвится, лежит во тьме, лелеет свое горе. Ищет верное слово и находит его – несправедливость, вот что это все такое, – чувствует, как сидит это у нее на груди, боль, не похожая на тупое нытье голода.

Колли говорит, но на деньги ты сможешь купить толокна, сможешь купить хлеба.

Она думает, зачем мне опять идти в люди и прикидываться мужиком? Разве нет у меня моей свободы?

Поутру стоит она у двери. Кусачая стужа и неспешность выпрастывания ночи в рассвет, то, что неведомо, обретает несомненность, все верно себе. Она справляет нужду в лесу, слышит за кустом Колли. Вообрази, говорит он, каково оно, быть духом или дивным-пукой, болтаться призраком по округе, до чего странно им было б: ты думаешь, что спрятался, делаешь свои дела, а они сидят да смотрят…

Вдруг она решается. Как рисует этот рассвет обещанье иных миров. Облако лепится вдалеке, словно отраженья золота. Она надеется, что, пока ее нет, лачугу никто не присвоит.

Утягивает грудь старыми тряпками.

Колли говорит, хе! Я знал, что ты уступишь.

Она отправляется в путь, глядя в небо, думает о матери, о ее байках про Маг Мелл[40]. Прикидывает, каково это, жить в королевстве, где сплошь песни и смех, и многая пища, и вообще никакого умиранья. Небо теперь раскрывается некой великой рекой, зияющее синевой, несусветное. Великая перемена грядет в погоде, это чувствуется. То самое небо, каким обманывается сердце, чтобы вновь понадеяться.

Стало быть, город там все же есть. Город Каван, как его назвал доктор Чарлз. И всего в нескольких милях от лачуги.

Колли говорит, вот те на, глупая ты мук, жила у самого леса и все это время без бакуна?

Она спрашивает дорогу у какого-то вонючего мальчишки-тряпишки, и эк он ее оглядывает с головы до пят. Пошел ты, хорош пялиться, говорит она ему. Тропа от лачуги довела до проселка, а затем и до проезжей дороги, а теперь уж и до этого дремотного городка, тряпки дождь-серебра по шрамам улиц и настигающий дух хлеба. Она наблюдает, как некий господин сходит со своей коляски, предлагает ему приглядеть за лошадью, но человек на нее даже не смотрит.

Может, сейчас и весна, однако тут, спору нет, прозиманье, думает она. Кругом люди подпирают себе подбородки коленями на порогах домов и попрошайничают на каждом углу. Два костлявых мальчишки-попрошайки вроде идут за ней, она оборачивается, осклабившись, и помахивает ножом. Преследует ее в итоге неотступный хлебный запах. Запах этот имеет силу призрака, думает она. Эк пронизывает он воздух и идет за тобой, и даже суматоха проезжающего экипажа не возмущает его. Она видит собственный призрак в витрине хлебной лавки, глазеет на стопки буханок, на булки, выставленные словно дерзкие кулаки. Смотрит, как девочка-служанка выходит из лавки, фестон волос ниже плеч, дух буханки, скрытой под клетчатой тряпицей у ней в корзине, девочка идет мимо, не бросив и взгляда. Колли выхрюкивает что-то свинячье, и девочка ускоряет шаг. Каково оно будет, ограбить ее, думает она, пройти за ней до какого-нибудь проулка и стукнуть по голове.

Колли говорит, удивительно, что в лавку до сих пор не вломились, – в смысле, я тут едва ли минуту пробыл, а уже подумать про то успел три раза, – запах хлеба нам зло, этот вот печеный, хрустящий, масляно-лизучий запах имеет над нами власть, разве ж нет, – оно преступно, применять такое к обычному люду.

Скрытая дорога сперва являет себя перестуком. Она слышит, как рассыпается он в небесах, глухо-пронзительный звук, что взлетает и становится хрупким. Звучит как далекий выстрел или словно кто-то крушит камни. Слышишь, говорит Колли, похоже на труд великана – хе! – помнишь, который убил бычка кулаком по башке, как там его звали…[41]

Она вострит ухо и всматривается в хвойную рощицу по левую руку. Откуда доносится стук, не разобрать наверняка. Не оставляет росчерка жизни в небе никакой печной дым. Эта одинокая дорога подымается к болотным просторам и некой печали, если смотреть в дорожную даль. Эк примечает она к югу от города все ту же углубляющуюся тишину.

Смотрит теперь в небо, словно стук молота долетает оттуда. Колли говорит, ну точно великан работает, сидит там где-то за деревьями, черепушки раскалывает, а может, это гиппогриф ужинает, полуконь-полугрифон, только вот та половина, которая грифон, выдуманная, бо на самом деле это полуорел-полулев, так учитель говорил, а значит, это в то же время на четверть лев, на четверть орел, наполовину грифон, наполовину конь, а значит, это наполовину…

Она стукает себя костяшками по голове и морщится. Говорит, этот грохот-перестук из-за деревьев. Не успевает показать откуда, как на лесной тропе появляются двое мужчин, фыркают трубочным дымом.

Ты глянь, говорит Колли, парочка гиппогрифов, как я говорил.

Она проходит под деревьями, и открывается ей вид мужиков, врезающих некую дорогу в полуболото. Проходит мимо тех, кто колет камни кувалдами, и натыкается на длинную вереницу окапывающих дорогу. Тут, похоже, человек сто, думает она. Большинство в лохмотьях, кое-кто словно перекрученный болотный хворост, что собирает сырость и грязь в пустоты свои. Она всматривается, есть ли тут женщины, видит одну, та налегает на тачку, в кульке за спиною младенец.

Кое-кто одет рыхло во фланель или мешковину. В вытянутых лицах этих она видит морды ослиные, лошадиные, собачьи, человечьих совсем немного, у большинства на лицах самозабвенье, смех их, печаль, тревога или гнев – все утрачено, и не найти их, если копать здесь. Она чувствует, как плотен воздух от пристальности, но, когда взглядывает, никто на нее не смотрит. Она идет, пригнув голову, к деревянной лачуге, опознает двоих начальников по тяжелой чистой шерсти и крою их жилетов, рядом гончая, проветривает язык. К которому из них обратиться, она не уверена. Один воздевает стакан воды к небу.

…это бурая вода, ей-ей, и на вкус бурая.

Человек осекается, повертывается глянуть на нее. Говорит, какого цвета, на твой глаз?

Она говорит, бурого оттенка, хозяин.

Второй говорит, это игра света.

Первый говорит, попробуйте, раз так. На вкус она… на вкус она бурость.

Как у бурости может быть вкус?

Да вот так. Ну же, попробуйте.

Не собираюсь я мочу эту вашу пробовать.

Второй неспешно повертывает сытую седую голову к ней, подвешивает на жилет оба больших пальца. Первый ставит стакан на ломберный столик. Она видит, как из канавы выбирается женщина с кайлом на плече, волосы плещущий занавес.

Говорит, мне велели прийти сюда на работу.

Первый человек говорит, это не ко мне, я тут казначей. Тебе надо с десятником толковать.

Где мне найти десятника?

Заговаривает второй. Я десятник. А ты кто?

Тим Койл, хозяин.

Со вздохом вытаскивает он из пиджачного кармана список, развертывает его.

Тебя нет в списке, говорит он.

В списке как есть. Мне велели прийти.

Кто велел?

Человек из комиссии.

Какой человек из комиссии?

Мистер Уоллес.

Ты крепко опоздал, чтоб приниматься.

Я вышел затемно. Не знал, сколько досюда миль.

На этом участке начинают работать в восемь и ни минутой позже, и всяк, кого нет на перекличке, волен идти домой.

Десятник повертывается к ней спиной, а она собирает ярость, слышит, как десятник бормочет что-то там про шваль, а казначей смеется, и рука ее приходит в движение еще до того, как она волею своей успевает ее остановить, и берет она стакан канавной воды и выпивает ее, одним глазом следя за начальниками. Утирает рот и говорит, вы надо мной смеялись, сэр?

Эти двое вперяются в нее без всякого выражения.

Она уходит с участка, кляня себя.

Колли говорит, блядская эта вода на вкус была бурая.

До чего долог путь обратно к лачуге. В голове у нее всю ночь звенит тот их смех, но на рассвете она возвращается. Бригадир приставляет ее к тачке. Горбиться под весом камней. Пальцы у нее в лоскутья, плечи вопящие птицы. Тощелицый камнелом говорит, видать, они теперь всех подряд к работе допускают. Другой камнелом говорит, сперва женщин, теперь детей.

Она подбирает с земли свежую курительную трубку и быстро ее прикарманивает. Какой-то старый дядька отводит ее за руку и говорит, полегче, малец. Просто считай часы и насчет работы не хлопочи. Тот вон человек караулит десятника. Крикнет, как увидит его.

Дядька говорит, а она смотрит на других за работой, видит, что лопаты у них полны наполовину, плечи качаются ленивыми ходиками. Немало и тех, кто просто стоит себе.

Старый дядька тот прав, думает она. Каждый второй тут, если присмотреться хорошенько, слишком слаб для работы. Один вот по тому, как стоит, похож на сломанное птичье крыло. Она всматривается в самого дядьку, ищет подсказки о его жизни. Он утаптывает трубку пальцем и облизывает его.

Колли говорит, попроси у него щепоть, чего ты, давай.

Не буду.

Попроси, попроси, попроси…

Всматривается в долгое смаргиванье. Говорит, пора б тебе заткнуться, а? Открывает глаза, видит, что дядька смотрит на нее, лицо над трубкой растерянно. Это что? спрашивает.

Она озирается. Что – что?

Ты только что мне сказал заткнуться.

Я сказал, пора б уже затянуться, а? Улыбается, извлекает из кармана трубку. Не угостите щепоткой, мистер?

Погодя говорит, а звать его Дарки[42]. И скажу я тебе, дорога эта болотная – чисто для отвода глаз, не более того. Мы ее роем только для того, чтоб нам работу давали. Говорит ей, что этот участок называется Пахота. Говорит, никто не знает, где она кончится. Это еще не прикинули. И десятник тут не знает, что делает и откуда взялся, и никогда-то на дороге работать его не звали, это уж точно, но получать деньги от Короны он вполне рад. Кто-то говорит, эта дорога перевалит за горы и дальше через пролив в Англию и дальше небось к Китаю, где наткнется на Великую стену и дальше пойдет в ад, потому что все дороги ведут туда и потому что люди рождаются, чтоб копать их, и больше ни для чего. И пока волынишь, делай ровно столько, чтоб смотреться занятым, но не более того. Береги силы, сынок, и пенни свои неси лукавому.

Она думает, работа эта вполне себе легкая, туда-сюда катать в тачке колотый камень. Выучилась приглядывать за расходом сил, прохлаждаться с тачкой, когда на нее глазеют, глазеет в ответ. Ленивые часы мыслятся в пайках хлеба. Она смотрит за теми, кто к работе не годен, до чего замордованы они прозиманьем, однако ж трудятся за пределами остатков сил. Прикидывает, почему Дарки не подходит к ним и не говорит, чтоб не спешили или же чтоб вообще не работали. Приглядывает за теми несколькими женщинами, кто трудится наравне с мужиками. Смотрит на тетку с младенцем на спине и хочет потолковать с ней, но если заговорить, думает она, решат, что ты тетка. Затем случается так, что та тетка проходит мимо, и слышит свои слова: крепко ль мешает ребенок? Тетка смотрит на нее странно, и Колли хохочет. Блядская идиётка, говорит он, что за пацан задаст такой вопрос?

Слышит названия всех селений, откуда эти люди. Кому-то досюда целый день пешего хода. Нортвуд. Друмрайен. Страгеллифф. Индиго. Шанноу. Корракейн. Место под названием Килнарвар, коли удастся спихнуть такое с языка. Говорит им, что она из места, что зовется Раш. Кто-то спрашивает, это который? Дарки, что ни день, зовет ее своим хохонцом, хотя ей кажется, что смеха ее он ни разу не слышал. Он треплет ее за щеку, дает по щепотке от своей четвертушки табаку. Показывает на теток-работяг. Говорит, сучки эти шли б домой со своими малявками, а не отнимали б у мужиков работу. Ей дома быть надо, собирать харчи к ужину. Ты б с какой покувыркался б?

Плюх-грузный звяк монет. Королевина голова у тебя на ладони. Теперь можно позволить огню гаснуть, если есть такая необходимость, бо купила она спичек и тоскует весь день по запаху хлебной лавки. Ту первую полную буханку она сжирает, не успев добраться до дома. Говорит Колли, надо хлебнуть воды, я себе жуть как мозги пересушу.

Колли спрашивает, у чего нет начала и что никогда не кончается, существует для того, чтоб прекращать голод, но чем больше этого делаешь, тем голоднее становишься?

У себя в лачуге, что ни ночь, спать мертвецом.

Она вскидывает взгляд на двоих мужчин, смеющихся над упавшим камненошей. Эк один стоит над упавшим, хохочет во все зубы. Воздух, пахнущий древней землей, вдруг пахнет лихом, люди повертываются посмотреть, кто-то подходит ближе. Она смотрит, как упавший поднимается, смеющийся человек говорит ему что-то, и ладони упавшего грозят свернуться в кулаки.

Колли говорит, я слышал – он назвал того человека китогом[43].

Не может она объяснить, что чувствует, когда видит, как встает тот упавший. Лицо его. Мимолетная тень знания или узнавания, бо она чувствует, что знает его, но объяснить это не в силах. Он юн, едва ли мужчина, думает она, и все же в усах человека постарше, подковой вокруг рта, экий вид юнца, пытающегося смотреться старше. Платок на шее у него ярко-красный. И тут пронизывает ее холодком. Он полностью повертывается к ней, и она видит его правую руку, как висит она, усохшая до полруки, словно застыла при рождении, два пальца на ней всего, тронутые в уродстве их благодатью быть похожими на шею птицы.

Кто-то кричит, давай, Барт, не спусти такое.

Смотрит на громадный камень на земле, прикидывает, как этот малец Барт взвалил его себе на спину. Странное его самообладание, когда он смотрит в лицо человеку, сбившему его с ног. Отряхивается здоровой рукой, утирает рукавом пот с усов. Долго не возникает у него на лице ничего. Затем говорит, я всего лишь монету добываю, а ты хочешь, чтоб я сгинул. Ничего ж я тебе не делал.

Она смотрит, как тело второго словно бы наливается ожиданьем расправы. Он говорит, и что ты с этим собираешься поделать, мудень ты шуйцерукий?

Воздух стягивает все рты до мелкой одышки. Колли шепчет, он убьет калеку. Она прикидывает, почему никто не зовет десятника. И тут калека отвечает за себя. Он так спор, что она и не видит, что в руке у него нож, извлеченный сбоку справа, нож, держомый наоборот, чтобы поймал он не солнце, а того, второго. Увлекает его наземь, и нож проделывает быструю свою работу. Когда он встает, люди принимаются смеяться. Кто-то говорит, славный малый ты, Барт. Второй медленно воздвигается на ноги, словно дурак бестолковый, рот раззявлен, а затем склоняется и подбирает с земли кусок своего уха. Расталкивает толпу, а вокруг калеки по имени Барт собирается троица мужиков, все хлопают его по спине. И вот уж среди них десятник, тянет за поле шляпы, потирает руки. Ребятки-ребятки, вы в другой раз предупредите заранее, чтоб я денег мог поставить.

Весь день со странной зачарованностью наблюдает она за ножевым бойцом. Как он ходит, каждый камень уравновешен во впадинах у него на спине. Бесполезная висящая рука. Дарки подается к ней с этим его щекотным смехом, изумленно трясет головой. Этот парняга Джон Барт, говорит он. Дурное заклятье на него при рожденье наложили.

Она просыпается и думает, что, возможно, помирает. Эта острая боль у нее в потрохах. Не рабочая это боль, думает она, не та, что не отступается от мышц, и не от голода. Думает, может, ее отравили. Думает о некоем зле, что крошит ей нутро. Встает у окна лачуги, смотрит, как раскрывается восход, сегодняшний свет, словно свет, отраженный из какой-нибудь преисподней, последний изо всякого света и не первый в этом дне.

Колли, говорит она, кажется, я помираю.

Глупая ты сучка, я ж говорил тебе вчера не лопать весь хлеб в один присест.

Позднее тачка становится продолжением боли, что начинается у нее в спине и проникает ей в бедра, пробивает руки насквозь и сливается воедино с везомым грузом. Она воображает, как ее тело валится гнить, словно жижа болотной почвы, всех оттенков бурого. Думает о том, что как-то раз сказал Дарки: земля эта была когда-то древним лесом, сгнившим до торфяника. Она вперяется в землю и прикидывает, как долго нужно дереву, чтобы сгнить и стать волокнистым бурым торфом, сколько тысяч деревьев и за сколько тысяч лет, и вдруг видит кривые деревья Блэкмаунтин и как через тысячи лет все оно может быть там.

Говорит Колли, мне надо присесть. У меня ляжки отваливаются.

Ловит себя на том, что наблюдает за Джоном Бартом, надо б еще поглядеть, как забирается он под камень, до чего любопытно, думает она. Наблюдает с тайным желанием, чтоб кто-нибудь допек его, посмотреть, до чего спор он с ножом. Наблюдает, как скидывает он камень со спины, выпрямляется прикурить трубку, откидывается, хохоча с кем-то рядом. Дважды видела, как подходит он к нарядчику и устраивает тарарам насчет чего-нибудь негодного.

Колли говорит, похоже, не тем концом он на свет народился.

Кто?

Да этот хреноплет Джон Барт, однорукий…

Не нравятся мне такие речи.

Знаю, чего ты смотришь на него.

Не смотрю я на него.

А вот и смотришь, но это не беда, покуда хоть ты себя в руках держишь.

Цыц, а не то он тебя порежет. Сам видал, как он с ножом умеет.

Что да, то да, он парень очень рукастый.

Хватит.

Я тут призадумался, какое определение у муки смертной?

Слушать тебе день-деньской.

На дереве Джон Барт висит, и что-то у него зудит…

Она думает, Джон Барт. Что в нем такого? Понимает, что исподтишка на него посматривает. Пытается раскусить. Как получается у него держаться навроде любого другого мужчины, мужчины с двумя руками или почти, все время курить, таская камни. Эк помечен он как иной дурным своим рождением руки, но при этом жалость отваживает. Ответ не в том, думает она, что видишь, а в том, что чувствуешь. Быть может, известно в человеке лишь его одиночество.

Она катит в тачке бой-камень по грязной сколези, и тут скручивает ее внезапной болью. Исходит эта боль из бедер, простреливает насквозь жгучей силой. Она думает, вот и все, телу моему конец. Роняет тачку, бросает взгляд в небо и втягивает в себя долгий вдох. Хочет одного: болтаться среди тех облаков и смешаться с небом, и чтоб ничего этого больше. Чтоб унес ее ветер и пасть дождем в бесчувствие. Повертывается на ревущий голос Дарки. Ей, хохонец! Мальчонка! Она видит его у сидячих камней, Дарки машет ей кисетом.

Колли говорит, легкие у меня истосковались по куреву.

Дарки говорит, поглядите на него, экий ты смурной.

Двое других рядом с Дарки тянутся трубками к огоньку. Она их не знает, смотрит, как после первой затяжки пустеют у них глаза. Дарки оглядывает ее, потягивает из жестяной кружки, ставит ее, окунает пальцы в табак. Пальцы эти маслянистые и потемневшие, словно извлек он себя на свет из болота, вылепил каждый кургузый палец из трясины. Ссасывает с пальца волоконце табака.

Она прикуривает, садится на камень.

Один из курильщиков говорит, добавились теперь другие, раздувают количество народу, не из этих мест, да еще и сколько-то баб. Том Питер говорит, кто-то приходит аж из Коллона. Это двадцать миль. Работу у нас, остальных, подрезают. Бабы, так их, пусть попросту…

Затягиваясь, утишает она ум, та же простая временная праздность затяжки и выдоха, как и у остальных. Звуки рабочего участка – общий перестук-лязг, удары камнеломов, голоса возносятся отзвуками и растворяются в небе, смятенья привязанного пса – все это теряет настырность, смягчается, развоплощается в воздухе, словно дым. Докурив, встает и выстукивает трубку о камень. И вот тут один курильщик вдруг исторгает неведомое проклятье. Поднимается. Эй! говорит он. Эй! Она оборачивается и видит, что растерянный взгляд его вперяется в нее, как собирается он сказать что-то, но язык его медлит немо у него во рту, словно то, что вознамерился он сказать, сказано быть не может. Она устремляет взгляд туда, куда указывает палец того человека, на камень, где она только что сидела. Каменное сиденье залито кровью.

Она сознаёт, как прикладывает руку к заду портков, видит, как рука теперь стала красна.

Взгляды устремляются на нее, Дарки принимается вставать, рот нараспашку, и тут лицо его уплотняется от растерянности.

Теперь ужас от того, что́ это. Она чувствует кровь у щек, кровь в ушах, кровь до кончиков волос. Чувствует кровь внизу, бьющую из тела, кровь, что сочилась тихонько. Знает, что умрет прямо сейчас, на глазах у этих людей. Смотрит на камень, а затем свирепым видом своим бросает мужикам вызов, выкрикивает, на что вы, шатия, вытаращились?

Идет и наблюдает за собой словно откуда-то с неба. Наблюдает, как мужики наблюдают за ней. Что там, в глазах у них, в глотках, в сердцах. Убирается из виду за сарай с инструментом, опускает руку в конскую колоду. Кровавая вода опутывает ей пальцы, и даже Колли примолк. Она думает, наверняка я помираю. Внутренности у меня источают кровь.

Отрывает полосу попоны, макает ее в воду, подкладывает себе в портки. Забирает тачку там, где оставила. Ей охота схлопнуться в себя саму, целиком исчезнуть с глаз у всех, лечь в канаву и чтоб засыпали ее гравием. Она осознаёт, что Дарки на нее пялится, и что-то в его взгляде ее пугает. Представляет себе их шепотки, сгущающиеся в смешки, или в гнев, или еще того хуже, и это худшее – нечто такое, о чем и думать не хочется. Она смотрит в небо и думает, вот такое оно, небо, под которым сгину я. Осмеливается оглядеться, но никто за ней не наблюдает.

Самый долгий это путь домой. Она шагает в ужасе от того, что кровотечение не прекратится. Эта кровь течет из ее сокровенной самости. Она выстирывает тряпку и зад на портках, и возникает воспоминание из прошлогоднего лета. Сара с окровавленной тряпкой. Сара и ее вопрос, кровило ли у Грейс. Это ли она имела в виду? А если не это? А вдруг это какая-то хворь? А ну как это проклятье той старой ведьмы?

Колли на этот счет сказать нечего, он принимается громко напевать самому себе, словно не желает слушать. Она слышит, как орет на него, а ну как я тут помру, как та старуха, и никто не найдет меня, кроме собаки? Тогда что?

Всю ночь копается у себя в уме, в поисках знания обшаривает темнейшие его части. Миг пробуждения во тьму ото сна и облегченье, что она пока не мертва. Осознаёт, что ночь проходит под ней, будто в глубокой воде, движенье беззвучно: приливная волна. Рано поутру слышит, как дождь лупит по крыше и капает насквозь, на все, кровью пропитывает ей мысли. Осмотрев себя, обнаруживает, что кровь на тряпке собралась, но не хуже того, что было вчера. Стирает тряпку, пьет глоток воды. Оглядывает серое свое лицо в осколке зеркала и думает, как же видок-то свой ненавидишь, а?

Дни проходят, и она набирается покоя. Улавливает теперь взгляды другого толка. Не от всех мужиков, от некоторых. Думает, если взгляд мужчины можно измерить, ты б мерила его вес. Взгляд, что скользит, легок как перышко. Но взгляд, что оценивает, весит полный фунт. Один долгий взгляд, каким оделяет ее мужчина, тянет на три фунта, а то и поболе, думает она.

Стоит, пытается втолкнуть тачку в глинистую горку, и тут появляется какой-то мужик, берется за ее тачку и загоняет ее вверх без единого слова, оставляет ей.

Она стоит, неуверенная, бормочет что-то насчет того, до чего оно глупо, дядя. Прикидывает, может, правила поменялись, но никто про это не сказал. Замечает, что Дарки смотрит на нее с курительного камня, но лицо его без выраженья, и она к Дарки не подойдет.

Колли говорит, да кому, нахер, не похер этот Дарки вообще-то? У тебя теперь свой табак есть.

Колли хочет попробовать силы с тачкой. Ну-ка, девчонка, дай мне! Ей хочется пить, и все болит. Боль, что всю неделю язвила ей бедра, прошла, стала теперь обычной тупой болью труда. Грейс чешет во рту сухим языком, смотрит, как кто-то погружает чашку в бочку с питьевой водой.

Дай попробую. Дай попробую. Дай попробую.

Отцепись к херам.

Ну же, девчонка, дай.

Берясь за дело, Колли фыркает, отпружинивает деревянное колесо пустой тачки от камня. Вновь в грязь, катит вперед, тачка закладывает вираж вокруг какого-то парняги, сложившегося пополам от надсадного кашля. Они возникают из общей суматохи незамеченными. Как убыстряется день, когда они заступают ей путь. Она видит, что двое – с курительных камней, в тот день, с Дарки. Третий – наблюдатель с увесистым взглядом. Она взглядывает на каменный бой и пыль у себя в пустой тачке, взглядывает на сетку грязи у себя на сапогах, торчит наружу черный ноготь. Кто-то из этих фыркает, а может, это лошадь, привязанная к столбу, полубезумная, судя по тому, как вперяется она в дальнюю даль. Грейс загрубляет голос книзу. Прочь с дороги.

Заговаривает наблюдатель. Ну что, малец при тачке. Как теперь нам тебя звать?

Рот у него усмехается, но глаза его смотрят на нее мертво.

Третий говорит, Шабот тут кое-что сказать тебе хочет.

Колли принимается петь, и ей хочется, чтобы он заткнулся. Три мышонка-слепышонка – хе! – три мышонка-слепышонка…[44]

Она говорит, Шабот? Тебя так крепко по голове лупили?

Ничто в глазах этого Шабота не движется, но вот он складывает губы и зазывно ей присвистывает. Она думает о своих щеках, о природе румянца, эк нападает он на тебя еще до того, как успеешь хоть что-то предпринять, и ни разу пока не удавалось его пресечь. Ядовито оглядывает она этих мужиков. Все в Пади грязны, но эти три отвращают ее рыхлыми зубами своими и раздавленными лицами. Они и мужики-то пока едва-едва. Она вновь огрубляет голос, говорит, а ну пошли нахер с дороги, пытается толкнуть тачку, однако руки Шабота держатся за тачку крепко. Пустыми глазами ведет он на ельник. Говорит, мы тут подумали, может, ты не прочь курнуть с нами. Табака у нас завались. Пошли с нами в те елки после работы…

Вдруг кто-то из камненош прет прямо на них, и она видит, что это Джон Барт под своим камнем. А ну, к херам, прочь с дороги, говорит он. Мужики проворно отступают, чтоб его пропустить, хотя Барт одного из них толкает в плечо и идет себе дальше. Шабот подступается и берет ее за рубашку, придвигает лицо к ней, собирается сказать что-то, но то, что возникает на языке и зубах у него, не слетает с губ, лицо – в белизну: острие ножа ее втиснуто ему промеж ног.

Есть услада в том, как сдает он назад, весь сплошь ухмылка и зубы. Остальные двое немо таращатся на нож.

Колли поет весь остаток дня.

Глянь, они бегут… хе!

Глянь, они бегут,

Бегом бегут за крестьянской женой,

Что е́лды им пустила под нож стальной…

Фут за футом эта дорога в никуда заглубляется в болото, втягивает все новых рабочих в ее претворенье шума, грязи и древесных костей. Пришла погода, чтоб отделать дорогу, то миг солнца, а то дождя, однако хуже всего утренний ветер, считает она. Эк обдирает он тебя холодом на весь день, и никак потом не согреться. Все больше женщин выполняет ту же работу, что и мужчины. Все они приходят в сумятице платья и тела, многие тонкокожи, лица отесаны до камня. Берут с собой детей и оставляют их на бровке участка, хотя многие из них не играют, как полагается детям, а просто сидят, белые да безмолвные. Столь многие теперь голодают, изъязвлены до костей, полуодеты. Она прикидывает, кто из них шел сюда с глубокой ночи, двадцать миль ради рабочего дня и девяти пенсов.

Она слышит разговоры: мужики подговариваются против таких чужаков, против женщин, пристраивающихся к работе, против десятника, который за ними надзирает, проходит слух, что десятник урежет жалованье, чтоб допустить побольше рабочих. Каждый день наблюдает она, как выставляет казначей столик для оплат, как тяжко вышагивает, словно все его тело жалуется на некое неудобство, на то, что вообще вынуждено здесь находиться. Он здесь лишь наполовину, думает она. Эк он кладет деньги тебе в ладонь, на тебя не глядя.

Вновь и вновь ловит она себя на том, что думает об очертаньях своего тела, скрытых под мужской одеждой. Что она с собою сделала: утянула грудь и подоткнула себе тряпку на всякий случай. Видит себя героиней какой-нибудь байки, вроде тех Коллиных великих небылиц, про Этайн например, которую гоняли по всему белу свету, как превратилась она сперва в воду, затем в червяка, а погодя в бабочку[45]. Думает, лучше быть бабочкой, а не червяком, но какая в самом деле разница, если собой быть не можешь? И тот великий ветер, что прислали сдуть бабочку за море на семь лет, и весь этот трепет крыльев, и полет, и ни разу нигде не присесть, и не устала ль она от себя?

Ох уж этот день, и уже покончить с ним, думает она. Смотрит, как выскальзывает день из своей шелухи в закат. Как последний свет всякого дня удлиняется, но все равно ух сколько идти к себе в лачугу, искать дрова. Бросает тачку и растягивается в зевке.

Предлагает это Колли, прихватить с собой в мешке малость болотных дров. Можем нести по очереди, говорит. Гореть будет лучше чего угодно, что отыщется в лесу. Узлы деревяшек быстро брошены в мешок и закинуты за спину. Почти все остальные работяги разошлись стайками. Она смотрит, как ветер плещет тряпьем оставшихся ходоков, прикидывает, как далеко придется идти каждому, взоры наставлены на некое внутреннее виденье дома, до коего многие не доберутся засветло.

Говорит, загадай мне загадку, Колли.

Он ей, вот такую давай: что всегда весит одинаково, однако делается тяжелее?

Она поправляет мешок на плече. Дорога поворачивает к другой, та к третьей, и Колли запевает.

При шляпе Пат

Его кот полосат

Ура нам пора обедать.

Дорога пуста, плечо жжет. Она останавливается, опускает мешок на дорогу, растирает пальцы, красные, свежесмятые, растирает руку, выгоняет боль. Наклоняется поднять мешок за горло, и вот тут-то из ее незамечанья возникают мужики. Их двое, покамест далеко так, что остаются безликими, неспешные, безмолвные и плотные в своем движенье, и все же один останавливается, а затем оба сходят с дороги. Она думает о тех мужиках, что ее донимали, всматривается в деревья, ищет скрытые очерки. Пустая дорога и эк деревья слепляют серую мягкость с наступающей ночью, словно утверждая, будто все в порядке.

При шляпе Пат

Его кот полосат

Ура нам пора обедать.

Она приближается к городу, лачуги вдоль дороги уплотняются. Коптят воздух, но лиц мало, и никаких животных, даже собак. Палец деревяхи тыкает ее в плечо, и она повертывается переложить ее половчее, видит вдали на дороге двоих мужиков и как они тоже останавливаются. Внезапная легкость заливает ей ноги.

Она думает, тут же всегда что-то самое простое, а не самое сложное, разве не так мама всегда говорила? Те люди просто идут себе.

Запад облекается низким небесным пожаром. Живые изгороди теряют цвет. По полям растекается сумрак. Она заставляет себя идти медленней, но те двое не нагоняют. Она поспешает вперед, виденье безликих мужчин, движущихся за нею следом подобно привиденьям.

Колли говорит, может, им дрова болотные нужны.

Она думает, я им елды отчикаю, если подойдут близко.

Колли говорит, ты от них оторвешься в городе, как пить дать.

Она останавливается у хлебной лавки, ждет, глядя в витрину, смуты этих людей, мир отражен в тень, словно сон о странной воде, тень-мужчина опирается о бочку, и всяк, кто проходит мимо, тень-дитя, промельком через улицу, тени-кони макаются в корыто, тень-бричка, что сотрясает стекло, ее тень-лицо, глубже и старше, всматривается, а те двое все никак не покажутся.

Она отсчитывает долгую минуту, затем еще одну. Те двое подались в паб или в лавку. Она укоряет себя за тупоумие.

Патову крысу гонит Патова киса,

В шляпу к Пату крыса бежит,

Патов кот без обеда сидит.

За городом проблески свечного света кое-где в окошках лачуг, но те по большей части темны. Она поворачивает на проселок, мешок тяжек, как ниспадающая тьма. Грейс не замечает, что Колли перестал петь.

Грейс.

Что?

Те двое опять за нами.

Она чувствует не глядя, видит у себя в уме всевозможные сходы с дороги, куда те двое не свернули, и вот только эта, только одна эта дорога, на которой Грейс, и они все равно у нее за спиной. Она оборачивается и теперь видит те два очерка четче. Ох! Ох! Как все в сумерках кажется обернутым в неторопливость, однако теперь эти двое ее нагоняют.

Она припускает шагом побыстрее, сгибаясь под тяжестью мешка, слышит, как запыхтела.

Колли ей, скорей, скорей.

Вновь смотрит, а те двое все ближе. Ох! Ох!

Колли говорит, им нужны дрова, вот что им надо.

Словно скверную мысль, она бросает мешок посреди дороги, продолжает проворным шагом. Двое проходят мимо мешка.

Но ох! Но ох!

Скорей! Скорей! Скорей!

Теперь она знает. Что домой ей вернуться нельзя. Что эти люди, кем бы ни были, хотят знать, где она живет, или того хуже. Ум ее борется с нежеланной мыслью о том, чего они могут хотеть. Вскоре стемнеет, и эта дорога ветвится на две, и одна ветка ведет к ее дому, куда идти нельзя. Она ступает неведомой дорогой. Желает, чтоб вся удача ее жизни явила себя разом. Всматривается в лес и думает, как мог бы он объять ее и как не мог бы. Минует крестьянскую усадьбу в стороне от дороги, свет ламп во всех трех нижних окнах, и как хотела б она постучаться, но вдруг им скверно станет от одного твоего вида, или они откажутся отзываться, а эти двое останутся у ворот, как терпеливые псы.

Скорей! Скорей! Скорей!

Вся она липкая от пота и пыхтенья. Думает об убежище среди деревьев, до чего осмысленно было б просто броситься туда бегом и там спрятаться, но, быть может, тьма леса недостаточно темна. Эк всякая птица выкликает теперь темноту. Вороны бушуют на дубе. Она поворачивает на очередную дорогу и знает, что заблудилась, оглядывается и видит, что те двое следуют спорым шагом.

Ох! Ох! Ох! Ох!

Скорей! Скорей! Скорей! Скорей!

Они близко уже так, что видна сила их шага. Ухо у ней настороже к любым переменам в их звуке. Повсюду видит места, где можно спрятаться. За перелазом. В старом сарае. В темнеющей живой изгороди. Деревья, деревья, но везде недостаточно густо. Минует еще одно подворье с домом. Оценивает остроту своего ножа. Что-то впереди, оно принимает очертанья бродячего пса, и она думает, если пес черен, конец моей удаче.

Это бродячий колли с ослепительно-белым загривком.

Она слышит перемену в их движенье, оборачивается и видит, что они надвигаются неспешным бегом.

Ох! Ох! Ох! Ох! Ох!

Ветром по-над воротами, не помнит, чтоб прикасалась к ним, огибает изгородь, оглядывается, видит, как двое перелезают через ворота. Теперь уж бежит она во весь дух, навстречу еще одно поле, навстречу темная дорога, понятно, что заблудилась.

Колли говорит, те двое точно бесы, вот кто они такие, мужики-бесы на дороге, как…

Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Мир облетел, остались только те двое. Она думает, я пробегу по всем дорогам Ирландии, буду бежать всю ночь до утра, бежать, пока не сломаю лодыжки, но и на культях побегу все равно.

Останавливается задавить сипящее свое дыханье под рукавицей деревьев, кажется боярышника, но слишком темно, не разобрать, и если не различить, что это за деревья, возможно, не видно и тебя. Всматривается во тьму. Всматривается, как держит тропа темноту. И тут видит два очерка и прикидывает, не прав ли Колли, не бесы ли эти двое, бо как еще удалось бы им идти за нею в этой тьме, а может, им слышно, как ты сопишь. Бежит в поле, затем в другое, ссаживает себе кожу в какой-то канаве и ужасается тому, что могут отказать ноги, ужасается при мысли о тех людях-бесах и о том, что́ они с ней сделают, и теперь замечает, что уже ночь, и одна только ночь, и то, что ум-тень, теперь и мир-тень.

Здесь. Где это, она не ведает. В руке нож. Легкие плещут, как полы старого пальто. Вновь думает о несчастной Этайн, до чего хорошо было б сейчас обернуться мухой, или лужей, или бабочкой, чтоб полететь над деревьями. Променяла б на это семь лет и все прочее. Через миг она побежит, побежит, побежит. Собирает отвагу. Тьма мне друг не меньше, чем им. Отрежу им их бесовские елды и суну им же в уши. Она смотрит за ночью, ждет.

Видом своим наводит она жуть на позднее утро. Как заявляется на Пахоту, медленно и слегка согбенно, словно ленивую мысль можно сделать осязаемой. Веки едва ль не смежены. Десятник в дальнем конце участка, но остальные наблюдают за ней, за этим ссутулившимся существом, бормочущим слова себе под нос. Кто-то говорит, Дарки отозвался за тебя на перекличке. Она видит, как Дарки откладывает кайло, чтоб глянуть на нее, прикидывает, не беспокойство ли во взгляде у Дарки. Она обляпана глиной, вытрясает всяко-разно из волос, отдирает колючку, прицепившуюся сзади. Думает, каков у ней сейчас видок. Нечто полурожденное. Соня канавная.

Какой-то юнец, сплошь локти, крепко держится за ее тачку, но она его отлепляет. Парнишка отваживается зыркнуть на нее сурово, но она его шлет нахер.

Колли говорит, ах ты, сучка тупоумная, канавная копалка безмозглая, чего хочешь добиться, сюда вернувшись, – не смекаешь, что произошло?

Пережить этот день под грузом такой-то усталости. Если б могла, уснула бы, стоя в своих сапогах. Холодный ветер напоминает ей, что она все еще волглая после канавы, в которой спала. На миг отдыха закрывает глаза и все еще отчетливо видит их, два очерка, словно тени, поднятые с дороги к жизни. Кем угодно из тех, кто здесь работает, могут они быть, и она боится смотреть в эти лица, опасается того, что́ может увидеть, распознать, соприкоснуться с пониманием, которое несомненно, и тогда что? Как бы хотела она поделиться с кем-нибудь тем, что́ случилось, выложить Дарки, или десятнику, или еще кому, но как о таком скажешь? Раз они не поймали тебя, а даже если б и поймали, кому до того было б дело?

Идет к посиделочному камню не на виду у десятника, берет трубку в руку и закрывает глаза. Просыпается из плавучей тьмы в дождь-хлад. Оборачивается и встречает пристальный взгляд Джона Барта. Он либо смотрит на нее, либо вперяется куда-то мимо.

Колли говорит, верь слову, это он.

Она думает, не смотри на его чудну́ю руку, но смотрит.

Есть много всякого, что готов сделать, чтобы сохранить в тайне дорогу к дому. Долгая пальцы-секущая прогулка с ветром в спину. Она пролагает путь через пастбища, какими ни разу прежде не хаживала, и жмется к канавам, порскает во внезапные просветы и расплетает ежевику. Думает о расправе, какая таится средь зелени в канаве, как глотаешь пса, чтоб поймать кота, и глотаешь кота, чтоб поймать дрозда, и глотаешь дрозда, чтоб поймать мизгиря, и глотаешь мизгиря, чтоб поймать толкуна, всё ест всё, и мужчина хочет заглотить женщину, и мир именует это природой. Рука у нее сама собой то и дело притрагивается к ножу.

По лесистому этому краю она двигается зигзагами, будто какое животное странного вида и повадок, выжидает и всматривается, не идут ли за ней. От города держалась в стороне и видит его поодаль, думает о вчерашней витрине наблюденья, о мешанине лиц, что проходили в стекле, и как слепа ты к тому, кто и что они, и в чем лихо, как можно увидеть в витринном отраженье, что кажется правдой и вместе с тем лишь тень.

Сумерки прикасаются к зарослям, где натыкается она на вьючную тропу к своему домику. Она полностью вымотана и вся болит, хочет скинуть сапоги и сжечь их. Чувствует это Колли – скорей! говорит. Хлоп, мягко по щеке. Влажная отметина на лбу. Хе! Бегом к лачуге, руки раскинуты, смаргивая под ливнем. Когда это происходит, она стоит в дверях, осознанье, что расцветает из собственной тьмы за секунду до, тихий сосущий звук ноги, поднимаемой из грязи. Железная рука, что петлей охватывает ей шею, отрывает от земли, великая тяжесть, прижатая к ее спине, а затем ее тащат назад, бестолково бьющуюся средь кряхтенья и вони выпивки, и в ушах у себя она слышит свое удавленье – как небо вдруг скручивается и вздувается в стороны, а из него злое солнце чужого лица. Она крик-пытается, крик-пытается, вкушает своей же крови, и тут возникает вторая рука, что накрывает ей рот, и хочется ей сплюнуть эту дрянь-вкус. Она пытается дышать, из хватки этой силы втуне пытаясь выпростаться. Посреди всего этого ей приходит на ум, что она не знает, кто они, эти мужчины, эти мужчины волокут ее в тень леса. Она полностью обездвижена, грубая рука у нее на рту прикрывает ей и глаза, лицо над ней – сплошь зубы, вторая рука – грубо возится с ее портками. Пуговица отлетает, и теперь она понимает, что ей конец, прошлой ночью истратила всю свою удачу. Что все теперь свертывается во тьму одного сорта, свет в уме ее схлопывается в ничто, мысль зарывается глубже мысли, глубже всякого чувства себя, пока не обретает проблеск чего-то такого, что можно было б назвать светом или можно было б назвать силой, и, возможно, делает это Колли – коленом прикладывает этого человека в пах, и великий ветер исторгается у человека изо рта. Колени у него подгибаются, у нее же ноги теперь свободны достаточно, чтобы выкатиться из-под человека, – Колли рвется выколупать человеку глаза, и тут… она не понимает, что происходит. Рука с ее рта убирается, и она орет – Колли! – обнаруживает, что свободна, обнаруживает, что, извиваясь, убирается прочь от звуков драки, от кряхтенья, от стука кого-то, падающего наземь, – Колли! – и она пытается выползти в убежище-тьму леса, – Колли! Колли! – ползет и ползет, пока не слышит звук второго у себя за спиной, и быстро оборачивается, и видит, как кто-то прет на нее, видит руку, усохшую возле груди, видит вторую, что размахивает ножом, видит суровые глаза Джона Барта, он движется на нее, – Колли! Колли! Колли! – видит позади Джона Барта человека, темного от собственной крови, он медленно движется прочь по тропе. Очертанья другого, лежащего навзничь.

Рука Джона Барта, вкладывающего нож в ножны.

Годная рука Джона Барта поднимает ее с земли.

Уши у нее полны гром-крови. Кровь мертвого мужика не больше чем в десяти футах поодаль, одна нога подогнута под другую, рука вскинута, словно он машет на прощанье. Она смотрит на красноструйку от ножевого пореза на горле. Джон Барт двигается беззвучно по кругу, голова клонится, словно пытается он разгадать загадку, и она смотрит, и возникает мысль, что не скрыть ему свою юность даже усами. Этот миг и как он словно бы задерживается на весу, а затем выпадает из времени целиком, словно времени надобно отыграть что-то назад, некое равновесие от внезапности происшедшего, – Джон Барт, беспокойный, ходит кругами, и ее собственное дыханье, застывшее в горле, и эк время может остаться таким навсегда.

Колли едва переводит дыханье. Говорит, я ему вдарил коленом по яйцам, вон того, на земле – хе! – больше и не надо было ничего, а второй, я ему чуть глаз не выдрал, мы б могли убежать, ни к чему нам помощь этого Барта, кем он там себя возомнил, героем, что ли? – мы теперь лиха хлебнем всякого с этим мертвяком и всем прочим.

Она думает, вон мертвец на земле, это точно. Глазеет на этого Барта, бо он же мужик, разве ж нет, и какие там мысли у него в голове? Она садится на камень и чует вкус крови там, где содрала щеку до мяса. Глазеет на мертвяка, выпрямляется, когда замершая рука тянется к горлу. Мертвяк пытается сесть. В глазах его, когда он смотрит в глаза ей, не взгляд нападающего, а ужас человека, прозревающего собственный конец. Спотыкливый рот этого человека. Уды. Уды.

Колли говорит, он хочет воды, но ты скажи ему, чтоб шел нахер.

Она не знает почему, но к Джону Барту чувствует ненависть. Уходит в лачугу и надежно завязывает портки узлом на талии. Видит в доле внизу крестьянский сарай с окнами, и до чего хорошо было б жить такой жизнью, как у них, а не той, что у нее, где продолжает случаться вот такое. Она подносит воду к губам раненого. Джон Барт наблюдает за ней с древесного пня, на котором сидит, лес теперь темнеет, как громадные крылья у него за плечами. Затем подходит к мужику и тащит его за воротник, и приваливает ко пню.

Колли говорит, теперь придется убить его, выбора не остается, только быть душегубами.

Барт говорит, тебе надо теперь пойти со мной. Я знаю этого человека и знаю того, которого порезал. Это лютые псы, странствуют с лютой шатией. Они сюда вернутся или же станут меня искать.

Она оглядывает лачугу и думает об огне, что погас, и думает о постели, и думает о полевых цветах, какие собирала она, чтоб в доме стало поуютней, о мышкиных ушках – одинокой зеленой орхидее, думает о мертвой женщине, которую пришлось выволочь. Думает о Барте, бо он мужчина, а мужчины одно лишь лихо, и поди знай, что там у него в голове, может, он тоже что-то замышляет. Хмурится на него. Говорит, я тебя не просила никого убивать ради меня.

Он смотрит на нее потрясенно. Внезапно она понимает, что он такое есть, а что нет. Повертывается без единого слова и отправляется в путь без нее. Она пялится на тропу и пялится на умирающего человека, еще одно тело брошено валяться, и ты будешь той, кому придется это расхлебывать, и, может, быть при том ножевом бойце тебе безопасней.

Подожди! кричит она. Заходит в лачугу, собирает в узел одеяло и пожитки. Когда выходит наружу, мертвяка уже нет.

Говорит, что ты с ним сделал?

Он ей, ничего я с ним не делал.

Так где же он?

Встал и убежал.

Я думала, он помирает.

Очевидно, нет.

Колли говорит, я без табака никуда не пойду.

Барт идет по вьючной тропе и буркает ей, чтоб шла следом. Через минуту она вдруг останавливается. Стоит, глазея на свежесрубленную ольху, что лежит в стороне от тропы, древесина цвета крови.

Джон Барт оборачивается, взгляд сварлив. Ну что теперь?

Она ему, по этой тропе мы не пойдем. Пойдем в обход леса. Та вон ольха дурная примета.

Он поворачивается и молча топает дальше.

Колли говорит, я в подходящем настрое, чтоб ему врезать.

IV. Мчать в волчьей пасти

Все равно что худший извод черной погоды, думает она. Надо тащиться за этим китогом. Несуразная эта спешность хода. Ему б моими руками только жар загребать, принудил топать по лесу этому, чтоб глаза сучьями повыцарапало, ему-то терять нечего, так пусть и остальным, значит.

Колли говорит, я все еще в подходящем настрое, чтоб ему врезать.

Путаница канав, и вот уж они вылезают и натыкаются на дорогу, не тронутую звездным светом. Ночь распахивается в полную свою тьму.

Она думает, Джон Барт, ты сегодня убил все звезды. Вперяет взгляд в Барта, но тот слился с тьмой, словно в фокусе-покусе. Вдоль дороги хохлятся живые изгороди и бормочут ветром, словно надзиратели. О Барте сообщает пронзительный скрежет гвоздей, у него в подметках засело по грубому дорожному камню, его дыханье тяжко, словно произнесенное. Она хочет, чтоб он остановился. Она б хотела за ним не идти. Она б хотела вернуться туда, откуда ее извнезапнили, в лачугу, которую именовала домом. Колли шепчет, он тот еще жук, ух жук, и достал же меня этот поход – скажи-ка, зачем им было за нами охотиться, они шли за ним, за этим муднем шуйцеруким, – хе! – это ж он их ножом порезал.

Одними губами костерит она Барта, хотела б подкрасться и настучать ему туда, где больно. Эк он шагает неумолимо сквозь тьму, с мощью, отличной от всякой той, какую способна собрать в кулак она. Эк он словно бы сделан из одной лишь воли и необходимости, словно некая сила, какая ни с чем не посчитается.

Дождь вдруг тяжек и благозвучен, вся земля от него поет в слепой песне себя самой. Вскоре она промокает насквозь, но Барт продолжает идти. Бычья башка! Муловы муди! Ботинки его вызвякивают по камням свое адское цок-цок. Она кричит ему, чтоб остановился, но лишь ботинки его отвечают: цок-цок, цок-цок.

Она догоняет его, тянет за рукав, говорит, мы промокаем насквозь.

Он говорит, нахер дождь.

Она говорит, в чем толк так мокнуть?

Он говорит, это просто мокрядь, вреда от мокряди никому нет.

Ладони ее превращаются в кулаки, и она борется с желанием ударить его, разворачивается без единого слова и сходит с дороги к купе деревьев, обернутых ночной плащаницей. Цок-цок Джона Барта гаснет, пока не тонет в полных потьмах, что простираются бескрайне и бесшовно. Она глазеет и чувствует, как в полной слепоте всего этого стремительно копится в ней переполох. Воображает их – кого? – и даже видит их – там, в темноте, – неких разбойников, бесов воздуха, налетающих с высоты. Таращится во тьму и волею пытается разжать тугую цепкую мысль, говорит вслух, только мальчата боятся потемок.

Колли говорит, ты кого это зовешь мальчонкой?

Затем говорит, скажи-ка, какой бы толк во всей этой чехарде, в этом походе и промоканье – даже птицы все спят.

Не успевает Колли договорить, как возникает четвертина луны, проливает медленное молоко на фигуру, что идет к ним – цок-цок, цок-цок, – Барт опускается на корточки рядом с ней с этим своим запахом дождя-пота и дождя-табака и со всею силой своей решительности, и все же… она чувствует некоего рода победу над ним. Долгое время оба молчат, и она подумывает, уж не уснул ли он, уж не стоит ли ей улизнуть во тьму, думает о лачуге и ужасается из-за утраты четырех пенни, какие оставила она спрятанными в спичечном коробке.

Барт вздыхает и говорит, ну что еще?

Она не отвечает, думает, к черту его и к черту все это.

В молчании смотрят они, как выговаривается дождь.

Все, что влажно, сияет призрачным светом, и все, что вообще есть, становится и тем, чем могло бы быть. Она собирает воедино ненависть, чтоб та питала ее движение вопреки усталости, пока ненависть не превращается в воспоминанье, притупленное и приглушенное за пределами чувства. Она становится облачной луной, что помаргивает в ее личной тьме, шагает вперед в подвижной грезе о тех двоих, что напали на нее, – не лицо того человека, кто пытался на нее взобраться, но вся полнота его присутствия, вес его в его предельном выражении, как в тот миг был он не мужчиною, а животным, с силою бешеного пса, и она думает о его намеренье и как суровая нужда способна столь жестоко мешаться с обидой, видит, как он ковыляет по вьючной тропе, левой рукой зажимая горло, кровавую улыбку, что устроил ему Джон Барт, новенький рот, слышит, как рот этот принимается лопотать – разве ж не получили мы по заслугам, мертвяк? Эдак нападать на девчонку ту? Ну-ка дай затянуться трубочкой из твоего кармана. Мертвяк тянется в карман и сует трубку себе в горло-рот, сипит, а рот затягивается с удовольствием…

Джон Барт трясет ее за руку. Говорит, почти на месте.

Она отвечает, на каком месте?

Просыпается в холод и мрак, кутается в собственные объятия. Из грезы выносит она чувство, что последние несколько лет ее жизни не были прожиты – что в этот миг пробужденья она есть полностью младшая своя ипостась. Затем неотчетливо возникает оно, знание того, что она проснулась от памяти прошлого, коего нет, и лежит, взвешенная, на этом скате между сновиденьем и новым днем, что надвигает на нее свою истину. Некий сарай. День испещряет стропила письменами света. Как входила сюда, она не помнит. Помнит лишь дорогу и вот этого китога, что тихонько храпит с ней рядом, она смотрит, как он спит, словно это некое кошачье существо, свернувшееся в клубок, довольное собою. А затем видит, как во сне нянчит он у груди увечную руку.

Колли шепчет, ну же, а?

Она подбирает свой узелок и направляется к двойным дверям сарая, но храп Барта прекращается, словно кто-то накрыл ему рот ладонью. Она затаивает дыханье, слышит, как он шуршит, опираясь на запястье, приподнимаясь. Она остановилась у двери и беззаботно обирает солому с пиджака, словно это самое естественное дело на свете, стоять у этой двери, и кому пришло бы в голову сбегать в такой час, когда провели мы целую ночь, пытаясь добраться до этого места, чем бы оно ни было?

Барт говорит, то, к чему, как тебе кажется, ты собираешься вернуться, не то, что тебя ждет, если вернешься.

Она смотрит на него и говорит, что это вообще значит?

Посадка у него странная, думает она. Прямо как у Колли – эк скрещивает он ноги и откидывается на копчик. У нее самой ноги всегда были слишком длинные для ее тела, а потому она предпочитает садиться целиком, а не на корточки. Видит ножки старой доильной табуретки, что торчат из соломы, и хватает ее, стирает с сиденья пыль. Садится, табуретка ноет, а затем ломается под ней, опрокидывает ее коленями за голову. Она таращится на стропила и думает: по жопной кости моей вдарили молотом. Ждет, что Барт посмеется над ней, но он не смеется. Темные глаза вперяются в нее. Она обегает его взглядом, открывает рот, словно бы огласить его сужденье, но он показывает ей цыц-палец у губ – краснеет, она краснеет с головы до пят. Чувствует… хочет… подбирает табуретку и швыряет ее. Орет, сам ты цыц!

Барт встает бессловесно, вздыхает, как молодой мужчина, пробудившийся в теле старика, слишком усталый от проживанья последних своих дней, отправляется к двери и надолго выглядывает наружу. Возвращается и садится странной своей посадкой, продолжает за нею наблюдать. Она встречает взгляд его целиком и видит в нем одну лишь холодность. Думает, так смотрит голец, какого вытащил из реки, такой взгляд на морде кота, играющего с мышью. Этот малый уж так доволен собой. Он такой… никак не придумать ей. Оглядывает его встречно со всею недоброжелательностью, на какую способна. Думает, ну, ему ж не больше восемнадцати, а уже весь из себя мистер Спесивые Портки в прихватах своих, расхаживает в мужских своих усах, небось упал под кузнеца, тот ему прибил подкову к лицу. Рассматривает его щетинистые щеки и красный платок на шее да какую-то нитку бусин на запястье. И опять глаза эти. Глаза, что не позволяют ни одному наблюдателю себя увидеть, но тебя зато видят насквозь.

Колли шепчет, спорим, он ничегошеньки не знает, а знает только ножик, и уж всяко не может он на голове стоять у стены с его-то одной рукой, давай-ка, спроси его.

Она ловит взглядом проблеск его ножен. Он оглядывает ее узелок.

Она говорит, мне одной лучше было.

Он говорит, твой настрой меня поражает. У тебя дыра в голове?

Что такого есть у тебя, чего нет у меня?

Лицо у него напрягается. Что ты хочешь этим сказать?

Она и сама не знает.

Он говорит, я в здравом уме, о тебе же такого не скажешь, ведешь себя при опасных людях как беспечная дурачина и меня втягиваешь в свои злоключенья.

Она говорит, можешь забрать свой здравый смысл с собою. Я справлялась. Она кивает на его нож, но быстро жалеет об этом, бо смотрится это так, будто она кивнула на его скверную руку. Быстро говорит, от ножа твоего одно лихо.

Все движенье у него на лице замирает, а затем глаза бурят ее насквозь, сквозь кость, туда, где хранится слабость ее и совесть.

Говорит, что ж, давай глянем, что есть у тебя.

Она хватает свои пожитки.

Колли говорит, не показывай ему ничего.

Она говорит, чего это я буду показывать тебе…

Он двигается так быстро, что она не успевает откликнуться, узелок вырван у ней из рук, а затем он развязывает его на полу. В одеяле тряпки и трубка. Выкатывается клубок бечевки и бестолковый осколок зеркала, что падает, навлекая на себя свет. Нож, который дала ей Сара. Барт подбирает клинок и смеется, и она содрогается, когда он безобидно проводит им по ладони скверной своей руки.

Фыркает, связывает все обратно и бросает ей.

Что ж, говорит он. С этим, стало быть, разобрались.

С чем разобрались?

С этим. Ничего у тебя нет, даже ножа.

Этот громыхающий поход на юг весь день, и она постепенно все крепче ненавидит его спину, отстает, чтоб он дожидался, и эк лицо его темнеет, пока он ждет. Они спорят о том, куда двигаться дальше. Спорят, когда охота ей остановиться у колодца, – он бы спорил о времени дня, думает она, о цвете солнца, о влажности ливня, о собачьем окрасе.

Колли говорит, чего ты вечно даешь ему взять верх, ему с этой его ручкой-сучком, получеловек-полудерево, он же просто клятая ива, а это, как по мне, самое бестолковое дерево – что проку в нем, это даже не дерево, а куст, кто его поставил верховодить в нашем походе?

Она идет, скрестив руки, чтобы получше нянькать свой гнев. Повторяет и повторяет, он не верховод, плевать на него, он всего лишь такой-сякой.

Повсюду видит она приспеванье лета – уловка мошенника, думает она, бо кажется, будто мир способен познать одно лишь великолепие, хотя, быть может, так оно и есть, быть может, все можно исправить. И все ж, топоча сквозь одну ветхую деревню за другой, видит она, как объята каждая все той же тишью, покоем без болтовни и без гомона скотины, бо птицы и свиней давно не стало, а каких уж там ни увидишь собак, все костлявы и молчаливы. Не лают, говорит Барт, потому что теряют голос. Говорит так, будто слышит мысль у нее в голове, и ей хочется сказать, кто тебя спрашивал? Они идут мимо пса, тот кидает на них сиплый взгляд, что говорит, не так давно я вскочил бы да кинулся к вам со своим лаем, самым громким на эту деревню и среди всех ее псов, но теперь я слишком устал, я даже котов не гоняю, не то чтоб они тут остались, уж так давно я не ел, прошу вас, киньте кусочек пищи, если у вас есть хоть немного.

Большие дома вдоль дороги не утруждаются взглянуть, а вот глинобитные хижины и каменные лачуги – сплошь глаза, что наблюдают, прикидывают, кто эти прохожие чужаки. Она думает, это глаза, какие опустошают тебе карманы и обирают плоть у тебя с ляжек.

Они идут по деревне, выстроенной целиком на холме, есть кузнец, он при деле, оборачивается поглядеть на них и говорит что-то, и сплевывает на дорогу. Она не понимает, почему Барт напрягается, годная его рука замирает у ножа. Она подходит к нему и шепчет, что он тебе сказал? Он не отвечает, и она смотрит из-за плеча его, но дорога пуста, и тогда она спрашивает еще раз, он отвечает не глядя, ничего, за нами идут. Она оборачивается и видит, что за ними идет сиплый пес, тыкаясь в воздух костями.

Она теперь видит, что страннее всего обращаются с ними беднейшие. Окажись она на этих дорогах одна, нищие донимали б ее на каждом углу, мослогрызы, как называет их Колли, те, кто тебе плечо сломает, напирая, чтоб отобрать еду. Вечно один и тот же типаж с протянутой рукой. Один-другой похожие на деда Бенни, человек, у которого легкие тарахтели да слиплись. И все-таки теперь даже попрошайки их не трогают. Видит она, как люди бурчат на Барта, пока она с ним проходит мимо. Кто-то принимается читать нараспев или креститься. Один малый отступает на обочину и отвертывается, словно ищет что-то выроненное из кармана. Она знает: Бартова рука им кажется проклятием. Думает, он небось всю жизнь на такое нарывается. Пытается вообразить детство, где полно вот такого, и каково оно. Знавала она таких вот, кто обращается с Бартом эдак пренебрежительно. Думает, колодезепоклонники они, так мама назвала б тех, кто молится вымышленным святым[46]. Это те, кто считает, будто, если родился с недостающим инструментом, навлечешь на них зло. Ей будь здоров известно, что они себе думают. Что, если столкнутся они с Бартом первым делом поутру, станут считать себя неудачливыми весь остаток дня. Что, если он вперяется во что-то в упор, во взгляде его усмотрят рок. И помоги им небеси, если хоть взгляд бросит он на ребенка. Рука у того ребенка усохнет, а то и того хуже, голова сделается больная, и он с того помрет.

Джон Барт идет сквозь все это, словно конь в безупречных шорах.

Или же конь слишком гордый, чтоб удостоить взглядом.

Она копит храбрость, чтоб задать ему вопрос. Так все-таки, говорит она, что с рукой-то у тебя стряслось?

Он молчит слишком долго, и она думает, что обиделся, думает, зачем ты вообще взялась его спрашивать, тебе незачем знать. Люди увидят, как мы идем вместе, и решат, что мы женихаемся. Буду говорить, что я ему сестра.

И тут Барт говорит, мать рассказывала, что я делил утробу с волком. Волк оголодал и руку мне отгрыз. А потом я родился, а волк убежал и теперь бродит в глуши, и я с тех самых пор гоняюсь за ним по всей Ирландии. Вот почему я стал скитальцем. Вдруг он хохочет, смеха его она прежде не слыхивала, до чего он открыт миру и заразителен. Я верил в эту дрянь много лет, представляешь? говорит он. Откуда кому знать, что с нею случилось? Разве ж не до моего рождения произошло?

Он вдруг останавливается, опирает сапог о забор, затягивает шнурки большим и указательным пальцем.

Колли говорит, вот те нахер… ничего себе фокус-покус, как думаешь, научит он нас такому?

Она думает, что там ни говори о нем, а люди на дороге к нам не лезут. Если люди считают его проклятием, значит он вроде как защита.

Ступню ей донимает зуд, но Барт не сбавляет ходу. Без единого слова она останавливается и палочкой чешет, где зудит, слышит, как чертыхается Барт. Дорога идет через деревню, и она думает, что тут никакого прозиманья. Добротные дома выкрашены в дерзкие цвета. В одном-двух дворах гуляют отзвуки свиней. Псы полноголосы – трое лают не на этих чужаков, а на призраки, на шевеленье ветра, ни на что в особенности. Тут Барт останавливается и подает ей знак, чтоб подождала возле привязанного ослика, вперившегося в терпение.

Колли говорит, опять ты, недорослик!

Она повертывается к Барту и говорит, нечего мне указывать, что делать, зачем мы тут останавливаемся?

Но Барт уже зашел в дверь на щеколде и закрыл ее за собой. Она таращится на захлопнутую дверь, в гневе сжимает зубы. Видит, что это лавка.

Колли говорит, этот мудорукий паршивец ни пенни при себе не имеет.

Она склоняется поколупать пальцем в ботинке.

Ее оглядывают две тетки-гусыни, стоящие в дверях, руки скрестили и смотрят. Парочка говядниц, говорит Колли. Выраженье их взглядов вынуждает ее осознать собственное тело, и она пытается принять другие очертанья, выпрямляется, будто Сара ее грызет, а ну не сутулься, выпрями спину, люди решат, что мы спальпини.

У моста на деревенской околице лодырничает в безмолвии рванина детворы. Она показывает им языки обоих пустых карманов. Стало быть, прозиманье-то здесь есть, думает она. Просто не дают ему войти в деревню.

Колли говорит, скажи-ка, мук, вот, допустим, есть у меня несушка, а у тебя – ослица, твоя ослица съедает мою курицу, что у тебя тогда будет?

Что?

Будет у тебя ослица с яйцами. Хе!

Осел стоит невозмутимо. Она тянется пощекотать ему шерсть на ухе.

Колли говорит, почему ослы не смеются, и вообще звери, раз уж на то пошло, – знавал я одного малого, так он говорит, что у него пес все время смеялся, как гиена, но я что-то не поверил, готов спорить, если то животное разрезать, у него внутри чего-то недостанет, в мозгу ларчика со смехом, мое соображенье насчет смеха такое…

Она говорит, с чего ты взял, что звери не смеются? Он, может, внутри-то смеется над тобой, да только ты не узнаешь ни за что. Ты на их мысли не настроен.

Да и не хотел бы я на их мысли настраиваться или на его мысли, вот этого колчерукого паршивца Джона Барта, говорю тебе, не нравится он мне ни капельки, думает, он умней всех, не слушает никого, в каменюке больше юмора, чем в нем, да и он храпит чересчур, выговор у него этот дурацкий с запада Ирландии, и даже пары кулаков для драки нету…

Она втыкает пальцы в уши, но слышит его все равно.

…и ты видала, какой у него ноготь на больной руке, все равно как у зверя.

Дай ты голове моей покоя хоть раз.

Как думаешь, научит он меня ножу?

Дверь лавки открывается нараспашку, и Барт возникает, сплошь быстрый шаг. Бросает ей в руки сковородку и фунтовый мешок овса, тянет ее за рукав.

Быстрей, говорит, прячь в узелок свой.

Она говорит, хватит меня тягать.

Следом спрашивает, как ты это все добыл?

Он говорит, хватило просто дотронуться.

Она идет мимо детворы, и тут вдруг тяжелое чувство. Решает не смотреть, потому что, если глянуть, придется что-то с ними делать, делиться тем, что у тебя есть.

Колли говорит, глянь!

Она повертывается и видит, как хромает за ними полубегом старикан, при нем какое-то оружие.

Тыкает Барта в спину. Как думаешь, этот вот за нами?

Есть в этом покой, чтобы налопаться от пуза при свете костра. Она тяжела от еды, слизывает кашу с зубов, смотрит, как огонь выпрастывает в ночь языки. Как два мира соприкасаются там, где она лежит, холод ветра и жар костра, и не славно ль было б оставаться в тепле постоянно, хотя одного без другого не бывает. Барт остругивает палочку, а затем хохочет. Та дорога через болото, говорит. Девять пенни в день – что человеку с ними делать? Пару гвоздей себе в сапоги забить, может. Чего вообще утруждаться?

А ты-то сам чего?

Я попал случайно – зашел в эту часть страны, просто глянуть. Надолго оставаться не собирался.

Откуда, говоришь, сам-то?

Он не отвечает, и она вперяется в него и думает, да и ладно, в любом разе. Лучше тьма, и она закрывает глаза и соскальзывает почти в сон, что порождает странные смутные лица, но вновь настороже, когда Джон Барт вдруг вскакивает со своего места.

Так, говорит он. А ну вставай.

Она повертывает голову, насупленно приподнимается на локте.

Он стоит над ней с ножом, тело очерчено костром так, что теперь он иной, думает она, некий искаженный очерк Джона Барта, лицо его едва ли не маска, глаза притоплены сокрытием, и становится он Джоном Бартом чернодушным, близнецом из тьмы, впавшим в безумие или того хуже. Она все еще вглядывается в то, как он держит нож, медленно встает, осторожно, отступает от него на шаг. Он выставляет нож. Бери, говорит. Тянется она медленно, но затем хватает и быстро прижимает к себе. Он вроде бы улыбается, разобрать трудно.

Посмотри на него, говорит он. Видишь? Подойди ближе к свету. Нож должен быть вот такой, как этот, – закрепленный, с двусторонним лезвием. Видишь разницу? От того, который у тебя, проку никакого, только что-нибудь чистить. Надо раздобыть тебе нож в ближайшем городке.

Он забирает у нее нож, втыкает его во тьму. Говорит, нож всегда должен быть под рукой. Смотри, куда я его кладу. Нипочем не знаешь, когда пригодится, пока не пригодится. Вести надо той рукой, в которой нет ножа, это дает тебе пространство для маневра и путает их, хотя этот прием не для меня.

Она хочет скользнуть обратно в тот легкий почти-сон, но Барт вновь сует ей нож в руку.

Говорит, и вот еще что: надо уметь держать нож потной или холодной рукой. Берет ее за запястье. Попробуй.

Она ему, оставь меня в покое, не умею я это.

Он говорит, этому легко научиться.

Показывает ей сперва, как стоять, как защищаться, как читать по глазам другого, как следить за расстоянием до противника. Показывает ей, как ступать вбок и отражать нападенье. Она говорит, не могу представить себе, как проделать все это с настоящим человеком.

Смотри, говорит. Ты можешь направить чужой нож обратно на его хозяина.

Показывает ей, как бить, когда человек открылся.

Она ему, не хочу я этого, никогда.

Он говорит, у тебя может не остаться выбора.

Колли говорит, резани ему по яйцам, забери башку его как трофей!

Она стоит, вперясь в Бартов темный и неясный очерк.

Колли говорит, если он и впрямь на что-то годен, он бы умел метнуть этот нож другому в самое сердце.

Она говорит, как тебе удается хорошо драться одной рукой?

Жалеет, что спросила.

Барт принимается хохотать, видны его ладные крепкие зубы, и она думает, как могут быть у такого человека такие зубы, когда у всех остальных зубы гниют?

Он говорит, при ноже все равны.

Колли говорит, ножи – это так старомодно. Я хочу ружье.

Барт говорит, если кто-то идет на тебя с ножом, тебя всегда порежут. Но это знание можно использовать как свою силу.

Он закатывает рукав зубами и показывает ей запястье. В проблеск-свете она видит, что все запястье его испещрено шрамами. Она охает, подносит руку к его коже и, едва коснувшись, отдергивает. Барт вроде не замечает, продолжает говорить, но она не слушает, а наблюдает за ним. Прикидывает, какую жизнь он вел, что привело его сюда, в этот миг, к ней, и движется он теперь чистый, как дух, перед костром, как танцор, тень и нож.

Они слышат прежде, чем на них оно обрушивается. Барабанят в землю копыта. Великий рев без воплощенного погонщика. А затем они видят, как возникает он из-за холма, некий закрытый экипаж, влекомый упряжкой лошадей в галопе. Она сходит в канаву и смотрит, как надвигается он, насчитывает шестерку лошадей, повертывается и видит, что Барт стоит посреди дороги. Сплевывает и говорит, типично. Она разглядывает приближающийся экипаж, и разглядывает Барта, и вновь смотрит на экипаж: каждая лошадь становится зрима, бабки бело обернуты, кучер в черном, рот распахнут в рыке, рука чертит хлыстом кресты. А затем видит второго рядом на козлах, он клонится вбок, словно чтоб получше разглядеть, кто это там стоит на пути.

Она кричит, убирайся с дороги!

Барт не шелохнется. Кричит, они считают, что они тут хозяева. Ждут, чтоб мы лезли на изгородь.

Она знает, что лошадей не остановят, кричит Барту вновь, но тот стоит, дерзкий. Этот копытный гром и ржанье звериных пастей – барабан отчаянья у нее в сердце. Теперь она видит, как лошадиные мышцы ходят волнами в студеном солнце, словно свет блестит на ряби речной воды, принимается воображать худшее, чем то, что есть: видит в уме, что это надвигается ад, разверзающийся на белом свете, кучер – лукавый с бесом своим на сиденье рядом, лупят навстречу им, словно из бреши в мире духов, – что надвигающееся на Джона Барта есть полное воплощение зла. Лукавый и подельник его орут, а Барт не отступает ни на дюйм, и ей хочется закрыть глаза от того, что случится, от убийства Барта, но в тот самый миг, когда кони уже налетают, Барт легко отступает с дороги, и в тот самый миг человек на козлах свешивается и пинает Барта в голову.

Драный воздух тащится за экипажем, а пыль свертывается на дороге.

Она видит, что Барт лежит мертвый в кустах.

Видит, как Барт медленно шевелится.

Затем садится, словно человек после сна. Она к нему подбегает с криком, ты помер? Джон Барт щурится на нее одним открытым глазом, прижимает руку к голове.

Ты что творишь? говорит она. Чего не убрался с дороги? Ты совсем, что ли, дурак?

Он вперяет в нее взгляд так, что глаза его вдруг кажутся ей черными камешками, какие выловишь из реки, глазурованными скользким глянцем воды, тайна их происхождения сокрыта в них, а затем взгляд этот гневно нападает на нее.

Говорит, я не дурак ничуть. Ты не видишь, что вокруг творится? Все эти, кто в дамках, кто благодетели, кому ни хера нет дела до того, что происходит с простыми людьми. Ты видала ту деревню вчера, и какая она процветающая, не тронутая этим проклятием. Высокомерие этого кучера. Вот как оно все теперь. Для таких, как мы, хоть конец света, но таким, как они, дела нет никакого. Знаешь, что я думаю? Те, кто голодает на дорогах, по-прежнему верят, что спасенье придет. Но кто их спасет? Не Господь и не Корона и никто в этой стране. Люди живут надеждой. Надежда – ложь, в которую тебя вынуждают верить. Надежда, вот что тебя питает. Держит на своем месте. Не дает высовываться. Я тебе так скажу. Я не надеюсь. Я не надеюсь ни на что и нисколько, потому что надеяться означает полагаться на других. А потому я сам буду творить свою удачу. Я верю, что больше нет правил. Мы по-настоящему одни во всем этом. Если бросили они нас справляться самостоятельно, значит так мы и сделаем. Встречать это надо стоя. Я верю, что, если хочу, чтоб этот клятый экипаж сбавил прыть или съехал с дороги, я могу этого добиться. Я действительно в это верю. Или я возьму верх, или они. По-другому никак. Добьюсь этого, ибо иначе как мне жить? То, что ныне творится, ничем не отличается от конца света, разница только одна: богатые продолжают жить как ни в чем не бывало. Боги давно оставили нас, вот что я понял. Пора быть богом себе самому.

Мы небось смотримся как парочка замарашек, думает она. Вороны кружат над полем ради червей. Барт на дороге, рукав закатан, подначивает людей, чтоб смотрели. Эк она теперь растет, во все стороны, думает она. Перестала утягивать тряпицей грудь. Мальчишечью кепку свою держит в кармане. Нравится ей пробегать рукою по волосам.

Женеешь, как это называет Колли. Женеешь с головы до пят. Превращаешься в маму. Подначиваешь его, чтоб смотрел.

Она ловит себя на том, что глазеет на Барта. Говорит себе, что пытается его понять. Как это у него глаза, которые слушают. Глаза, что вперяются в самую глубину. Она чувствует, как расплетается всякое, что волею своей прижимала она и забывала. Слышит слова, какие исторгаются, непрошеные, из ее собственного никогда, слова, излагающие повесть ее жизни. Когда произносит при нем свое имя вслух, Барт улыбается. Говорит, у себя в голове я привык называть тебя Девчонкой, но Грейс лучше.

Она шепчет себе свое имя. Грейс. Звук собственного имени словно шаг в некую давно знакомую реку. Теперь можешь вновь быть собой.

Она просит его рассказать о себе, но он пожимает плечами и не отвечает.

Поздней говорит, я из рыбацкой семьи, но был ей довольно без толку. Смеется, а затем лицо его опадает, и он умолкает. Как-то раз я проснулся и увидел, как мой брат сгорает до смерти в одеяле. Уснул у огня пьяный. Что мог я поделать с одной рукой?

Дороги подсвечены полевыми цветами, и мир ярок. В канавах без умолку лепечут первоцветы. Одуванчики, облаченные в свое лучшее желтое, клонятся друг другу по-братски. Разок орхидея, белее белого. То и дело, невзирая на Бартову руку, возникают люди, желающие идти с ними. Старый скотогон, полуглухой, руки болтаются, словно пытаются выразить утрату его стада. Женщина в мужской шерстяной кепке, говорит им, что прошла с восхода солнца девятнадцать миль, шагала, скрестив руки, опираясь на мысль о том, как попросит двоюродную родню о помощи. Считает, что проще выдать повесть свою посторонним, поскольку никто на этих дорогах другого не судит.

Возникает у Барта определенный вид, и они находят отговорки, чтоб подобных спутников оставить, отыскивают повороты, какими те не пойдут, возвращаются к какому-нибудь крестьянскому дому, на какой положили глаз, и ждут ночи. Ножом вскрывают замки, ловкостью откидывают щеколды, прокрадываются в кладовки, нашептывают просыпающимся псам. Барт говорит, ты бери вдосталь, но не более того, если только не из какого-нибудь гораздо большего дома, там бери сколько хочешь.

Они идут по дорогам, посасывая кетчуп из бутылки, и она чувствует некую копящуюся мощь, мир расширяется в лето, и эк распахивает оно вечерние небеса. Она прикидывает, не часть ли они этой красы, часть естественного возврата природы к силе. Ловит себя на том, что смотрит на Барта странно. До чего часто кажется, что он ловкостью откинул щеколду и открыл дверь ее ума. Как умы их словно бы встречаются посередине. Как говорит он в точности то же, что она тогда же думает.

Этот дом пуст.

Этот дом пуст.

или

Ну и рожа у него!

Ну и рожа у него!

или

Вот это пес.

Вот это пес.

Она говорит ему, когда я была помладше, я лежала без сна, думала о времени, о его длине, о понятии Бога, лежала и думала о том, что это может значить, жить веки вечные, каково оно, пытаться жить целую вечность на небесах, но ум у меня от такой мысли свертывался внутрь, и я полошилась.

Барт говорит, я думал, только я таким занимаюсь. Когда мне было девять или десять, я лежал без сна всю ночь, пытался представить, как это, бесконечное время в раю, ни дня, ни ночи, ни нужды, ни недостачи, ни сон не потребен, ни еда, ни тепло, ни какие другие удобства, и все-таки кажется мне, что с этим связана вся жизнь, иначе жить ни к чему, и потому пришел я к выводу, что, к херам, без толку так жить, и решил, что и пробовать не хочу.

Они входят в заброшенный батрацкий домик, и ее сражает чувство, что она здесь уже бывала. Как мир вновь и вновь придает чужим местам знакомый дух – вид холмов под определенным углом падения света или очерк дерева, какое никак не могла она видеть раньше, и все равно кажется, будто она знает это дерево по памяти, или же по памяти о сне. Смотрит, как Барт притрагивается к стене. Говорит, кажется, будто я здесь уже бывал. Она ошарашивает его взглядом.

Говорит, думаешь, когда-то, когда были моложе, мы просто увидели все это во сне, не вспоминали до сих пор?

На утренней дороге их пытается нагнать некий малый, одетый в черное. И тут она видит, что он священник, эк идет он, в спешке кренясь. Окликает их, чтоб остановились. Нагоняет в поту, утирает лоб, умоляет пойти с ним. Говорит, нанятые не явились. Печальное дело.

Она замечает, как непонятно ему, что делать с руками, и что голос его, насыщенный и глубокий, не вяжется с его фигурой.

Колли шепчет, спорить могу, он из тех липовых священников, которые шастают по дорогам, одеты в сутаны, просят подаяния, а по ночам сутаны свои стаскивают и залезают в койку ко вдовам и дочкам их, славят Господа и всех святых, пока сами им в потроха тыкаются, и откуда тебе знать, правду этот человек говорит или нет, что это не мухлеж какой у него на уме?

Барт без всяких разговоров протягивает священнику руку. Она клонится сорвать одуванчик и сдувает его ему в спину.

Колли говорит, какое ты желание загадала?

Она ему, я загадала, чтоб та вторая рука усохла.

Насылает теперь ненависть свою на Барта, тот болтает со священником, словно всегда был с ним знаком. Они рассуждают о напасти. Она слышит, что священник говорит, дерево, увешанное своими же плодами, ломает ветку, стоит прийти зиме. Величие, вот что ведет к своей же погибели. Вот что обнаружат они.

Она прикидывает, о ком это он толкует, священники только и делают, что сыплют расхожей мудростью.

Их приводят в дом трех гробов. Там двое мужчин в белых рубашках и жилетках, три женщины и мальчик. Женщина говорит тихонько, вот и померла она, Господи, пребудь с ней на небе.

Грейс пытается не смотреть на этих людей с их скорбями, мальчик бросает на нее злобный взгляд, когда она подлезает под гроб, ясеневый ящик, наполненный телом невесомого ребенка, оханье женщины с поднятием гроба. Грейс оглядывает этот дом насчет того, что тут можно украсть.

Есть в этом походе навечность, думает она. Колли не умолкает, возня с гробами – дело других людей, чего ты вообще согласилась? Она говорит, я не соглашалась, я рта не открыла ни разу. Никогда не было ей так неловко, нести гроб какого-то ребенка, которого не знала, а все вокруг на тебя смотрят. Взглядом пожирает она землю, пожирает деревья, пожирает небо, словно прося, чтоб забрали ее отсюда. Думает, как далеко до погоста? Почему Барт не спросил? И во что мы ввязались, таскать гробы чужих людей? Всякий раз, как ни глянет, видит, что мальчишка на нее пялится. Она пытается вообразить жизнь ребенка, которого несет, вообразить, как этот ребенок занят всяким-разным, но любая картинка у нее в уме – образ ее самой, или это Бран, или Финбар, выбегают за дверь, валятся наземь, сидят ревут, или же она видит, как они тягают за хвост рыжего кота, пока рыжий кот не удирает, потому что так коты себя и ведут, если их мучить, и вас предупреждали, но вы не слушали. Она прикидывает, всегда ли этот мальчишка, что ненавидит ее своим взглядом, будет помнить этого ребенка, которого она несет, но что случится, если мальчик вырастет и умрет, кто будет тогда помнить этого ребенка? Вдруг видит она, как устроена память, что память в конце концов рушится в великое забвенье, какое объемлет рано или поздно и ее саму, и всех в Блэкмаунтин, и всякого человека на земле, и одной этой мысли достаточно, чтобы лопнула у тебя голова.

Песнь-дым. Комната, темнеющая к огню в очаге. Они вернулись в дом, и она молча стоит у стены, смотрит, как они собрались, ненавидит песни, какие словно бы грезят печально из их ртов, ненавидит разговоры об их покойниках. Кто-то говорит, дорога их пройдена, такова воля Божья. Мальчик прожигает ее глазами. Она думает, чего Барт не замечает? Колли шепчет, ладно, пошли. Она пытается вперить в Барта прямой взгляд лиха, но Барт, кажется, вполне доволен. Она проскальзывает вдоль стены к двери, натыкается на тяжелые черные щипцы, накрывает их своим пиджаком, выскальзывает наружу в меркоть и прочь по тропе, прочь от этого гаденыша…

Барт кричит ей, чтоб погодила.

Колли говорит, хватай его за яйца щипцами этими, посмотрим, как оно ему понравится.

Она оборачивается и видит, как он достает из-под пиджака чайник. Принимается раскачивать его за ручку.

Вот мы парочка-то, говорит он. Можно решить, что мы это заранее задумали.

Нежно трепещет листва. Отпускает свой свет листва. Вот как отпускает листва свой свет, нашептывая скорбь тьме и завтрашнему тому же самому. Они идут по мосту, что отзвучивает жизнеспех воды. Вода переворачивает камни. Вода в бесконечном теченье уступает воде. Идут теперь узкой дорогой через дол со старыми деревьями, лиственница да ольха, думает она. Такие деревья скоро станут гробами. Она пытается не видеть, как саму ее кладут в такой ящик, но когда говоришь себе не смотреть на что-нибудь, ум не слушает и делает, что пожелает.

Барт толкует о том священнике, но она не хочет слушать.

Колли сплевывает. Чего он вечно решает все за нас, этот мотыгорукий, – хе! – я б священнику дал от ворот поворот, сказал бы, нахер тебя, святой отец, нам знатно было, пока эти двое с нами не потащились, мы свою дорогу знали.

Она думает о том, что с нею сделал взгляд того мальчика, как пролез в нее червяком, ненавистью и теперь извивается у нее под кожей, а она всего-то помочь пришла. И теперь вот тащит эти дурацкие щипцы, будто хоть кто-нибудь в ближайшем городке или какой-нибудь лудильщик на дороге их у нее купит.

Колли говорит, пристукни его ими по башке, покажи, кто тут главный.

Барт все еще толкует. Говорит, ты слыхала того священника, он вроде как умник. Рассказывал мне о печали Ахиллеса. Сказал, его одолела скорбь по другу его Патри… Патро… как уж там его звали, по другу Пату, и что Патова мать, или это Ахиллеса мать была, пришла и дала ему изысканную золотую пряжку, на которой вырезано было все красивое на земле, и он ненадолго стал счастлив, забыл о горе своем, представляешь…

Она хочет, чтобы он заткнулся с трепом про смерть и пряжки. Хочет… орет, ты заткнешься вообще? Весь этот дурацкий треп. Что ты знаешь об Ахиллесе и этом парняге Пате? Развел весь этот треп давеча – и огреб ответ, пинок по башке. Ты от него тупой стал, вот что. Это из-за тебя мы те гробы таскали. Ты меня не спросил вообще. Я за всю свою жизнь так по-дурацки себя не чувствовала ни разу. И вот же иду я, реву и тащу эти дурацкие щипцы, а даже не знаю, зачем они мне.

Она не замечала, что плачет, пока не сказала. С удовольствием смотрит, как лицо его комкается, обвисают брови и рот. Как погружается он в молчание. Вид на миг у него такой, будто он хочет сказать что-то, но никак не сообразит, рот открыт, а затем под нелепой подковой усов этих закрывается. Походка его словно бы загустела. Вдалеке надвигается что-то, какая-то неторопливая лошадь с повозкой.

Когда Барт заговаривает, ей кажется, что он не знает, быть ему мягким с ней или задиристым. Говорит, то, что я сказал давеча… я сказал, что незачем рассиживаться да надеяться, что все наладится. Надо налаживать все самому.

Например, как? говорит она. Например, как? Например, вот так? Она выходит на середину дороги, садится, складывает руки, устраивает щипцы у себя на коленях. Вперяется в приближающуюся телегу. Барт останавливается и глазеет на нее.

Брось, говорит. Уходи с дороги, а.

Пытается тащить ее за локоть.

Колли говорит, сиди, где сидишь, покажи ему, кто сильней.

Она говорит, еще раз ко мне притронешься, я тебе щипцами яйца оторву.

Всматривается в то, что катится по дороге, и понимает, что это двуколка. Уж быстрей бы подъезжала. До чего ж медленно, медленно она едет, и Грейс прикидывает, стоит ли хлопот ее бунт, прикидывает, что́ она в самом деле творит, эта повозка накатит и пристукнет тебя по голове.

Барт сутулится у живой изгороди, наблюдает.

Говорит, эта штука такая медленная, что мы тут всю ночь просидим.

Она видит очерк единственной лошади и двоих пассажиров. Фонарь сбоку мотается в сумерках неуверенно.

Барт говорит, бросай свою дурацкую игру и убирайся с дороги.

Она ему, иди нахер. Вечно только то и делаю, что ты мне велишь.

Медленно встает и вперяется в подъезжающую двуколку так пристально, словно весь мир сошелся в туннельный мрак и она шлет в него свою волю, решает, что докажет Барту его неправоту, или же правоту, все равно, волей своей велит экипажу остановиться. Двуколка словно бы замедляется, но все равно продолжает надвигаться на нее, и она думает, что экипаж не замедляется, а ускоряется, слышит предупреждающий крик, не Джона Барта, грохот и топот копыт и крик у нее в голове, и тут долетает еще один крик, и двуколка сбавляет скорость и, содрогаясь, останавливается. Грейс не может пошевелиться, хотя дыханье ее уже удрало в канаву. Колли орет, у тебя получилось, полоумная сучка!

Она ловит себя на том, что вперяется в лица некой пожилой пары, обряженной по-городски. В страхе своем они сидят очень неподвижно. Тяжесть, с какой ложится рука мужчины поперек груди женщины, словно бы в защиту ей, а затем он встает и смотрит на деревья по обе стороны дола, и смотрит на очерк Джона Барта в канаве, и затем выкликает, прошу вас, что б вы ни делали, не троньте нас, я дам вам то, что вам надо.

И тут она видит сама, человек, в полумраке стоящий посреди дороги с этими вот щипцами в руке… они длиною со ствол, и я вижу одно, а ты видишь другое, и мужчина этот видит ружье.

Человек мечет с размаху тяжелый камень, и она видит, как тот ударяет в дорогу со звяком – камни так не падают, и тень Барта бросается из канавы, чтоб подобрать.

Дыханье у нее сдавлено. Всю ее с головы до пят пронзает болями. Бежать и бежать, продолжая тащить щипцы. Они переходят на сиплый шаг и смотрят, как ночь смыкается вокруг них неизвестностью своей. Где они, им едва ли ведомо. Она думает, как может подобная удача просто свалиться с неба, а может, и нет, – может, ты сама создала себе свою удачу, может, Барт был прав. Они продвигаются сквозь смурнеющие деревья, и она чувствует, как Барт смотрит на нее странно, словно пытается разгадать. А затем могуче хохочет.

Говорит, ну ты и женщина, сама-то понимаешь? Ну и женщина. Качает головой, словно не понимает Грейс.

Она смотрит на него странно. Никто раньше не называл ее женщиной.

Он говорит, пиратская королева Коннахта, вот ты кто. Грейс О’Малли[47] – ха! Вот так совпаденье. Так отныне и станем мы тебя звать. Чтоб хватило наглости вытворить такое со щипцами. Боже мой.

Она не знает, куда глаза деть, а потому садится на камень и смотрит в небо.

Он говорит, вытяни руки. Вытрясает монеты в ее ладони-бабочки, вместе пересчитывают свое богатство – три фунта, десять шиллингов и два пенса.

Она говорит, думаешь, этого хватит?

Он выбрасывает чайник, говорит, ха! Хватит – на что? На шикарную жизнь? Ну ты и женщина.

Затем голос его притихает. Говорит, надо бдеть. Мы там по-крупному выступили. Нас теперь будут искать. Такое уж точно с рук не сойдет.

Дыхание у нее драное, и в каждый член пробирается усталость. Она прикидывает, сколько еще сможет вот так бежать, представляет, как бежит всю ночь и как снедает ее усталость и всадники нагоняют их, потому что тела их устали, такое бывает с телами, если не давать им отдыха, и вас настигнут, если для таких дел нет у вас лошадей. Она поднимает взгляд, видит последний свет сумерек и бремя ночи поверх него.

Говорит, что, как думаешь, случится в день конца света?

На лбу у Барта растерянность. Что за вопрос такой? Свет не кончится. Он будет продолжаться и продолжаться. Но если когда-нибудь в будущем предстоит ему кончиться, выглядеть это будет так. Соберутся тучи, двинутся на запад, принесут дождь, а где-то дождь уже будет лить, и кто-то намокнет и станет чертыхаться на этот счет. Так же, как это было всегда.

Она говорит себе, пиратская королева Коннахта.

Теперь она уверена: они невиновны и молоды и никогда не умрут.

Мир грез отрясает тени свои, когда они добираются до Атлона. Глаза превозмогают сон. Ей кажется, что ноги у нее переломаны, она шла всю ночь, напрягаясь от ожидаемого появленья их – от возможного пучка факелов вдали. Еще чуть-чуть, все повторял Барт. Однако ж вот, прибыли, подошвы у ней опалены, входят в город без всякой помехи. Она говорит Барту, я хочу комнату и постель, прикидывает, каково это – пожить на постоялом дворе.

Барт говорит, мы попросту им себя явим.

Она говорит, тогда скажи мне, что толку в тех деньгах?

Колли говорит, думаешь, нам удастся найти себе комнату?

Она смотрит, как рассвет подбирается к дверям, в проулки и дворы. Показывает бездомных во всей красе, груз многих мыслей теперь зрим. И все же улицы являют людей сортом получше, рано встающие мужчины в добротных накидках и пальто отправляются по дневным делам, и женщины в изящных плащах в точности по размеру. Зорко наблюдает она за ранними птахами. Довольно широкая улица, на всем тут вывески. Некто выволакивает на дорогу указатель, объявляющий лучшие парасоли.

Они идут туда, где город вроде бы заканчивается, и там обнаруживают громадный мост. Барт говорит, это река Шеннон, и вон то есть понятие об аде. Он показывает на большие армейские казармы на берегу реки. Женщины неподалеку лупят белье у воды, вода скользит мимо битая и молчаливая. Мимо них идет некто, облаченный в плащ с оторванным рукавом.

Колли говорит, может, вот как теперь люди выкручиваются, сдают в заклад по одному рукаву за раз – скоро кругом навалом будет таких, кто ходит в одной штанине от порток или в одном рукаве, а так-то нагишом… кстати, как думаешь, Барта-то косорукого не запомнит разве какой свидетель?

Цыц, говорит она.

Барт смотрит на нее. Ты опять свои жалобы разводить собралась?

Я ничего не сказала.

Ты только что пробормотала мне что-то.

А вот и нет. Я сказала, что хочу сапоги скинуть.

Она представляет свои ноги битыми плодами, вот макает их в теплую воду, бережно омывает, пока не проявится яркий розовый цвет кожи, – чтоб вновь обрести девичьи ножки.

Никогда прежде не поднималась она по лестнице и не входила в дом, подобный этому. Свет восхода словно чья-то долгая ступня на первых двух ступенях, хозяйка призраком движется вверх со свечой. Грейс идет за Бартом, Колли ахает. Десятикомнатник, дом этот, не меньше, говорит он. Шагают они вверх, дом и лестница словно подаются наклонно в стороны, и она слышит кого-то хриплого за одной дверью, шепчет какой-то заговор, дерево согласно бормочет. Вверх, вверх, отрясая мысли, пока не вцепляется она в фалду Бартова пиджака, Колли шепчет, ах ты хромоножка, прилипла к жопе его, и она отпускает и держится за кривую стену. Незнакомец идет мимо них вниз, тащит за собой пары́ выпивки, лестница и стены теснятся и все сильней расходятся кверху, пока не начинает Грейс казаться, что дом под тяжестью их поступи опрокинется или же лестница рухнет под ними и они станут падать и падать в муки вечные. А хозяйка не кто иной, как сам Маммона с ключами от ада.

Две кровати втиснуты под покатый потолок. Барт говорит, Христе, тут хоть окошко-то есть? Она перехватывает хозяйкин взгляд, вперенный в Бартову руку. Он говорит, пришлите сюда таз с горячей водой, да побыстрее. Барт затем падает спать, как покойник, а она выпрастывает ноги из сапог и моет их при свече, сперва медленно, печально, бо как же давно не мыла она их с мылом. Действительность ног ее. Как сапоги лишили их очертаний, измозолили и огрубили, пятки словно тупые камни. Плоть не розова и даже не бела, но синя, а кое-где и черна, и Грейс забирается в постель огорченно, обнаруживает, что мятая грубая простыня еще тепла от чужого тела, те же пары от одеяла, что от мужика, встреченного на лестнице. Как же давит на тебя потолок.

Она говорит Колли, пока мы спим, дом рухнет, а мы сгинем.

Колли говорит, если такое случится, пока спишь, то, может, и не заметишь.

Даже при всем удобстве кровати она растревожилась до бессонницы. Думает, Барт с одною рукой, Барт подобрал кошелек. Колли прав. На Барта легко указать. Она пытается думать о сне и представляет, что спит в Блэкмаунтин, осознаёт, что материно лицо вспоминает уже без уверенности.

Шепчет, Колли, ты спишь?

Без задних ног.

Колли, ничего из Блэкмаунтин не помню.

Уф.

Скажи мне что-нибудь, чтобы вспомнить.

Например, что.

Что угодно.

Помнишь дырочку-просовочку, в которую ты могла просунуть палец?

Что?

Дырку в двери.

И теперь она видит, как опускается на колени перед дырочкой, прищурившись, мир снаружи размыт. Слабый запах старой смолы. Отзвук голоса, который голос-очерк мамы, воспринимаем, но не зрим, и почему, когда о ней думаешь, не удается помыслить ее лицо?

А помнишь, как мы когда-то скрипели-каркали дверью – хе! – открывали-закрывали туда-сюда, пока мама не полоумела, а ну закройте дверь ту, орала она, закройте сейчас же!

Как стоит она у двери, смотрит на то, что видела всегда, на вечность холмов и на древнего того странника света, что гуляет по ним и всякий день делает разным.

Из чернейшего сна тыркает ее к пробуждению Барт, она едва в силах разомкнуть веки.

Колли говорит, если он еще раз так сделает, я ему башку проломлю кулаком.

Барт говорит, кто-то, какой-то выпивоха, наверное, пришел сюда в комнату, пока мы спали. Ничего не взял. Хорошо, что я спал с деньгами.

Ей кажется, что она может вспомнить, как полупроснулась, когда кто-то вошел в комнату, какая-то безмолвная фигура, что встала у двери, словно ожидая позволения войти к ней в сны, дверь вновь закрылась, она двинулась сквозь сон, чтоб глянуть, кто это был, а затем от усталости сделалось ей безразлично. Прикидывает, если б Барт не сказал, вспомнила ли она бы это вообще, сдвигается к краю кровати и сует палец в дырочку, какая могла б быть просовочкой в еловой двери у Грейс дома. Пытается совместить Барта рядом с ней с Бартом из ее сна, другого Барта, что стоял при двух ладных руках, и как повернулся он к волку и сунул руку ему в пасть.

Настоящий Барт повертывается и шепчет, надевай сапоги. Кто ж станет босоножить, если по карману ему ночлег?

Она говорит, а тут ты такой, с разбойничьей рукой своей.

Они оборотни, выходят из лавки на главную торговую улицу. Время после полудня, сладостное от света, и ноги у ней легки в новых сапожках, подобающих даме, и до чего же все приятное, и эк не получается отвести от них глаз, пара сапожек из телячьей кожи, со шнуровкой сбоку, уж до того чу́дная, что Грейс не уверена, как и ходить-то в них, с этим их возносящимся кожаным духом, с гладкостью да объятьем кроя.

Она думает, рыбе не стать птицей, или же стать? Может, и стать.

Колли говорит, может, если бросишь выискивать себя в витринах, перестанешь ходить курицею.

Она думает, надо следить за соглядатаями, да только знает, что никто не смотрит, что Барт не прав был, сперва отказавшись покупать новые одежки, а потом сказав, что мы только внимание к себе привлечем. Теперь вид у него довольный, облачен он в угольно-черную накидку плотной вязки, что так славно скрывает его руку. Кажется, он даже ходит теперь осанистее, но затем обертывается, словно стрекает его какая мысль, и огрызается замечанием насчет того, как она ходит, привлекает к себе внимание, говорит он, и она отвечает, плеща своим новеньким плющово-зеленым плащом.

Смотрит на хорошо одетых дам и хочет, чтобы ее заметили, бо ты тоже теперь женщина, одна из них. Этот плащ ничто в сравненье с моим плащом, мой плащ поновей вашего. Думает, эк они держатся, эти люди. Даже если конец света близок, почти ни одна такая вот Лора-верх-фурора не слишком-то обращает на него внимание. И все же улицы полны лицами, тощими до самой кости, ищут тебя взгляды запавших глаз. Они проходят мимо остановки дилижанса, и на ней толпа попрошаек, ждут пассажиров с ближайшего, чтоб докучать им.

Сама она не может решить, что хуже: быть голодной в глухомани или же голодной в городе. Кому охота жить в городе? думает она. В детстве она представляла чужестранность больших городов, однако теперь видит, что всякий город таков же, как и все прочие. Те же высокие здания, и как расстояние между ними отзывается теми же звуками, всегда тот же мост с теми же лоботрясами и деревенщиной, следят за всем, что движется мимо, глазеют и глазеют на тебя с головы до пят и наизнанку. Улицы рокочут от побирух, мальчишек-поди-принеси и жулья, и вечно кто-то орет на мула или на лошадь, и животные бессловесно пялятся на тебя. Дворянство надушено, немудрено, думает она, что люди опорожняют горшки свои им под нос, и, хоть река и несет освежающий воздух, не сравнить это с воздухом, что спускается с Черной горы, небесно-благоуханным и приверженным своему долгу очищать дом.

Она уставляется в лицо мясистому дядьке, опирающемуся на прилавок с потрохами и куриными головами, и потрясена ценами.

Барт говорит, поедим сегодня там, где мы на постое, а не среди улицы, где на тебе виснуть будут дети.

Она говорит, ах, значит, вот как поступим?

Барт хочет сыграть на биллиарде и уже на полдороге по лестнице вверх, но она стоит у дверей и не желает входить.

Колли говорит, ты глянь на этого недорукого, кто захочет играть против такого в биллиард?

Она разворачивается, Барт возвращается и идет за нею, лицо его наливается яростью, глаза того и гляди выпрут наружу.

Он говорит, да что с тобой такое?

Она не хочет выдавать ему этот свой новый страх подъема по лестницам, что во сне лестница под нею рухнула, а затем и все здание обвалилось на нее, и она в своем сне бодрствовала, пусть и была мертва. Обертывается в свой плащ и держится к Барту спиной, пританцовывает с ноги на ногу, прыгает и кружится, распахивает плащ в эдаком финальном зрелищном жесте.

Взгляд Бартов долог, глаза не мигают.

Затем говорит, ну ты и женщина.

Табака они закупили достаточно, чтоб от дыма заболели легкие. Две ночи в постели – и она чувствует, как кости у ней толстеют от обжорства сном. Пытается не думать о грязи на дамских своих сапожках, поскольку ничто не вечно, даже новая обувь. Они идут по Рыночной площади, и тут Барт хватает ее за запястье и показывает на кого-то. Говорит, я знаю этого малого.

Поспешно тащит ее за собой, на лице вопрошание. Затем отпускает ее и шагает дальше, нос как у пойнтера на ветру. Он проталкивается сквозь толпу, она идет следом, смотрит, как он встает на цыпочки, чтоб разглядеть получше, повертывает на узкую улицу, затем на следующую, и она видит, как тот, за кем они шли, сворачивает в переулок, что приводит мир к тишине, видит, как забирается он в некое временное сооруженье из дерева, укрытие наспех. Рука ее уже у ножа. Под деревяхами этими сбилась суровая шатия, и обглоданный пес утратил свой рык. Она слышит, как Барт кричит, Макнатт, это ты? Видит, как шевелится пара большущих сапог, а затем неспешно выбирается наружу здоровенный мужик. Встает в полный рост, мужик этот сплошь сапожищи, и он на голову выше Барта. Рот у него распахивается, а затем мужик сжимает кулаки и шагает к Барту, хватает его за грудки и вроде как хочет боднуть, и она бросается с ножом, и только тут видит, что Барт улыбается, высоченный мужик толкает Барта в потешной драке. Тянется, чтоб пожать правую руку, откидывается и хохочет, тянет левую руку. Барт пожимает ее, тянет мужика к себе в объятья.

Человек по имени Макнатт говорит, Джон Барт. Какого ж хера?

Барт ему, я увидел тебя только что, голову твою распознаю за милю.

Макнатт говорит, ах ты, мудень сухорукий.

Она видит, что у Макнатта зима, наблюдает за лицом его, пока они втроем сидят за столом у хозяйки. На вид он из тех, кто собственным языком сыт, думает она. Скулы у него высоки под углом нужды, а не красы. Глаза посажены слишком близко. Сапоги под столом слишком громоздки. Треплется он столько, что у него того и гляди волосы повылезут. Она наблюдает, как его глаза вылизывают ковшик, пока наливают в него козье молоко, взгляд хватает хозяйку за задницу, словно чтоб съесть ее спесивую плоть. Когда он тянется за молоком, она видит руку того, кто медленно околевал. Это человек, спасенный из ада, думает она. И все же болтает он, и болтает, и болтает, словно сил в нем неисчерпаемо. Постоянная кутерьма и балаган. Мелкие тычки локтями. С того мига, как он возник, она ни слова вставить не может.

Макнатт говорит, был я в Голуэе какое-то время, бил бродячих собак, та еще докука на улицах, верьте слову. Велели мне расходовать не больше одной пули на пса, но как человеку попасть влет, если псины эти видят тебя и чуют свою смерть? Наверняка это правда, что собаки благородней, когда решают издохнуть самостоятельно, уходят в поля или куда там. Но они шумные как хер чего, когда им попали в ногу и они пытаются удрать. Вы знали, что собаки орут в точности так же, как люди, когда понимают, что подохнут того и гляди? По большей части приходится приканчивать их дубиной…

Колли говорит, он хоть когда-нибудь заткнется?

Она ловит себя на том, что разглядывает руки Макнатта.

…та работенка кончилась, когда я пригрозил пустить пулю в лоб одному там малому, а потому пришел сюда, в самый пуп Ирландии. Вот как я его называю. Вы такое слыхали когда? Добрался повозкой, балакая с тем прощелыгой, который сказал, будто он аж из самого Корка, но все время пялился на мои карманы, и я сказал ему, немудрено, что Корк в самой жопе Ирландии, а потом вытащил часы у него из кармана, потому что смекнул: коли попытается меня обокрасть, пусть себе стибрит свои же часы. Нашел работу упаковщиком на складе на дороге недалеко отсюда, а потом она кончилась, и я стал ворота стеречь…

Колли говорит, заткнись же нахер, Макнатт!

…прикинул, как пропускать кое-каких ребяток время от времени, если вы смекаете, о чем я, но оно тоже кончилось, когда… ладно, это я вам потом расскажу. На следующую неделю работу я себе раздобыл, а тут вы меня нашли, и я тогда хлопотать не стану, коли уж мы тут хохочем в три смеха лепреконьих[48].

Она смотрит, как Макнатт осушает кружку. Двигает сапожищами своими под столом, занимает собой всю комнату. Говорит, вот так балеха у нас, а знаете, что я тут вычитал в газете, чтоб надоить как с одной коровы, нужно шесть коз, но при прочих равных козье молоко не хуже прочих, иными словами козье молоко кое-где недооценивают…

Ей слышно, как две женщины – шлюхи! говорит Макнатт, – обсуждают деньги на лестнице, и она задумывается, кто они такие, слышит, как открывается дверь, и без единого слова заходит кучер. Эк смотрит он на них, не глядя. Макнатт притихает, а кучер занимает стул у очага, и она смотрит, как прикуривает он трубку, смотрит, как, не сводя с них глаз, развертывает газету. Макнатт вполголоса возобновляет болтовню с Бартом. Это разговор двух старых братьев, оба изгибаются от смеха. Она глазеет на Макнатта, но он на нее не обращает внимания, пригвождает Барта взглядом. Парочка псов к земле припала, думает она.

Колли шепчет, не доверяю я нему нисколечко, он на все смотрит пальцами – как можно доверять человеку, у которого глаза так близко?

Она думает, мы его облагодетельствуем. Этого сурового мужика с побитыми кулаками. Шута этого с поникшим ртом. Он вроде как благодарен должен быть.

Колли шепчет. Отгадай-ка, что славно пыряет, а руку имеет одну? Дам подсказку: можно применять в огне.

Макнатт говорит, ну короче, не дал я себе продолжать.

Они смотрят, как хозяйка пилит хлеб и выставляет его на стол, три руки тянутся к нему. Она ест хлеб и хочет погладить шнурованные свои сапожки. Запах мясной нарезки, которая тушится на огне, замечательнейший из всех запахов, пока не повертывается она и не замечает, что кучер наблюдает за ней, и то, что во взгляде том таится, как запах исчезает, и она опускает новый сапожок, его она только что обожала пальцами. Что-то в осязаемом образе этого кучера намекает на легкость зверства, на человека, чьи руки способны держать целую упряжку лошадей. То, как щиплет он волосы у себя на костяшках, словно он Боггз, и мясной этот запах вдруг возвращают ее за стол в Блэкмаунтин, круглые белые голодающие глаза малышни, умоляющей ее, а голос хозяйки – Сарин, и Грейс головокружно встает и закрывает глаза, отыскивает дверь, отыскивает дорогу вверх по лестнице, Барт кричит ей в спину какой-то вопрос, но следом не идет.

Просыпайся, произносит голос. Это голос ее отца, и она чувствует, как вбирает ее в себя его мощь, исключительный его запах, древний, старый как этот мир, и принесен ею из незапамятного, отец тень, он голос, отец глубочайший гул…

Просыпайся, я сказал. Она открывает глаза в царство темных мужчин. Барт тыкает в нее, нависает с теплым своим дыханьем, Макнатт у стены рядом с оплывающей свечкой, та швыряет его по комнате пугающими долгими очерками. Он ковыряет себе ногти, на Грейс внимания не обращает.

Она садится, отпихивает от себя руку Барта. Что?

Барт говорит, нам надо уходить. А ну давай вставай.

Никак не сморгнуть ей с глаз темень. Ложится обратно, потому что сейчас глухая ночь и именно так и поступаешь, когда находишься в теплой постели, спишь, и точка.

Барт тянет ее, усаживает.

Колли говорит, еще раз так сделаешь, и я тебе годную руку сломаю.

Барт говорит, тот постоялец в столовой сегодня вечером. Макнатт его уже видел. Это сыщик из казарм. Мы под подозрением.

Она смотрит на Макнатта, тот сурово кивает Барту. Видал его прежде в городе. Он ее приметил, это точно.

Они всего лишь тени, что отодвигают засовы на двери и со щелчком закрывают ее. Безмолвно вон из дома, дыханья плотны у них перед лицами, перисты в лунно-синем холоде, где река возносит свое звучание. Улицы пусты, если не считать какого-то болвана с его ножовочным кашлем, может спящего на чьем-то пороге, а на другой улице отголоски рева какого-то пьянчуги, звенит он, словно молотят в ночи по скверному железу, будто предупредительный клич из чьего-то чужого сна, думает она, тогда как голос реки – звук того, чего сам пожелаешь, брюзгливые шепоты мертвых. Видит, как пьянчуга пытается сесть и Макнатт подходит к нему и пинает его так, что тот рушится в свою тень. Барт оттаскивает его за пиджак. Кончай давай, Макнатт. Макнатт отступает, вскинув руки, словно говоря, да я его едва тронул. Затем произносит, это нанятый лазутчик из казарм, как пить дать. Что-то в повадках Макнатта подсказывает ей, что опасность, о которой он говорит, не отсюда, что несет ее и творит собой он сам, а ну как это такой его ловкий умысел пролезть к нам в делишки?

Вдруг Макнатт повертывается к ней, словно услыхал эту мысль.

Говорит, скажи-ка мне, королева-пиратка, зачем тащишь с собой эти щипцы?

Колли говорит, скажи ему, чтоб шел нахер, эти щипцы священная реликвия.

Две ночи подряд идут они под приглушенными звездами к горам. Тьма туга, как кулак. Грейс говорит с луной как со старой подругой, наблюдает, как возникает та и исчезает безмолвно. В черноте глухомани таятся они в стороне от дороги и смотрят, как мимо движется шествие теней, десять человек, думает она, а может, и больше, и два вьючных животных. Ни звука меж путниками не слыхать, и кажется, что тишина их священна, а Грейс думает о Христе и его апостолах, как шагают они некой древней дорогой, смотрит, как эти люди движутся вместе с сокрытою тайной своей, единые с оттенками ночи.

Макнатт продолжает жаловаться на тьму, на недостаток свечей и оберточной бумаги. Говорит, убить бы кого, да от этого сплошь морока.

Барт говорит, привыкнешь.

Колли дуется все крепче, бо и слова ему не воткнуть.

Иногда ей кажется, что на витом языке ветра слышен ей смех. Они идут, пока солнце не взрежет горизонт, и выжидают, пока вновь не явится вечер.

Днем эти борины[49] и селенья вполне оживленны. Втроем они смотрят из своих укромных мест на проходящих мимо попрошаек, на людей, что везут в тачках свои пожитки, на детей, что хвостом плетутся за старшими. Но по ночам, когда топаешь по здешним дорогам, деревни – внезапные безмолвия, стайки лачуг беззвучно возникают из тьмы, и даже собаки беззвучны. Приходится затыкать Макнатта, пока шагают они сквозь деревни. Если не жалуется ни на что, то, значит, сотня песен за ночь да вечные байки. Слыхали, как один человек продал олово лукавому? Слыхали про ведьмин глаз прачки? Слыхали про короля и корову? Знали вы, что, если услышишь, как говорит с тобою ворона, быть тебе и королем, и мудрецом в придачу? Знаете, как поворачивается колесо удачи?

Колли желает знать всякое невозможное. Место души – где именно она хранится. Думаешь, она где-то в потрохах или, может, среди тела, но ему не принадлежит, а может, есть какой ларчик для нее в мозгу, вроде того места, где хранится чувство смешного, соображенье небестолковое, коли душа очертаньями как тело, потому что с ней тогда проще странствовать, но если так и есть, что происходит, когда теряешь руку, вот как Джон Барт например, у души его тоже рука клюшкой?

Думает она о своей душе, о том, что ей довелось претерпеть, прикидывает, как может душа быть одна и та же по сути, если каждый день понемножку меняешься, если ты уж не тот человек, потому что в конце года ты не такая же, какой была в начале его, а иногда меняешься даже за день, смотря какие события. И если так, и если умираешь в одном возрасте, а не в другом, разве ж не будет душа твоя совершенно иной? Вот она, загадка для мудрецов.

Она пощипывает фуксиевые цветочки с кустов, на рассвете паучиные, высасывает призрачный вкус меда. Возвышаются перед ними горы Слив-Блум. Эк восстают они к самому небу, на великую морскую волну похожие.

Горы встречают их туманом. Сочится и липнет он, все вокруг увешивает тайной. Восходящая тропа бугрится осокой и исчезает вверх по склону. Ворона выкликает какое-то сообщение об утрате своего тела, а деревья поджидают, словно разбойники. Мир звуков до чего тих, слышен только Макнаттов рокот и того рокота отзвуки. Вы слыхали про ворона, который уснул в орлином гнезде? Стояла самая холодная ночь, и ворону надоело постоянно мерзнуть. Подается он, значит, в чужое гнездо, находит в нем птенца и, недолго думая, приканчивает его, прячет под камень. Затем возвращается в то гнездо и ждет, когда явится орлица, и когда та прилетает, она решает, что ворон ее птенец, садится на него и греет всю ночь. Вот какая находчивость мне по вкусу.

Первым ту фигуру замечает Колли. Говорит, в той канаве спит человек. Ноги и башмаки торчат из куста, словно человек способен укореняться с деревом. Однако ж эк способны глаза распознавать еще до того, как полностью увидали, что человек тот мертв. Ноги под необычным углом умиранья. Странная неподвижность, притом что все остальное в канаве трепещет на ветру жизнью. Не смотри, предупреждает она Колли, но как тут не глянуть? Странная это штука, мертвое тело. Что оно есть и что не есть. Она смотрит на раскрытую ладонь мертвеца, словно и в смерти выражает он полную меру своей нужды, рука тянется за чем-нибудь съестным, а может, просто он умер один в этой канаве и потому тянулся в недра памяти своей, тянулся за рукой той женщины, которую любил, а может, за рукой матери, бо говорят, что всяк человек зовет свою мать, когда помирает.

Колли говорит, как считаешь, когда птицы выклевали ему глаза, душа его улетела через глазницы?

Они стоят над покойником, и Макнатт пинает его, и она кричит, прекрати, грубая ты свинья.

Макнатт говорит, я просто проверяю, точно ли он мертвый.

Барт говорит, брось ему лучше монету.

Макнатт говорит, нет у меня монет ему давать.

Она извлекает кошель и пересчитывает, сколько у них осталось, кладет пенни в ладонь мертвецу. Смотрит, как Макнатт отстает от них, когда отправляются дальше, видит, как Макнатт склоняется над мертвецом, забирает монету себе.

Говорит, в аду ему верну.

Они выжидают и наблюдают за этим господским домом и за глубоким долом позади него. За выездами изысканного экипажа. Наблюдают, как вечер забирает особняк во тьму. Она перехватывает взгляд Барта, оба подпитывают друг в друге силу. Крадутся к дому. Из ярко освещенной комнаты доносится музыка, но мелодия джиги лисьей охоты пресекается от зверского стука Макнатта. Голоса сплетаются и расплетаются, и она слышит мужчину, а следом женщину и за громадной дверью тревожный голос – должно быть, служанки. Кто там? Облик Макнатта словно меняется, он диковинно приосанивается, словно пытается уловить точный тон песни. Затем говорит голосом джентльмена. Грейс ушам своим не верит – подобный голос услышишь только в городе.

Он говорит, простите за беспокойство, но я из дворянства. С моим экипажем случилась беда на дороге выше по склону. Мне срочно нужна помощь, будьте любезны. Моему кучеру потребен лекарь. Если понадобится, при мне рекомендательные письма. Я Филип Фултон, из баллинаслоских Фултонов. Экспортеры зерна, знаете.

Она видит, как Барт хихикает в кулачок, изумленно смотрит на Макнатта, не может взять в толк, как подобный дикарь способен наколдовать таких слов. Они слышат шепоты, и женский голос произносит, впустите его, впустите его, и голос мужчины-слуги, прикидывает Грейс, они спорят друг с дружкой, и она улыбается в темноту, заслышав, как отодвигается засов, а затем великим ветром врывается в дверь Макнатт, кулаком обрушивает мужчину, шагает в дом с криком.

Ку-ка-ре-ку.

Она видит все словно сквозь зубы, чувствует, как подымается это в ней, этот гнев, что восстал, клыкаст и бесстрашен, обширен, как волчья пасть. Макнатт раздался вширь, воин, гонит кастеляншу и сбитого с ног мужчину – возможно, дворецкого – в комнату в конце коридора. Барт, словно ветер, сквозит с нею рядом, и она видит их обоих в громадном зеркале в коридоре, как глаза их сияют бело на расписанных грязью лицах, в волосы ей вплетены веточки – вид у тебя как у твари, выползшей из канавы.

Барт выхватывает лампу из рук служанки и тихонько восходит по лестнице. Грейс идет за Макнаттом в гостиную, переполненную воплями и криками, две женщины стоят стражей подле мальчика, а вот и хозяин дома, господин Толстосум, или уж как там его назвать, пышущее красное лицо, и Макнатт валит его на пол кулаком, человек этот встает на четвереньки и ползет к своей семье, словно младенец, и Макнатт догоняет его, пинает под зад. За человеком тянется по ковру след мочи. В суматохе стука музыкальные инструменты, видимо, сложены были на пол, и с сокрушительным треском Макнатт пинком отправляет в стену скрипку.

Орет, ну что, мудень, где золото спрятал?

Склоняется к лицу господина Толстосума, тот сидит у стены, пунцовеющий, съежившийся, сжимает бессильные кулаки. Макнатт помахивает ножом у него перед носом, говорит, ты, нахер, обоссался, что ли? Перед собственной семейкой? Да мне тебя и убить-то не жаль.

Она выходит из гостиной и отыскивает кладовую глубоко в запахе пищи. Вдыхает на миг, берет мешок и нагружает пять фунтов толокна, забирает буханку хлеба, стаскивает с тарелки к себе в мешок осклизлый язык, выпрастывает обратно, обертывает тряпицей, вновь сует в мешок. Хватает завернутый кус мяса. Тут из гостиной доносятся пронзительные крики и кавардак, и она бежит с ножом, врывается в гостиную и видит, что Макнатт поднял мальчишку зубами за ворот рубашки.

Тут Барт в комнату, при нем на плечах два охотничьих ружья, а за пояс заткнут седельный пистолет. Скверной рукой прижимает к себе рожок пороха и мешок дроби. Кто-то из женщин принимается кричать. Зачем вы так? Не знаете, что ли, кто мы такие? Я в комитете, который пытается помочь этому краю. Я пишу в Дублин и Лондон. Мы собирали подписи. Мы делали все возможное. Почему вы пытаетесь нас ограбить?

Макнатт говорит, заткни музы́ку свою.

Он отпинывает кресло к стене, взбирается на него и принимается отрывать от стены оленьи рога, отдирает их, падает назад. Встает, прижимая их к груди, пригибается, укрепляет на голове и принимается кружить по комнате и выть. Ничто в ней сейчас не прилежит к размышленью. Руки у нее на медных подсвечниках, и на каких-то книгах, и на хрустальных бокалах, и она оголяет стол от льняного его облачения, а затем бросаются они к выходу, и тела их – звонкая песнь, и она видит, как Макнатт пропихивает рога сквозь дверной проем. Тот же ветер, что внес их в дом, выносит их прочь, и они устремляются, блеща, во тьму, мча в волчьей пасти.

Тропа коварна, и шаг их тих, Барт ведет их со свечкой, обернутой в бумагу. Луна втянула облака в круговорот, и ноги у Грейс – неумолчный крик, руки едва ль не отваливаются, бо тяжесть поклажи тянет их книзу. В просвечивающих деревьях видит она лица мужчин, слышит в болтовне листьев движенье псов и коней, наездников с заостренными взглядами, силы выстраиваются против нее, готовые двинуться за нею в горы. Она думает, нам придется стать ветром, и тогда они нас не найдут.

Макнатт вдруг принимается сипеть тихим смехом. Все еще тащит рога. Затем смех его взрывается лютым собачьим воем. Он пытается говорить, вы видали… я б мечтал… просто двинуть того мудня по заду еще разок… просто чтоб глянуть, как он ссытся в штаны.

Колли говорит, то был образцовый хук слева, мук, боксерский блеск.

Она ловит себя на том, что хихикает вместе с ним, бо есть в смехе облегченье. Барт оборачивается и зашикивает их. В свете его обернутой свечки он не на себя похож, а на какого-то чужака, и может, так оно и есть, думает она, может, все мы разные. Дорожка забирает круче, и тут Барт ведет их поперек некой скользкой овечьей тропы. Грейс пытается изгнать мысль о том, что один неловкий шаг, и они полетят в нижнюю тьму долин, какие наверняка ведут в ад. Взгляд у нее мечется, ищет, за что б уцепиться, и она видит это – развалины домика, бескрышего для звезд. Она показывает на него Барту, и он говорит, нам точно сгодится.

Макнатт говорит, глазаст ты до всего впотьмах, Барт. Как тебе удалось отыскать такой славный вид?

Они разводят костер и на палке жарят мясо до корки, увлажняют губы жиром. Макнатт устраивает целое представление: пьет из пустого кубка, берется возглашать здравицы верховным королям Ирландии, вождям и их воинам, Богу на небесах и всем святым, по доброте своей позволившим нам этот пир, и да не забудем мы Филипа Фултона и всех Фултонов в Баллинасло, кто столь любезно одолжил свое имя нам, мразоте эдакой.

Даже в тусклом свете видит она, как Барт на нее глазеет, чувствует тяжесть его взгляда, это обожание и, быть может, еще и взгляд желанья, но о том она думать не хочет. Когда отвертывается он, позволяет себе взглянуть и она, лицо его ясно в лунном свете, что сияет сквозь кровлю, и вот тут-то видит она Барта иным: сверкают усы его, кожа – призрачное серебро, словно гравюра в какой-нибудь книжке, словно он какой-то великий воин, думает она, из старинных сказок, шагнувший на этот самый склон холма. Не объяснить ей этого чувства, что в ней трепещет, она думает, может, это чувство мощи и свободы, хочет заверещать до самых макушек гор.

Говорит, ничто в мире не верно и не неверно, есть только это.

Макнатт повертывается к ней с растерянным видом. Это о чем?

Но она уж на ногах и орет на тьму. Сожги это все, кричит она. Сожги все. Глаза их луною пойманы, пялятся на Грейс, и тут Макнатт сплошь прыжок, словно понял и он наконец. Нахлобучивает рога себе на голову, присаживается в низкобедром танце, исторгает, топчась вокруг костра, звуки некоего неземного зверя. Она хватает скатерть, что своровала, и плещет ею в огне, бросает все, что взяла, в костер – слышит крик Барта, что угодно, только не подсвечники, – раму картинную вместе с изображением дерева, и детскую деревянную игрушку с колесиками, и две книги, что на миг остаются стойкими в пламени, пока не занимаются.

Песня их спета с вершины небес и катится вниз по безмолвным горам к дуракам, спящим в своих постелях, и тут Барт встает, словно охвачен внезапным гневом, и оживает в прыжке, и все трое выплясывают все это прочь, а луна подглядывает за ними сквозь руки деревьев, пляшут они танец, кой есть смех забвенья, смех, что вытрясает всю боль, смех, который из тебя сотворяет бога.

Тянутся долгие дни в небылицах, что выплетает из устной кудели своей Макнатт. Байки отваги и войн, бойни в четырех провинциях, его собачьих днях в Голуэе, о старой полоумной монахине, что таскалась за ним, чтоб снял он с нее одежды. Умолкает он наконец из-за зрелища, от какого белеет: два очертанья, замеченные неподалеку в тумане. Эк они вроде как не идут, но зависают, скользят мимо, как скрутки дыма. Затем их становится три, и ее сердце предупреждает барабанно, бо кто знает, что они такое, констебли или солдаты, а может, просто люди прохожие, но Барт держит пистолет наготове, а она – охотничье ружье и прикидывает, как ей целиться, Макнатт же к оружию своему не прикасается, а садится как человек, которого догнала хворь.

Когда фигуры минуют, Барт напускается на Макнатта. Говорит, ты чего ружье не заготовил?

Макнатт шепчет, в этом месте водятся призраки, я знаю.

Она слышит, как вылетают у ней изо рта слова. Кто б мог подумать, что ты такой суеверный? Это ж глупые разговоры, да и только. Те люди тут могут нас искать.

Насмешка выболтана прежде, чем успевает продумана быть и проверена. Барт повертывается глянуть на нее, и она не в силах понять, что́ говорит его взгляд. Думает, иногда нечистый ждет на дороге и идет с тобой рядом, а бывает, что нечистый ждет у тебя в голове и сует тебе мысли, чтоб ты их сказал.

Макнатт откидывается назад, руки на коленях долги, сапожищи раскинуты в стороны, словно все ему нипочем. Затем ухмыляется ей. Играй покамест, королева-пиратка, да держи любовничка своего за годную руку.

Барт говорит, возможно, пора нам в путь.

Они взбираются на вершины, высматривают в унылом вечернем свете движенье. Ничего, кроме болот и камней да ветра, что стонет о древнем одиночестве. Трясогузка поблизости со своим посвистом. Колли запевает.

Крошка Уилли-трясогуз на камень прыг да скок

Хвостик славный твой похож на гоблинский…

Колли!

Они следуют тропою вниз через болота, что погодя возносятся к лесам, и оттуда открывается вид на низины. Юг – лоскуты зелени, словно великие поля Ирландии сшили воедино, думает она.

Барт говорит, совсем другие там края. Здесь вон богатейшие усадьбы Ирландии.

Макнатт говорит, видал я получше подворья у крестьян в других округах, но в любом разе понимаю, о чем ты.

В одиноком овраге находят они грубую лачугу. Стены скорее глина, чем камень, кровля перекрыта нарубленными ветками, из которых сочится жидкий дым низкого огня. Они прячутся и наблюдают движенья юного отшельника, вид у него голодный, он долго сидит на камне, просто крестясь. Макнатт говорит, такого никто не хватится.

Они ждут до ночи и подкрадываются к лачуге. Макнатт исколот до красноты в сраженье с кустом остролиста, обзывает его блядиной, волочет старательно тихо, что, как ей кажется, не тихо нисколько. Лицо Барта сурово от сосредоточенности. Они занимают каждый свою позицию вокруг лачуги, она встает, затаив дыханье, прикидывает, уснул ли отшельник или же нет, подает голос тихонько, исторгает звук чокнутой кошки, какой мог быть и от дивных-пука. Колли принимается тявкать. Макнатт подтягивает, тряся куст, оря по-ослиному так, что и дом сотрясся бы. Барт ржет конем. Они загоняют странную свою шуршащую звериную музыку в лачугу, пока Грейс не замечает, как распахивается деревянная дверь и отшельник улепетывает в горную тьму.

Он развел хороший огонь и запасся дровами.

Макнатту приходится лечь, таковы у него судороги от смеха.

Барт говорит, парнишка решит, что за ним дивные пришли. Сможем остаться тут ненадолго.

Колли принимается лаять, и все смеются, а Макнатт прижимает руку к брюху и умоляет их перестать.

Свечи озаряют им жующие лица, Макнатт сплошь пальцы и зубы, и она думает, что он вовсе не осел, а бешеный пес. Кубками пьют ведерную воду, и Макнатт выступает со здравицей отшельнику, во славу его превосходной лачуге, дровам, что он нам припас, так понадеемся же, что человек тот станет рассказывать эту байку до конца своих дней: о том, как однажды гнался за ним сам нечистый.

Позже в ту ночь подымается горный ветер и направляет костровой дым обратно в лачугу. Дым проникает ей в глаза, в горло, просачивается в ее мысли, пока не выбирается она в холодный ночной воздух подышать, вглядывается во тьму, обхватив грудь руками. Этот ветер несет тот же звук, что и на Черной горе.

Дни пекла проходят под летними горными небесами. Такие вот облака, думает она, отягощают день поверх него самого. Ни в чем нету спешки, ни в нежной жаре, ни в свете, ни во времени, ни в днях, густеющих столь неторопливо.

Макнатт говорит, голодный июль, видать, к концу движется.

Так мама всегда его называла, думает она, этот нескончаемый месяц после того, как старый урожай исчерпан, а за ним ожиданье урожая августовского. В этом году тринадцать месяцев ожиданья. Вскоре урожай созреет, и все вновь наладится.

Она наблюдает за тем, как Макнатт обращается с толокном, вытаскивает здоровенную жменю из мешка. Полегче, говорит она. Он на нее не смотрит. Наоборот, усаживается, врастая в собственную силу. Есть теперь в тесной лачуге какой-то непокой. Барт ковыряет ножом деревянные чурочки, Колли болтает о том, сем, пятом, десятом. Она прикидывает, не услыхали ль Макнатта случайные собиратели, каких она слышала неподалеку, как болтает он денно и нощно, опершись о стену спиной, сапоги пинают костер. Заткнись нахер, Макнатт, говорит Колли, но Макнатт – река не мелеющая. Грейс украдкой бросает на Барта взгляд и взглядом тем говорит, как ты его терпишь? А может, взгляд этот говорит, как бы нам от него избавиться? Но Барт не отвечает, сидит, глядя в собственные мысли, тешет себе чурочку.

Пустой мешок из-под крупы обмяк, словно перекошенный рот. Колли тоже не затыкается со своими затеями – со всякими приспособами, какие можно построить, здоровенными ямами. Говорит, надо собрать диких псов и спустить их. Она трет костяшками глаза, хоть бы Колли умолк. Макнатт говорит, что там газеты на этот счет говорят? Как так выходит, что в ассизы[50] вляпываются другие?

Она предпринимает осторожные прогулки вниз по горному склону. Просто чтобы убраться из лачуги, от ножищ Макнатта, едва ль не таких же громадных, как его рот. В низинах, кажется, все глаза желают, чтобы поскорей пришла осень. Даже собаки сидят и глядят на поля, нетерпеливо стучат по земле хвостами. Волнистая зелень, что добавляет дню красок, блистает под дождем мильоном глаз, собирает ночами зреющую луну. Все мысли о том, что там зреет в глуби, что нельзя поторопить и покамест собрать.

Бывают ночи, когда слышен в небе отзвук выстрела. Теперь она видит сторожей при воротах на полях, чтоб отгонять, как ворон, голодных. Как шепчут посевы между собою о том, кто смеет красться в скудном свете луны, чтоб алчными руками повытаскивать неспелые клубни. Гнев свой она выпинывает о камень. Воображает, как богатые крестьяне уминают еду за румяные свои щеки. Думает, в такие вот времена приходится разом быть и угрем, и волком.

Она смотрит, как Макнатт подается к огню, оглаживает складку на портках. Когда откидывается назад, в голосе у него лишь песня. Говорит, однажды, Барт, был я в Килрогтере. Отправился пить с тем малым, кого я знал по прозвищу Стойло. Он ввязался в драку с каким-то парнем одного с собой роста и силы и позже вернулся с терновой палкой, подошел к тому парню, когда тот сидел на скамейке, и проломил ему башку, словно масло. Того парня с тех пор будто подменили. А как увидал я Стойло в другой раз, говорю ему, ты какого беса это вытворил? И Стойло мне отвечает коротко, вот как. Говорит он, тот мудень с моей сестрой кувыркался. А штука-то в том, что сестры у Стойла отродясь не было.

Думать она не может, чувствует, как ум у нее от этого трепа захлопывается, Колли пытается вставить слово, и она орет на него, чтоб заткнулся. Макнатт бросает цыкать зубами и подается вперед, вперяет в нее взгляд. Говорит, ты что такое?

Она смотрит на него и видит глаза не Макнатта, а кого-то приснившегося в этой темной лачуге, лишь желтизна огнем озаренных зубов, тех самых зубов, что опорожнили им мешок зерна.

Она говорит, чего не умеешь ты помолчать? Я пытаюсь думать.

Она прикуривает трубку и говорит. Если сталкиваешься с силой, что больше, чем твоя, тебя пожрут. Но сила бесполезна, если наталкивается на нечто, лишенное очертаний, – вроде дождя, что сплетается и расплетается.

Лицо у Барта слушающее.

Макнатт подается вперед, раскрывает и сжимает ладони. Говорит, никому напрочь невдомек, что за херню ты несешь.

Начинаться такое должно непременно в ивовом свете, таком, как сейчас, во всепадении сумерек. Она смотрит, как солнце мечет последний свет на бугор, и щурится на даль. Как вчера в синий час наблюдали они эту проездную дорогу. Этот угрюмый закут вдали от любого селенья. Мир, отсеченный платанами, громадными и в желваках грачевников. Теперь Барт сидит часовым на корточках под боярышником у поворота дороги. Макнатт в зарослях. За последний час или около того ни единого путника.

Колли говорит, как считаешь, на сей раз Мактрёп способен заткнуться?

Она думает, а ты? Сам тарахтишь с рождения.

Вдруг Барт свистом подает знак. Сквозь кусты наблюдает она, как вплывают в поле зрения две фигуры – ездоки на своих двоих, говорит Колли, – очертанья двух мужчин возникают из-за поворота, и она видит их обтерханные костюмы, слышит отзвуки ворон на деревьях, ощущает молчанье неба и на миг чувствует, что видела все это прежде. Мужчины выдувают трубочный дым, но не разговаривают. Тот, что покрупнее, несет футляр.

Она говорит, драпировщик с помощником.

Колли говорит, жестянщик и малец, моряк и юнга.

Ведать, что ты наблюдатель, но не о том ведают наблюдаемые.

Слух ее настроен улавливать далеких коней и колеса. Эти двое не те, кого они ждут. Мужчины проходят мимо, их трубочный дым все еще в воздухе.

Колли говорит, ой, в утешенье, а ну-ка, прикуривай, поддай мне дыму…

Он принимается ныть и упрашивать, поет писклявым голосом – голосом ведьмы.

Пчелам бы кущи, а птицам тень сада,

Радостен луг, под солнцем златой,

Но ах, до чего же мое сердце радо

Пламени в трубке, табак мой родной…[51]

Краткий отрывистый свист-знак от Барта, и все вдруг бурлит жизнью. Она прищуривается, чувствует головокруженье, видит световое пятно, одиночное и размытое. Может быть что угодно, думает она. Прохожий с фонарем. А то и свет дивных, хотя никогда ничего подобного она не видывала. В почти наступивших потемках звук и картинка сгущаются в одинокий глаз некоего сумрачного существа – оно когтит землю, направляясь к нам, думает она, изготавливается нас заглотить. Затем далекий свет помаргивает между деревьями, и вот его нет, хотя ночь продолжает копить его звук, выпускать его, катить к ним, пока в уме у нее не становится всем сразу. Затем она сплошь движенье, руки отягощены книзу, и вот Макнатт посреди дороги с выставленными факелами, зажигает сперва один, следом второй, дорога обретает цвет огня. А дальше Макнатт оборачивается, и, пусть лицо его темно от грязи, а на спине у него рога, привязанные веревкой, – тяжелые, она не понимает, как ему удается их таскать, – свет вылепливает его так, что смотрится он неким животным из прошлого, из трехголовых, шепчет Колли, из тех чудищ, которые…

Стой! говорит она. Успокой дыханье. Погружается в звук, а затем становится зрим у поворота и свет фонаря, придает очертанья некоему закрытому экипажу. Кучер встает, а затем садится в едином движенье тревоги. Кричит лошадям, перепуганным внезапным огнем, животные вскидывают морды вверх, словно ища путь над пламенами, где могли б они взмыть в небеса и выше. А затем экипаж вдруг останавливается, и бряцает перезвяком упряжь, и лошади отфыркивают то ли страх, то ли насмешку. Макнатт говорит вслух, без всяких, нахер, хлопот. Ей дурнотно, шатко, тошно. Еще миг, еще миг, и они не сходят с места, смотрят, как коренная мотает головой, словно пытается отрясти все эти мысли, дают свету собраться на их заостренном оружии.

Она влезает на подножку, хватается за ручку и кричит, но ручка не поддается. Приглушенный мужской голос говорит изнутри, эта дверца сломана, вам придется обойти с другой стороны. На миг она замирает и думает, может, они просто заперлись, слезает, обходит экипаж сзади. Свет скуден, но все же ей видно, что упряжь изношена, лошади тощи, экипаж давно не крашен, словно некий разочарованный старый петух, пойманный без перьев. Дверца открывается изнутри, и она приказывает всем, кто там есть, выйти. Видит, как кучер опасно кренится набок, рык и взгляд, направленные на Барта, тот стоит, наставив пистолет кучеру в голову.

Она думает, надо было подождать, этих пропустить.

Обормотка! орет Колли. Держи ружье повыше.

Она орет, я сказала, выходите.

Высматривает Макнатта, которому положено быть рядом с ней. Тяжкое бремя ружья, она расставляет ноги пошире, видит, как в открытую дверцу осторожно выбирается на подножку мужчина, медленно, медленно, ступает на дорогу, рукою тянется помочь выйти женщине, мужчина закрывает за собой дверцу. Она замечает, до чего узкие у женщины лодыжки. Колли кричит, где Макнатт? Она бросает быстрый взгляд за плечо. Ему полагалось быть здесь, наставлять оружие, пока она обыскивает их пожитки, и тут она видит, что Макнатт забрался на крышу экипажа, видит, как сделался он чем-то бесовским, со скелетными крыльями, готовым слететь на них смертью. Теперь она судия этой паре и видит этот миг словно глазами кого-то другого, вот она-щепочка держит ружье, вот женщина, половина маленькой ступни выскользнула из туфельки, вот мужчина в военных сапогах. Прищуривается одним глазом, словно видит себя на металлической мушке ее оружия, затем выставляет челюсть вперед и кричит на кучера. Уму непостижимо, восемь пенсов уплачено за эту поездку.

Она ловит себя на том, что наблюдает за женщиной, как смиренье ее туго собирает все ее тело воедино. Ни бедны, ни богаты эти люди. Ни то ни се, говорит Колли, не на это мы целили, с них ничего не возьмешь. Она слышит, как вновь кричит им, чтоб отдавали свои пожитки. Мужчина не смаргивает, а вперяется в нее, вперяется в охотничье ружье, затем делает к ней шаг, говорит тихо, ну и ну, ты же держать его ровно не можешь, девичьи ручки. С плеч женщины соскальзывает тень. Это ее одеяло. Грейс чувствует, как сердце ее обрушивается ей между бедер. Прикидывает, а ну как знаток он и понимает, что она из ружья не стреляла еще ни разу. Мужчина делает к ней еще один шаг, и она думает, в нем больше шести футов росту. Затем мужчина говорит очень тихо, ты ж просто какая-то глупая мелкая сучонка, а? Она трясет ружьем и кричит, стой, где стоишь, я сказала. Слышит, как Барт орет кучеру, чтоб не двигался.

Голосом своим женщина застает ее врасплох. Говорит, у нас фунт табаку и мешок перьев, мы их оставили на продажу. Они в экипаже, если хотите, но в смысле денег или имущества у нас ничего нет. Могучий волчий вой падает с неба, Грейс смотрит вверх и видит, как орет на крыше экипажа Макнатт. Странный звук слетает у женщины с уст. И вот тут оно происходит, мужчина по-кошачьи быстр, бросается к Грейс – Колли ревет, стреляй в него! стреляй! – Барт ревет Макнатту, чтоб стрелял, ум у нее пытается перекричать силу этого мужчины, как вытрясает он ружье из ее хватки, и посреди всего этого возникает в ней осознанье, что ей хотелось бы исчезнуть, чтоб захлопнулась ночь, что мужчина этот прав на ее счет, ты всего лишь глупая мелкая сучонка – вспышка-дым, и вот она уж на земле, и темно, а следом полусвет и в ушах у нее звенит, и она видит, как слетает с неба на скелетных крыльях своих Макнатт.

Миг распахнулся шире тьмы. Звук женщины, бегущей прочь по дороге. Звук мужчины, пьющего собственную кровь. Она, оказывается, устремляется вслед за женщиной во мрак, но не понимает зачем. Женщина больше не сухонькое существо, а нечто животное и одержимое в беге своем, Колли орет, пусть ее, пусть ее, но Грейс хочет остановить эту женщину, сказать ей что-то, хоть и не понимает что, донести некую мысль, недовылепленную, что совсем не этого она желала, что все это сделалось тем, чем не мыслилось. Бум и звон выстрела позади, и женщина вдруг падает наземь, Макнатт пыхтит, как костлявокрылый пес, несется мимо нее.

Макнатт говорит, я не буду, давайте вы. Барт говорит, ни за что не буду. Грейс, давай ты. Они стоят, оглядывая экипаж, и лошадь фыркает, словно хочет сказать, смотрите, что вы натворили. Изнутри закрытого экипажа доносится звук вурдалака, вой, какой исторгал бы мертвец земной. Она не в силах сдвинуться с места, сердце остановилось, плоть и кровь окостенели. Смотрит, как Барт встает на подножку, и экипаж кренится под его весом, словно нашептывает свою тайну, однако ни к чему никакие шепоты, думает она, ибо ты знаешь, что́ там внутри. Она помнит, как мертвец закрывал эту же самую дверцу и спускался, пока еще был жив, лишь миг назад, а теперь он мертв, и это из-за тебя. Барт замирает, рука у дверцы. Она думает, всегда есть время до и время после, и должна быть некая черта, что отделяет одно от другого, и черта эта вот она.

Барт открывает дверцу и забирается внутрь, медленно появляется оттуда, в годной руке у него младенец, спеленатый, орущий, осиротевший. Желудок ей скручивает тугим узлом, и она красит землю своей тошнотой. Макнатт стаскивает рога со спины, а затем швыряет их в канаву. Бля, орет он. Почему она не вынесла ребенка с собой? Мы б его тогда увидали.

Она сложилась пополам и все еще опрастывает нутро, слышит, как Макнатт говорит, они сами себя убили, вот что это такое, им сказали, что надо делать, а они не сделали.

Она напускается на Макнатта. Ты это сделал – тебе сказали, что делать, а тебе понадобилось залезать на карету, дубина ты херова, чтоб покрасоваться. Это ты их убил.

Она отвертывается, подходит к Барту, забирает у него младенца, утишает его, приникнув к нему лицом, забирается внутрь и закрывает за собой дверцу.

Ш-ш, детка, ш-ш.

Барт кричит, ты что делаешь?

Она отказывается отвечать.

В недрах экипажа пахнет потом и табачным дымом. Она прижимает ребенка к груди. Слышит, как Барт подступается к дверце. Миг стоит безмолвно. Она думает, он измышляет, что бы сказать хорошего, но ничего тут не скажешь такого, что изменит случившееся, дорога идет лишь в одну сторону, не в другую.

Когда Барт заговаривает, голос его мягко заглушен деревом. Он говорит, я промахнулся мимо кучера. Он вернется с констеблями, вероятно, через час-два. Ребенка найдут и за ним присмотрят. Его заберут.

Она крепче прижимает ребенка к груди, и крики его такие же, как когда-то Брановы и Финбаровы, этот плач становится громче, наполняет собою коляску, наполняет ей слух, наполняет все небо, это песнь, требующая, чтоб ее услыхали умершие, и даже умершие не откажут в ответе.

Барт говорит, задумайся на миг. Как ты будешь о нем заботиться? Как дашь то, чего он хочет и в чем нуждается? Оставь ребенка здесь, и его найдут. Даю тебе слово. Он будет в сохранности, ему так лучше.

Колли шепчет, разгадай загадку, глупая ты сучка, что одновременно и мертво и живо?

Она повертывается спиной к дверце, когда та открывается, выходит из коляски с пустыми руками и не глядя закрывает дверцу за собой.

Голос Барта очень тих.

Идем. Если они найдут тебя здесь, повесят.

Что есть лето, как не докука мух, мошкары в свитках-тучах, слепней и их подлых укусов, Макнаттова болтливого рта. Три недели июля отсчитывает она, притихшая в этой лачуге. Прервано их великое веселье. Исчерпана их еда. Они следят за холмами и тропами. Они следят друг за дружкой. Они ждали, что их настигнут ищейки, – констебли, войска верховые с охотничьими ухмылками, лошади рвут удила, глаза прут наружу. Макнатт сказал, едва ли они станут красться. Звук их охоты услышим задолго до ее появленья. И она гадала, с чего он тут рассмеялся. Теперь, когда Макнатт смеется, лик смерти видит она, Макнатта, слетающего вниз, сплошь глаза и зубы. Барт учит ее слушать ночь. Толку нет дергаться от звука всякой лисы, какая бродит вокруг. Нужно сколько-то времени лежать неподвижно и слушать. Замечать в уме все разнообразные звуки. А затем, когда услышишь новое, можно соотнести его со всеми прочими звуками. Вот так получится отдыхать. Услыхав лихо, распознаешь его. Один старый вояка меня научил.

Она лежит неподвижно, слушает ночь.

Вот птица в кустах.

Вот зверь шуршит мимо.

Вот плачет младенец.

Бывает и так, что Колли соображает, когда не лезть не в свое дело. Она оставляет его с остальными в лачуге, Макнатт храпит, раскинув сапожищи, Барт спит, свернувшись серпом. Идет она от дождя мягкой пастушьей тропой, пока не набредает на спешащий поток. Здесь, под почти-солнцем, наблюдает, как вода убегает с этой кровью, что низошла на Грейс, начисто отмывает тряпицу. Наблюдает, как вода моет камни, вода моет ум, вода смывает время, пока мир не становится чист и светел. Вот тогда-то она оборачивается и вздрагивает, завидев кого-то еще, какую-то женщину выше по течению, согбенную, в накидке, пробует воду из пригоршни. Женщина уходит от реки, лицо скрыто под капюшоном. Слишком поздно таиться в кустах, думает Грейс. Слишком поздно убегать по тропе. Она вперяется в воду, словно если смотреть вот так пристально, женщина ее не заметит. Когда оборачивается, женщина в капюшоне стоит рядом.

Женщина говорит, вода тут так хороша. Я забыла, каково это, пробовать воду.

Грейс слышит собственный голос, неловкий во рту. Как можно забыть, каково это, пробовать воду?

Рано или поздно все забываешь, разве нет?

Есть у женщины в голосе нота, тревожащая Грейс. Она оборачивается посмотреть. Солнечный свет на белой руке женщины возносится, чтобы скинуть капюшон, и во рту у Грейс пересыхает. Она разговаривает с мертвой женщиной из того экипажа.

Мертвая женщина говорит, что с тобой? Словно явилось тебе привиденье.

Вы шутки шутите или как?

Не понимаю, о чем ты.

Мертвая женщина смотрит на тряпицу. Говорит, вижу, я тебя побеспокоила за сокровенным занятием. У тебя сейчас женское время.

Не могу остановить кровотечение.

Ни расстраиваться, ни бояться этого не следует. У каждой бывает.

Она ловит себя на том, что разглядывает разутые ноги женщины, трава любовно завивается вокруг ее фарфоровых пальчиков. Это стопы настоящей женщины, не свиные копыта, как у Грейс, и до чего же славные лодыжки, для покойницы-то.

Она говорит, вы кто?

Меня зовут Мэри Брешер, но ты можешь называть меня Холми.

Что вы здесь делаете? Пока ж не Саунь. Нельзя же вам бродить когда заблагорассудится.

До чего странные слова это. Я могу приходить и уходить по своему желанию. Мне захотелось вкуса воды. Отчего же было не прийти?

Грейс некоторое время молчит. Мэри Брешер вздыхает и поднимает капюшон. Говорит, мне пора.

Отвертывается, чтобы уйти, но останавливается. Говорит, пока я спала, у меня забрали ребенка. Ты его не видела?

Ее тело движется непроизвольно по пастушьей тропе, пинает рыхлый щебень, ум натыкается на непрошеные образы женщины, мужчины, ребенка и крови, все соединено в семейство смерти, и вот это-то и происходит, думает она, получаешь то, на что напрашивался. Одно дело живым выследить тебя до твоего схрона в холмах, но мертвые-то всегда знают, где ты живешь.

Позднее Колли говорит, слушай, мук, тебе небось приснилось, никогда не слыхал я, чтобы призраки докучали человеку отдельно, лично, да и в любом разе я постановил, что я теперь рационалист, а потому больше в призраков не верю, так директор школы называл мыслящих людей, тех, кто соображает в математике, и во времени, и во всей этой дребедени, рационалисты, думаю, слово происходит от греков, когда заявляешься на пир, а тебе там вручают кусочек лотоса, и ты такой скептически оцениваешь его размеры.

Она застает Барта с Макнаттом обок лачуги, они сидят, расставив ноги под фартуком солнечного света. Лицо у Макнатта длинно от кислой гримасы. От сидения без дела голова у него плывет, Грейс это знает, рукам неймется заняться хоть чем-нибудь. Макнатт сидит, выковыривает грязь между пальцев ног, лепит из нее катышки. Говорит с Бартом о подрезке псам ушей, слушает Барт или нет, сказать трудно. Сидит он, свесив голову, праздно возится ножом с деревяшкой. Она вбирает их в свою тень, и Макнатт вскидывается, вперяется в нее долгим взглядом, это новое, другое глазенье.

Говорит, ее святейшая милость вернулись. А ну, помоги встать.

На его протянутую руку она внимания не обращает, подсаживается к Барту.

Макнатт натягивает сапоги и уходит в лачугу.

Эдак вот по-новому Макнатт на нее теперь смотрит. Она думает, взгляд у него, спору нет, помягчел. Эк сами глаза способны сообщать об истоме. Она извлекает осколок зеркала из кармана, вытирает подолом. Раскрывает пошире правый глаз и глазеет на него в зеркало.

Барт говорит, что с тобой такое?

Ничего такого.

Ты ведешь себя так, будто с тобой что-то не так.

Она смотрит на дверь и шепчет. Нам надо от него избавиться. От него одно лихо. Ты ж видел, какой он, – бестолковый, опасный. В черепушке не все ладно. Он не сделал то, о чем договаривались. Тот мужчина. Та женщина. Он тех людей убил.

Ловит себя в зеркале. Волосы стали летними, опустились ниже ушей, вьются по-женски.

Колли говорит, вылитая мама.

А вот и нет.

Барт говорит, ты к нему сурова. Макнатт такой, какой есть. Потому он и Макнатт. Он не может быть никаким другим.

Она сечет его взглядом, говорит, у тебя борода слишком длинная стала, не по лицу тебе, пора подстричь.

Макнатт выходит из лачуги, лицо у него обиженное. Говорит, а моя борода как? Тебе не кажется, что она тоже длинновата?

Она смотрит, как носком сапога он выколупывает из земли камень и швыряет его вниз по склону. На миг это птица, что летит к солнцу, а затем устремляется книзу паденьем проклятых.

В это утро она собирательница, бродит по оврагам босиком под солнцем полускрытым, будто кончик бледного пальца. Нутро ей крутит, склон холма сыр после ночного дождя, и уже час безуспешных блужданий. Да что угодно, думает она, лишь бы выбраться из той лачуги. Словно близнецы с карими своими глазами, делают вид, что на тебя не смотрят. Ничего теперь нету в лачуге, кроме мертвого воздуха. Весь годный воздух высосал Макнатт. На стену лезешь даже от его сопения.

Глянь! говорит Колли. Плечи у ней напрягаются, она видит звездную белизну земляного каштана, растущего под низким терновником.

Она говорит, не выношу их, Колли. Думаешь, это дурной знак? Как там мама их называла всегда? Умножитель темных тайн.

Колли говорит, я слыхал, от горьких ягод терновника женщина может забеременеть.

Она заползает под терн и ножом выковыривает два камешка-плода. Выбирается обратно, однако поскальзывается на сырой траве, падает в пасть дереву. Укус быстро приходится в мясистую пятку ладони.

Она вскрикивает, клятый поганец ты херов!

Колли говорит, отравишься до смерти, терновник, он же вусмерть ядовитый.

Хотелось бы ей исколошматить дерево палкой, из него же справленной.

Колли говорит, помрешь, оглянуться не успеешь.

Она чувствует шип под кожей, но достать не может. Отыскивает Барта одного в лачуге и протягивает ему руку. Он держит ее на весу и прищуривается, укладывает к себе на колени, словно шорник.

Говорит, обойтись с этим можно одним из трех способов. Могу сделать припарку, чтоб его вытащить, но на то надо день или два. Будь у нас пустая бутылка, можно было б накидать в нее спичек и так вытянуть занозу. А вот так точно быстрей всего.

При виде его ножа плечо у нее дергается. Локоть елозит.

Барт говорит, а ну сиди смирно. Если это терновый шип, тебе б побыстрей от него избавиться.

Глаза у него сощуриваются, он вскидывает нож, она выдергивает руку, стоит только лезвию коснуться ее кожи.

Ай! вскрикивает она. Ты мне руку оттяпать собрался.

Не дергайся, а.

Она закусывает губу, смотрит, как он царапает плоть, пока не показывается кончик шипа. Ей нравится, как нежен он с ножом. Затем он подносит ладонь ее ко рту и целует ее – нет, присасывается к мякоти, чтоб высосать шип, но лицо у нее все равно пунцовеет.

Колли говорит, надеюсь, он не рассчитывает, что ты пососешь ему в ответ.

Барт сплевывает занозу на землю и все еще держит ее за руку, оба вскидываются и видят, что за ними с порога наблюдает Макнатт. Сплевывает наземь себе между стоп. Говорит, сказал бы сразу, мудень.

Она отдергивает руку, говорит, я занозу в терновнике поймала. Смотри.

Эк Макнатт глядит на Барта, но не глядит на нее. Дергает за те струны, что рождают у него на устах улыбку. Ты, стало быть, на сучок присела, а?

Он на шаг отступил за дверь, и она не видит его глаз. А затем он орет, Есусе-нахер, и ей видно настоящую тьму его рта. Он топочет прочь из лачуги, испускает рев вниз по склону. Они смотрят, как он хватает камень и швыряет его в валун. Не Макнатт он сейчас, а кто-то другой, великий сокрушитель камней, сердитый бог, руки его устремляются, словно вилы, во все стороны буйства. Христе, говорит Колли, да у него черепушку прорвет. Но вот уж он запыхался, перестает, не смотрит на них. Отвертывается и уходит вниз с горы.

Барт открывает рот, чтобы крикнуть, но никаких слов не возникает.

Наконец она говорит, что это на него нашло?

Наблюдает она, как из деревьев и валунов созваны сумерками усопшие души. Выпростанная из утесника душа очерчена как окрик. Или грива какой-то буйной женщины, говорит Колли, волосы той твоей мертвой – хе! – в точности ее видок, уж точно. К плечу ее притрагивается рука, и это не Мэри Брешер, а Барт протягивает ей трубку с тем, что в ней осталось. Она шлет в низину круглый фортик дыма. Думает, до чего славная тишь без Макнатта. Пусть его не возвращается, подумаешь.

Хотела б она сказать Барту, что ее преследует призрак, но как такое объяснишь? Он не поверит ни слову. Скажет, покажи мне того призрака, о котором толкуешь.

Она говорит, ты в призраков веришь?

Он говорит, думаю, некоторые видят призраков, потому что им надо, чтобы призраки существовали. Нам не нравится верить в то, что всему непременно приходит конец. Ну или я так думаю, во всяком случае.

Колли говорит, да нахер, этот призрак людей преследует – хе! – когда я умру, хочу, чтоб душа моя стала куском от машины, здоровенной шестеренкой или заклепкой.

Воздух влажнеет, дерет кожу, липнет ко сну. Барт отыскивается снаружи, он наблюдает рассвет с тем же нахмуренным вниманием, с каким читает газету. Говорит, донимает она, духота эта. Она думает, может, Макнатт вернется, а может, и нет, кому до него дело-то.

Еще один душный день, сырая ночь, и в первом свете дня она просыпается и видит Макнатта, он стоит над ними. Стоит в доспехах из грязи, утыкан колючками, словно человек, проползший по злейшим канавам. В голосе у него спешка. Вставайте давайте, оба два. Пошли.

Глаза у него – кровь, на вид он его же опасная ипостась. И все же, думает она, вроде как вперяется он мимо них в некую далекую мысль.

И вот тут замечает она, что на нем новехонькие сапоги.

Говорит, ты где их добыл?

Он говорит, надо слезать с горы. Случилось оно единой ночью. Оно опять случилось. Случилось.

Они нахально топают по дороге в холмах, будто местные. Мы могли б оказаться кем угодно, думает она, люди скитаются по стране в поисках работы или пропитания, уж точно не ватагой убийц. Вглядывается в новые сапоги Макнатта на ходу, прикидывает, не ужались ли ноги у него, чтобы в те сапоги влезть. И вот тут поджидает их этот запах. Ей хотелось бы думать, что это запах какого-нибудь дохлого зверя в канаве или запах сточной воды. Но тут видят они этот запах, обретший зримость. Оно должно быть зелено. Должно быть сочно и высоко. Но то, что должно быть, более не таково. На каждом поле и грядке стебли корнеплодов осклизли от гнили, урожай – тощие стариковские ноги, усыхающие в последние мгновенья свои. То же, что она видела в прошлом году.

Смотрит, как люди заполошно втыкают лопаты, ни слова не говоря друг другу, а рядом с узким наделом белобородый человек щиплет себя за лицо, словно пытаясь пробудить глаза свои. Человек помоложе стоит с лопатой и рыдает в кулак. Она видит молодую увечную женщину, усаженную в тачку, женщина смотрит на горсть черных клубней. Вглядывается в каждое лицо, на какое ни глянет, вопросительны взгляды их, жадные до знаков, что все это неправда, что этого не происходит, потому что иногда просыпаешься, и оказывается, что все еще спишь, и засыпаешь обратно, а просыпаешься позже как следует, и все опять хорошо.

Лицо у Барта бело. Он говорит, мне надо сесть.

Она смотрит в небо и смотрит в землю, видит, что будущим-обещанное вовсе не обещано, что шагали они в этом мире сновидцами. Ум у нее удерживает и то, чего нету, и то, что есть, одному полагалось быть другим, а теперь есть вот это другое, начинает видеть она: то, что плывет над этими полями, возникло легко, словно ветер, наплыло на все и сквозь все, – этот ветер смерти, навстречу им явленный.

Макнатт устремляет обвиняющий перст без всякой мишени. Говорит, я вам скажу, о чем эти люди толкуют. Дескать, это кара Господня на нас. Дескать, Бог наслал на нас это, чтоб наказать людей за их грехи. Потому что люди мало молятся. Не восхваляют святых. Не шарят по карманам и недодают в церковных сборах. Но я вам скажу, что это такое. Люди неправильно поняли, ей-ей. Бог наслал это потому, что люди мудачье, простое и беспримесное. Вот и весь сказ.

Барт смотрит в землю, качает головой. Говорит, это полная чушь. Я про это уйму всего читал в газетах. Причина в теплом воздухе, что дует с Континента. Есть те, кто утверждает, что все дело в науке.

Макнатт откидывается, улыбается. И кто ж это наслал сюда теплый воздух с Континента?

В стране второй год без урожая, думает она. Словно открылась некая тайная дверца, дабы впустить сюда все силы потустороннего мира. Год доплывет до зимы, а дальше что?

Барт говорит, дай объясню, что произойдет. Скоро не останется на этих землях ни единого живого зверя. Цена сотки[52] овса уже фунт, а влезет еще выше. Торговцы станут держаться за то, что у них есть. До конца года будет по полтора фунта, а то и по два. Цены попрут все выше и выше, чтоб богатые могли себя оберечь, и так оно происходит всегда. Короне придется что-то предпринять. Теперь у них не будет выбора.

Макнатт говорит, не собираюсь я болтаться тут и глядеть, как это все случится. Пока вы двое играли в Дярмудя и Гранье[53], я занимался своим делом. Может, и вас с собой возьму.

Встает, отрясает сапоги и многозначительно постукивает себя по носу.

Луна нынче горная, является в мир, чтоб восславить тьму. Под этим ночным солнцем после дождя все блестит. Тропа стала рыхлой от влаги, и ноги у Грейс, вступив на дорогу, радуются. На юг, вниз, дорога вьется к низинам, и запах полевой гнили возносится им навстречу. Она думает о том, что сказал Макнатт, воображает божественную длань, разметывающую испарения, до чего же зловредное мышленье, коли оно так и есть, и вот так, говорят, распространялся мор во все прежние годы. Поля больше не шепчут сплетни, но насылают безмолвную гниль-вонь, чтобы тебя преследовала. Воняет тухлыми яйцами, говорит Колли. Нужно зажать нос вот так и дышать ртом, и тогда запах в тебя не попадет.

Еще одна внезапность дождя, и они пережидают ее под кровом дерева в виду какой-то деревни. Во всех краях во все времена, думает она, пес страж ночи, но по сию пору в этой ночи не донесся до них лай ни единой собаки. Псы больше не короли этой страны.

Она видит, как Макнатт опирает свое ружье о дерево, лицо в глине, задом наперед. Чудить в этот раз не будет, дал слово, прижав руку к сердцу. И все же покамест этой ночью он не затыкается.

Макнатт говорит, расскажу-ка я вам про одного малого, моего давнего знакомца, по прозванью Сольщик. Ух парняга был, это точно. Останавливался, бывало, у Бракена. С головой непорядок у него был полный. Вечно на правый локоть опирался, а рукой крутил выпивку свою и вопросительно на все смотрел. Славился тем, что рассказывал любому, кто готов был слушать, что собирается в Америку. И в итоге уехал. С великими фанфарами. Устроили ему проводы и все такое. Кладет он мешок грязных клубней в весельную лодочку и как-то раз утром отплывает в одиночку. Мать связала ему для гребли пару беспалых перчаток. Отгребает он, значит, от причала и гребет и гребет три дня, пока не одолевает его усталость. А штука-то в том, что он не урожден на западе. Не морской человек совсем. И силы у него помаленьку истощаются. Он обнаруживает, что отмыть клубни в морской воде и натереть до блеска он может, а вот съесть – нет, потому что от них сырых случаются колики. Ну, все равно ест он их, и вскоре брюхо у него вразнос. Тут он свертывается калачиком на дне лодки и дрейфует. На него льет дождь. Ветер мотает его туда-сюда. Солнце жжет его докрасна и целиком, до кончиков пальцев. От холода синеет он с головы до пят. И тут ловит себя на том, что смотрит как-то раз ночью, вот как сейчас, в небо, скользя по волнам, видит те же звезды, что и всегда, и думает себе, что это последняя ночь, когда он вообще их увидит. Молится Богу и благодарит за то, что дадена ему была такая годная жизнь, пусть и была она в основном трудная. Лежит он так, глядя в небо, ждет долгой смерти. И тут приходит рассвет во всей своей красе, и что же видит Сольщик, как не берег вдали, чисто чудо. Везенью своему не верит. Принимается грести как полоумный, бо понимает, что дотащило его до самой Америки, и все это на трех сырых картошках и желудочных коликах. Гребет изо всех сил бесячих и целой галеры темных его прислужников, что ревут на всех горящих рабов в преисподней. Выбирается на сушу, втаскивает лодку на песочек, вскидывает мешок клубней на плечо и отправляется искать удачи. Подходит к первому же человеку, какого видит, какому-то старику, тот смотрит на это дикое морское чудище перед собою, солнцем обожженное и посиневшее. Сольщик говорит, меня звать Сольщик, и я только что пригреб сюда аж из самой Ирландии. Старик оглядывает его с головы до пят с уверенным прищуром и говорит, арра[54], а не пойти ль тебе нахер.

Торят они шумный свой путь сквозь кукурузу. Колли говорит, богатые садят кукурузу, пока дураки садят картошку. А ну цыц, говорит она. Сама цыц, говорит он. На краю поля открывается изящный перелаз, словно человек, вскинувший предупреждающие руки. Вскоре они видят плотную темень усадьбы. Она широка и двухэтажна, с надворными постройками и домиками батраков на задах. Между ними и двором слишком уж долгое поле и посадка деревьев по правую руку. В былые времена, шепчет Барт, разводишь огонь перед дверью и смотришь, как все в окна лезут. Такое «Белые ребята» устраивали. Но им от этого была потеха.

Простое будет дело, думает она. Надвинемся, как тьма, невесомые, как тени. Уверенно пройдемся по дому. Она представляет себя в гостиной, как потрошит ножом кресло, разметывает по комнате конский волос. Вот люди спят на пухлых подушках. Она заберет весь их чай и весь сахар и два фунта чего угодно из того, что у вас там есть, жирный сэр.

Колли говорит, пусть крысы напьются кошкина молока. Это ж война теперь, верно?

Она смотрит, как Барт мажет себе лицо глиной, втирает грязь в волосы, пока не становится ей незнакомым.

Шепчет, которая дверь?

Макнатт показывает.

Так которая.

Вон та.

Я не вижу.

Макнатт сплевывает. Тупицы ублюдочные. Я, что ли, не бывал тут уже?

Сует руку в карман и извлекает ключ. Пошли отобедаем с ними.

Макнатт подойдет к дому первым и проверит, нет ли сторожей. Он темная птица, что перепархивает вдоль живой изгороди, а затем наискось бросается в открытое поле, ко двору. Она вновь дивится уму Макнатта, как оживляется он в переполохе, как все в его жизни окантовано смехом. Пытается следить за его движеньями, вот-вот удается различить его, и тут, словно ночь проглотила его, нету. Они ждут и наблюдают за неподвижностью ночи. Эк ночь изливает битые свои оттенки, траву в синь, печной дым в выкидышный багровый.

Колли говорит, что-то не так, я уверен.

Барт шепчет, пошевеливайся, нахер, Макнатт.

Теперь уж ждут они слишком долго, а Макнатта все нет.

Тут Барт говорит, давай, идем.

Они крадутся по краю поля, глаза нараспашку во тьму. Все ближе к середке поля, все ближе ко двору, все ближе к… и только сейчас слышат они это, странный звук, словно животный, да только нет. Барт тянется к ее руке, берется за нее, сжимает. Голос у него странно плоский. Стой.

Они замирают, устремляют вперед слух, чтобы услышать, и она слушает, пока не начинает слышать дальше собственного сердца, слышит тихие мужские стоны. Медленно, медленно, останавливаясь послушать, еще немного вперед. Эк в этот миг кажется, будто живая изгородь сомкнулась и дом пододвинулся ближе, словно сам стал теперь грузным зверем, крадется к ним, чтобы прыгнуть. Теперь-то она понимает: стоны эти – Макнатта, прикидывает, упал он, что ли, вывихнул лодыжку, ударился головой о камень, прикидывает, отчего его не видать. И вот добираются они до места его стонов, и все равно она его не видит, но Барт хватает ее за руку и тянет прочь. Почва перед ними расселась. Они стоят на краю здоровенной ямы в земле. Барт наклоняется. Макнатт! Ты где прячешься? Что случилось?

Макнатт отвечает рваным шепотом. Я… ничего. Сволочи эти… знали… что мы придем.

Барт говорит, где твое ружье?

Макнатт говорит, не могу…

Она пялится в яму, но ничего там не видит. Барт свертывается так, чтобы скрыть чирканье трех спичек, роняет бабочку света в яму. За миг ее падения Грейс видит, что яма – выкопанная ловушка, видит кровлю из травы и веток, обустроенную так, чтоб эту яму скрыть, видит Макнатта, лежащего на дне, странно перекрученного. И тут оборачивается и замечает их, сперва очертанья, затем зажигаются два фонаря, что выдергивают тени в то, чем они всегда были, мужчинами, ждавшими в засаде, и понимает теперь, что́ случилось: земля поймала Макнатта, потому что сторожа эти вырыли славную ловушку.

Барт спешно извлекает пистолет и пытается выстрелить, бля, вскрикивает он, мотает оружием, словно пытается втрясти в него здравый смысл, пистолет в его руках бестолков, он роняет его Макнатту, держи, стреляй. Хватает ее за руку, все жилки у нее в плече выдергивает. Она целиком превращается в ноги, превращается в деревья, к которым они убегают, видит себя будто б из деревьев, как бежит к ним, словно ум ее оказался там в едином прыжке, Барт в конском беге изможденно сипит рядом. Они добираются до деревьев, и она видит, что деревья вовсе не безопасны, но всё лучше, чем в открытом поле, и она вновь глядит и видит, что люди за ними не бросились. Вместо них погнался дух Макнаттова страха, крик человека, брошенного прямиком своей судьбе, крик последнего человека на Земле. Ажур лунных очерков людей, вооруженных, стоящих вокруг ямы, дубин, серпов, двое лезут вниз.

Они выжидают, пока нет больше кошмарных криков Макнатта. Нет больше тех, кто напал на него. Нет больше луны. Лишь восход, серый да бескровный. Она думает, люди разошлись по своим постелям, чего бы и нет? Как довольные охотники, дело их сделано, да и кто вернется смотреть? Они подкрадываются к Макнатту и ясно видят яму, здоровенную, выкопанную так, чтобы поймать мужчину и не дать ему выбраться, дно ямы утыкано кольями, фигура Макнатта лежит переломанная, половина одежды сорвана побоями, сапоги под странным углом, голова повернута так, чтоб словно бы вперяться в некую последнюю мысль. Внезапный скорбный звук от Барта, а затем лицо его опадает и он опускается на колени, и хватает горсть земли, и бросает ее на тело Макнатта. Она смотрит, как земля осыпается дождем, черными слезами, просто землей, просто ради мертвого человека, и вот тут-то ей хочется их убить, подпалить им дом – вот от чего было б ей больше всего удовольствия. Или же перестрелять их в животы, пока лежат они в своих постелях, говорит Колли, чтоб летали с кровью перья из их перин, у нас все еще есть одно ружье, можно было б отнять два ружья, которые те сторожа забрали из ямы.

В ушах у нее по-прежнему звенит рев Макнатта, голос его словно звон кузнечного молота, удар за ударом, пока железо не притупилось и не растеряло голос. Она видит это как на картине, мистер Крупный Хозяин в ночной рубашке, на коленях перед своим крестом, дрожащие брыла, крестится, пока его сторожа ждут в засаде, как волки, когда со своим ключом вернется Макнатт.

Она говорит, давай за него отомстим, но Барт не отвечает.

Она слышит, как он сглатывает плач. Она все смотрит и смотрит через плечо, едва ль не желая, чтоб те люди вернулись.

Они уходят с гор – это место проклято, думает она. Терновник со своим настоящим ядом свое дело сделал. Барт говорит, рано или поздно они нас найдут наверняка.

Пробираются прочь из этих низин, а глаза их молят о сне. Отдыхают в рощице куцых дубов, где свет ряб, а мир придушен деревьями до тишины, если б не вечнозвук ручья. Она дремотно опирается о древесный ствол, и в сон ее провожают тень-люди, размахивающие мотыгами и дубинками, их не шестеро, а нескончаемо, они держат на лицах тьму, и она видит волков, те выступают из тени деревьев, и волков, что выпрастываются из земли, и все они тени, что вершат буйство.

В рассветных лучах, лучах сновиденья, просыпается она, рядом Барт, свернувшийся завитком сна. Она встает и идет вниз по течению, облегчается за кустом утесника, умывается в ручье. Поднимает взгляд и видит Мэри Брешер, та уходит в лесные заросли.

Грейс кричит, погоди!

Мэри Брешер останавливается, оборачивается, на лице у нее неуверенность, та сменяется облегченьем. Говорит, о, это ты, я не догадалась, кто меня зовет.

Куда вы собирались?

Просто вышла подышать свежим воздухом. Воздух здесь такой чистый.

Я предполагала, что вас еще увижу.

Мир эдак вот тесен, верно? Я вот вечно натыкаюсь на знакомых, да еще и в самых неожиданных местах.

Мэри Брешер сбрасывает капюшон и вроде бы смотрит в небо. Показывает на какой-то валун и спрашивает, не возражаешь, если я сяду? Подбирает плащ и усаживается, а Грейс всматривается в эту женщину, прикидывает, как получается, что к ее стопам липнет глина, а от тяжести ее по лесной почве слышны звуки? И вот этих морщинок тревоги в уголках ее рта у мертвого человека быть не может.

Грейс говорит, вы как бы в чистилище?

Мэри Брешер смеется девчоночьим смехом. Ну вот опять ты со своими чудны́ми вопросами. Признаюсь, давно уже никого не встречала. Ты первая, с кем я заговорила. Скучаю по своему супругу. Не могу его отыскать. Рассказать тебе, как мы познакомились?

Грейс тянет руку и снимает репей, застрявший в складке плаща Мэри Брешер.

Мэри Брешер говорит, что с тобой? До чего скорбное у тебя лицо.

Грейс говорит, я больше не понимаю, что есть что.

В каком смысле?

Когда-то я считала, что знаю о мире все, но теперь кажется, будто ковыляю по нему, словно слепая. Скажите, как вы думаете, всяк в мире рожден навеки привязанным к своему положению?

Про это мне неизвестно. Несомненно то, что в смерти всяк в одинаковом положении.

Мне кажется, рыбе не стать птицей, а если рыба попробует взлететь, птица ее схватит. Возможно, таков естественный порядок вещей. Но отчего ему обязательно быть таким? Я только что видела, как люди богатого хозяина дубинами забили бедняка до смерти. Вырыли западню, чтобы поймать его, как зверя или как рыбу, если задуматься, – вытащили его, словно рыбу из пруда. Выклевали глаза своими клювами. Теперь все стало хуже. По-моему, чтобы рыбе выбраться из воды, нужны какие-нибудь волшебные силы…

Хрусть-шаг да движенье, и вот уж идет к ней Барт, а Мэри Брешер исчезла. Барт подсаживается к ней, лицо его – глина и грубая борода.

Говорит, мне показалось, я слышал голоса. Опять сама с собою болтаешь?

Она загадывает желание, стоя среди поля коней. Знает, в чем мысли Барта врут. Они вновь в той яме с Макнаттом, та же мысль пытается отменить то, что навеки закреплено во времени, и все равно ум ее этого хочет. Ее мысли пытаются удержаться за некий миг Макнатта. Его болтливый рот и как пытаешься от него захлопнуться, и вот тебе, пожалуйста. Позднее они сидят на углу какого-то поля под высоким кустом, смотрят, как прогорает костер, ни слова меж ними.

Наконец она говорит, как думаешь, ему просто не повезло? Думаешь, сам сотворил себе неудачу?

Барт ворошит палочкой остывающую золу. Говорит, помнишь первую ночь на горе, ту ночь, когда хрустнул какой-то камень, словно пистолет выстрелил, и мы с тобой оба чуть не обделались, а Макнатт сидел и весь трясся от смеха. Он положил тот камень в костер, чтоб нас напугать, но шум, когда камень рванул, сообщил любому, кто б ни слушал, где мы были той ночью. Ничего не умел без балагана. Таков был Макнатт. Но надо отдать ему должное. Он отказывался жить за счет надежды.

V. Зима

Лукавый болтался по этим западным дорогам, шляпу свою снимал в каждом селенье. Она смотрит в вечное-здесь облаков, в их очертаньях пытается измыслить зверей, но не получается. Вместо них видит очерки детворы, какая тащится хвостиком за истрепанными стариками, бредет изможденно и жаждая света.

Колли говорит, как думаешь, Барт сам с собою печален?

Ей кажется, что, может, так оно и есть. Лицо у Барта все более осунувшееся. Словно не видит он теперь дороги, но зато провидит впереди такие дни, какие и себя забудут к прозиманью. Не успеешь оглянуться, как уж и Саунь вот он, мир во тьме, и дальше что? Эк слово зима заставляет подумать о Блэкмаунтин, о сине-хладных ее оттенках, о кличе ветра с ледяной крупой. Те ночи, когда буря треплет дом, словно некая великая сила явилась стрясти их с холма. Сейчас то же чувство, словно грядет некий великий ветер, нечто неопределенное и невообразимое, нечто большее, чем весь мир, что движется, сокрытый промеж света.

В каком-то мелком городке им встречаются две хорошо одетые женщины, трясут перед ними банкой и просят денег на строительство новой церкви. Нищенство подступается льстиво, просительно, заметив качество их накидок.

Лучше уж ловчить впотьмах, чем становиться такими, думает она. Тенью скользят они мимо немалых поместий, пробуют землю палками насчет ловушек, высматривают сторожей, цыкают на сытых собак. Простукивают водостоки поместий получше в поисках тайников с деньгами, выискивают картофельные погреба и сбивают замки с кладовых. В лучшем случае найдешь мешок муки, одинокий на полке. Сморщенную морковку, оставленную коню. Горбушку хлеба. Она сгребает в ладонь хлебные крошки с какого-нибудь стола, и цыкают на нее укоризненные ходики. Разок находят они клад – ящик семенного картофеля, отрастившего себе руки-ноги, запрятанного под землю на грядущий посев. Они жарят добычу на костре, и Колли говорит, если вдуматься, мы сейчас съели целое поле будущей картошки.

Минуют в закатных сумерках город Нину и смотрят, как загорается поле в кольцевом факельном огне. Какой-то разъездной балаган обустраивает свои фургоны и лошадей. С изумлением видит она очерк мужчины на ходулях, странное и медленное насекомое, бродящее в темноте.

Думает, эти последние несколько дней на дороге полно было всякого странного. Бычок того богатея, стоявший на валуне, словно боялся того самого поля, на котором стоял? А лошадь та лицом к дереву, словно отвергала сам вид этого мира? А малахольный, что прошел мимо с улыбкой во все лицо, в крови, наблеванной на рубаху? Это провозвестники, точно. Каждый воз с мукой сопровождают на дороге солдаты. И это в великих долинах Типперэри, где поместья иногда с целый город. Им попадаются деревни, где сады ухожены, дома украшены и под черепицей. Великие поля кукурузы проливают цвет свой в мир. Как тянут шеи под сверкающие серпы. И все же есть селенья, сквозь которые необходимо шагать зажмурившись, где трава прорастает сквозь пороги, где поля постигают цвет лишь от солнца. Те-кому-всё и те-кому-шиш, говорит Барт. Еще год, и страна рассыплется.

Она думает, в таких селеньях вид детворы, вот от чего горя больше всего. Видала она детишек в горячке, детишек тощих от долгой болезни, но вот таких детей не видала ни разу. Кто-то из этих детей остается без голоса. Мальчишки без криков. Мальчишки с волосатыми лицами. Девочки, превратившиеся в старых ведьм. Дети, каким приходится жить стремглав, чтоб к Сауню нацепить маску смерти.

Барт говорит, не думаю, что страна в этом году станет поворот на зиму праздновать, кроме этих вот больших поместий. Вообрази, какие пиры они закатят. Вся работа в полях завершена. Кладовые полны богатств. Готовить пироги да печенья, и варенья, и окорока, и языки. Нам шепотом наказывали оставаться поближе к костру: во тьме бесы ждут, чтоб нас сцапать. Но бесам больше ни к чему болтаться во тьме. В этом году они даже не подождут до Сауня.

У всего в жизни есть тайный знак, думает она. Например, цвет. Что есть цвет, если не выраженье природы предмета? Раздумывает об этом, прикидывает, права ли. Что есть зелень дерева, если не своего рода заявленье? Дерево не разговаривает, а все равно кричит: я дерево, я вот оно. Или же дурман по канавам, бело-трубит пчелам в свои рожки безмолвия. Есть и многое другое, что втайне вещает. Она думает о Барте. Как пробует он выразить то, что нельзя произносить, или, если и можно произнести, он того не желает. Вот это новое, что делает он на ходу, шагает слишком близко, левая его рука прикасается к ее правой. Лишь мимолетно, будто случайно, и все же она чувствует это сильно, словно глухой хлоп. Она не знает, что делать с собою, будоражит внезапной ладонью волосы или же щиплет себя за ресницу, принимается балабонить, словно старая тетка. А иногда просыпается разгоряченной в одиноком холоде рассвета, и вот он, Барт, спит – а может, и не спит, – тело его приникает к ней ложечкой, годная рука обнимает ей плечо, отдавая свое тепло. Эк напрягается она, лежит, затаив дыханье, и Барт отвертывается прочь во сне, а может, и нет.

Колли говорит, разгадай загадку: у чего две ноги днем и три ноги ночью?

Как Барт просыпается и запрыгивает в свое тело почти что сразу, лицо у него как ни в чем не бывало.

Они укрываются под сырым сводом моста, что в одном дне пути от Лимерика. Барт говорит, довольно-таки большая редкость, чтоб вот так найти свободное место под мостом. Складывают костер, и она смотрит, как Барт извлекает найденную газету, и смеется от ее вида. Думает, что весело ей от голода. Эта вот ловкость, с какой он газету держит и складывает, прижимая к колену и перевертывая рукой. Тянется к нему и тычет в газету, чтоб ему досадить. Барт делает вид, что не обращает внимания. А затем говорит, тут сказано, что стоимость съестного увеличилась втрое…

Она подается вперед и вновь тычет в газету.

Барт говорит, да послушай же. Тут в статье говорится, что над Дублином запускают воздушный шар, а в нем люди, и шар этот надут газом.

Колли говорит, сомневаюсь я, что такое возможно, а ну дай глянуть.

Барт встает, взбешенный, что у него вырвали газету.

Отдай, говорит он.

Погоди минутку.

Отдай сейчас же, я сказал.

Колли говорит, знаешь что, я всегда знал, что люди в будущем придумают, как летать, но считал, что летать они будут с птицами, привязывать людей веревками на спину к кондорам или еще какой-нибудь громадной птице, что-нибудь, в общем, безопасное – то-то оно было б ого-го, привязаться к спине птицы, летать над людьми, которых терпеть не можешь, и гадить им на дома.

Барт сердито уходит к реке, и она смотрит, как он удаляется туда, где разрослась трава. Как легко выбирается он из своей одежды. Его белая недрожкая спина, когда садится он в низкой воде и принимается мыться.

Колли говорит, а ну отлепи глаза свои от него, гнусная ты сучонка.

Она вскидывает взгляд и видит, как идет по речной тропе какая-то женщина, и вздыхает, поскольку знает, кто это, по тому, как заламывает та женщина руки. Вид у Мэри Брешер изумленный. Говорит, я только что подумала о тебе, и вот она ты. Не возражаешь, если я сяду?

Грейс смотрит, как Мэри Брешер подбирает складки плаща и усаживается рядом. Ее прелестные синие стопы замурзаны от ходьбы. Сквозь высокую траву Грейс видит очерк Барта, выходящего из воды, дерзкого да бесстыжего, и притворяется, что не смотрит, но смотрит на него и Мэри Брешер.

Говорит, ах, вид мужчины. Страсть до чего скучаю я по своему супругу. Ты, случайно, не видела моего ребенка?

Отхватили они себе удачу: их подбросили до Лимерика. Фургон бондаря с полотняным пологом и дядька, чернолицый, что твоя преисподняя, не прочь поболтать. Колли говорит, у парняги этого вид нечистого, это точно, – он наши души в бочку запрет. Она шепчет, а ну тихо, и Барт бросает на нее досадливый взгляд. Бондарь вздергивает ее на повозку за запястье, и тут замечает она, что на правой руке у бондаря всего два пальца, и думает о Барте, и думает, что эдаким странным путем человек этот может быть ему отцом.

А ну пошли, а ну пошли, выкрикивает бондарь, и лошади кивают и ржут, Грейс сплетает руки и пытается не слушать болтовню Барта с бондарем. Глаза у ней закрыты, Колли бурчит, парочка увечных, едва ль целая рука на двоих наберется, и вот уж мир плывет впотьмах, и не бондарь это, а Макнатт говорит, а ты знаешь, как этим править, и Барт говорит, я надеялся, что ты спросишь, и берет вожжи, и лошади напруживаются и припускают с фургоном в галоп и уж не слушают Бартовых воплей, и видит она, как дорога выходит к кромке громадной пропасти, и кричит Барту, и кричит, и они летят с обрыва, просыпается в уюте неспешности, дождя и его завесы тишины, свесы полога капают влагой. Колли говорит, этот парняга-бондарь – настоящая бочка смеха, как думаешь, если нальем воды в рот ему, поплывет?

И вот тут она это видит, берет Барта за руку, стискивает ее. Барт пытается сунуть ладонь ей в руку, но она уже свою выпростала. Показывает в сторону от дороги. Смотрите. Бондарь смаргивает и приостанавливает лошадей.

Иисус прослезился[55], говорит он.

Дерево – громадный раскидистый дуб, а к нему приставлено тележное колесо, к спицам привязано тело юнца. Руки и ноги тощие, как тростинки, но висят на веревках, которыми привязаны. Она не в силах молвить ни слова, может лишь думать об отвратительности подобного: кто стал бы вот так привязывать мертвого мальчика к колесу?

Барт говорит, что там за знак висит у него на шее?

Бондарь останавливает телегу, они подаются вперед, чтобы прочесть слова, и она отвертывается, смотрит, как ветер гонит через дорогу опавший листок, это воробей, а быть может, душа умершего человека, надпись же оглашает единственное свое слово.

Вор.

В город безмолвными часами ночи, когда улицы ничего о себе не рассказывают. Ноги болят, голодно, и ей страсть как хочется спать, и все-таки изумительно это – вид большого города, говорит Колли, есть дома, высоченные, как великаны, все такое величественное и тихое. Барт говорит, лис в городе найдет себе поживу. Даже ночью, когда все спят, думает она, великий город дарит некое чувство возможного, не так уж неразумно предполагать, что все станет получше.

Они проезжают через старый город в Новый городок, как Барт его называет, и Колли говорит, глянь, они спустили луну на улицы. Газовый свет на нескончаемых лавках с закрытыми ставнями. Газовый свет, тянущийся вдоль нескончаемой улицы, широкой, как сам Париж, можно решить. Газовый свет, разбрасывающий яркость по здоровенным высоким домам. Барт говорит, констебли тут суровы, и нам лучше поосторожней. Отзвуки шагов: может, полицейский, а может, просто тень тряпичника, но уж точно не призрак, думает она, потому что призраки не живут в больших городах, а даже если и живут, не прячутся, а расхаживают в открытую.

Барт знает дорогу через короткий мост, что ведет в Английский городок. Все во тьме делается несказанным, кроме церковного звона, провозглашающего второй час. Колли говорит, Христе, это место воняет срань-дрянью. Постройки здесь почти такие же высокие, как в Новом городке, но пошарпанные и кособокие. Узкие улицы стискивают тьму. Даже лавки с выпивкой заперты на ночь. Но дети – вот они все равно. Выпутываются попросту из теней, словно ждали этих чужаков, надеются проводить их до съемной комнаты. Эти дети – крысы города, думает она. Они тянут их за руки и за рукава, молят и канючат – мистер, мистер – калинь глёте[56], – и Колли кричит на кого-то из них, чтоб шли нахер, когда чья-то рука чуть не сдернула с Грейс накидку. Барт останавливается и вскидывает руку, говорит, погоди минуту, и она торопеет при виде мальчика, что стоит отдельно от остальных, синекожий и прыщавый, голый по пояс. Простой умоляющий взгляд, что въедается ей в сердце. Она кивает ему, и они идут за ним, остальные дети вопят им в спину. Им шепчут. Пьяница орет лицом в стену. Стоны, что слышны ей из чьего-то окна без стекла, вполне могут быть звуками умирания.

Улицы кажутся лабиринтом, но вот уж мальчик поворачивает в проулок до того слепой, что ее схватывает страхом: их привели в западню, где и убьют ради накидок. Она медлит и хватает Барта за рукав, но Барт уже кричит мальчишке тпру, словно он лошадь, мальчик продолжает шагать, словно бы не услышал. Они стоят на кромке тьмы в том проулке, пока мальчик не появляется вновь. Барт говорит, дальше мы не пойдем. Машет рукой и показывает в другую сторону, и мальчишка показывает знаками, что все хорошо, пойдемте, пойдемте, и ведет их другим путем, Колли говорит, гляди в оба, не нравится мне это все нисколечко. Спускаются скользкими ступенями, одной рукой по стене, другую она держит на ноже, смотрит, как мальчишка зажигает оплывающую свечку, а затем выставляет ладонь за монеткой. В моргающих отблесках она видит впалую бледность его лица, и все же есть в этих глазах безошибочно зримый мальчишеский свет, и ей кажется, что не сейчас этот миг происходит, что он происходит давным-давно. Барт говорит, я здесь работать устроюсь, монету заплачу тебе завтра. Эк мальчишка поводит глазами и затем ведет их в дом, где пахнет сыростью-холодом, и плесенью, и чем похуже, постараться об этом не думать, думает она, вниз в подвал, забитый спящими людьми, а возможно, и мертвыми, и вот это чуешь, и она видит при свече их распростертые фигуры, и стены мокры, и ей кажется, она улавливает вонь хвори, слышит, как кто-то кашляет, и они отыскивают место, и Барт пристраивается рядом с ней и скорей скорого уже спит.

Колли шепчет, что это за новый ад?

Она знает, проснувшись, что пыталась проснуться всю ночь. Колли говорит, я спал наизнанку и задом наперед. Наползающий нем-хлад от ладоней до пят, с виду и Барта знобит. Судя по его виду, он не спал нисколько. Колупает сапог ножом. Колли прикидывает, что в этой комнате три или четыре семьи, двадцать четыре человека, по моим подсчетам, а в доме, поди, шесть или семь комнат. Стены сотрясаются кашлем. По шелушащейся известке сбегают слезы. Грейс быстро встает и идет к двери. Нам надо уходить, кричит она. Вверх по темным от копоти ступеням, блестящим после дождя, что, падая, проедает ей накидку. Эк здания, что нависают над узким проулком, напоминают ей стариков, стойких в болезни, не умирающих. И вот мальчишка выходит из дверей, словно ждал, тянет руку за деньгой.

Она говорит, завтра дадим тебе монету.

Мальчик дерзко заступает ей дорогу и вновь машет рукой. Барт шлепком отбивает эту руку прочь, мальчик вперяет в него взгляд вымученной отваги.

Барт говорит, ты не слышал, что мы сказали?

Внезапно рядом появляется еще один мальчик. Он говорит, Глухой Том вас не слышит.

Колли говорит, чего ж он сразу не сказал?

Она пытается всмотреться в его глаза, будто чтоб увидеть его неслышанье, увидеть, как движутся ее губы, словно звук для его глаз простое жеванье, но видит, что эти глаза переполнены страхом и ненавистью. Она тянет Барта за рукав, и они уходят по улице, она все еще чувствует на спине взгляд мальчишки.

Барт говорит громко. Мы сюда не вернемся.

Все до единого гобдо в Ирландии собрались в Лимерике, думает она. На улицах полно приставал, бродяг и разбойников, лудильщиков, попрошаек и лоточников. У моста в Новый городок сбиваются они в стаи и орут, трясут драными нарядами, и постелью, и чем только не. Она думает, продали б и руки-ноги свои, найдись на них покупатели. На лица их не глядишь. Не высматриваешь то, что не хочешь увидеть, люди облачены в синеющую кожу вместо одежды, каждая кость выпирает в упрек.

Барт говорит, в Английском городке и кражи не стоит то, что не продавалось бы тут.

Колли шепчет, спорим, у них тут есть и тайная торговля мышами и крысами.

Брести за Бартом с улицы на улицу, пока он наводит справки насчет своих друзей, каких, по его словам, знавал тут год или два назад. Двери и ворота захлопываются у него перед носом, и никого из его знакомых тут больше нет. Джим Сло, говорит он. И Мик Молоток. Где ж они, нахер? Всегда здесь были.

Небо и улицы, и лица, какие им попадаются, стали одного и того же смытого цвета. Она идет за Бартом, слушая город, продевая звук в штопальную иглу уха, крик, болтовню, грохот и зазывные вопли, а где-то ближе к докам гремит некое далекое металлическое сердце. Вялый перестук едущей мимо телеги. Сиплый мужчина пытается собрать побольше голоса, уговаривая двух моряков у своего прилавка. Стайка детишек на ножках-щепочках выпрашивает что-то у какого-то чиновника. Безмолвие попрошаек. Ходят слухи о горячке на некоторых улицах у реки. Ходят слухи и о ватаге зловредных детей, грабящих людей в глухих проулках Ирландского городка, и на миг она видит их лица, голодающие мальчишки, вынужденные стать жестокими мужчинами.

Последние несколько пенсов они тратят на заветренные булки. Им говорят, где получить суп, выдаваемый неким религиозным обществом или комиссией помощи, никто не знает, да и разницы никому никакой. Они встают в очередь и бездельничают несколько часов, прислушиваясь к болтовне, словно тебя пытаются прикончить ожиданьем, ты замечал, как выдают, что ни день, на каплю меньше, ужин в брюхо не попал, весь ушел мимо. И тут дверь кухни закрывается, и вместе с другими они отвертываются и ворчат.

Колли говорит, тот малый вон там.

Она хорошенько присматривается к тому, о ком говорит Колли, должно быть, Бартова возраста, но двигается со степенностью старшего. Похож на палку, одетую ветром, и ночи не переживет.

Когда возвращаются к своему ночлегу, Глухой Том выставляет четыре пальца, напоминая, за сколько дней они задолжали.

Она смотрит, как город захватывает зима. Она в этом году ранняя. Как прибирает к рукам свет, как шлет разгуливать по улицам отчаяние. Или укладывается рядом с вытянутыми фигурами, какие есть в каждом проулке, дворе и на каждой лестнице. Что ни день, город словно все глубже в нищенствовании, все глубже в потоках тех, кто приходит сюда из глухомани и скапливается на причале, ждет отправки. Они отплывают на кораблях, которые, по словам Барта, вывозят из Ирландии всю еду, и если это правда, думает она, интересно, как такое допускается.

Прикидывает, как город способен держать в себе стольких, а вдобавок как способен он держать в себе столько влаги. Дождь свисает с карнизов и заливает лужами каждый угол, проникает в обувь, прогрызает накидку, въедается в мозг, пока больше не можешь думать ни о чем. Они стоят под навесом какой-то лавки, пока на них не принимаются орать, и она видит, что у будь здоров скольких лавок опущены ставни, а Барт говорит, многих обычных лавочников из торговли уже выдавили.

И все же Новый городок – другое дело. Никогда не видела она людей, непрерывно столь довольных собою. Мужчины-кочеты в изысканных нарядах перед величественными каменными зданиями беседуют о серьезных материях. Разгуливают под парасольками женщины, облаченные в экзотические шляпы, ленты и оттенки. Эк дождь при всех его жадных пальцах не в силах прикоснуться к ним, пусть грязные улицы и марают им сапожки.

Она стоит с Бартом возле кофейни, тянется взглядом в надписанную витрину, ничего подобного сроду не нюхивала. Люди внутри читают газеты, прихлебывают и болтают. Скулдыжники, говорит Барт. Хуже нет, когда мужчины ведут себя как бабы. Она не понимает, что он имеет в виду, но и не переспрашивает, должно быть, чудно́е слово, какое он вычитал в газете. Наблюдает подобных мужчин в кофейне и наблюдает подобных мужчин на улице и думает, что эти люди родились чистыми, родились в более высоком положении, тогда как мы, все остальные на земле, родились в положении низком, и все сводится к тому, кто ты такой и откуда происходишь, и какая удача тебе досталась, и ничего с этим не поделать, лишь отнять у них, потому как не стать рыбе птицей, однако носить птичьи перья рыбе не мешает ничто.

Они ежедневно возвращаются к кухне, иногда не попадаешь внутрь, а иногда попадаешь. Она смотрит, как плескучий половник выгружает жидкий суп, одновременно чувствует и радость, и ненависть. Горбушка хлеба. Комната полнится мерзкими запахами и сербаньем, человек, собирающий плошки, порыкивает. Лучше быть снаружи, думает она, где можно бродить по пристаням, смотреть на задние дворы высоких домов, на задние дворы лавок и магазинов. Они ходят по улицам и устремляют повсюду взгляды свои, однако слишком уж многими глазами смотрит им навстречу город, долга каждая улица, что сглатывает твои силы и ничего не дает взамен. Все заперто на засовы, и никогда не видала она столько сторожей и полиции, и сам же за них и думаешь, ходишь виноватым за собственные мысли о том, что́ хочешь у них украсть. Барт шепчет, надо осторожней, сегодня их уже дважды приметили и пошли за ними юнцы из банды Райена, говорит, их узнаешь по тому, как они повязывают шейные платки, забирают только лошадей и деньги, но, может, уже все поменялось. Те двое пытались нас раскусить. И она теперь видит их повсюду, любой шейный платок – знак, а может, и нет, поди разбери, кто есть что в этой сумятице города.

Сегодня Глухой Том явился с неким темнеющим человеком, тот встал, глаза горностаевы, и сказал, вы этому мальчонке должны за семь дней. Предупреждение сделал им. А сейчас два часа. Она стоит под аркой с Бартом, смотрит в не-небо и как оно опустилось навстречу этой не-реке и замесило из нее море. Словно Шеннон всю ночь набрякал до чего-то безглазого и спокойно злонамеренного, а теперь оно залегло и выжидает. Но чего ждет? думает она. Всего того, о чем ты думать не желаешь. Этот ветер забирается в каждый рот.

Колли говорит, тебе небось интересно, почему Бог не сотворил нас кем-нибудь другим, при Его-то возможностях, – разве ж не было б куда лучше оказаться львом, лизать себе горячие яйца где-нибудь в Африке, или же слоном в Индии, – даже орлом, что машет крыльями над Уиклоу, было б куда лучше, кому охота быть ирландцем, рожденным в сырость, – а еще, между прочим, не первый день не вижу я ни единой крысы, и ты понимаешь, что это значит.

Фу.

Грейс.

Чего?

Знаешь что?

Что?

Так жить нельзя.

Иди нахер тогда.

Барт говорит, что-что?

Она оборачивается и вперяется в Барта, тот вдавливает нож в пятку негодной своей руки. Плоть усеяна красными отметинами. Ее ярость срывается в крик, и она чувствует себя другим человеком, слушающим ее. Вышла вся наша удача. Надо было поживиться богатствами этого города, а мы вместо этого без гроша и делается только хуже. Зачем мы вообще сюда пришли? Это все из-за тебя. Ты же это предложил. В глухомани было б лучше.

Барт сдает назад к стене, словно у слов есть кулаки, и глаза у него делаются странные, взгляд сплавляется с холодом и дождем, и с тем, что пробуждается в любой душе, изголодавшейся по холе, и с тем, что пробуждается во всех душах в таком вот городе, и она видит, что́ таится в тех глазах, и знает, что это страх.

Он говорит, может, пора заложить мою накидку.

Она ревет, заложи накидку, и холод прикончит тебя за неделю.

Колли говорит, хер клубнерукий.

Ей снится внезапный проулок, стены высоки и темны, и ватага детворы, что налетает на них, вовсе не детвора, а волки, рвущиеся пожрать им сердца. И лишь когда кажется, что у глухого мальчишки того и гляди уже не хватит пальцев на руках, Барт находит им новое жилье. Она оглядывает дом-развалюху, следует за Бартом через подпол в комнату, темную почти начерно. Влага из разбитого окна летит сквозь тьму на тела спящие или тела в смертных муках, а может, они мертвы, думает она, и на самом-то деле какая разница, нам во всяком случае не придется платить.

Долгая ночь холода и болтовни Колли о душах. Она думает, должно быть, все дело в этом тлетворном городе, во всей этой зимней сырости. Прислушиваясь к городской труп-телеге, что чуть раньше проехала мимо, мрачный голос призывает выносить покойников. Колли желает знать, есть ли у души ларчик с памятью, – ну, когда помираешь, куда деваются воспоминания, – а если у души нет ларчика с памятью, как вспоминать свою жизнь, когда помрешь, – и скажи-ка, когда Роджеру Доэрти голову разбило конским копытом и он стал тупой как мул, куда ум его подевался – хе! – видишь, вот доказательство, – наверное, должен быть в голове какой-нибудь ларчик с памятью, где вся твоя жизнь, а его ларчик сломался от того удара, – но штука в том, что, если так оно и есть, значит ли это, что душа у него тоже переменится и в рай он отправится тупой как мул?

Она осознаёт, что Барта рядом нет, потому что вот он, входит в комнату. В полусвете она видит, что щеки у него свежевыбриты, лицо свежеподковано усами. В глазах новый бодряк. Он тянет Грейс за запястье. В городе переполох, говорит он. Вставай.

Эк Барт прет по улице, словно какая ухоженная лошадь, лоснится, самодоволен. У нее на такой марш не хватает сил. Колли говорит, пусть этот недотыка идет своей дорогой. Она складывает руки на груди и хмурится ему в спину, улыбается, когда какой-то толстолобый кучер исторгает рев, каким можно изувечить, стоит Барту заступить ему путь. Теперь они перед толпой, собравшейся у ворот какого-то зернохранилища. Барт хватает ее за локоть. Вон там, говорит он. Ворота охраняются чуть ли не двумя десятками солдат, те стоят невозмутимо перед женщинами и детьми, отправленными вперед остальной толпы, женщины осыпают солдат злыми вопросами и вопят на них, мужчины у них за спинами хохочут. Она чувствует, как тянут ее вперед, внутрь, внутрь, держится за рукав Барта, и вот уж забыла она про свой голод и сплетена с толпой. Заводила на ящике машет руками и кричит, кто-то взревывает, да будет месть, и Колли кричит, перережем глотки этим недотыкам! Серьезный дядька оборачивается и кивает ей. Она видит, что эти люди – не городские неимущие, не голодные пугала, не тряпичники, иссушенные в щепки, не больные и не увечные. Тут народ одет как городские работяги, торговцы, ремесленники, мастеровые. Слава бедняку! Кончайте с бедствованием! Отдавайте зерно! Перережем глотки этим недотыкам! Барт тянет ее за рукав и кивает на мужчину, который смотрится не так, как все остальные, сыщик, как пить дать. Барт кричит ей на ухо, давай чуть назад. Да и все равно, думает она, зачем это надо, стоять тут, орать неизвестно что.

Толпа пульсирует в своем неведомом ритме, тянет их влево, пока кто-то не вскрикивает тпру, и прилив влево останавливается. Они проталкиваются к задам толпы, Грейс вскидывает взгляд и видит лица, жмущиеся к окнам заводского здания над ними, думает о том, как время отпало от этого города, все в мире остановилось, сведясь к этому, к безмолвию между криками, к шепоткам и слухам, какие распространяются: что откроют ворота, что скажут, приходите завтра. Но вот позади них какая-то возня, она оборачивается и видит, как какой-то дурак-доставщик кричит и машет, чтобы фургон его пропустили, а затем некий парняга, ухмыляясь, влезает на фургон сзади и становится торжественным Христом, вознесшимся со вскинутыми руками, ревет в толпу, слава бедняку! Отвечают ему одобрительными воплями, и в тот же миг раздается выстрел, и толпа обезмысливается до переполоха. Она бежит с Бартом к фургону, есть и другие, кто тащит его содержимое, они вцепляются в какой-то ящик, и она видит, как мужики выпрягают лошадей, словно хотят их украсть, а кто-то раскачивает фургон, а затем Барт говорит, давай сюда, Барт, великий таскатель камней, взваливает ящик на спину и под его весом убирается прочь.

Небо за ними – завеса свистов и рева, а следом еще выстрел. Внезапная безлюдность переулка, где Барт сваливает ящик со спины. Может, кто-то ссутулился там, в углу, а может, и нет, думает она. Смотрит через плечо, пока Барт ножом открывает ящик.

Колли говорит, надеюсь, нахер, что это табак.

Она говорит, сбагрить сможем, что б там ни было. Пытается прикинуть, сколько горячих ужинов можно купить на гинею.

Барт вытаскивает рыхлую солому из ящика, и рука его возникает оттуда с темной бутылкой. Какая-то выпивка, говорит он. Тут воздух вокруг них меняется, и она знает: это волки выбираются из теней, и вдруг на них налетают, кто-то грубо хватает ее за руки сзади, и она плюется и лягается, пытается крикнуть Барту, видит, как Барт тянется к ножу, но Барта тоже хватают. Волки молча сцапывают бутылки, и вот уж нет их, и она горестно вперяется в землю, Барт держится за пораненную голову, ну хоть тебя не задело, думает она. И только тут замечает одинокую бутылку, что катится себе нетронутая, и Грейс бежит за ней, прячет ее под накидку.

Можем продать, говорит она.

Видишь? говорит Барт. Все-таки отхватили себе удачу.

Они идут по городу, дергая за рукав мужчин у питейных лавок, предлагая продать бутылку. Она не понимает, почему никто не покупает. Колли говорит, они думают, ты хочешь продать им ссаки в бутылке. Один жилистый малый откупоривает бутылку и подозрительно принюхивается. Я не знаю, что это, говорит он, но дам вам за это вот столько. Барт смотрит ему в открытую ладонь и говорит, да пошел ты нахер. Двое мальцов идут за ними, и она думает, может, они из банды Райена, хотя Барт говорит, что по виду не похожи. Колли говорит, их послал Глухой Том, знаю наверняка. В Английском городке пьянчуга с красными щеками пытается выхватить у них бутылку, и Барт припугивает его ножом. Ладно, говорит Барт, давай в Новом городке еще раз попробуем.

Их призрачные ипостаси в витринах остановились посмотреть на обитателей харчевни, на тот особый угол, под каким те склоняются над столами, руки тыкают вилками, режут, промокают, свертываются в кулак, чтоб кашлянуть, закручиваются, чтобы поднести кружки ко ртам, как говорят рты сквозь полупрожеванную пищу, громадный огонь ревет на все помещение. Очерк женщины, со смехом клонящейся назад. Кровь их красна от сытости, думает Грейс, а моя кровь сочится по камням моих костей, и пусть можно выучиться не обращать внимания на голод, не уступать ему ни единой мысли, голод о тебе думает всегда.

Вдруг она внутри этой харчевни, стоит перед столом у двери, рука протянута, воздух пропитан соусом запаха и жара, и слышит свой голос, голос говорит, всего кусочек, ваша честь, маленький кусочек. Мужчина в фартуке поспешает к ней и выпихивает за дверь. Руки прочь от меня, мистер. У Барта во взгляде ничего, и все же до чего ненавистен ей его вид, когда он помогает ей встать. Она выхватывает бутылку у него из-под мышки, откупоривает ее, подносит ко рту и пьет. Барт выхватывает у нее бутылку, открывает рот, чтобы крикнуть, но напиток успевает скользнуть лезвием своим ей в горло.

Барт кричит, ну что ты за дура? Мы не сможем его продать, если выпьешь. Да и какой дурак пьет на пустой желудок?

Колли говорит, нахер его, пусть не приказывает, что нам делать.

Эта закашляться-горячая странность, и желудок у нее вопит. Все покалывает и жжется.

Барт вцепляется в нее взбешенным взглядом. Затем прикладывает бутылку к губам и пьет. Что за херня? говорит он. Кажется, это ром.

Колли говорит, а ну-ка дай еще глотнуть.

Она думает, это куда лучше бакуна.

Барт вырывает у нее бутылку и делает долгий глоток.

Она чувствует нахлыв некой могучей и внезапной веселости, хочет смеяться над этим миром, хочет смеяться над лицом Барта, как печально он на нее смотрит. Она говорит, ну мы и троица мерзких сорок. Она оттопыривает локти и исторгает сорочий стрекот, раскрывающийся в хриплый смех. Барт стискивает ее взглядом, а затем еще раз отхлебывает из бутылки. Какая троица? говорит он. Нас только двое.

Она видит, как рядом медлит какой-то мужик, чтоб понаблюдать за их сыр-бором, и кричит ему, чтоб шел нахер, мистер любознайка. Говорит Барту, ты никогда к карточным фокусам не примерялся? Смех ее буен. Колли запевает, и она понятия не имеет, откуда он взял эту странную попевку.

Дрын-тра-ля-ля-хи-хи,

Крошка Джон лег спать, не снимая портки.

Дрын-тра-ля-ля-ха-ха,

Вели́к у него, Мэри их сняла впопыхах.

Да что, к чертям, с тобой такое? говорит Барт. Хватается за бутылку и отвоевывает ее. Грейс смотрит, как он на нее глядит, не мигая, пока делает еще один большой глоток. Она опирается о стену, разглядывает Барта и думает, как же воротит меня от всего этого, воротит от дождя, воротит от города этого и от рожи этой дурацкой воротит.

Выкрикивает, я хочу домой.

Лицо у Барта краснеет, и он ревет в ответ, да что с тобой такое? Вечно ты блажишь.

Что думаю, то и говорю. Воротит меня от этого всего. Завтра уйду домой, и ничего ты с этим не поделаешь.

Как ты завтра пойдешь домой, в твоем-то состоянии?

Мне без разницы, что ты себе думаешь. С меня хватит.

Она осознаёт очерки мужчин и женщин со смеющимися ртами, собравшихся поглазеть на них.

Барт говорит, давай потише. Слушай, я отведу тебя домой.

Тебя это теперь вообще не касается.

А вот и касается.

А вот и нет.

Слушай. Я в любом случае хочу двинуть на север, вернуться в Голуэй. Там удачи будет больше, чем здесь. Я там знаю кое-кого. Он подается вперед и шепчет. Может, давай попробуем сперва разжиться деньгами здесь. А следом найдем, с кем доехать на север.

Ты б хоть послушал себя. Мы тут уже невесть сколько, и не досталось нам ничего, кроме сырости-холода и голода, а сегодня из-за тебя чуть не сгинули. С души меня от всего этого воротит. С души меня воротит от тебя. Отстань от меня со своей дурацкой рукой. Отстань от меня, я сказала.

Она повертывается к какому-то прохожему и показывает на Барта. Скажите ему, чтоб оставил меня в покое.

Уймись, Грейс.

Мужчина шагает к Барту и говорит, эта молодая женщина говорит, чтоб вы ее оставили в покое, может, лучше б вы и оставили.

Барт вытаскивает нож и размахивает им. Может, я тогда с тобой потолкую?

Она влезает между прохожим и ножом и кричит Барту в лицо.

Я тебя не люблю.

То, каков Барт сейчас, не забыть ей вовек, до чего неподвижен, и с глазами у него происходит нечто ужасное, словно душа и тело способны обрушиться, как рот его сжимается в бессловесную брешь, а затем позади него слышится чей-то чужой смех. Внезапно Барт втягивает ее в поцелуй, и соприкасается она с этим чудны́м вкусом у него во рту, и голос из ее сути кричит, пока не отпихивает она Барта и не бьет ему кулаком в челюсть.

Кричит, я сказала, иди нахер.

Пытается отряхнуть с руки боль.

Окружающий их смех заполняет ей слух, и Барт пред нею, тщетен.

Ее тело и тень ее распадаются врозь, она убегает по улице прочь.

Она подбирается к зловонному трепу-смеху мужчин возле таверн, Колли исторгает очередную свою похабную песенку или славную байку, почерпнутую у Макнатта, наблюдает, как мужики смеются с ней вместе. Позволяет улыбчивым дядькам покупать ей выпивку. Все это время высматривает Барта, тот идет за ней следом, как бродячий пес, лицо вытянуто и безмолвно, глядит из теней. Она показывает его другим мужчинам, смотрит, как рты им мотает от смеха. Думает, хороша она, эта власть, какую можно иметь над другим, словно ладонь, смыкающаяся в кулак. Позднее, когда оборачивается посмеяться над ним, его нет.

В ночь, эк мир преображается в незнакомость, все схлопывается в мысль. Она печально-счастлива. Думает, вот сейчас она лучшая ипостась себя самой. Колли орет дурниной, затем поет песню с двумя чужаками, и она не знает, откуда они взялись. Ее поражает собственный голос. Мужчины перешептываются и прогуливаются с нею рядом и спрашивают, откуда она, кто такая теперь, не желаешь ли, чтоб я с тобой куда-нибудь? Одним она это спускает, другим грозит ножом, и вот уж бредет по причалам, и кто ж там, как не Мэри Брешер, греет руки у огня в бочке.

Грейс говорит, я думала, вы бросили за мной ходить.

Мэри Брешер говорит, я за тобой не хожу, кто б вообще стал ходить за тобой, когда ты вот так позоришься на людях.

Вы как моя мать.

Твоя мать от тебя б отказалась.

Скажу я вам так. Идите нахер сразу. Сыта я по горло вашими появленьицами.

Колли ревом выкликает себе табаку, а тут этот малый, виденный раньше, предлагает ей огоньку, и она идет с ним, слышит свои слова так, будто их произносит кто-то другой, обнаруживает себя на чьем-то пороге с этим же малым, и он предлагает ей бутылку, и она принимает ее, и он пытается ее целовать в шею, а рука его у нее между ног, и она не против. Время вкладывает свет во тьму, и внезапно Грейс глазеет на свою рвоту, какой покрыты у того малого все ноги, и он ревет на нее, и она бросается на него с ножом, и вот уж малого нет, что есть город, и что есть ночь, надо лечь здесь, лечь в этом углу, как же стужит, как стужит.

Этот бормочущий город, и тут веки у нее размыкаются. Ох! Ох! Она видит два низких трущобных дома, и небеса между ними дуют холодом вдогонку холоду. Рот у нее – торф, голова порублена заступом. Вот это все-кругом-больно. Ох! Ох! Ох! Она потрясенно смотрит на свои синие пальцы, стягивает их в кулаки и сжимает себя в дрожащих объятиях. Колли говорит, эй, мук, ты проснулась? Она не может слушать, эта голова с сухими мозгами и эта боль превыше чудовищной. Ты слушаешь, мук, я пытаюсь тебе сказать. И вот тут она осознаёт, что накидки у нее нет. Со внезапной бдительностью вскакивает она, перекошенно опирается на дверной косяк и пытается посмотреть под ноги. Колли!

Два уличных уборщика с тачкой враскачку идут мимо, таща за собой вонь человеческих нечистот. Глаза одного спрашивают, все ли с ней в порядке, и ее глаза разглядывают его, словно это он забрал у нее накидку, но он просто уличный уборщик, какой-то старый дурень, обмакнутый в грязь. Она оборачивается и смотрит на дверь, под которой спала, на эту дверь, которая оставила ее без чувств, дверь, что украла у нее накидку. Город хладен, а небо бесплодный простор. Вопящих чаек хочется поколотить. Думает, что ты с собой сотворила, ноги у тебя облиты рвотой выпивки, и все воняет ссаками.

Идя, не видит она города, но вперяется в загадку себя самой, ищет в уме повесть ночи, но ничего там нет, кроме тьмы. Эк налетает пожирающий голод и этот снедающий холод, и ночь она теперь видит словно в осколках какого-то сна.

Барт!

В комнату к ним он не возвращался. Она склоняется к женщине, нахохленной возле незажженного очага, и спрашивает, не видали ль его. Женщина исторгает долгий выдох, словно последнее, что осталось от ее призрака. Снаружи смывает Грейс лицо ледяной водой из-под крана, и мальчишка пытается взять с нее мзду, пока Колли не гонит его прочь.

Слушай, мук, говорит он, выкинь того мелкорукого мудня из головы напрочь, нам без его дурной планиды куда лучше.

И все ж она до больных ног бродит по городу. Это странное чувство, что нашло на нее. Видит его квадратные плечи и печатный шаг у каждого мужчины, который чужой. А что, если ты станешь попрошайкой, как все остальные, теперь все иначе, и вот так оно есть, но все станет и лучше, ей-ей. Она выклянчивает табаку у старого моряка с мазутными пальцами и рыбьими женщинами, вытатуированными у него на руках. Водянистые морщинистые глаза его оценивают Грейс с головы до пят. Спрашивает, не пойти ль ему с ней, но Колли шлет его нахер. Она приглушает голод куревом, смотрит, как какой-то парень валится под ударами двух констеблей, как его вздергивают на ноги, и она желает, чтоб оказался это Барт, потому что в таком случае он хотя бы нашелся.

День в ночь, ночь в день, и она думает, что обошла в этом городе все до единой дороги, фабричный дым становится един с утренним туманом, наползающим с реки, и как теперь разглядишь, кто Барт, а кто нет? Она думает, вот это и есть жизнь, великое неви́дение, люди, забравшие у тебя накидку, исчезли в тумане, и люди, до кого тебе есть дело, исчезли в тумане, а ты продолжаешь жить, как будто тебе все видно.

Ее осеняет, что Барт подался северной дорогой в Голуэй без нее. Голод теперь еще хуже, и она тянет за рукав пригожих мужчин, прося монетку, а Колли тарахтит ей на ухо всякое странное: бада-бада, говорит он, пошли вон в ту хлебную лавку, ограбим ее, бада-бада, а ну давай ограбим вон того парнягу, продающего связку крыс на бечевке.

Как после стольких часов на ногах голод волком пожирает тело. Надо сделать все возможное, и какая разница, если тебя повесят. Она пробирается через заднее окно в чей-то дом в Новом городке, нагло, посреди дня, натыкается на ребенка в высоком стульчике, Колли корчит ребенку рожи, а она вышептывает у него из ладошки молочный хлеб, слышит шаги в коридоре, выбирается через окно наружу. Задышливый бросок к высокой стене. Колли орет, тупая ты сучка, надо было хватать что-нибудь на продажу.

Она думает, надо было хватать накидку.

Она предлагает подержать лошадей за плату. Не считает часов в комнате, но лежит, ворочаясь в холоде под звуки кашля, прислушивается к тяжелым шагам какого-то старика, пробирающегося низким подполом и вдоль стены, взглядывает и понимает, что это Барт. Даже в этом полусвете видит она, что он уничтожен, лицо окровавлено, ноги босы, на теле ни накидки, ни жилета, нет ни ножа, ни ножен. На нее он не смотрит, а падает тряпкой у стены напротив, безмолвно свертывается калачиком. Она идет к нему – Ох! Ох! – и он дрожит, и она обнимает его за плечи.

Ох! Ох! Ох! Ох!

И вот прочь из этого проклятого города. Дождь и далекие края шепчут какую-то старую сплетню: историю мира, всё и ничто. Теперь они бродяги на дороге, как всякий прочий. Идут с протянутой в нужде рукой. Она смотрит, как зимний свет набрасывает на все пленку влаги, что придает земле бесплодный глянец. Весь этот зеленый мир, уходящий в свой цвет умиранья.

Они стоят в канаве, облепленный глиной почтовый дилижанс содрогается мимо, Барт держится за ее локоть.

Она знает, что затея эта с походом на север – лотерея. Все до единой дороги в глуши зачищены напрочь. Трубка у нее в кармане – раззявленный рот, а Колли все едино талдычит себе о покурке.

Туки-тук-тук, туки-тук-тук, слушай-ка, мук, надо хоть дыму в брюхо положить, чтобы придавить голод.

Есть на дороге и другие, но чего смотреть на них, думает она. Они на тебя едва ли смотрят, тебе, что ли, своих дел мало. Вот Барт, к примеру. У него ноги обернуты тряпками, едва слово молвит, а когда заговаривает, голос у него лишь самую малость восходит над шепотом. Идет как человек, который сдался, думает она, как человек, лелеющий некую нисходящую мысль. Глаза у него стали как у Сары, как у незрячего буйвола. А может, он просто мыслит себя шаг за шагом, вперед, стиснув зубы, глаза смотрят в дальнюю даль, словно хочет раздумать себя в беспримесную волю. И все же за нею не поспевает.

Колли говорит, думаю, он начинает дрожать, вот что холод творит, он съедает тебя, пока всего целиком не заглотит, и тогда цепляешь болезнь.

То и дело приходится останавливаться и ждать, а Колли подгоняет Барта, словно тот корова, – пошел! пошел!

Взглядом с ней Барт не встречается.

Она шепчет Колли, как будто Барт оставил часть себя в городе.

Колли говорит, он, может, забыл свою тень – ты глянь на дорогу, тень от него как от маленькой собачки.

Она хочет понять, что стряслось с Бартом в Лимерике, но всякий раз, когда спрашивает, он машет рукой, будто было то малой бедой. Она спрашивает вновь и вновь, это глухой мальчишка и его дружок? Кто-то из уличных банд?

Дважды сегодня сказал он, что всё пустяки. Шепчет о тех людях в Голуэе, кто им поможет. Какой-то парень, за которым должок. Говорит, Голуэй в одном конском скоке отсюда. Мы туда доберемся, покормимся и отдохнем, а потом я отведу тебя к твоим в Донегол.

Они проложили собою тоннель сквозь тьму в городок под названьем Эннис. Добытчики на улицах похожи на спугнутых ворон. Город, за которым присматривают здания, которые, быть может, мельницы. Она думает, что навсегда запомнит, как выглядит больница для горячечных, наводящие страх фигуры во тьме у ворот, ждущие, когда их впустят. Барт останавливается и бездыханно опирается о стену. Они отыскивают себе ночлег на краю города, какая-то старая кузня, думает она, хотя, может, когда-то была пекарней. Есть тут и другие босяки, говорящие кашлем. Длиннее ночи она не упомнит. Ветер пытается теперь изобразить некую немелодичную песню, дыханье у Барта не плохо, но и не хорошо. Она пытается обнять его и согреть, но он не дается, вывертывается у ней из рук, словно малявка, тело замыкается на болезнь, думает она. Лежит и прислушивается к признакам горячки. Барт отвертывается. Она возится от какой-то сновидческой мысли, как видит себя на дороге к северу без виснущего на ней бремени Барта. Следом думает, но ты будешь слышать в каждом своем одиноком шаге его кашель.

Сегодня ветер пахнет зимой и старухами в драном тряпье. Колли говорит, этот, лапка-черепок, тепло у меня всю ночь воровал. Она бродит по улицам Энниса и видит, как отовсюду высовываются руки. Тут есть те, кто побирается у побирух. Она заворачивает за угол и ищет подаяния, и ее тотчас оценивают на глаз двое попрошаек. Она отыскивает ржавую жестянку на мусорной куче, встает на руки у закрытой на жалюзи лавки, выставляет жестянку. Небо теперь уличная дрянь, а земля – небесная лужа. Колли поет какую-то песню, а она думает о странности этого мира, когда видишь его вверх тормашками, если б мир мог хоть на миг оказаться таким, безупречно перевернутым, как деньги посыпались бы у них из карманов, а корзины их вытряхнули бы всю их еду, и посыпались бы из окон все их украшения, и можно было б пройтись по улицам и собрать, что понравится, и ты б своего не упустила.

За сегодня Барт останавливался и отказывался идти дальше дважды. Голова у него повисает изнуренно. Эта дорога нескончаемо длинна, и всякое селенье притихло. Канавы шепчут о хоть кусочке еды или глотке воды. Она думает, брешь между бессчастными и счастливцами все разрастается. Небеса уж точно падают наземь.

Безмолвие дороги взламывают именно счастливцы. Экипажи громыхают как ни в чем не бывало. Люди идут своим путем в город или же к отбытию корабля, кто-то одет во все лучшее, словно направляется на мессу или на ярмарку. Их пожитки сложены грудой и привязаны веревками. Ей хочется крикнуть, город – это уловка, вам кажется, что можно спрятаться среди улиц и убежать от этого прозиманья, но город сожрет вас. В глуши прозиманье – хотя бы вот оно, на дороге в открытую, как белый день, и ты знаешь, что к чему. Она стоит, тяня руку, высматривает в таких вот скользящих мимо лицах некий знак свидетеля, но всяк зашорен, как лошадь.

Там и сям в эдакой обыденной манере натыкаются они на трупы. Смерть измывается над тишиной и вещает с той громкостью, с какой пожелает. Всякий покойник желает сказать тебе одно и то же, думает она: ты думаешь, то, что случилось со мной, с тобою не случится…

Барт идет, свесив голову, и вроде бы не замечает.

Колли говорит, души мертвых, наверное, в ужасной муке, бо, если вдуматься, ничего телу не надо, кроме лопаты и малости почвы, да тишины-покоя чуток, но им во всем этом отказано, их бросили птицам и барсукам и кому там еще, будто они дикое зверье, и, если вдуматься, отделяет нас от животных лишь то, как мы ухаживаем за своими покойниками и их хороним, а потому немудрено, отчего покойным досадно, – куда катится мир, если мы оставляем их на видных местах, мир, как пить дать, катится к своему концу.

Они стоят во дворе заброшенного крестьянского дома, что нависает угрюмостью своей над оголенным садом, ощущение пустоты подобно чьему-то присутствию. Она прикидывает, отчего вся кора с вяза до высоты головы ободрана, видит второй такой же. Колли говорит, тут жили древоеды, я тебе говорил, такое бывает. На миг ей удается вообразить их, странных существ с длинными руками, как на той картинке, что как-то раз пустили по рядам в школе, с обезьяной-человеком в цилиндре, пиджаке и брюках, вроде как ирландцем, который говорит с англичанином, длинные зубы, чтоб обгрызать.

Она говорит Барту, погоди тут, показывает ножом и медленно шагает к дому.

Фу! говорит Колли, вонища – тут смердит птичьим ка́ком.

Сальный дневной свет в окно и кляксы птичьего дерьма по всем стенам и полу. В доме две комнаты, они пусты, если не считать того, что осталось после босяков, да какая-то птица пощелкивает в стропилах. Валяется щепа от битой мебели и осколки дельфтского фарфора в углу, словно кто-то метал посуду в стену. Какой-то болван вкатил в дом бревно, слишком здоровенное для очага, и оно теперь лежит тут обугленным дочерна сиденьем. Колли шепчет, то горлица сюда забралась, ее можно камнем сбить, спорим. Птица бьется о стены и в окно, после чего вырывается в широкий мир через дверь, Грейс смотрит, как горлица растворяется в пространстве всего, словно то была единственная мысль о еде и вот чего ты заслуживаешь, когда на что-нибудь вдруг надеешься. Барт медленно входит в дом. Садится на бревно – старик, вперяющийся в воспоминание об огне.

Ничего полезного ни в сарае, ни во дворе не находится, даже огнива. Лишь брошенные деревяхи, какие она складывает рядом с их незажженным огнем. Странна эта пустота заброшенного дома, словно люди действительно оставляют что-то по себе, не память, думает она, а некое чувство себя кем-то, кем они б могли быть, и чувство это не обретает ответа.

Колли говорит, их колесо удачи уж точно повернулось к плохому до упора.

Она стоит в дверях и всматривается в ниже-нижину тучи, видит вдали дома. Голос у нее ободряется. Она говорит, когда отдохнем, я схожу и попрошу в ближайших домах спичку или уголек, вот мы тогда похохочем в три хохота лепреконьих.

Барт незряче вперяется в пустой очаг. Без накидки он превратился в свои же кости. Сипит сосущим ртом. Обхвативши себя руками против холода, она садится рядом с Бартом, прикидывает, кто тут пытался есть кору, люди, которым принадлежал дом, или скитальцы, обитавшие здесь после, надо ж каким дурнем быть, чтоб пытаться есть дерево, будем надеяться, что все обернется не настолько скверно.

Она говорит, интересно, что с ними случилось, по канавам ли спят, а может, мы с ними разминулись на дороге, а может…

Колли говорит, я замерзаю, может, мы призовем нечистого и попросим его, чтоб разжег тут огонь.

Иди нахер.

Барт смотрит на нее.

Колли говорит, выйди в полночь, встретишь его на дороге, он там наверняка тебя ждет – вообрази, а? – эй, сэр, Сатана, или как вас там, вы где – я тут, жду, чего тебе надо? – хочу исполненья кое-каких желаний – будь по-твоему, исполню три желания твоих, каковы они? – значит, так, Сатана, я хочу, чтоб ты запалил мне здоровенный огонь, а к нему дерева и гвоздей для стройки, а еще чугуна, и мешков соломы, и уйму кур, и корову молочную, и поле картохи, и льна, и восемь фунтов шерсти, и овцу, и еще одну бурую корову, раз уж на то пошло, а в придачу добавь-ка озеро с лососем битком, а второе мое желание…

Они ложатся в углу, и Барт тотчас засыпает, невзирая на холод. Она пристраивается ложечкой рядом, кладет неуверенную руку ему на плечо. Замечает теперь, как пробирается под обычной усталостью вторая изможденность, ощущение в ногах, и руках, и груди, и оно пугает Грейс. Барта начинает сотрясать тяжким кашлем, а затем он затихает.

Она шепчет, ты не спишь?

Барт говорит, нет.

Она говорит, думаешь, они ели кору с деревьев или, может, варили ее? Есть какое питанье с коры?

Барт двигает плечом, словно пытаясь от нее отодвинуться. Затем шепчет. Ты что, не заметила?

Она говорит, не заметила – что?

Воздух.

А что с ним.

В нем перемена.

И.

Я видел прошлой ночью. Вокруг луны гало. Сама знаешь, что это значит. Погода переменится к худшему.

Внутри сновиденья орет Колли – проснись! проснись! Она чувствует, как выбирается из пут сна, – Колли ревет, открой глаза! Она просыпается и чувствует ужасное еще до того, как оно стало мыслью. Открывает глаза и соприкасается со внезапным знанием худшего, комната подкрашена белым светом, дыхание вплывает в комнату вперед Грейс. Странный углубленный холод. Барт не спит, сидит, подтянув колени к подбородку, клацает зубами. Волосы и плечи у него покрыты птичьим каком, и она прикидывает, со вчерашнего ли дня это или же за ночь, всматривается в стропила, ищет там признаки жизни. Барт показывает на окно, и Колли говорит, тебе надо глянуть. Она говорит, хватит мне указывать, что делать. Встает и идет к двери, медленно открывает ее и видит то, что уже и так знает. Свет поверх света. Рыхлопад снега поверх снега. Мир искажается в белизну, словно тому, что сокрушено, можно придать красоты.

Это говорит Колли, ты послушаешь или нет?

Она говорит, да заткнись ты.

Барт шепчет, сама заткнись.

Я не с тобой разговариваю.

Ты глянь на него.

Да все в порядке с ним, ей-ей. Просто замерзает.

Ты смотришь мимо него, или под него, или на призрака его смотришь, или еще как, но на него ты не смотришь.

Я вот сейчас на него смотрю.

Горячка у него, ей-ей, как и у остальных на дорогах.

А вот и нет.

А вот и да, глупая ты сучка.

Барт говорит, нет у меня горячки.

Да есть, черт бы драл.

Деревья стоят в светозарном потрясенье. Из-за снега дорогу приходится угадывать. Колли говорит, ранний снег, но все равно надо было к нему готовиться. Барт горбится позади нее, словно труп. Рычит на снег, рычит на нее, зовет ее телкой, бездумной, наконец умолкает.

Она думает, он и впрямь как старик.

Колли говорит, надо было оставить его там, где он был, обуза, да и только.

Колли поет подряд все песни, какие знает, а она шагает под счет. Стучит синими костяшками в дверь каждого дома и лачуги, ни гордость не имеет теперь значения, ни что ты там о себе как о человеке думаешь, думает она. Заглядывает в большие имения, где флюгеры хранят то же замерзшее безмолвие, что и петли любой двери. Ей знаком торопливый хрип засова. Трепет занавески. Она думает, от двух людей у тебя на пороге, у которых вид как у Барта, ничего, кроме лиха, не жди. Каждое ухо прислушивается к звукам кашля, бо хворь топает по снегу и оставляет следы, и когда стучит в твою дверь, она хочет войти, склониться над огнем, хлебнуть твоего супу, лечь на солому, раскинуться и утянуть за собой всех остальных.

Те, кто открывает двери, открывают их едва-едва и стоят с лицами напуганными и голодными. При виде Барта, сгорбленного от бритвенного кашля, его лица чудно́го цвета, качают головами.

Глаз в щели приоткрытой двери, голос говорит, тебя внутрь к огню пущу, а вот парню придется остаться снаружи.

Позднее она думает, если б Колли не плюнул в него и не получил хорошенько прямо в дверях, нам бы, может, дали спичек.

Они набредают на селенье, где болезнь потопталась как следует, заглянула в три разные лачуги и навлекла на них кулак Божий. В каждой лачуге стены и крыша обрушены, словно Богу окончательно надоел людской кашель. Она знает, что это такое, что в горячечный дом, чтоб о больных печься, не заходишь и покойников не выносишь, но надо завалить стены и крышу, если кажется, что все там уже умерли.

Колли все время высматривает птиц, что угодно, во что можно кинуть камень. Небеса безмолвны, как скорбь. Ступни у нее онемели, и ей приходится слушать желудок с его крикливым ртом, останавливается она там, где лиса призраком прошла через дорогу, и представляет, как зарывается рукой в тепло лисьей норы, вытаскивает зверька и душит.

Слишком далеко мы зашли, говорит она. Пора вернуться в тот дом.

Колли говорит, вот вы, оба два-то, кукситесь, как понурые мулы.

Он принимается распевать одну и ту же строчку песни, и она ему подтягивает, думает, чем дольше поешь, тем менее страшно, и разве ж не всегда оно так, может, надо было петь каждый миг жизни вплоть до самой могилы.

По морским плыл мой зад широтам,

Но никак не летят ветра,

Я б хотел, чтоб двигалось что-то,

Не прилив лишь туда-сюда.

Закрой глаза, говорит она Колли. Они идут мимо юной женщины, бредящей в канаве, женщина улыбается, а снег подносит к ее губам последний напиток. Снег облекает ее в белое для погребения в глуши самого неспешного. Женщина становится частью всего этого, думает Грейс, неба и земли, замкнутых друг на друга белизной и забвением. Не смотри и иди дальше. Это вот чувство в ней возникло. Дело не в том, что она говорит себе, что она не как все. Она знает, что она не как все на этой дороге, что наблюдаемое ею с ней самой не случится. Что она выберет правильнее. Так чего ж смотреть на них, они свой выбор сделали, а ты сделала свой, они даже не люди, а просто сидельцы-смотрельцы на свои сведенные судорогой руки, выставленные, словно цепкие лапы мертвых. Они хотят того же, что и ты, и выхватят это у тебя из рук или даже убьют тебя за это, так чего ж удостаивать их даже и сочувственного взгляда?

Она не знает, почему они сидят у незажженного огня. Думает, может, это отзвук привычки, древней, как сам род людской, но никогда ж не были люди без огня, так в чем же дело? Ей хочется смеяться, но смеяться не над чем. Не думай о холоде и постарайся уснуть, но как тут уснешь, когда вот как громко вопят у тебя кости? Когда ощущаешь каждую минуту влачащейся тьмы, не можешь решить, что хуже: то, как вгрызается в твое тело голод, или то, как вгрызается холод в то, что остается.

Она повторяет вновь и вновь, снег сойдет, снег сойдет, ей-ей. Быть может, поутру или через утро. И тогда мы доведем тебя до Голуэя.

Не отвечает Барт больше.

Колли говорит, говорил я тебе, надо было его бросить, без него у нас все было б куда ладнее.

Как-можно-дальшее движенье еще одного утра. Деревья, что кутают себе ледяные руки-побирухи. Вопящий дуб на горбе холма, а ниже на поле она видит пятерых копателей. Они вырыли груду снега и почвы. Медленная и тяжкая раскачка труповозки, катящейся к ним. Люди лопатят землю и гонят в воздух выдохи, земля под их усилиями как испятнанные зубы. И немудрено, думает она. Бо чего бы земле желать становиться домовиною? Никуда ж не деться потом, а только слушать болтовню покойников, нытье их вечное о том, что их свалили в одну кучу.

Колли говорит, у них там то, о чем я думаю?

Говорила я тебе, не смотри.

Не смотри, а продолжай идти.

Прелесть снега в том, что он не допускает запахов.

Белая дорога становится скользким холмом, молчаливо судящим двух мужчин, те преодолевают его, словно выпивохи. Они пытаются втолкать своего осла и тележку на пригорок. Старик кричит, а затем останавливается и склоняется вперед, словно бы задумавшись. Она, как снегопад, припадает к делу, упирается спиной, чтоб толкать, ни капли сил в ней, и, судя по взглядам, какие они на нее бросают, им это ясно. Сын с тем же нахмуренным лицом, что и отец. Тележка от их кряхтенья не подается, но затем басовито стонет и, квохтнув, сдвигается, словно старая птица, вытряхнутая из клетки.

Старик останавливает мула на горке. Она тянет руку, но сын глядит на нее и трясет головой. Она видит, до чего не сыты эти люди, но и не иззимованы, как большинство других. Она вытаскивает нож и машет им.

Ты глянь на это, говорит сын. Ты дура или как?

Колли шепчет, не отступай ни на дюйм.

Она стоит лицом к лицу с ними, смотрит, как отец тяжкой поступью обходит тележку кругом. Вскидывает руку, говорит, Патрик, оставь. Я сказал, а ну оставь. Лезет в угол тележки и тянет на себя мешок, извлекает пять кусков торфа, протягивает ей. Говорит, охрани тебя Господь.

Она хочет наорать на старика, нахер она, охрана Божья, когда ты сам себе везенье.

Колли говорит, падлы какие, нахер, пять кусков торфа всего дают.

Она зажимает нож в зубах и забирает торф, скряхтывает голос пониже.

Спичек дайте.

Загнанный в угол холод пробирается обратно в комнату. Она разглядывает сжавшийся огонь и подкидывает сырых дров.

Колли говорит, люди говорят, Бог всюду разом, но и лукавый тоже, и все знают, что лукавый – огонь, значит Бог – это лукавый, что и требовалось доказать.

Она пялится в огонь и вспоминает, как устремился он жить, и, может, Колли прав, может, огонь не умирает, потому что он разом и Бог, и лукавый, вечно выжидает в недрах воздуха в некой другой каморе бытия, выжидает, чтоб ринуться вперед и все зачернить голодом своим.

Она думает, ум у Барта сделался от горячки вертким. Эк отказался он лечь у огня, и его пришлось подтащить. Все злое, что он ей говорит. Его тихие шепотки. Мне снилось, что ты померла, и я порадовался. Мне снилось, что все мы померли. Мне снилось, помер весь мир и оттого все стало лучше.

Она говорит, нельзя быть мертвым и видеть при этом мир во сне.

Он шепчет, видеть во сне я могу что хочу. Любой в уме своем одинок. Все это греза. Я закрываю глаза, и ничего нет. Ничто не существует.

Она спрашивает его, что это значит, но он не отвечает.

Позднее он шепчет, даже псу достается благородная смерть, он уходит тихонько в поля.

Она раскладывает на огне сырые ветки, что угодно, чтоб он горел, но угли пробуют предложенное слабым языком и не голодны.

Проходит сколько-то там дней, и это сон, когда она в последний раз ела. Снег безмолвно несет по воющему ветру, тот книзу завьюживает. Все в ничто, думает она. Быть ничему, ничему поверх ничего.

Надо тебе попробовать поесть снега, говорит Колли, представить себе, что это другое.

Она думает, эк голод неспешно-крадучий, а потом прыгучий, как кот. Когтит тебе мысли, изгибается тебе в сон, возится неугомонно. Чуть погодя голод и холод становятся одной и той же притупленностью, их не различить. Они замедляют ум и смягчают тревогу о переменах, какие в ней происходят. Сутулость мыслей. Эта покалывающая немощь по всему телу.

Она теперь распознаёт тайну этого места. Почему другие ушли. Есть тут некая сила, что содержится в этой земле, она восстает и действует на мозг, делает тебя сонным, деревья нашептывают тебе свое безумие, и не ты станешь есть деревья, а деревья накормятся прахом твоих костей.

Проснись! Проснись! говорит Колли.

Руку у рта Барта она держит малость чересчур долго. Дыханье у него слабо, как мысль. Тяжко бредет она по снегу. Пусто небо, и поля пусты, и Колли желает знать, куда подевались все летучие псины. Говорит, уж если и есть на что полагаться в этом краю, так это на ворон. Камни у него наготове, но небо от них заперто. Она прилагает все силы, чтобы взобраться к грачевнику, отрясает с ветвей снег, ищет яйца во всяком брошенном гнезде.

Колли хочет знать, скоро ль помрет Барт. Свет в комнате хрупок, но его достаточно, чтобы увидеть, до чего распухли у него конечности. Слишком долго пролежал, свернувшись калачиком.

Случается, она смотрит на Барта и ей все равно, что с ним происходит.

Небо нисходит в лунную темь, она все идет и идет. Все плавает в снежно-синем свете. Она уже знает, что здесь бывала: дорога эдак вьется вокруг нахохленного холма с вопящим дубом и покойниками в поле под ним. Во тьме она слышит, что копатели все еще трудятся. Никогда не прекращают, думает она. Они трудятся день и ночь, но покойники всё прибывают. Она ловит себя на том, что идет к ним, поди знай, кто-то, глядишь, поможет. Тут ей приходит на ум, что эти копатели заняты своим делом в ночи, не слыхать ни телег, ни людских разговоров. Она кашляет, и копать перестают. Слышит шепоты, видит, как нечто призраком движется к ней, лицо человека проступает из лунной тьмы, человек сделан из одних лишь костей, словно одолжил тело у того, что таится в земле, принарядил это глазищами, из глотки доносится звериный звук, он отпугивает ее угрожающим жестом лопаты.

Она хромает прочь как можно скорее.

Колли говорит, что б человек ни нашел себе поесть, это его дело, человеку надо выжить любой ценой – кто мы такие, чтобы судить?

Рукою у Бартова рта она пробует его дыханье. Думает, он пытается что-то прошептать. Лишь его голос, шепот без тела. Что б там ни говорил он, ей не слыхать.

Тут говорит Колли, ты что там ешь, дай-ка мне.

Она пытается спрятать.

Сучка ты древоедка, говорит Колли.

Она прикидывает, когда мир отпал из ее мыслей. Если и есть теперь небо, оно не шире волоса, внепогодно, вневзорно. Мысли ее обмякают пред нею в молчанье. Взгляд сузился до неподвижности. Иногда она размышляет, что сталось с холодом, покинувшим ее кости. Она думает, Барт, быть может, уже мертв, а если и нет, он лишь помеха. Больше не проверяет его дыханье, хотя иногда ей кажется, что его ей все еще слышно.

Ей снится, что она стоит под деревом в снегу и у корней его дохлые вороны, птицы, упавшие от голода, никакого мяса у них на костях, а в кромешности глаз ужас. Она не понимает, почему не собирает их к себе в сумку. А потом понимает, что это не сон, а может, и сон, но в любом случае как отличить грезу от настоящего, нет больше никакого такого настоящего. Барт рядом с ней, он пытается что-то сказать, а потому она пытается слушать. Когда я был маленький, мой дед говаривал, что старики всегда знали время собственной смерти. Не подскажешь, какой теперь час? Она знает, что Барт в правде сна красив. Она пытается увидеть его, но он куда-то ушел, и чей-то голос говорит, синица в руке нихера не лучше, и, может, это Колли, но поди знай. Ей снится сила, она знает, что надежда все еще есть, потому что надежда не покидает тебя до самой смерти. Надежда – пес, ждущий под дверью. Она слышит стук некой таинственной женщины и знает, что это Мэри Брешер пришла забрать ее с собой в дорогу. Выходи на дорогу! Выходи на дорогу! орет ей Колли. Проснись! Проснись! Проснись! Проснись! Тупая ты сучка.

Она роет, ища силу, и находит ее в потайном месте. Говорит себе, по-настоящему, все хорошо. Ты просто устала, ух как устала. Не так-то все с тобой скверно, как с остальными. Дневной свет слепит глаза и весь мир до слякоти. Ум затихает, следуя тропе ее шагов. Она решает, что хочет присесть на самую чуточку, садится, и мимо проходит день, и она осознаёт шум лошади, затем тень, и мужской голос говорит, ты чего лежишь посреди дороги?

Затем голос говорит, ты ж не в горячке, верно?

Она качает головой.

Тогда сядь.

Она повертывается и видит голову без тела, та слезает с телеги. Руки у нее под коленями, поднимают ее. Безголовый голос говорит, да ты что клятый мешок. Затем говорит, вот это тебе подсобит? Теперь она понимает, что держит кусок еды. Руки старика наполняют ей суму кусками горбыля и малостью торфа. Это старик Чарли, думает она, приплыл в такую даль на своей лодке по снегу через поля Ирландии, и она хочет сказать ему, что самое время забрать ее лодкой в Блэкмаунтин, что слово свое надо держать.

Старик говорит, пока только этим могу с тобой поделиться. Оставлю кое-что другим. Толку-то от всего торфа на свете, когда он в еду не годится, хотя, говорят, кто-то его ест. Я держусь, держусь, да и ты тоже держись, потому что эта непогода того и гляди кончится, то-то мы все посмеемся. Придется съесть беднягу осла, но пять пенсов я выручу у торговца шкурами и буду ар вынь на мыке[57]. Если знаешь, кому еще нужна растопка, скажи, чтоб поискали меня на дороге. Держи сердце крепким, бо смерть теперь многим рот закрывает. Вот тебе спичек.

Она понемножку вгрызается в мягкое, это яблоко, ну и вкус, преодолевает тошнотворное ощущение. Погодя видит, как раскачивается по дороге женщина. Спрячь от нее яблоко, спрячь яблоко и от вон того мужика в канаве, потому что, если увидят, отнимут. Надо съесть все это яблоко прежде, чем Барт унюхает его вид.

Нескончаемая болтовня Колли делается все громче. Интересно, где он берет на нее силы. Слушай сюда, мук, самое время мне побыть главным.

Она вынимает горбыль и торф из сумки, показывает все это Барту. Смотри, что я нашла, говорит она. Ответа нет. Искрой возрождает она огонь к жизни и смотрит, как он пожирает горбыль и пожирает торф, и лишь когда огонь достигает полной своей яркости, она замечает, что там, где Барт лежал, его нет. Что Барт заставил себя подняться. Она прикидывает, как человеку настолько больному, как Барт, удалось встать на ноги. И тут она понимает. Он унюхал яблоко. Он поднялся его поискать. Вдруг переполох от мысли, что Барт найдет ее последний кусок еды, пока не вспоминает она, что яблоко уже съела. Зовет Барта по имени, но тот не отвечает. Она встает, осматривает все стены, словно сами они способны на эдакий фокус, никак не сообразит, бо много дней он хворает так, что не шевельнуться, а теперь вдруг ему лучше, может, он все это время прятал еду, сил ему хватает, чтобы вставать и ходить. Она идет к двери и выкликает его, но голоса своего не слышит. Тянется к крику погромче, но голос призрачен и ответ самому себе. Продирается сквозь головокружение и только тут обнаруживает два следа в слякоти, два странных следа, словно ковыляло ожившее пугало, следы эти наверняка его, и она идет по ним, а потом останавливается, бо нет у ней сил за ними идти, и как те оттиски ног исчезают, словно собачьи следы на дороге.

VI. Ворона

Хе! Проснись! Проснись! Проснись, мелкая ты недотыка, глянь!

Всю ночь напролет только треп и болтовня Колли, словил он беспамятство, думает она. Отвертывается от его суматохи к стене, веки смыкаются в сон-пересон, и ей слышно, как она харк-кашляет, харк-кашляет, а затем вновь опускается во тьму. В этом глаза-теперь-закрыты чернота – утеха, всякая мысль оставлена вне, мама – тень, ждущая во сне.

Проснись! Проснись, я сказал!

Докука ей теперь от Колли, Колли нескончаемый гомон, всю ночь пел песни о петушке, что идет в Рим, о кочете, что идет в Рим, а теперь еще какое-то новое дело, она б хотела проснуться, чтобы просто устроить ему взбучку, волосьев ему повыдергивать. Подлая мысль о том, что, может, лучше всего было б, если б он… нет, нельзя такое думать, да и вообще это дальняя мысль, вроде как кричать кому-то от подножья холма, а вот уж и нет никого, и мысль вновь ускользает во тьму.

Проснись же, тупая ты сучка, – дерево принесло ужин.

Она закрывает глаза и представляет Колли с полным ртом коры.

Это Колли придется встать. Это Колли пусть идет к окну поглядеть. Это Колли, вот кто бормочет, так жить нельзя.

Это Колли, вот кто принимается хохотать, словно сам выдает соль чужой шутки. Мелкий ты муденыш, говорит он. Ей кажется, она слышит, как Колли что-то пинает. Где моя кепка? кричит он. Когда я последний раз видал кепку свою? Пойду поймаю этого гада. И похер холодина.

Он показывает в окно на вяз без коры, а на нем очерк вороны. Даже через заляпанное стекло ему видно, что с перьев сошел весь глянец. Это здоровенная летучая псина, вот как есть, громадная и, наверное, старая как не знаю что. Эк ветер подожрал ей мясо, оставил одни жилы да кости, птица эта сплошь один зырк и клюв. Он шепчет в траву, ты первая летучая псина в этих краях, за долгое время. Уже чует жевкость хруст-кости, воображает, как высосет птичьи малые соки. Псина вроде пялится в ответ, кар-тявкает, словно бросает вызов.

Он шепчет Грейс, но та не уступает. Он толкает засов, чтоб тот вышел из паза бесшумно, вот так, двигаться без спешки, раздвигать холодный воздух телом охотника. Эк сверкает мир, словно воздух грезит сам себя, бо зима теперь изошла на талые лужи, они похожи на глаза, какие следят за этой вороной под плещущим крыльями синим небом. Видит он, что черная макушка у птицы взъерошена так же, как одно время было у Грейс. Он взглядом приторачивает птицу к дереву, ворона на нижней ветке, где хребтина последнего снега. Мыслью убивает он ворону и взглядом уже ощущает ее вкус. Бывалая забияка, думает он, летала в древней драке, где птица супротив жизни, а супротив жизни сама жизнь, и у всякой летучей псины бывает удачный день, однако этот будет тебе последним. Хе!

Ворона потряхивает перьями, словно гоня от себя некую праздную мысль, а может, думает он, призывает к себе червяка из прозимленной земли, если остались в ней вообще червяки. Угадай-ка загадку, Джо Воронок, что жрет и сжираемо, не так ли оно всегда?

Птица дергает головой влево, затем трясет и подрагивает крыльями к полету.

Не шевелись, Джо Воронок.

Пальцами высасывает он из слякоти камень и медленно, еще медленнее, выпускается в бросок.

Твою ж так!

Камень летит высокой дугой над деревом, словно ворона защищена неким заклятьем, а может, так оно и есть, думает он, разве ж не сказано, что вяз дом пуки? Ни дерево, ни птица на его крики внимания не обращают, на его обезьянье подражанье вороне, руки-крылья, не замечает ворона и второго камня, что пролетает выше, принимается поклевывать себе ноги, птица полубезумна от голода и холода, судя по ее виду.

Внезапно ворона срывается в небо и описывает исчезающий круг, после чего чернит неспешную дрожкую линию.

Бежит теперь через какое-то поле с песней-шепотом.

Воронок-шесток,

Воронок-сучок,

Быть тебе в печке, к вечеру срок.

Ворона садится на другой вяз, и он кидает еще один камень, но дерево глотает его в треск ветвей и раззявленный рот, словно прося добавки. Летучая псина, громогласно хохоча свое кар-тяф, срывается в полет. Пинком он пытается уязвить дерево. Следует за полетом птицы пешком, наблюдает, как та садится на столб в поле, руки складывает по-священнически за спиной, словно чтоб разглядеть его получше, этого Колли, существо на шатких ножках, странный рев прет у него изо рта, бескрылая рука в замахе с очередным камнем.

С расстояния в тридцать шагов они оценивают друг дружку на глаз, и Колли кажется, что птичий зрак вовсе не на нем, что его в мире этой птицы на самом-то деле не существует, что он мог бы запросто оказаться холмом или дорогой, думает обо всех птичьих силках, какие доводилось ему сооружать, и прикидывает, как же он так не заметил, что мир всегда был птичьими силками, и как же тебе это не приходило в голову.

Быть может, это свет сновиденья, но птица вроде как подымается, не хлопая крыльями, будто на веревочке. Он смотрит, как она смаргивает в высокую клеть синевы, исчезает в дальнюю даль.

Он бежит, запрокинув лицо в небо. Продирается сквозь колючую живую изгородь, через все-мокрое последнего снега. Думает о яйцах, надеется, что эта летучая псина приведет его к гнезду. Представляет себе, как крепко попадает по вороне камнем – бац! – и как смотрит за ее падением с неба. Эк ворона эта исчезает и появляется в свое удовольствие. Он думает, эта летучая псина явно знает, что за ней идут, а потому, быть может, это и не летучая псина вовсе, а пука, ведет тебя в некое сокровенное место, в пещеру или тайник, где лежат все сокровища мира. Вдруг он спотыкается о какой-то ведьмин корень и плюхается ладонями в слякоть. Встает, продолжает свой каплющий сыростью бег, ты у меня за это получишь, пука-птица. Бежит теперь к белым холмам в отдалении, к козьей тропе, что ведет его в некое селенье, и видать там всего одного-двух сельчан, и ни один не смеется. Смотрит, как полет птицы прочерчивает некий узор или тайнопись, вылепливая каждую букву некоего ответа, вот только б его разобрать.

Конец дня уж в виду, но не эта опять-подевавшаяся ворона. На дорогах этих сейчас ни единой телеги, ни человека, округа меняет очертанья, поля и холмы оголяются до камня, словно вся зелень съедена.

Джо Воронок,

Джо Воронок,

С неба сдерну тебя, нынче срок.

Он говорит себе, что перевалил за усталость в новую силу, бродит, высматривая в небе и на деревьях порханье жизни, хотя вечерний свет разыгрывает свои шутки, бо иногда видишь Джо Воронка там, где нет совсем ничего. Все кричит и кричит на опять-запропастившуюся ворону, не уймется, замечает, что не кричит он, а плачет, говорит себе, что не плачет, а смеется.

Хер тебе, Джо Воронок,

Хер тебе, Джо Воронок,

День не истек, дай срок, подумай чуток.

Он еще раз найдет эту птицу. Жалеет, что нет у него пращи, бо птица эта некий Голиаф, коли подумать чуток, покажется, будто все наоборот, но небесами владеет как раз ворона, а твои-то пятки пригвождены к этому камню. Он вдруг слышит ее, видит на верхушке одинокого боярышника, кар-тявкает какое-то проклятие. Теперь он знает, что птица эта ждала его, что птица не птица вовсе, а знамение, и как можно метать камни в знамение, когда оно явилось сказать тебе что-то? Хер тебе, Джо Воронок, прозиманье пришло, и брюхо у меня усохло, и это последние мои силы.

Джо Воронок,

Джо Воронок,

Думал, что зиму протянет.

Но Джо Воронок,

Джо Воронок

Не учел, что Колли нагрянет.

Он знает, что бегать по сумеркам опасно. Незримое устремляется схватить тебя, ветви деревьев – точно жадные руки, вцепляются. Вот дуб, очерченный, словно крикливый старый дядька, а под ним славное сиденье. Он садится и смотрит на свои горящие ступни, тени смыкаются вокруг дерева в нечто единое. Ускользая в сон и вновь просыпаясь, чтобы глянуть во тьму, он думает об оборотнях, что птица на такое, может, способна. Быть может, если нацелишь ум, тебе и удастся обернуться кем-нибудь, чего б и нет? Он думает о том, чтобы стать ястребом, круто заходящим в разворот, чтоб пасть на Джо Воронка, сцапать ту птицу когтями, почувствовать рывок холодного воздуха. Одинокое это дело – разговаривать с самим собой, разговаривать с вороной, которая не слушает. В дереве над головой у него вдруг возникает хлоп крыльев, и он знает, что ворона его ждет. Ему надо отлить, и он неспешно встает и подходит к дереву, не сообразит, отчего моча течет ему по ногам, в любом разе темновато, не видно, что ты там делаешь.

Он выпирает из сна с внезапной мыслью, что гоняется за проклятием, надо оставить ворону в покое и вернуться в дом. Грезит об огне и грезит о Грейс, она его согревает, он просыпается ненадолго и видит, как воды ночи отходят в свет, закрывает глаза, и снится ему, что он Грейс.

Свет восхода кровит в глаза ему теплом. В этой полуполости сна он слышит вороний крик, проснись, проснись. Кар-тяф! Кар-тяф! Он смотрит вверх и видит ворону в трепетанье по дереву. Кар-тяф! Кар-тяф! Он выдирает из земли камень и прячет его в руке, выходит перед вороной и говорит ей, эй, Джо Воронок, как думаешь, существуют ли добро и зло?

Ворону словно бы на миг застают врасплох, она перебирается на другую ветку вроде как осмыслить вопрос с другой точки обзора.

Колли говорит, я всегда думал, что мир штука простая, что Бог – добро, а нечистый – зло, но больше не уверен, при всем том, что повидал, при всем том, сколько надо всякого, чтобы выжить, нельзя считать себя злом, если просто пытаешься оставаться в живых.

Ворона говорит, кто же это сообщил тебе истину вещей? Не мир то заговорил…

Колли запускает камнем в пасть дереву, и – бац! – птица выужасается трепетом, будто старая горлопанка, что роняет свою шаль, трепет оброненных перьев. Он смотрит, как птица неловко переметывается с дерева на дерево, словно бы умирая, и он выколупывает из земли еще один камень, подбирается прямиком к птице и пристраивается бросить, но ворона вновь взмывает в воздух. Теперь-то он знает: эта птица не птица вовсе, а дух мертвого человека, прикидывает, знакомый ли это кто-то, слышит, как ворона опять кар-тявкает. Думает, может, это сам нечистый хохочет вволю.

Ворона ведет его вверх на какой-то холм, и он кричит на птицу, взбираясь, каждый шаг грызет ему лодыжки, зубы выстукивают какое-то сообщение.

Джо Воронок,

Джо Воронок

Убить тебя хочет, пришел твой срок?

Он добирается до вершины холма, но вороны там нет, только убитое старое дерево, и он спрашивает у дерева, куда ворона улетела, но дерево показывает во все стороны.

Эта земля камня вернулась к полям, что источают влагу, и он дрожит, проходив столько в сырость-холоде, не может он столько ходить. Тело его – тысяча болей утомленья. Он садится у каменной стенки, смотрит, как мысль сутулится мимо, точно нищий. Пускается в путь, надо перелезть через какой-то забор, и мир перевертывается вверх тормашками, а он лежит навзничь и смотрит в небо, ему кажется, что он все еще падает, уловка голода, а может, в каком-то смысле это падает мир, и откуда ж наверняка знать, что оно не так? И сейчас тишина всего – песнь земли, она есть песнь великого смеха, которую земля держит при себе. Вверх и идти… твердая почва дороги и очерк дома и два сытых пса напрягаются, глядя, словно хотят есть… нет это я их съем проглочу и пойду и сяду тут на чуть-чуть и вот что такое иззимоваться и не так-то оно и плохо как можно б подумать поскольку брюха уж нет оно подалось в какой-то путь и ум бродит и все опадает в покой и неподвижность и чувства на коже уже и не чувства и холод ничто и земля не проснется от этой зимы и какая разница. В струй-воду канавы как старик что кашляет порывами ветра, и он грезит грезы Грейс и раздумывает почему когда он просыпается день и ночь минуют в единой тени а он все еще в этой канаве, говорит сам себе, знаешь что, чего, так жить нельзя, проснись, проснись, я сказал, а ну на дорогу, цок-звуки, топ-звуки, звук твоей же руки, выставленной вверх, как паденье громадной тяжести. Как попасть… как попасть обратно… просто пойти… дорога эта больше, знакома, может, дорога домой… хе! Привет осел привет дядька привет тетка не уходите же от меня… почему так темно хотя только что не было? Водотыка! Вот что… пить я не хочу вообще воды могу пить сколько влезет… сесть потом встать потом опять сесть так вот значит как это… другие шагают мимо тебя сутулая клятая канавчонка, тянись, тянись, рука моя говорит чего ж вы не слушьте, слушьте руку мою! Странные вои словно люди вдруг стали звери чтозатакое… лижи траву, чего ж ты… безвкусатрава… еще чуть пройди поди знай… пробуй-идти… просто сидеть то же самое… звук… бьет по ушам… звук копки да то поле лопаты человек смеется чьим-то смехом звенит чисто будто по камню если же вдуматься… могу вдуматься… снить сны тут чуток… еще одна труповозка проехала и ты смотри что на ней… ты скоро будешь на ней нет не буду да будешь… и знаешь чего те люди копают они копают мясо какое растет в земле… ты не мертвая еще… а вот и мертвая… а вот и нет… скоро если не сделаешь что-нибудь тебе надо… хе! Никому не скажи… никому не скажи кому надо знать, погоди до ночи как те другие кого ты видела впотьмах и теперь темно и ползи так что а вот и да… не ползти идти ползти берегись берегись вдруг кто-то видит… хе!.. руки-лопаты… хе!.. лопатные руки… кто эти смехи как Грейс… Грейс померла… а вот и нет она ждет дома… это псина, это псина смеется… псина тоже тут за мясом… как донести это мясо до Грейс… это не мясо… это мясо… мясо не растет из земли… это мясо… нет… да кто же узнает… даже ты не узнаешь если не думать об этом… темно и никто не смотрит… жить значит помирать а помирать значит жить кто сказал так… какая дурь. Пальцы роют находят мясо под тряпкой… рвать тряпку… мясо на кости мясо в руке у тебя будет вкус грязи и смерти не будет и что… тело не поймет что оно ест, телу без разницы… никто не узнает… никто… никто… никто… никто… никто… и вкус запаха… рыг-вонь… тпру! Тошное чувство повсюду один лишь запах этого… кто это… опять псина… пес копатель копает землю откуда эта вторая собака… еще собаки и песий рык… собаки хотят это мясо себе ты им без разницы… рыг-вонь… то была крыса крысы не все еще съедены… не блюй на себя эта вонь… вот оно тащи в рот… жуй от кости а ну… это мясо или что? Почему его не отгрызть крепко на кости даже в смерти не рука ли тут на конце… это рука… оно есть всё и ничего… класть вкус в рот… тошно тошно рыг-гниль… просто жуй… скажи себе… скажи себе я сказал… вкус жуй… вкус жуй ты ж хочешь жить а… скажи себе… скажи себе я сказал… это корова… да это корова… это бык… да это бык… что еще… это овца… да это овца… это курица… да больше вкуса… это свинья… да это свинья… это коза это заяц это кролик это собака… нипочем есть собаку… это кот это птица это котестптицу… это ворона… та самая клятая ворона… это грач это сорока это зяблик это перья это гусь браконьерский это павлин павлина не съесть павлин да можно есть это дрозд это синица это хаха это зуек хаха… разгадай-ка загадку жуёт ли зуёк зуёт ли жуёк… это королек… королек чьей страны?.. это чайка это утка это гусь это куропатка это голубь это индейка это собака опять это собачий сомик то есть хочу сказать кошачий сомик но и собачий сойдет… это треска это карп это селедка это рыба-кит это дельфин это кальмар это угорь это форель это лосось без мудрости[58] это чудище морское это омар это рыба-креветка это мидия это устрица это морская улитка это жемчужница это багрянка это пони это осел это мул это ослица это морская свинка это крыса это мышь это землеройка это соня это речная крыса это верблюд это лев это мартышка это тигр это лось это… придумать не могу… погоди, без вкуса просто ешь… это олень это олененок это трава это листья это масло это хлеб это клубень это затируха это каша это овсянка это грифон это дракон это крыс-мышь это тюлень это выдра это горностай это ну то другое это барсук это летучая мышь это белка это червяк это улитка это слизень это все птицы Ирландии они все в одном… это дикобраз это образдик это барсукот это зябливыдр это рыба-гусь это… не думай… это это это…

Нахер псина… блюй на себя… блюй на себя блев гниль. Нахер псина…

Ползун дорожный… идешь на руках, как малявка…

Спи-засыпай…

Елеход… вроде как утро…

Ляг… ляг тут… в лжи лежа… не лжи себе ха ах…

Спи-ляг… ляг-спи… спи-ляг… спи

Слышьте вы… эй вы сэр… слышьте слышьте вы… бросьте меня тягать… оставьте меня лежать тут… слышьте слышьте слышьте слышьте слышьте… чего не слышу меня… чего не слышьте меня… где голос… слышьте слышьте слышьте слышьте мистер мистер мистер мистер не подымайте меня… оставьте меня тут… не подымайте не подымайте… не на эту телегу слышьте слышьте слышьте слышьте слышьте слышьте слышьте это покойники… ну чего вы не слышьте… я не… едетелега… слезь ну же ну же двигайнуже… не двинусь… а ну-ка ну же еще… не этого желалось… все мясо на свете… ну же ну же ну же ну же ну же… спи-поспи легче спи-приляг и оно все уйдет… закрывай же глаза…

тянет мужик проснись…

отстань отстань… отстань…

слышь слышь слышь слышь слышь ну чего ты не слышь…

чего слова мои не слышны…

слышьмистер слышьмистер слышьмистер слышьмистер слышьмистер

слышь… слы… шшь… шшь…

Не клади…

Я не…

Не…

Из этих…

Не… гыхх…

Возись покажи им что можешь возиться

покажи им… покажи им… гыххх…

спи-поспи… поспи… слышь…

слышь ты мук ты осилишь…

можешь спать…

нужевозись… нужевозись… ну же ну же ну же ну же ну же ну же… глянь на меня… слышь нужевозись…

Глянь на меня! Глянь глянь глянь глянь…

гыхххах

не суть больше не суть…

не…

не суть…

VII. Свет

Она знает этого ангела по сновидениям и пытается улыбнуться нависающему над ней лицу, голос ангела, подслащенное молоко, оно возвращает к Саре. Голос произносит, тише, дочерь.

Она думает, вот и умерла.

Ее заставляют хлебать суп из фарфоровой кружки. Чья-то рука ведет кисейной тряпицей, это приятно лицу. Всего лишь тряпица, а придает осязаемости. Ощущается как твое тело, думает она, ты уверена, что умерла? Позднее те же руки помогают ей немощно усесться. Глаза пытаются собрать комнату воедино. Лиловый свет извне и пятно света лампы, что золотисто порхает по стене трепетногорлым зябликом, и она задумывается, откуда возникает подобная мысль. Вновь чувствует себя ребенком в чужом постельном облаченье. Рядом с ней эта уж-кто-она-там женщина говорит, тише, дочерь, тянется пяткой ладони, чтоб снять бремя с ее лица. Соскальзывает в сон, где хватается за юркие мысли, за подобие между этим ангелом и ее матерью.

Она знает, что ангелы присматривают за ее сном, просыпается и видит пятерых женщин, собравшихся в день-ясен вокруг ее постели, пять лиц не ангельских, а простых женщин, одетых в черное, кто они, ей невдомек. В комнате от их присмотра тесно. Она закрывает глаза, но женщины не исчезают.

Голос произносит, возрадуйся, дочерь, ты жива.

Она открывает глаза. У говорящей есть губы, они движутся, но у глаз нет выраженья. Тихонько подходит ближе другая женщина и протягивает ей зеркало, и она узнаёт эти руки, смотрит женщине в добрые глаза и принимает у нее зеркало и подносит к своему лицу понять, кто она есть, потому что, поди знай, всякое может случиться, может, ты заснула и проснулась кем-то другим, о таком ходят байки. Зеркало туманится ее дыханьем, и она думает, это мое дыханье, и вытирает зеркало, и явлено ей лицо и глаза – не ее глаза, не ее лицо, думает она, а призрак лица на теле, которое мертво.

Она роняет зеркало на постель, и доброокая женщина поспешно забирает его. Угрюмая женщина порицает. Пусть смотрит, пусть узрит лик собственного чуда.

Доброокая женщина говорит, как звать тебя, дочерь?

Она вперяется в эти лица. Как выложенные камни, все они различаются и при этом похожи, волосы коротко острижены у всех, кроме женщины с зеркалом, у нее они длинные, стянуты в пучок. Она думает, что хотела б сообщить им свое имя. Она б хотела сказать им, откуда она. Тянется за мыслью, но слов вылепить не может. Чует слова, но они не могут быть сказаны. Тут-то она и понимает, что язык ее в немоте и ни слова более ей не произнести. Третий голос говорит, отдыхай покойно, дочерь. Четвертый голос говорит, заговоришь, когда придет время. Угрюмая женщина обходит постель и забирает у доброокой зеркало. Говорит, посмотри на себя, дочерь. Он сказал, будет знак. Этот знак покажет истинное значение Его слов. Ты и есть тот знак. Ты чудо обетованное. Отец вернул тебя из мертвых.

И ночью, и днем голая ольха стучит в окно, словно прося, чтоб ее впустили, чтоб нашептывать свои мысли, быть может, о том, как и что здесь. Она думает: день, неделя, месяц в этой норке-спрятке, что оно означает, быть с этим людом и со странным их пересудом? Просто кивай в ответ на все, что тебе говорят. Суп постоянен. Ни разу ты не замерзла. Тут куда лучше, чем на дороге. Она подается с постели в сторону и видит у двери свои сапоги. Лучше пусть на всякий случай будут.

Смотрит, как дни насыщаются долготою и цветом, и чувствует столько сил, в ней растущих, всюду, кроме глотки. Развеивает думы свои до той же тишины, что царит в доме, хотя ранними утрами и по вечерам стены доносят до нее голоса в молитве. Порой она воображает, что их голоса собираются, чтоб осудить ее, все грехи, какие ты натворила, и угрызенья, какие есть у тебя из-за того, что случилось, и отчего это ты жива, а остальные мертвы? Иногда она думает, это голоса тех самых мертвых, и сколько б ни пыталась ты забыть, мертвый человек грузом привязан к тебе. Бо верно же, что всякому умершему человеку есть что тебе рассказать?

Быть может, и к лучшему, что ты не говоришь, думает она. Значит, не можешь им ответить.

Вечер напускает в комнату перепутанную тень дерева. Дверь отмыкают, и входит женщина. Судя по очерку и поступи, та, которая добрая, принесла свет. Грейс прикидывается спящей, хотя тайком подглядывает, как добрая берет лампу и отвинчивает емкость с керосином, подливает из жестянки, вкручивает фитиль обратно. Затем чиркает спичкой и чертыхается, роняет горящую спичку и сосет палец. Оборачивается к Грейс. Прости меня, дочерь, говорит она. Лукавый таит свой раздвоенный язык в огне, чтоб напоминать нам, что он всегда тут как тут.

Грейс вперяется в лампу, а та фыркает дымом.

Женщина говорит, ты этой ночью опять кричала во сне. Пришлось тебя успокаивать. Пришлось мне зайти в дом и лечь рядом с тобою на пол. Ты кричала так, будто вторую смерть свою повстречала.

Эк слова женщины проникают вглубь и потрясают ее.

Стало быть, я точно мертва, думает она. А это наверняка чистилище. Вот почему дверь держат запертой.

Она пытается вспомнить прошедшую ночь, но кажется, будто ночи черны, словно потайная рука выплеснула из сна все грезы. И только тут осеняет ее, мыслью из глубины, какая содержит в себе нечто несказанное, не греза вовсе, а тень-очерк, не что-то во сне увиденное, но то, что случилось, что́ она сделала, как подымается оно и, словно змея, все ближе. Отшатывается на постели она, и женщина берет ее за руку, говорит, успокойся, дочерь.

Она кричит на женщину, чтоб держалась от нее подальше, что это в комнате смерть, а не лукавый, но ни звука из ее уст не доносится.

Позднее эта женщина говорит ей, знай меня как Мэри Ишал, оттуда я родом[59]. Есть доброта в том, как она поправляет одеяло. Лицо ее и руки – совершенной бледности, думает она, кожа почти безупречна. И пусть есть под ногтями у ней грязь, это руки мягкие, добротной породы. Она б хотела, чтоб Мэри Ишал никогда не уходила, размышляет, куда девалась та женщина, угрюмая, с лицом, не выражающим никакого прощения. Мэри Ишал, кажется, всего на несколько лет ее старше, а все ж сестра и мать. Она хочет спросить ее, где находится, монастырь ли это какой или тюрьма, или, если это и впрямь чистилище, поди знай, что с тобой может случиться.

Мэри Ишал говорит, Отец зайдет повидать тебя завтра. Вскоре после того, как ты появилась, ему пришлось уехать в Дублин. Он тебя и привез.

Она моргает на женщину. Хочет спросить, кто придет меня повидать? Священник? Лекарь?

Мэри Ишал говорит, он заглянет посмотреть на свое чудо. Говорит, молва идет.

Мэри Ишал говорит, и глаза у ней блестят. Она прижимает руку Грейс к груди. Говорит, Отец сказал, он дарует нам знак, что явит истинное его постижение Бога. И так и получилось. Мы направлялись в селенье чуть к югу отсюда, и тут Отец велел кучеру остановиться. Слез наземь и двинулся вперед… голос у ней осекается, словно зацепился за крюк. Она глубоко вдыхает. То было погребальное поле, говорит она. Отец двинулся к нему, и тогда-то снизошел на него свет, и мы все его видели, свет с небес, словно столп, и Отец миновал могильщиков, пока те снимали с труповозки покойников одного за другим, и все они замерли и смотрели, как Отец шагнул в яму, один грешник-могильщик велел ему вылезать, что в яме полно народу, поумиравшего от горячки, и тут-то Отец опустился на колени и нашел среди мертвых тебя, и сказал, что сила Господня достигла тебя, потому что ты дала ему знак, и он распознал этот знак и взял тебя в руку свою, и тут ты воскресла.

Она слышит шаги и перешептывающихся женщин. Ключ просит дверь открыться, и входят босиком женщины. Она смотрит, как угрюмая встает у стены с ключом в руке, остальные окружают кровать, Мэри Ишал и еще три, с суровыми лицами, а следом за ними входит мужчина, усаживается на постель. Это его голос произносит, утри ей лоб, Мэри Коллан. Она видит, что он не священник и не врач. На нем белая рубашка, расстегнутая у ворота. Черная борода струится к седине. Никогда прежде не видывала она таких глаз, бо глаза эти вещают в нее его мысли. Глаза эти – того человека, кто тебя спас, думает она. Угрюмая женщина – Мэри Коллан – делает шаг вперед, рука ее с тряпицей неохотна и груба. Она думает, они, должно быть, считают, что у тебя была болезнь. Вот почему никто, кроме Мэри Ишал, к тебе ни разу не прикоснулся.

Этого человека именуют Отцом. Она чувствует его теперь не как человека, а как присутствие, то, как глаза его держат тебя так, что видишь ты только эти глаза и более ничего в нем.

Отец говорит, я слышал, ты не разговариваешь, но спорить готов, что лукавый во снах твоих разговаривает, не так ли?

Он улыбается, словно ее оторопь – ответ ее.

Он вперяется в глаза ей, и вот уж она видит одни лишь эти глаза, и говорят глаза ее, не уста.

Глаза ее спрашивают у него, ты кто? Почему спас меня?

Его глаза говорят, отныне пребудешь ты со мной, будешь служить тут и делать все, что велят тебе, и будешь среди этих женщин, и в этом твой покой, всяко лучше, чем на дорогах.

Ее глаза говорят, дом ли это Божий?

Его глаза говорят, да, это дом Божий. Он говорит моими глазами, и Он слышит все, что ты думаешь, а потому берегись.

Он тянется к ней и прикасается к ее горлу, говорит громко, можешь молвить, молви мне, дочерь.

Она чувствует в горле большое бурленье, намеревается заговорить, видит, как остальные подаются вперед, но ни слова не возникает.

Глаза ее говорят, я все время пытаюсь заговорить, но слова не выходят. Слова остаются сокрыты, и, может, это потому, что, если сказать одно, оно повлечет за собой другое, и как это объяснишь? Все то, что случилось? Есть в этом мире то, что нельзя объять словами. Я творила такое, о чем не могу говорить. Я…

Отец говорит вслух, ты в первой жизни своей осуждена была и низвергнута, а затем от первой жизни своей была спасена, когда воздела руку к Богу.

Он встает и распахивает объятия, и схлопывает их, словно накачивая воздух в свои мысли. Повертывается к остальным, те принимаются бормотать и кивать.

Он говорит, многое повидал я в своих странствиях. Исходил этот остров из края в край и шире, и бывал в Европе, и видал в голландских землях едоков тюльпанов, и видал едоков лягушек в землях французских, пусть и не был ни разу в Китае, бо ни к чему человеку ехать в Китай, чтоб повидать людей, едящих собак и кошек. Пропитание, никогда не бывало вопроса важней в такую пору, как эта. Что в тело привнести. Есть пропитание чистое, свежее, естественное, неоскверненное, а есть и другого рода, дрянь, какую потребляют глазами, устами, ушами. Пища нечистоты и неприличия, что на тело наводит порчу. Взгляните вокруг. Что привносят люди в тела свои? Взгляните на пастухов, что праздны, да на копщиков лопатами. Тех, кто камни сосут, их видно по всем дорогам. Они питаются грехом. Их дети едят грех. Их дети спят с открытыми ртами, и червь сатанинский забирается в глотки к ним и проскальзывает в самую глубь. Червь сатанинский питается их грехами и питает грехами их, так грех питает грех в круговороте зла. Такова настоящая природа мира.

Из-за червя тело алчет еще больше греха. Везде, куда ни глянь, пьянство, лень, развращенность. Пропащие кормят червя. Удивительно ли, что всяк ремесленник и работяга по всей стране без работы, бо они проиграли источники своего пропитанья, не имея истинного виденья Божия. Но Бог рек. Бог показал им истинное значение голода. Бог рек, эту землю постигнет кара, и стало так. И Бог сказал, мор последует за гладом, и стало так. Голодом вымаривает Бог червя с этой земли. И теперь внезапно страну захватила религия. Церкви наполнены грешниками, никогда двери церкви не видавшими. Грешниками, что ищут передышки от гнева Божия. Грешниками, взыскующими очищенья от греха своего. Где же были вы до сих пор? Мэри Коллан, кем была ты, как не избалованной дочкой богатого крестьянина? Все вы пришли в эту общину, ища покаяния. Но что обретет человек, если не истинно покаянен? Писано, что сотворится последняя бойня, что положит конец этому миру. Готовы ли будете вы и покаянны? Воинства Божьи низойдут с каждой горы в Ирландии. Пройдут маршем с Круах-Патрика и Эрригала, и Каррантуаля, с Нок-на-Пайште и Лугнакиллы. Свет Божий пройдет все насквозь, и не станет больше ни недостатка, ни нужды, ни боли, ни голода. Свет Божий воздвигнется на каждом поле в Ирландии, и воды телесные каждого мужчины, женщины и ребенка на этом острове будут чисты, словно добыты из родника.

И тут Отец повертывается и вперяется в нее. Эк каждое слово проникло ей в тело, и как оно содрогнулось. Бо у всего должна быть причина, думает она, и такова причина прозиманья, не иначе?

Глаза говорят, теперь понимаешь, как собираюсь я спасти тебя?

Она думает, чернота души твоей и свет этой комнаты. Принимается кивать.

Он говорит вслух, ты есть знак, какой Он обещал. Ты знак милости Его. Сила жизни, что возвращена тебе, есть сила Божия. Ты воскрешена. Теперь ты дочерь средь нас, знак Его чуда, знак Его благодати[60].

Она слышит, как произнесено ее имя, и торопеет, не в силах понять, откуда оно ему известно. Пытается протиснуться мимо безмолвия в горле, но не может. Эта власть, какую он имеет над ней, эта власть, что тянет ее к нему с его прощающими словами и обетованьем лучшей жизни, где больше нет боли и страдания, и, быть может, ты научишься жить с этими людьми.

Отец обмакивает кропило в чашу с водой и отрясает его над нею. Вода на постель, вода на руки ей, и на лицо, и на лоб, и она думает, вот что означает слезы Христовы.

Все в комнате произносят ее имя.

Благодать Его. Благодать Его. Благодать Его.

Взоры его не покидают комнаты. Она пытается зажмуриться, но глаза его все равно за нею наблюдают. Она, головокружась, выбирается из постели и глядит на свои босые ступни, пытается отдумать его глаза прочь. Эти ступни отмыла начисто Мэри Ишал, эти ступни огрубели, как у старой карги. Она смотрит на дверь, словно ожидая, что та откроется, слышит, как сквозь стены проникают в хоровой молитве их голоса, как будто поминки по умершему, думает она, голос его поверх и насквозь, и она подбирается к двери, и тут-то незрячая ее ступня с грохотом пинает судно к стене. Она замирает, как в западне, ждет, когда голоса внизу затихнут и поспешат к этой комнате, однако те продолжают, и только тогда настигает ее чувство, что он способен видеть ее вот такой, способен видеть, как она пытается отыскать дверь, способен прозревать ее ум и слышать каждую мысль, знает все, что она содеяла. Что он сейчас наблюдает, как она забирается обратно в постель.

Почему он не приходит? думает она. Сказал, что придет, а не приходит. Она жаждет этих глаз, видит во сне, как он заходит к ней в комнату ночью, безмолвно встает возле ее постели и смотрит, как она спит, ей кажется, она просыпается навстречу этому, но не может быть уверена наверняка: поди знай теперь, что сон, а что явь? Может, это испытанье, он испытывает меня, убедиться, что я достойна.

Она томится от желания опробовать языком новые слова, его слова внутри нее, они вещают истину обо всем. Теперь она знает, что первая ее жизнь завершилась. Что это Отец вернул тебя во вторую жизнь, чтоб стоять в свете Его, должно быть, истинно это, что он един с Богом, и, вероятно, истинно и то, что ты была мертва, пусть и никак не вспомнить ни как умирала, ни дней до этого, никак не вспомнить, какова она, смерть, вероятно, никак ее не познать.

Она постепенно чувствует раскрытие радости, словно просвет.

Скоро она будет готова, но он все не приходит.

Почему не приходит он? Сказал же, что придет.

Дверь оставляют незапертой, и Мэри Ишал, кажется, шепчет из-за нее, а может, это ее одежды бормочут. Мэри Ишал принимается одевать ее, полностью черное платье до самых пят, как и у остальных. Грейс глядит на свое новое тело, свидетельство столь незнакомой жизни. Мэри Ишал берет ее под локоть, ведет к порогу, какой не перешагивала Грейс с того дня, как появилась здесь, ступня ее задерживается перед тем, как нырнуть первым шагом. Они сходят по лестнице к свету распахнутой двери, Грейс насчитывает трое часов и замечает, что все они стоят. День снаружи пропитан холодным синим светом. Он будет ждать здесь, думает она. Однако шаги ее к ним наблюдают четыре женщины. Они стоят в поле рядом с полотняным шатром, трава озарена весенним цветеньем, Мэри Коллан и три других. Она повертывается и видит, что вышла из большого усадебного дома, позади него обширный двор и надворные постройки, у щипцовой стороны дома наблюдают незнакомые согбенные мужчина и женщина. Она вновь высматривает Отца.

Мэри Коллан показывает на ее волосы. Говорит, ты приняла воды крещенья. Теперь тебе надо все делать, как мы, и обрезать себе волосы.

Грейс вперяется в серую холодную кожу на лице этой женщины, в серые холодные глаза, не в силах взглянуть на то, что перед нею лежит. Нож. Смотрит себе на ступни и чувствует, как внутри поднимается некое черное сопротивление. Слышит собственные мысли: нет, только не опять это.

Мэри Коллан хватает Грейс за запястье и пытается вложить нож ей в руку, однако рука делается верткой и нож не берет. Глаза у ней намокают, тело дрожит, но тут подступается Мэри Ишал и отталкивает нож в сторону.

Говорит, так совсем не обязательно, Мэри Коллан.

Мэри Коллан в упор смотрит на Мэри Ишал. Говорит, исключение сделал он для тебя, а не для нее, не для нас остальных.

Мэри Ишал говорит, это тебе, а не Отцу остальные последовали.

Грейс осознаёт, что Мэри Ишал заходит ей за спину. Тогда-то обхватывает она голову руками, отпускает, бо прикосновенье пальцев Мэри Ишал словно дыханье в длинных ее волосах, их расчесывают и свертывают в пучок.

Тогда-то видит она его, очерк Отца, коленопреклоненного, он смотрит или не смотрит из сумрака шатра.

Она беспокоится, где ей сесть, устремляет взгляд вперед, чтоб опередил тело. Ежедневная трапеза из супа и хлеба в крестьянской кухне, богатства земли этих крестьян, и сегодня она впервые разделит их с ними. Не отвести ей взоров от Отца, хотя на нее тот пока не взглянул. Три свечи в блюдцах посреди стола дотягиваются желтизной до каждого лица, что садится безмолвно и несуетно, потому что добро по делам его узнается, думает она. Они кладут руки на стол, ждут, пока подадут им, и она рассматривает эти отмытые бледные лица, высматривает в их мыслях, как поступать, а как нет, как сидеть, быть может, или как держаться, как складывать руки, Мэри Ишал и Мэри Коллан по обе стороны от Отца, ты держи руки вот так, а не вот так. Остальные женщины словно женщины развоплощенные, думает она, невзрачные набожные лица – мальчишечьи, в тихих мыслях, и кому ж охота вот так выглядеть, с длинными-то волосами лучше.

А вот и хозяин усадьбы Роберт Бойс, сидит, закрыв глаза, руки сцеплены, бормочет какую-то молитву, горбится даже сидя. А вот жена его, Энн Бойс, у печи вместе со служанкой, смиренные, что одна, что другая, Энн Бойс с ножом по тому хлебному духу, подает его, и Грейс оглядывает эти лица и старается не думать то, что она о них думает, что они вовсе не люди, а восковые фигуры, до чего странная мысль, думает она, принимается любоваться своими руками, чтобы утишить мысли, потому что Отец, может, прислушивается, молитвенно складывает их перед собой на столе, белизна – отмытая кожа, глянцевитые ногти. Она чувствует бремя взгляда Мэри Коллан, смотрит и видит, что Энн Бойс приносит на стол корзинку с хлебом, и все взгляды покоятся на Отце, а тот возносит руки, словно чтоб начать молитву, и позднее Грейс подумает, кто тот, кто есть в каждом из нас, кто тот, кто есть, когда прекращаешь быть собой, когда действуешь, не помышляя о действии, быть может, это червь сатанинский в тебе, быть может, это другая ипостась, бо внезапно она перегнулась через стол и схватила хлеб так, будто это последний из всех хлебов.

Она лежит без сна в долготе каждой ночи, грезя свою вторую жизнь. Ртом осязая в беззвучии новое имя, какое Отец дал ей. Мэри Иезекииль. Бо возрождена ты была, и старое имя твое утрачено. Мэри Иезекииль. Повторяя себе свое новое имя, она слышит его голос, голос это и Божий, хотя она и размышляет о том, каков был бы глас Божий на самом деле. Мыслится ей грохот рассекаемых великих скал, и мыслится ей безмолвие. И язык твой прилепляется к гортани твоей, потому что так сделал я. Онемела ты, чтоб не обличала ты глухоту мира[61]. Она размышляет, что́ Отец под этим подразумевает, размышляет, развяжет ли Бог ей язык, когда мир примется слушать, и когда это может случиться? Лежит без сна, воображает, как развоплощается мир, как Отец рек о том, видит, как разверзаются горы, видит, как громадные армии великих и благих объединяются в войне против Сатаны. Понимает теперь, что все в ее жизни по сию пору было злом, бо как еще объяснить столько беды, и голода, и мора, кроме как расплатою? Слова его проникли ей в ум, как реки крови устремляются вниз с высокой горы Божьей, и теперь ей это снится, разгневанный поток, что беззвучно уносит к морю всякого человека и зверя, где, обуянные кровью, впадают они в соленую воду, она есть и омовение, и забвение.

Отец теперь смотрит на нее иначе. Она знает природу этого взгляда и говорит себе, что это не оно, что одного рода взгляд можно спутать со взглядом другого рода, и Отец, быть может, вот сейчас слышит тебя, проникает к тебе, чтоб напомнить о черве, какой копошится во грех. На каждой ежедневной трапезе их в крестьянской кухне глаза Отца устремлены к Грейс. Глаза Отца устремлены к ней, когда в кочетовых потемках сзывает он на утреннюю молитву, взгляд его ищет ее взгляда, пока уста его напоминают остальным, что мертвые восстали и ходят среди нас.

Его вечно спрашивающие глаза, отчего, Мэри Иезекииль, не исповедал я тебя все еще, но всякую новоприбывшую исповедовал?

Глаза ее не в силах ответить.

Не хочешь ли ты тем сказать нам, что ты без греха, что стоишь ты в собственном свете Божьем, в отличие от всех нас остальных? Или же для того, чтобы грехи твои оставались сокрытыми, что ты волчище в овечьей шкуре?[62]

Она отводит взгляд.

Думает, он тебя все еще не исповедал, потому что он знает истину, грехи, что ты совершила, все зло, какое ты натворила. Нельзя тебе произносить это. Вот почему поразило тебе язык. А если не говоришь ты, как состояться настоящей исповеди? И все же, и все же, думает она. Эта боль в ней – желанье исповеди, бо хочется ей быть среди тех, кого призывает Отец к себе в шатер по ночам. Быть может, думает она, это некая епитимья, что-то, связанное с количеством греха, кой ты копишь что ни день, пока червь копошится в тебе. Быть может, он считает, что худшие прегрешенья в Мэри Ишал, бо чаще всех прочих ходит к нему по ночам она.

Время свернуло эти бесчасые дни в один. Она думает, куда делись все эти месяцы? Поступь новой жизни – молитвы на рассвете и на закате, омовения тела, трапезы в кухне. Ускользания от странных взглядов мужчин, которых Отец призвал на постройку новых деревянных хижин. Эти дневные прогулки с корзинками подаянья, хлеб, испеченный в доме, и как на запах его слетаются все птицы. Не просить ничего взамен, а лишь прощенья Божия. Прохожие на них кричат и обзывают пиетистками[63], их прогоняют с крестьянских троп, которые, как Отец говорит, принадлежат Богу и простому человеку. Заходят они в глинобитные лачуги и в хижины, куда ни один лекарь войти не осмелится, и никто из них не подцепил горячку, потому что, по словам Отца, благословенье Божие есть защита.

Видала она спящих покойников в страннейших местах, неловко сидящую женщину на городской лестнице, отца с ребенком, опершегося о дверь лавки, словно ждет он открытия. Видала и свое лицо в лицах других, и вознесла благодаренье Богу, Отцу и общине. Мир несомненно доживает последние мгновенья свои, и все же, думает она. Эк оно кажется иногда, что природа дышит иным дыханьем, бо среди этих последних дней земля одаряет очередной весной, а следом и лето надеждою зелено. И подслушала она, как Роберт Бойс говорит о чем-то, писанном в газете, как поля по всей Ирландии возвращаются к здравию и прибытку. Что картофельные склады этой осенью полны. Что прозимание остановлено. Она думает обо всем этом, о том, как Отец сказал, что зубов рука Божия еще надерет, однако природа, похоже, взяла верх над Богом и дарует изобилие. Теперь уж октябрь, и скоро Саунь, и репа висит опять даже и у некоторых безбожных домов. Мэри Коллан говорит, что в этом году поля не погнили по одной лишь причине: их почвы слишком напитаны кровью.

Вот камень, на котором ей нравится сиживать уединенно. Она знает, что они думают, будто она сюда ходит молиться, а на самом деле приходит она грешить, курить трубку, которую нашла и прячет, зная, что Отец это запрещает. Она сидит, прижав колени к груди, и тянет табак из кармана. Вминает в трубку и предает огню. Посматривает на деревья, остерегаясь, не наблюдает ли Отец.

Драконом дышит дым из носа. Этот камень, думает она, – голова исполина, торчащая в поле. Должно быть громадное туловище, погребенное ниже, нос порос мхом, ухо отсечено. Быть может, отрублено в некой свирепой битве в забытый век, когда исполина поймали, привязали веревкой, стоймя погребли по шею, лицо постепенно запекло солнцем до камня. Брошен посреди вечности колокольцевых овец. Наблюдает тени на поле, что́ они могут явить, бо иногда тени не то, чем кажутся, они принимают очертанья того, что скитается незримо, темная материя этого мира, которая живет незаметно и лепит твое грядущее, а иногда тени эти равны тому, что есть, тени облаков, тени древесных ветвей, тени кого-то, кто идет по тропе, – это Мэри Уоррен, новенькая. Пухлая Мэри Уоррен, кажется, никакого лиха сроду не видавшая, под срезанными волосами широкоплечая. Черное платье растянуто и с трудом ее вмещает. Эк тело ее идет рябью от всякого в ней беспокойства. Грейс спешно лижет палец, чтоб притушить трубку.

Запыхавшаяся Мэри Уоррен говорит, мне прошлой ночью приснилась ворона с двумя черными клювами. Вот это поле было, рядом с камнем, где ты сидишь. Я пришла у тебя спросить, Мэри Иезекииль, видала ль ты такое? Может, видала?

На поросячьем личике Мэри Уоррен она вылавливает ложь. В выражении этого лица нечто горестное и страдальческое.

Мэри Уоррен говорит, это, стало быть, знамение. Как считаешь, что оно значит? Считаешь, значит, грядет война?

Голос у нее утишается, она поглядывает через плечо туда, где располагается община, скрытая за деревьями.

Мэри Уоррен говорит, Мэри Треллик на прошлой неделе сказала Отцу, что видела, как со стены в доме упала картина, как раз когда она на нее смотрела. Но я там была, а такого не было. Отец сказал, это значит, грядет смерть. Как считаешь, он знал, что она говорила неправду?

С недавнего времени Отец сделался одержим разговорами о знамениях, заставляет их рассказывать, что́ они видели. Грейс все больше ненавидит приглушенные голоса после вечерней молитвы, которые излагают подобные враки. Знаки природы, возвещающие конец времен. Птица, дерзко клюющая у окна. Собака, воющая в пустом поле. Зеленое пламя огня. Отец привязал Мэри Уоррен к дереву на два сырых дня, чтоб она лучше видела, потому что ты, Мэри Уоррен, слепа к знакам, а если не выучишься видеть, быть может, встретишься с лукавым лично, когда явится он искушать тебя, просить тебя оставить нашу общину.

Вместо этого она, стало быть, видит знаменья во сне.

Грейс соскальзывает с камня, и они идут ладонь в ладони обратно к общине, руки раскачиваются ленивым маятником в раскрытом времени неба.

Мэри Уоррен говорит, надеюсь, сегодня ночью меня, а не Мэри Ишал позовут соединять во браке душу с Богом.

Вдруг выпускает она руку Мэри Уоррен и уходит от нее. Смотрит на плющ-сплетник на стене вдоль проулка, как льнет он к ней, словно хочет прислушаться к ее мыслям об Отце и его вечно следящих глазах, а те еще и глаза голода. Таинство, отчего не исповедует он ее, ведь прошел едва ль не целый год. Это оттого, что ты не разговариваешь, думает она, потому что, если заговоришь, тебе придется врать, а он знает, какие враки сокрыты на сердце твоем.

Она дерет кожу холодной водой, пока не притупляются знаки боли. Отец сказал, мыться надо теперь дважды в день. Никак не изготовиться ко встрече с Богом, если тело осквернено, облеплено дрянью, Бог отворотит от тебя нос. Тело до́лжно держать незапятнанным, без запаха, кожу гладкой, выскребать грязь из-под ногтей, грязь вымывать между пальцев на ногах, щели межножные держать обводненными, потому что лучше при встрече с Богом быть чистою, нежели оказаться грешною женщиной, кто моет стопы Божии своими слезами.

Она стоит, волосы распущены и отмыты до скрипа. Движенье у ней за спиной, и она не повернется, чтобы не встречаться взглядом с Мэри Коллан, та до сих пор отвергает ее за длинные волосы, провожать ее будет презирающим взглядом, Мэри Коллан, недавно разжиревшая, на прошлой неделе до крови обрезавшая волосы новенькой Мэри Банни. Но оказывается, это Мэри Уоррен тянет ее за локоть и стоит, как всегда, косолапая и растерянная. Говорит, скорей, священник идет по дороге.

Она оборачивается и видит Роберта Бойса, он, как козел, на крыше чистит водостоки, а тут вдруг совсем замирает при виде священника, горбится вниз по лестнице. Женщины сбиваются в стайку и квохчут, но Грейс дерзко проходит мимо них к дому и встает во дворе, наблюдает за темной фигурой священника, лицо у него все равно что вертел, кипит гневом на ходу, словно шагает навстречу смертоубийственному ветру, шагает через двор, не глядя на Грейс, а затем сразу в дом, не утруждаясь и постучать. Она завязывает волосы и видит, как заходит в дом Мэри Ишал.

Она знает, что священник явился вновь, чтоб отчитать Бойсов. Знает, что священник слыхал, как на прошлой неделе в Горте Отец говорил о каком-то священнике, съевшем ребенка. Дважды теперь уж видела она, как вот этот священник приходит к ним в дом, слушала через окно и воображала себе человека, темневшего в глубине комнаты, как собирает он их всех своим гневом, зубы его блестящие, когда он кричит, ты вот дом свой и поле и доброе имя уступаешь тому, кто не более чем шарлатан и грешник, клеветник, великая ложь из уст его, есть лишь одна истинная церковь. Ты здесь не построишь ни селенья нового, ни церкви, ни школы, ни дома общинного, пока я добро не дам.

Она смотрит, как священник уходит прочь по дороге, плеща одеждами, словно некая черная птица. Наблюдает, как Роберт Бойс горбится вон из дома, с лицом молитвенным, как ни в чем не бывало. Энн Бойс движется по двору задом, рассыпая курам зерно, женщина, живущая в тени мужчины, вперяется взглядом в некое великое одиночество мысли. Слышала шепот Грейс, что двое ее мальчишек уплыли в Америку, дочь заболела и вскоре померла, задумывается, не тот ли это священник дочь ту причащал. А вот и Отец выходит из тьмы позади ее глаз, идет к Роберту Бойсу, берет его под локоть, она слышит его мысли еще до того, как они возникнут из уст его, о церквях и о том, как падут они скоро, о сатанистах в Шанаглише неподалеку, откуда священник прогнал первую общину. Как священники со всеми их деньгами – цена греха, и не более того.

Призрачный свет мерцающей свечки вырисовывает их лица во тьме. Как преклоняют они колена и жмурятся, словно просто закрыть глаза недостаточно, думает она, необходимо жмуриться до боли, что выжимает червя наружу. Руки их вскинуты храмово к небесам, пока великая печь пощелкивает напоминанием об адском жаре. Она открывает один глаз и подглядывает, как Мэри Уоррен трет колено, а затем взгляды их встречаются и делятся друг с другом одной и той же мыслью, Мэри Уоррен показывает на то место, где должна быть Мэри Коллан, но ее там нет.

Она думает, три дня прошло, как Мэри Коллан ушла из деревянных хижин, и с тех пор не видать ее было совсем. На каждом языке оно, где она есть и что там делает. Грейс слыхала, говорили, что Мэри Коллан выполняет для Отца задание. Что исполняет епитимью за все тайные ужины, какие съела. Хотя зайцегубая Мэри Треллик говорит, будто видела, как Мэри Коллан смотрит из верхнего окна усадебного дома. Мэри Коллан, без сомненья, в той же комнате, где ты впервые проснулась, наедает жир. Горе тому, кому мыть той женщине лицо, если тебе велят.

Лучшие дни начинаются с уязвленного неба, думает она. Тучи, впитавшие всю Его кровь. Она клянет тяжкую арку водонапорной колонки, пока не становятся два ведра зрячими очами воды. В ушах у нее крики из сна, и она знает, что́ думают о ней мертвые, те мертвые, кого днем не призовешь, это сердце исполнено греха, нельзя ж ожидать, будто впустишь зверя в жизнь свою и не станешь зверем сама. Она поднимает ведра и несет их через двор, вдоль щипцовой стены дома. Община внизу на покатом поле в этом раннем свете, кажется, хранит при себе тьму и безмолвие, словно исходит из нее угроза. Вскоре зажжется свеча в окне, и женщины встанут умываться. Ведра шепчут беспечным плеском, и странно это, думает она, спозаранку и до молитвы слышать на дворе лошадей, а затем высматривает узнаваемый очерк Роберт-Бойсова конюха Хенри Блага, тот идет к коляске, запряженной двойкой. Эк свет всегда странно падает на Хенри Блага, словно позволяет ему что-то сокровенное, Хенри Благ забирается на козлы, хохлится, ждет, словно в грезе своей шлет на войну расписную колесницу.

Ни звука от ведер, когда она ставит их, прижимается к стене. Тянется взглядом за угол. Кровь в небе стекает в воду, и тени оживают в движенье, устремляясь прочь из дома, и в тенях тех она узнает Мэри Ишал и Мэри Коллан, а очерк рядом с ними – Отец. Они останавливаются возле коляски, и Мэри Коллан прижимает руки к животу, и вот теперь-то вдруг ты понимаешь то, чему положено быть сокрытым, и как эта коляска теперь унесет Мэри Коллан вдаль по дороге в иную жизнь. Мэри Коллан собирается было взойти на коляску, но Мэри Ишал резко дергает ее на себя и бьет по щеке, говорит, не поперед Отца, рот у Мэри Коллан распахивается и закрывается, пока не возникает всхлип, единственное сказанное слово, странный животный звук, взывающий к рассвету, и Отец шикает на нее, помогает ей влезть в коляску, Мэри Ишал смотрит на них, скрестив руки, Хенри Благ заносит хлыст и цокает лошадям. Лицо Мэри Коллан облекается горем.

Три дня дождя с дрожких небес, и ныне рыночная площадь в Горте безлюдна. Коляски и экипажи, словно собаки, тихи и слушают. На прошлой неделе насчитала она двадцать семь горожан, а нынче всего шестеро, число несчастливое, не считая детей, нужен еще один человек. Она думает, кто хочет выстаивать на улице в такую погоду, кроме обычных полуодетых и замарашек. Жалеет молодую женщину с детьми, словно бы облаченную в грязь. Большинство не слушает, а пожирает глазами хлеб в корзинах, какой будет выдан после Отцовой проповеди. Увечный мальчик втащил себя на мешок и сидит у ног Отца, смотрит, как Отец распахивает и складывает руки, рассказывая, словно придает гибкости некоему малопонятному знанию, мальчик кивает, а Отец влагает язык в каждое слово, чтобы все они преобразились во что-то сияющее и ужасное. Никогда не слышала она, чтоб Отец говорил столь одухотворенно. С недавних пор, думает она, он сам не свой, надламывается посреди молитвы, обрывает проповеди, и ни слова о Мэри Коллан. И кто это сделал с нею, Грейс невдомек, в усадьбе много разных мужчин, да и не важно это: грех навлекла на себя сама Мэри Коллан. Нынче Отец стоит открытый улице, позволяет серпу ветра изгибать вокруг него дождь.

Наблюдает за приближением человека, которому предстоит стать счастливым седьмым, видит, что одет он чересчур хорошо. Видит в походке его беду. Солнце на шелковом шейном платке и ярких манжетах, когда складывает он руки и клонит голову, чтоб послушать. Эк он улыбается, когда Отец кричит, дьявол въезжает в город на быке! Она пытается предупредить Отца взглядом, но Отец громокипит насчет фермеров Ирландии, как сами они ополчились против вас, как они утаивали зерно для перекупщиков, как забирали у вас скотину под ложную оплату…

Он переводит дух, и тут незнакомец ловит миг. Чепуха, говорит он.

Отец делает вид, будто не слышит, но все головы повертываются посмотреть на этого малого. Лицо его невозмутимо, рот открывается вновь и произносит то же слово, чепуха, словно вдвигает его Отцу в рот, где оно цепляется ему за язык. Возникает громадная тишь. Странный котоподобный звук исторгается у Мэри Ишал из горла. Грейс слыхала, что священники грозят прихожанам и выгоняют их, разные слова выкрикиваются, пиетисты и тому подобное. Но до сих пор никто еще Отцу вот так не перечил.

Она смотрит, как жжет Отец глазами этого человека, словно одним лишь взглядом можно пожелать человеку погибели. Затем вроде как обращает все это в смех, говорит, что тут у нас, как не сам наездник на том быке? Не говорил ли я, что лукавый прибыл в город?

Мужчина отвечает, я не лукавый, я врач, Джон Аллендер, и меня здесь хорошо знают. Таких, как я, всего один, но позволю себе предположить, что такие, как вы, есть в каждом городе, привязываете свою пеньковую бороду к лику Христову, вещаете лживыми устами о чудесах и всяком подобном.

Кто-то прыскает, и ей кажется, что это, возможно, увечный мальчик, и она б сволокла его за бестолковые ноги да руки б ему изувечила насовсем. А затем она видит, что лицо его страдальческое, наставлено на Отца, а тот вскидывает палец и указывает на человека по имени Джон Аллендер.

Отец говорит, теперь мы знаем, с кем имеем дело. Посланник лукавого стоит здесь среди нас, дерзкий в своей лживой славе. Не уступайте то, что свято, этому псу. Этот наездник на быке, кому дело есть лишь до лжи своего ремесла, священники, что лгут симонии ради и пекутся лишь о богатых своих хозяевах, лавочники, ворующие из ваших карманов, торговцы в сговоре с перекупщиками, чтоб задирать цены и держать вас в живой смерти, чиновники с их кивками да подмигиванием, кто допускает все это…

Он вдруг бросается к Грейс, вытаскивает ее за запястье перед толпой. Позвольте спросить, знаете ли вы хоть одного священника, кто поднимал бы из мертвых? Девушка эта восстала из могилы. Бог явил волю свою и рек, что даст знак слова Своего, что ниспошлет чудо. Мы нашли ее в могиле под Килкорканом, и могильщики тому свидетели. Узрите, говорю вам. Вот лик чуда. Живой пример благодати Божией.

Человек по имени доктор Джон Аллендер говорит, кто сказал, что она была мертва?

Мэри Ишал принимается кричать на него. Я скажу, что она была мертва, я это видела. Мы все это видели. Это правда Божия. Кто вы такой, чтоб сомневаться?

Человек по имени доктор Джон Аллендер говорит, хоть кто-то подтверждал ее смерть? Много есть горячечных, кто с виду похож на мертвого. Подносили ли зеркало к губам ее?

Вид на Отцовом лице способен обратить живого во прах. Он повертывается и вперяется в Грейс, словно волею своей приказывая ей говорить правду этой благой вести, но как заговорить, если слова нейдут, думает она, да и в любом разе, что тут скажешь, если ничегошеньки не помнишь, и, может, не была ты мертва, может, спала ты, кто я такая, чтоб говорить, да и как сказать мне это? Быть может, этот доктор Джон Аллендер вообще-то и прав.

Вот тут-то Отец проталкивается сквозь толпу и подходит к старому измученному мулу. Возносит кулак и дважды тяжко лупит животному по голове, и мул испускает звук древнего ветра, падает на колено перед Отцом, словно в покаянии. Эк Отец оборачивается, озаренный яростью, принимается орать на толпу, каждый из вас здесь мул, вы принимаете удары, один за другим, стоите, глазами хлопая, глядя на собственное растление. Пусть Бог поразит каждого из вас. Рука его в крови, и Мэри Уоррен целует ее, и остается лишь звук ветра, что точит себя о всякий камень в городе, окна уже потемнели, а дождь вносит запах отчаяния и запах корзинного хлеба в каждый нос и рот.

Сон приходит половодьем с высокой горы Божией, уносит ее рекою крови, кровь быстро добирается от стоп до пояса и все подымается, сжимает грудь, превращается в красный рот, что тянется к шее и дальше, и несет ее вниз, пока не впивает она кровавую воду, всплывает вздохнуть, но вновь погружается, говорит себе, это утопление, – плывут в воде дохлые крысы и неведомые звери, и зверей таких она сроду не видывала, чернотелые с глянцевитыми зевами, и она смутно видит из-под воды чью-то руку, рука хватает ее за ногу, рука тянет ее вниз, в кровь, и она видит лицо, это лицо Колли, теперь он похож на Барта, и она видит других беспомощных, несомых водою, безмолвных, и тут обнаруживает, что лежит на камнях, залитых кровью, и пытается проснуться, видит человека, именуемого доктором Джоном Аллендером, тот качает головой, она видит, что человек этот старик Чарли, и он пытается говорить, и она знает, что́ он хочет сказать, что отвезет ее на веслах обратно через речное устье, но сперва тебе надо вернуться…

Она проснулась. Комната заливает черноту свою ей в глаза. Она слышит тихое шмыганье носом, то Мэри Уоррен плачет на своем тюфяке. Грейс лежит неподвижно и пытается услышать сон, думает, может, она кричала во сне. Вкус кровавой воды все еще грезит сам себя у нее во рту. Она думает, сны, они ненастоящие, но то, что ей снилось, было до того настоящим, что она чувствует себя мокрой с головы до пят, пытается сесть и вот тут-то осознаёт это, влагу у себя между ног. Трогает и потрясена пониманием: это возвращение ее крови, ее женского проклятия, не может вспомнить, сколько этого не было, целый долгий год, не меньше.

Она уставилась в зажмуренные глаза свои и понимает, что ищет тишины. Не всего этого, что вылепливается словами, верою и гневом, но чего-то глубже, несказанного, простой истины, какую безмолвие постигает и что произнесено быть не может. Мысли ее проникают в молельную комнату Бойсов. Она слышала, как произносят ее имя. Думает, не открывай глаз, не открывай… открывает глаза и видит Мэри Ишал, та вперяется в нее хмуро, все остальные взгляды тоже устремлены к ней, кроме Мэри Уоррен, высматривающей, что там чешется у нее на колене. Глаза Отца словно груз.

Его взгляд говорит, отчего же не отвечаешь ты мне, Мэри Иезекииль, ты уснула?

Ее глаза говорят, я пыталась слушать.

Он возносит руку, словно забирая у нее что-то, дар души ее, дар ее немых уст, эта рука с костяшками, что мнут пару бусин на четках.

Вслух он говорит, покажи, чтобы все стали свидетелями.

Она не понимает, о чем он, предполагает, что ее подловили, и он хочет ее трубку и табак. Ну и дура же ты, думает она, трубку не в кармане прятать надо было. Ищет взглядом того, кто ее выдал, глазеет на металлическую ванну, висящую на комоде, вот бы свалилась она с грохотом и скрыла позор ее, в комнате сегодня полно других, чужих в добротной одежде, пришедших, чтобы позволили им к ней прикоснуться, мужчина и женщина с мягкими руками, не видавшими работы, и с деньгами для общины, которые Отец вложит в руку Роберту Бойсу.

Отец говорит, дай мне это, этот знак твоей крови.

Она чувствует все больше растерянности, чувствует малость комнаты этой и все эти взгляды на себе. Шепот Мэри Ишал – плевок. Дай ему тряпку.

Она пытается отвернуться спиною к комнате, но как тут отвернешься, если окружена глазами, тянется за тряпицей, влажной промеж ног, и протягивает ему, надеясь помереть, исчезнуть в белизну. Отец держит окровавленный клок у всех на виду, того и гляди упадет капля крови. Он говорит, вчера лукавый обрел плоть, пришел развенчать наше чудо как тень и обман. Он распространяет страх и сомненье. Но сегодня мы получили ответ, живую кровь Христову, ибо кровь Христова вновь течет в этой женщине, чья кровь замерла в могиле ее. Христос дал кровь свою тебе, дабы вновь стала ты женщиной, дабы могла ты вновь быть нечистой, дабы могла смыть скверну.

Ныне разговор о соседнем селенье, где родился ягненок о двух головах. Или так говорят. Мэри Рэчел и Мэри Чайлд перешептываются о знаменьях, как заговорщицы. Ей это кажется суеверием, чем-то таким, что она, кажется, слыхивала еще в Блэкмаунтин. На прошлой неделе судачили о том, что в соседнем Грейндже кого-то ударило молнией. Шаровая молния в поле преследовала того человека, пока тот от нее убегал, сказала Мэри Ишал. Бог убил его на его же поле, возмездие Божие великому грешнику.

Она идет к общине, чьи-то стопы сминают траву позади нее. Она оборачивается, потому что знает: это Хенри Благ, идет, чтоб тайком выдать ей малость табаку да выпросить поцелуй, но не здесь, где все увидят. Уже дважды она ему дозволила, хотя рот у него слишком слюнявый. Оборачивается и вместо Хенри Блага обнаруживает, что пред ней предстал Отец. Руки у нее сложены на груди, словно чтоб спрятать грешную мысль. Миг Отец молчит, а затем произносит, мир тебе, пройдись со мной немного.

Теперь она знает, что он знает ее мысли, каждая мысль грех. Хочет сказать, дай выложу тебе вину свою, тяжесть греха моего, желает молить о каре, как новенькая Мэри Рэчел, которой руки привязали к лодыжкам, чтобы не могла встать она с колен всю ночь под хлещущим ливнем.

Его глаза ей улыбаются. Он берет ее за локоть и говорит вслух, приходи ко мне сегодня ночью, и причастишься духа.

Она идет, охваченная восторгом, свет Божий в каждой мысли и каждом шаге. Состоится исповедь, а за нею истинная благодать. Она думает о скорби своей, обо всех грехах жизни и как они взаимосвязаны, один грех с другим, пока тяжесть их цепи не утащит тебя к карам адским. Сегодня сон не придет, зато завтра будет покой. Она отправляется к своему камню и сидит на нем, прижав колени к груди, украдкой пуская трубочный дым, наблюдает, как вечер клонится книзу, собирая последний свет. Ей вдруг неймется. Она видит фигуру Мэри Ишал, она идет с Отцом. Заботливая Мэри Ишал с фонарем сопровождает Отца, и о чем это они там шепчутся? Несомненно, Мэри Ишал просит Отца исповедовать ее. Эк оно выходит, что эта женщина привносит отравленную мысль во всякий миг блага.

Другие не ходят к нему раньше полуночи. Из церкви в отдалении она слышит, как часы бьют семь. Подожди, дочерь. Комната – недреманное безмолвие, всякое ухо настроено на ее шаги, когда встает она и идет к хижине Отца. Рука ее ночной орхидеей на щеколде его двери. Внутри же выжидательный свечной свет, однако видит она тень Отцову, прямую в кресле, озаренную ночной синью окна.

Он говорит, подожди еще, дочерь, затем приходи.

Она возвращается к себе и слышит в безмолвии осужденье. Они подумают, что он отказался тебя исповедовать. Наблюдает этот долгий час ночи. Наблюдает черноту комнаты и что́ залегает под нею, вечно одна и та же тьма, думает она. Если чернота грех, а свет благословение, значит свету и тьме никогда нельзя смешиваться, а все ж смешиваются они, рассвет и закат не отдельны, но в равной мере принимают в себя свет и тьму. Ей слышно жужжанье слов Мэри Уоррен, которые обращает она во сне к небесам, как грезит о всякой чепухе, какую обсуждать завтра, о свинье с волчьей головой или о летучей мыши, порхающей без крыльев. Милая Мэри Уоррен, глупая и лживая.

Мэри Ишал подбирается к его комнате… это лишь мысль, но лишние полчаса не жди, думает она. Руки на ощупь прокладывают ей путь в грешной тьме, пока не отыскивает она его дверь и не открывает ее. Комната проста в ночном багрянце, что озаряет комнату из махонького окна и окутывает его сидящую фигуру. Она томится по глазам его, чтоб освободили они ее от этих грез, какие воют в ночи. Освободили речь ее, бо хочет она теперь говорить, не о том, что было или что видала она, а о всяком простом, об этом мире, каков он есть.

Голос его добирается к ней шепотом.

Склони колени, дочерь.

Затем говорит, мы так долго этого ждали.

Затем говорит, сними одежду с себя, дочерь.

Его слова поражают ее, словно вопрос, на какой нет ответа. Она следит теперь за тем, что пробуждается в его молчании, в его очерке, он встает и движется к ней, черная его фигура не свет Божий вовсе, а непроизносимая тьма, и она не в силах дышать, не в силах двигаться, рука, что тянется коснуться ее плеча, – рука старика, змеиное касанье или клеймо огня, рука его мягка на плече ее, однако же отшатывается она, словно ее ударили.

Он отступает, шепчет, успокойся, дочерь.

Все время прошедшее и последующее замирает в этой комнате, брешь между ними – неведомая пустота, в коей ничто не проявлено и все проявляется, и это голос Божий, ревущий лев, и великое безмолвие природы, брешь между небесами и землею. Долгий миг, и ей кажется, что он промеряет каждую ее мысль.

Говорит вновь, сними одежду с себя, дочерь.

Она чует его достигающее дыханье, он опять приближается к ней, хлеб, молоко и какой-то кислый запах. Чувствует его взгляд без всякой нужды видеть его, а затем он останавливается и отходит к окну. Тянется к лампе и зажигает ее, повертывается и мечет в нее взгляд. Долго смотрят они друг на друга. Она хочет встать с колен, но не может, всматривается в линии, паутиной исчерчивающие его глаза, и задумывается, не настигла ли его вдруг старость, волосы и борода седее обыкновенного, спина самую малость согбенна.

Он говорит, отчего не делаешь, как тебе велено?

Глаза ее отвечают, какое отношение тело мое имеет к моей исповеди? Никогда о таком не слыхала.

Он говорит, ты невежественное дитя, жалкая тварь, червь, отребье, извлеченное из канавы, безбожница и грешница – скажи мне, что знаешь ты о воле Божией?

Ее глаза отвечают, я знаю, что вновь жива, но с волей Божией это может ничего общего и не иметь.

Он говорит, ты жива благодаря мне, я дал тебе эту силу – если б не пришел я за тобой, ты б сейчас была в аду, погибала б ежедневной погибелью. Если б не я, ты б лежала в могиле, те копатели закидали б тебя землей, в рот тебе, в глаза, под груз земли б заточили тебя с грехом твоим вместе…

Он умолкает.

Ее глаза отвечают, так чего Бог хочет от моего тела, коли уже им владеет?

Он говорит, ты ведешь себя так, будто знаешь волю Божию, но воля Его тебе неведома, Бога ты можешь познать лишь через тех, кто вещает от Его имени.

Ее глаза отвечают, я знаю: то, чего хочет Бог, и то, чего хочет человек, не одно и то же. С чего Богу хотеть того же, чего хочет человек? С чего Богу вести себя как человеку со всеми разнообразными скорбями его?

Миг он безмолвствует. Затем говорит, я знаю, нечистый навещает тебя, когда ты спишь, вот почему просыпаешься ты, что ни ночь, от собственного крика.

Ее глаза отвечают, то, чего хочешь ты от меня, грех.

Наконец он отводит от нее взгляд. Говорит, ты пришла сюда за исповедью, но не предлагаешь ее. Принимается медленно опускаться на свой тюфяк, машет рукой, чтоб уходила. Слышит она лишь вздохи старика. Видит себя на коленях, раздумывает, согрешала ли она, раздумывает, почему чувствует в себе столько стыда, дальше ли она теперь от благодати или нет. Вдруг он садится и вперяется в нее, тянется к лампе и ее задувает. Голос его громок во тьме.

Пошла вон.

Звук сильного дождя сквозь тьму – холодная рука, стискивающая ее. И ныне, и присно, и во веки веков[64]. Мысль выпадает из молитвы, пока не остается слышен ей лишь дождь. Она опускает лоб на ладони. Теперь дождь несет в себе звук вечности, несет звук и очертанья других мест, гор и холмов и болот, откуда родом ты, звуки других голосов, взгляды, которые другие люди устремляют на дождь в других местах, и как дождь несет на себе их взгляды, роняет их здесь. Она открывает глаза и вперяется в черное окно, в скрытый дождь, думает она, жизни наши скрыты, и все падает.

Вот когда видит она его. Призрак Барта в дожде.

Наблюдает она, как влечется через двор, едва волоча ноги, Мэри Уоррен, как двигается она сквозь мир, не замечая взглядов, что хлещут ее. Вот Мэри Уоррен подходит к ней, нянча сиротку-ягненка, словно это дитя, поит его из бутылочки, громадные руки ее умело нежны. Она слыхала, как Мэри Уоррен рыдала всю ночь, когда издохла мать ягненка. Мэри Уоррен тихонечко тянет ягненка за розово-белые ушки, и ягнячьи черные глазки-пуговки закрываются от восторга. Она стоит и смотрит на Мэри Уоррен, и внезапное знание осеняет ее. У Мэри Уоррен когда-то было дитя.

Мэри Уоррен говорит, Энн Бойс говорит, люди в Нокшейне продавали нарубленные гробы на дрова. Ходили по дворам, выспрашивали. Энн Бойс говорит, приходили и сюда, и она видала могильщика, который говорит, что они повсюду костей наоставляли, все равно что собака. Кто-то оставил выкопанный череп посреди поля. Чья-то голова – вообрази.

Грейс перестает слушать, бо лик Отцов занимает все ее мысли. Как бросил он взгляд на нее при первой молитве, взгляд обвиняющий, враждебный. То же будет на вечерней молитве и за ужином. Эк человек способен смотреть на тебя при всех двояко. Эк заставляет ее осознавать все ее движенья, как ходит она, как сидит, как произносится каждая мысль у ней в голове. Она глядит на поле и видит Отцову голову, отрубленную на тарелке, и серую ворону, что выклевывает ему глаза.

Серая ворона говорит, враки, враки.

Вдруг Мэри Уоррен прекращает лопотать и тянет к Грейс руку. Рот у нее вычерчивает слово предостереженья, однако не произносит его, глаза ее смотрят, как Отец и Мэри Ишал идут к ним без улыбки, Мэри Ишал – скрестив руки, Мэри Ишал цокает языком, проходя мимо Грейс, словно объявляя, что грехи ее остаются неисповеданными.

Трудно сказать, который час, когда идет она к нему в комнату, его дверь гладко открывается в заключенную внутри тьму, Отцов выжидающий очерк – другой извод тьмы.

Она думает, толку-то в твоем возвращенье, ты же знаешь, что это.

Она думает, все грехи с тобой, как тебе жить без исповеди?

Она склоняет колени пред ним и зажмуривается от уже-тьмы, будто, закрыв глаза, можно зажмурить и слух, бо если сейчас услышишь его, обязана будешь следовать его воле или же выбрать не следовать ей, и тогда окажешься на дороге, крысой в канаве, не лучше, чем прежде.

Он говорит, ты вынудила меня ждать. Затем говорит, сними одежду свою, дочерь. Дыханье его, словно пес, неотступно к ней придвигается, звук его движений следует за песьим дыханьем, и ей кажется, что она чует, как в каждом движенье свернулась расправа, готова стать осязаемой, кулак или пинок в голову. Она напрягается перед ударом и не осмеливается открыть глаз, но то, что происходит, безмолвие, а затем желтизна-мягкость озаряет ей веки, она открывает глаза и видит, что он зажег лампу, распростер глянец света вокруг своего тела, словно последний свет над старыми утомленными холмами.

Долго смотрит он на нее. Говорит, боюсь, ты прошлой ночью привела сюда с собой нечистого. Боюсь, он здесь среди нас, разводит ложь, недоверие, подозрительность. Это нечистый владеет твоим языком. Это нечистый пойдет с тобой, когда я отправлю тебя на дорогу. Подумай об этом. Душа твоя в аду.

Ее глаза говорят, как может так быть, что у мужчины власть над твоей душой, но ты располагаешь собственным телом, женщина должна быть способна молиться Богу день напролет, не будучи Ему женой.

Думает, а если ты поняла все неверно про Бога и про Отца, при всем, что ты натворила, что Отец все-таки свят и святы все люди вокруг него, а проклята будешь ты.

Высматривает в лице у Отца ответ, разглядывает его волосатые уши, лицо его мятое, его глаза, что впивают кожу ее, руки, способные ее избить.

Вот тут-то он и кричит. Пошла вон.

Назавтра день приносит мерзкую полутьму, словно зиму. Она проводит день на камне, у всех на виду. Нет ей дела, кто там застанет ее за куреньем. Сроду не чувствовала она себя так далеко от Бога, так далеко от жизни, какой хочет жить. Разглядывает разломленный небесный свет и видит в дальней дали брешь между землею и небесами. Потягивая трубку, выдыхая голубой дым, что прочерчивает в небе ее угрызенья. Думает, осталась всего щепоть табаку, но Хенри Благ прозванье свое оправдает.

Отец нынче ходит по общине с раздраженьем в крови, эк взгляд его бессонный бродил по ней в то утро. Эк остановил он гул молитвы и вперился в нее. Эк сказал, есть среди нас та, кто отказывается исповедоваться. Как поворотился к ней прежде прочих. Попросишь ты полной исповеди. Это последний раз, когда велю тебе.

Мэри Банни, выветренная до щепки, отказывается есть. Мэри Банни что ни день со своими значеньицами, как сербает она лишь наперсточек супа, ест лишь корку хлеба, словно в прозиманье Божием последних лет не хватило ей страданий, и непременно надо морить себя, потому что кто-то другой не исповедан. Мэри Треллик рассказывает всем, кто готов слушать, о своих виденьях конца, что принесет перекати-огонь.

Она думает, как можешь ты ему отказывать, он столько всего сделал для тебя, для жизни твоей здесь в общине, пища, что дана была тебе, разве женщины здешние не святы во всем, что делают? Чего ж им нетрудно делать то, чего от них требуют? Не ты ли по сию пору осквернена была нечистым?

Хенри Благ находит ее на поле, она жестом просит у него табаку, и он угощает. Говорит, у нас нынче утром опять головой назад роды. Третьего ягненка в этом году теряем, прокляты мы невезеньем.

Об этом она размышляет. Хотела бы знать, что происходит с душой, какой отказано в рожденье, и почему такое случается? Что ж это за Бог, раз вот так передумывает, дает душе врасти в тело, а затем в последний миг пресекает? Бродит ли душа, страдая утратой некой невыразимой части себя, вроде как близнец, утративший брата?

Хенри Благ говорит ей, что у Отца лихо, поскольку деньги, какие, с его слов, должны были появиться, не появляются, что он слыхал, как Роберт Бойс жалуется на это, что есть всякое, за что надо платить, и земля не за так достается, и потому Отец в дурном настроенье.

Камень, поле и небо смыкаются в сумерках, и она глазеет на замерзающие стопы свои, поднимает голову, заслышав крик и шумную перебранку в общине, но не двигается, желает, чтоб стряслось что-то ужасное, а затем быстро забирает свое желанье обратно. Думает, наверное, речь о тебе. Смотрит на деревья и думает о тех, кто говорит, что они способны видеть что-то, но на самом деле нет, и почему такое бывает. Думает о том, как ветер никогда себя не показывает. Эк налетает он на грачевники, словно вор, трещит ими и несет птицам лихо, а те верещат свои угрозы этому нечего-видеть.

Она возвращается в общину до молитвы, набредает в поле на одинокую Мэри Чайлд, лицо у той мокро от слез, кое-кто из остальных женщин сгрудился у их хижины. Мэри Чайлд хватает Грейс за запястье. Говорит, ты пропустила все лихо. Мэри Ишал бушевала по общине весь день, забрала у всех сестер тюфяки да и выбросила. Попыталась забрать у Мэри Уоррен ягненка, сказала ей, что нечего держать в общине питомцев. Но Мэри Уоррен отказалась его отдавать, сделалась лицом багровая, что-то странное на нее нашло. И тогда Мэри Ишал вырвала ягненка у нее из рук, и Мэри Уоррен набросилась на нее с кулаками. Роберт Бойс подбежал и ударил Мэри Уоррен, и теперь она сбежала. Ягненка никто не может найти.

Она думает, все это случается, когда Отец не слышит их исповедей, и не будет слушать их, потому что ты отказала ему в твоей. Ты попросту вроде как все ломаешь, глупая мелкая сучка.

Мэри Ишал приходит к вечерней молитве с ножом в руке, волосы обрезаны, садится, лицо побито, череп в крови, вперяется в Грейс, глаза святы ненавистью, глаза говорят, это ты уничтожаешь Отца.

Отец из своей хижины не выходил, отказывается отвечать на их стук. Говорят, постится. Мэри Ишал ведет молитвы, хотя Грейс на нее не смотрит. Смотрит на сливовые тени, где прежде склоняла колена Мэри Уоррен, думает о кратких их взглядах, размышляет, что с ней теперь станется, с этой женщиной, раз она теперь на дорогах одна, с этой женщиной-недотепой; как голод может вернуться, и что тогда, и то же самое случится с тобой.

После ужина Мэри Ишал принимается лить воду из кувшина, но перестает, плачет в запястье.

Она смотрит, как заволакивают новобрачную луну облака, и говорит себе, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Гуляя, размышляет о том, что, быть может, этот багровеющий полночный цвет самый верный, бо он дает достаточно света, чтоб видеть свои ступни впотьмах, но мало что сверх этого, все остальное сокрыто, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Поднимается и шагает сквозь тьму, наблюдая стопы свои, едва зримые, как мыши, движутся парою к его двери. Она закрывает его дверь, и мыши одна к одной рядом. Она смотрит, как гасит он лампу, теперь его взгляд устремлен к ней, и как говорит он те же слова, и как на сей раз она сбрасывает платье, прикрывает руками груди, вперяется в мышей, носы их показывают друг на дружку. Чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково. Отец вдруг приходит в движенье, и он обнажен, и он облачен во вторую кожу тени, и он перемещается к ней, и глаза ее привыкают к громаде его тела, заполняющей ей поле зрения, и она видит, как глаза его горят, замешенное на пахте дыханье его тянется, словно руки, чтоб взять ее как женщину, и тело принимается желать чего-то другого, это чувство, что говорит нет, не такое, чем бы все ни было, оно вместе с тем и не таково, однако руки ее рекут и отталкивают его прочь. Он фыркает, то ли презренье, то ли гнев, то ли беспомощность, на миг затаивается он, а затем вновь надвигается на нее, медленно, волк Божий неспешно к агнцу, тело его темно-багровое, рот – мешок, чем бы все ни было, но вместе с тем не таково, и руки у ней вновь преобразуются в волю и упираются в его сопротивляющееся тело, чистая воля его тела – греза о ползучем грехе, и она отталкивает, и он вновь отступает. Теперь на коленях он, движется к ней на четвереньках, и она видит, что лицо его и глаза выпрашивают, и тут рот его отворяется, и он говорит вслух, я слышал тебя и чувствовал как никто, чувствовал, как ты за мной наблюдаешь, как проникаешь в меня, прозреваешь мой грех. Другие ничто. Лишь плотью способны мы искупить грехи друг друга. Его тело вновь движется к ней, и она вновь его отталкивает, и смех его внезапен и странен, смех безумца, кажется ей. Он склоняет голову, и, когда говорит, голос его жалок, жалобный голос ребенка. Я тебе сделался отвратителен? Правда ль это? Что чересчур я знаток греха для твоей благодати? Скажи мне, чего хочешь ты, и я сделаю все, что ты велишь. Его тело вновь приближается к ней, и она отвергает его двумя руками, смотрит, как принимается он ползать по комнате, рыча по-собачьи, а затем кричит, да, я грешил, да, я грешник, я грешу, и грешу, и грешу. Почему лишь одна ты, кто прозревает душу мою? Кто мне отказывает? Из какой грезы явилась ты? Ты говоришь с Ним? Вот в чем тут дело. Ты говоришь с Ним, и Он слышит твои слова. Отец склоняет голову к ее стопам и говорит, я омою стопы твои, Матерь, и она постепенно чувствует лизанье его чертополохового языка, отпихивает Отца ногою. Он делается черным очерком, что мечется по всей комнате со свирепым песьим лаем, и она теперь знает, что придут остальные, как остальные опустятся под дверью на колени и станут слушать, как лает он, утратив рассудок, как шипит и плюется. Да, я пес, кричит он. Признаю́ пса. Он приходит ко мне, забирает мой дух, и я принимаю обличье его, алчущее плоти женской. И пес знает, что тот, кто соединяется со блудницею, един с нею телом. И будут два одна плоть[65]. Лай Отца делается громче, и она слышит шум за дверью и рыданья и пытается отыскать свое платье, но не находит, Отец лает теперь достаточно громко, чтоб перебудить всех в усадебном доме, перебудить всех в Горте, и вот тут-то она отыскивает на полу свое платье и исторгает нагое тело свое прочь из комнаты.

Доктор Джон Аллендер впускает ее к себе в кабинет, предлагает кресло у огня, набитое конским волосом. Голос его угрюм и тих, и она показывает на свой рот и качает головой, и пытается сказать глазами, говорить я пока не могу, но вскоре, надеюсь, смогу, я целый день вас искала. Он кивает и просит принести чаю, его через миг доставляет какой-то старик, может отец его, молодой человек стал старым, не прошло и нисколько времени. Она вперяется в золоченую библиотеку доктора в обширном и неумолимом жаре очага, акварели на стенах – некая приглушенная неподвижная Ирландия. Жестом просит она чего-то, на чем писать. Чуть погодя он опирается локтем о каминную полку и читает, что она написала.

Я видела вас Тогда на Улице. Вы, Доктор, показались мне Человеком Правдивым. Я не могла их оставить. Не знала как. Его Слова имели Власть надо мной. Не могла думать своей головой. Боюсь, они могут за мной прийти. Вы поможете?

Когда он заговаривает, она осознаёт, что он умеет смотреть на нее, на нее не глядя. Он говорит, такие вот типы винят Бога в чем угодно. Они Бога винят за погоду, что истребляет эту землю, за дождь и ветер и за дрянь зимнего света, что затемняет страну круглый год. Ибо что есть свет, если не естественный посланник Бога, а значит, в Ирландии Бог отсутствует.

Направлена ли на нее насмешка у него в голосе, она не уверена. Он выходит из комнаты и призывает старика, и она думает, беги прочь. Человек возвращается с темным плащом и парой женских сапожек. Она пытается от них отказаться, но он качает головой и говорит, они старые и неношеные и в них нет нужды. Тут не тропики.

И, лишь оказавшись уже на посветлевшей дороге, она замечает, что доктор положил ей в карман монету.

VIII. Черная гора

Эти одинокие дороги, где движенье пешком происходит под свой собственный счет. Три-четыре-пять-шесть, руки-плечи-ладони-стопы. Зрелище неба ведет ее к северу и час за часом воссоздает день. Она рада плащу. Сейчас в драном небе мир, но то, что собирается против солнца, вскоре развяжет войну дождя.

Столь многих не стало, думает она. Исчезли босяки, кто ордами хаживали по дорогам страны. Безмолвие нарушаемо лишь телегою или экипажем, те распугивают тишину суматохою лошадей. Низинные дороги ведут ее через селенья, где торфяной дым, бывает, дает знак об одном-двух обитателях, затуманенное лицо, замеченное сквозь стекло, или, может, старик выбирается поглядеть, кто она, глаза, говорящие, я слишком стар и не помру и слишком устал и не уйду. Есть и селенья, которые необходимо преодолевать, поспешая, где глинобитные хижины и лачуги сбиваются вместе в непроизнесенном горе. Никакого тут более вавилона болтовни, детей и животных, словно ветер унес их прочь.

Она проходит сквозь каждый город, скрестив руки и с видом занятым, просто на случай, если кто-то решит тебе докучать. Указатели гласят Атенри, Мулоу, Каррик-он-Шеннон. Никакого лиха с ней не случается, кроме, бывает, ребенка-попрошайки, кто тянет ее за рукав, или праздного сидельца, кто тянет одним лишь взглядом. Городок за городком, люди торгуют пахтой и клубнями, корзины их изобилуют зимнею зеленью, дети катают друг дружку в тачках по грязи. Она всматривается в проулки и крыльца и просит не вспоминать о том, что́ там собиралось, как висели на каждом углу эти хрупкие взгляды, что молили тебя о пенни или плошке еды. Теперь в тех пустых местах дует ветер.

Как туго скручены тьмою пружины ночи, думает она. Эта тишь, что молвит непривычное. Но уж во всяком разе, думает она, можно выбрать себе пустой дом. Ей нравится спать в домах поменьше, где до сих пор на петлях есть дверь и ветер не насылает свои зловредные мысли. И все ж, ох уж эти сны. Однажды ночью ей грезится тошнотворный запах, нечто вроде заплесневелой кукурузы, она просыпается, и что-то ей говорит, что это запах могил. Она встает и шагает дорогою дальше, в рассвет, на саваны тьмы, что лежат на полях, глядеть не станет.

То и дело возникают люди, идущие с ней вместе. Молодой человек, за два дня преодолевающий трехдневный путь до Драмшанбо, повидать своего новорожденного сына, у меня час или два будет, говорит он, и мне пора. Старуха, бродящая по дорогам едва ль не год в поисках сына. Они делят с ней еду, картошку с шелковистым маслом, каплю пахты. Говорят обо всяком простом, о боли в пятках или о паре сапог, какие пора подлатать, но о безмолвии ее никто не спрашивает, бо женщина в черном уж точно паломница, а может, скорбит, а кто ж нет в эти дни, думает она, вся страна горюет, и даже вороны, кому с полей достается вдоволь, наверняка помнят свою сгинувшую братию. Эк облекают они собою деревья, словно разгневанные священники, грают на нее, в точности Отец.

Она спит под раскрывшим крыла платаном и просыпается, заслышав, как женщины отбивают белье на берегу озера, чувствует себя среди них словно все еще в общине, уют разговоров, женский уют. Порой видит она пенный рот Отца, что возникает на дороге бессловесно. Погода вскоре повернет на зимний холод, и все-таки есть легкость в каждом шаге к северу. Сгущаются, как и всегда, холмы вдали, укоренные и покойные старики, морщинистые от света. Ноги мои крепки, как кузнечные клещи, думает она. Ступни мои – мулы, что месят глину. Два-три-четыре-пять, как же странно жить опять.

В лесах дальше к северу она встречает ватагу бродячих детей. Одичалые и замурзанные, стоят они в буйных вихрах, но замечает она глаза их, глаза, что устремляются к тебе несчастным взглядом собаки. Ни единого взрослого среди них. Живут по убогим шалашам, собранным из елового горбыля, и она делит с ними свой хлеб и спит с ними ночь, смотрит, как ковыляет один, так и не наученный ходить как следует. Один мальчик все спрашивает ее и спрашивает. Как думаешь, Фин Маккул прячется в горах? Как думаешь, он того и гляди вернется и спасет Ирландию? Она собирается уходить, а любознайка все тянет и тянет ее за руку. Говорит, у меня когда-то был дом, но никто не проснулся от сна.

Великая рука дождя замахивается с востока. Она считает пройденные дни, прикидывает, сколько их еще впереди, пытается видеть каждую бусину, что падает на нее, так, словно можно увидеть столько жизней.

Разгадай загадку, что идет вверх, когда падает дождь?

На дороге подвертывается ей удача, подкова, лежащая в грязи у канавы. Удивительно, что ее никто до сих пор не подобрал. Она склоняется и вдруг всматривается в глубь канавы, словно залег в ней некий ужас, хотя это не более чем призрак мысли, думает она, игра света, хватает подкову и идет дальше. И все же, думает она. На канавы посматривает с подозрением, но то было тогда, а это теперь, мертвые подъяли себя из канав и удалились, уж куда там они удаляются.

Сзади бренчит по дороге коляска, останавливается, чуть опередив. Предложению подбросить она рада. Мужчина, лоб сложен в морщины, табачные зубы и уменье крениться, не падая.

Говорит, не подбросить ли тебя?

Она не отвечает ему на вопросы, и он всматривается в нее, бросая быстрые косые взгляды влево. Говорит, ты, что ль, из молящихся женщин? Читает старое стихотворение на ирландском, а затем говорит, что название у этого стихотворения – самое его любимое, по-английски оно означает остров из стекла. Затем он сообщает ей о трех своих самых любимых на свете местах: некий мост в округе Рат, где он вырос и где тайком удил форель, морской пейзаж, какой видал он раз на берегу в Слайго, особый тогдашний свет, словно своею рукой написал его, и лицо жены, два года как усопшей, и до чего рад я снам, потому что лишь там удается мне ее отыскивать.

Человек сворачивает на другую дорогу, а она все еще слышит голос его. Эк звенит он надеждой на грядущие дни. А затем вот это чувство, что она не вспомнит, каким он был, развеселый голос его, что дорога, какую выбрал он далее, станет у нее в уме не более чем дымкой. Она притрагивается к подкове и повторяет имена своих братьев, как молитву. Закрывает глаза и направляет мысль в полет. Чтоб неслась в небе скворцом, что возвращается.

Она вперяется в сумерки с их плутовством и знает, что ей надо поспать. Дорога подается вниз к балли из пяти-шести каменных хижин. Внезапное скрюченное чувство: она видит ольхи с ободранной корой. Бездымное небо.

Она идет между хижинами, маячат вечерние тени. Хотелось бы ей позвать в голос, бо поди знай, кто может найтись, разве ж не славно повстречать чужака, поселенца или даже воришку или пьянчугу, чем быть одной в таком вот пустом балли. Она видит, что в некоторые дома ветер натащил сырости. Странный вид кормовой свеклы, брошенной расти в мертвом огороде.

Иди дальше, думает она, прочь из этого селенья, найдется место поспать в нескольких милях отсюда. Но тьма набежала так быстро, да и ноги у нее жалуются, и ей бы хотелось присесть. И ты глянь, в последнем домике все еще навешена дверь.

На всякий случай стучит, а затем входит в дом, ложится на пустой пол у стены и укрывается плащом.

Утро смоет тьму.

Это просто он и есть, пустой дом.

Это просто сон, и вдруг нет. Кто здесь? думает она. Услышала голоса. Выкрикнул что-то мужчина – шаги у двери, может, ветер или зверь или же что похуже. Кто-то пробует попасть внутрь. Она пытается пробудиться, сесть на свой страх, как можно сесть себе на руки. Ей неведомо, надо ли ей проснуться или она уже бодрствует. Язык у ней – пьяница, не способный проверить безмолвие на прочность. Она думает, да чтоб тебя, проснись! И вот просыпается, а может, уже бодрствует, бо так темно, что и не отличить это пространство от сна, лежит, ждет, чтоб явили себя, это чувство, что в стенах прячутся люди, ухо ее слушатель неохотный, и тут она видит их, тени, обретающие очертанья в рваном кругу у огня, все спиной к ней, видит очерк женщины, втирающей глину себе в волосы и в волосы детям своим, втирает глину им в лица, еще двое мужчин натирают головы глиной, а затем один подается вперед и сует голову в огонь – пустая тьма комнаты, и вот она просыпается, комната, освеженная ледяным воздухом, что проникает в отпертую дверь, ветер, вносящий внутрь запах глины и мороси.

Быстрей на дорогу, желая солнца. Незримые воробьи чирикают мир к пробужденью, а затем яркость притрагивается и к телу ее. Аж до Беллика ее подвозит некий разъезжий умелец, способный смотреть на нее, на нее не глядя. Насвистывает своим мыслям и втихаря пододвигается на козлах, пока не соприкасается с ней. Она просит ссадить ее на краю городка. Он говорит, я этой дорогой поеду обратно дня через три-четыре, если окажешься на дороге. Дальше ее подвозят до самого Баллибофи, старый возница в телеге, бурчит всяким несусветным на своего мула. Никак не перестать ей глазеть, как вены у него точно черные пауки. Остановка у колодца напоить мула, а рядом посреди поля семь грубых крестов. Человек смотрит, как она моет волосы, как моет стопы, взгляд его возлагает на нее вопросы, каким не может она дать ответ. Хотела б сказать, я возвращаюсь домой. Я из Блэкмаунтин. Это далеко-далеко на севере, на самой верхушке Донегола. Хотела б сказать, думаешь, сам выбираешь в жизни, но мы не более чем слепые скитальцы, бредем из мига в миг, слепота наша вечно в новинку нам. И чтоб целиком это понять, необходимо принять такое, что для большинства оскорбленье. Есть лишь данность того, где ты теперь, а когда пробуешь глянуть назад, данность становится грезой. Остальное лишь болтовня с лошадьми.

Она идет, пока линия неба не превращается в лох, и она узнаёт Суилли. Встречает отзвук самой себя поюнее, здесь проходившей. Море поодаль открывает двери. В сумерках проявляются знакомые лица, и звуки речи, и то, как всякое тело движется в памяти неповторимо, каждое воспоминанье восстает в собственном изломанном свете, какой видишь коротко, но не удержать его, всякое воспоминанье крошится, словно набег одной волны на другую, оставляя прибой пустоты.

Достигнутое небо лежит за Бункраной. И как вздымаются они, круглоплечие, встречая ее, словно старые братья, ждущие один позади другого, эти холмы, что зовутся домом. Она видит, как сидят они под небом, что вечно-есть, словно стражи времени, в котором три сотни лет может пройти за миг. Она думает, вот как долго ты шла. Древняя женщина, собравшая прах себе на ноги, и если б тут кто-то к тебе сейчас прикоснулся, ты б рассыпалась, словно пепельный уголь, что сохраняет себя. Она отправляет ум в полет по-над холмами и болотами, смотрит, как тот опускается на горный путь. Мысль пресечена господином, он верхом на коне таком черном, что тот глянцевит серебристым отливом. Господин притрагивается к шапке и желает ей доброго утра. Улыбка его ей удивительна. Этот человек уж точно из знати, думает она.

Эк вьется дорога промеж болот, ей вечно знакомых. Валун озера и одинокое дерево. Это место неизменно и старо, как и всегда, почти безлесно, и лишь облака, что влекут свои тени, переменились. Вступает на горную дорогу и идет, пока не достигает перевала, и тут-то видит ее, Блэкмаунтин, далекий очерк двух домов, и ноги ее становятся легки, и дух легок, шагает она вперед. Теперь это чувство: каково оно будет, когда они ее встретят, смотреть, как выходят они из дома, это чувство, что она уж более не та самая, и вместе с тем ты есть ты, бо не быть тебе другой. Другое чувство, что нарастает с каждым шагом, эк пытается заговорить, но она ему не даст, как желает оно закричать, но она затыкает ей рот, бо должна ты, должна ты, должна ты.

Тихий голосок летит ей навстречу и говорит, но где же дым? Где же дверь? Голос этот ее, голос той, кем она когда-то была. Все ближе, и вот уж дальше никак. Она видит, что двери нет, лишь дверной проем из камней, немой в пустом доме. То, что проходит у ней по телу, отбирает дыханье, придает сердцу внезапную тяжесть. Она заходит в дом, видит, как сырость и мох здесь уже обжились, жили тут звери, несколько бродячих овец, несомненно. Смотрит в очаг и видит, что он давно без огня. Стоит неподвижно, словно ожидая ответа или намека на то, что случилось, мама ль в спешке их уводила отсюда, а может, и что похуже, но стены говорят лишь о пустоте, и до чего ж маленьким кажется дом, куда меньшим, чем она его помнит. Думает, ты должна выйти и поискать их могилы. Она обходит дом вновь и вновь, но земле сказать нечего. Склон холма спит под своим бурым плащом. Канава с сочащейся водой поперек него. Звук ветра, зовущего своих детей.

Ей неведомо, сколько она стоит здесь, больная от ветра, пытаясь призвать их голоса. Странная мысль донимает ее. Мертва как раз ты. Это твой дух вернулся через сотни лет, а они дожили до конца своих дней, мама до очень глубокой старости, а пацаны стали мужчинами, нашли жен и родили много детей. Тянет глубоко внутрь холодный вдох и видит призрак матери, та подбирает юбку и пускается вниз с холма. Грейс знает: в этом доме ей спать нельзя. Услышишь всякое.

Она знает, стоя у его двери, что глаза старика не верят тому, что видят. Однако затем руки вскидываются, чтоб взять ее за запястья, и он потрясает ими, как молотками. Она смотрит, как рот его лепит слова, но слов не выходит. Наконец-то, говорит он, я думал, ты на… небесах. Думал, ты…

Ставит еловый стул к очагу и просит ее сесть. Она пытается скрыть знание, что низошло на нее в тот миг, когда она его увидала. Ответ, который выскользнул из его глаз. Она видит, как сошла с Гвоздаря его плотность, как руки его теперь ему велики. Волосы стали металлом. А глаза, что намокли, когда он ее увидел, так и мокнут, бо то глаза человека состарившегося. Взгляд ее перемещается по скромной комнате, и она задумывается, давно ль погас в кузне по соседству огонь, что за день то был. Что он сказал, когда это случилось, сидел ли он, вперившись в свои руки. Он смотрит теперь на нее, словно не знает, о чем ее спросить, этот человек, в прошлом друг ее матери, дальний родич.

Наконец он говорит, ты, значит, побывала в Блэкмаунтин?

Когда не отвечает, он задерживает на ней странный взгляд.

Говорит, куда подевались твои слова.

Она не может ответить.

Он говорит, язык у тебя всегда был подвешен.

Взгляда с нее не сводит, но тут что-то, похожее на страх, чиркает по поверхности в глазах его, и не успевает она это поименовать, он хватает ее с той же старой силою, открывает ей пальцами рот. Отпустив ее, говорит, ты прости меня, но надо было проверить, что язык тебе не отрезали и что не пука ты, за мною пришедшая. Богу известно, я ждал. Слыхал я, есть в Глене женщина, которая тоже слова растеряла. Повидала она изрядно.

В глаза ей смотреть он не может, поскольку глаза ее полны вопросов. Затем встает со стула и трет здоровенные свои руки. Говорит, я не знаю… Я не знаю, что с ними сталось. Кое-где все пошло очень плохо. Очень плохо пошло и здесь, это точно. Хотя по большей части этот дом не затронуло, слава Богу. Что я повидал, не спрашивай. Сказать могу только, что этот дом был пуст, когда все худшее завершилось. То была худшая зима на моей памяти. Никогда сроду не видывал я такого. Несчастья она принесла, как никакая другая. Страсть сколько уехало из этих мест. Ушли по дорогам или же уплыли кораблем, а много кто отбыл на церковный погост, и полно на полях их было. За то время я на холм не подымался ни разу, хотя, может, и должен был, но тут было столько горя, и приходилось печься о том, что имеешь, поскольку глазом моргнуть не успеешь, и нету. Ни разу они сюда не приходили, как на духу говорю. Слава Богу, этого дома не коснулось.

Тряской рукой пробегает по волосам. Плюет в огонь.

Говорит, увидишь, один-другой богатый дом построили тут как ни в чем не бывало. Сколькие-то нажились на этом. Всегда найдутся те, кто переждет, пока все не скатится к худшему, и они тогда накупают всего, что идет по дешевке. Много славной скотины скуплено было хапугами по цене ниже нижнего. Люди распродавали едва ль не за так. Колумбо Маклафлин тот. Не знаю, помнишь ли. Просидел с мошной своей в кулаке, муслил сметливые пальцы. Разжирело хозяйство его будь здоров, ей-ей. А немалая доля домов стоит теперь пустая. Эта кузня дыма не видела два года. Раз язык твой кот уволок, я порасспрашиваю про твоих, но сомневаюсь, что добьюсь чего дельного, поскольку уже о них бы услыхал, теперь-то. И надо было б поспрашивать, мы ж кровные. Она была славной женщиной, матерь твоя. Времена были… времена ужасной неразберихи.

Он повертывается посмотреть на нее, и глаза у него светлеют. Ты очень другая стала с тех пор, как я тебя помню. Бог забрал тебя девчоночкой, а обратно прислал красивою женщиной.

Она просыпается от голоса, это ее же шепот. Встает и видит очерк Гвоздаря, тот дышит морским дыханьем у себя в кресле. Обертывает она себе плечи накидкой, отдвигает засов на двери, видит, как покойно падает свет на внахлест лежащие Гвоздаревы ладони, ноги раскинуты, стопы свернуты внутрь, рот нараспашку, словно изумленный какой-то грезой. Звериный рывок холодного воздуха, и вот она уж оставляет за спиной дорогу, что вьется вверх к Блэкмаунтин, шагает к пепельному морю, что тащит вверх ржавый нож ветра. Внезапная пара следящих за ней красных глаз среди поля, бычьи.

Слишком многие места предъявляют ей воспоминанья. Будто бы, думает она, память таилась не в мыслях, а в глубине осязаемых сочетаний предметов. Как угол дороги вдруг выдает внезапное движенье, пляску духов, каких она пытается обдурить, глазея куда-то прочь. Проходит мимо и своего призрака, идущего рядом с матерью. Некий непамятный разговор и чувство долгого и нескончаемого лета, грядущее – бескрайний простор. И у волнолома она видит некий утраченный день под позабытым солнцем. Закрывает глаза, и вот уж она собственный призрак, ныряет в воду, туда, где звук мира недвижен и есть лишь биение сердца и очерк брата проворен в воде, и, может, сейчас ты сможешь принять то, что есть.

Дорога ведет ее в обход мыса, какой завивает море вокруг многих своих пальцев, море забирает мыс своим дыханьем, нескончаемое сиплое это дыханье, море-ветер, что дует с пролива кто-знает-где, и шепчет он, я был здесь от начала времен и ушепчу эти скалы в пыль. Балли из нескольких домишек, появляются дети и принимаются кричать и идти с нею рядом. В дверях стоит мужчина с двумя ведрами и что-то выкрикивает детворе. Наглая девчонка лет семи, не более, тянет ее за юбку. Ты кто же такая будешь? Что делаешь? Девочка идет рядом с Грейс преувеличенным маршем, затем, когда Грейс ей не отвечает, с обиженным лицом отстает.

Грейс отыскивает дом, который высматривала под сгущающимся дождь-небом, что клонится и бледнит краски холмов. Хижина сухой каменной кладки, низенькая, в стороне от дороги, сторожат ее рослый падуб и терн, и собаки, что мотают языками и полаивают. Ей видно, как мелькают за изгородью рыжие волосы кого-то из детей. Троица псов бросается к ней, но она выставляет руку и велит им нишкнуть.

Стоит у двери. Открывает не та женщина. Они меряют друг друга взглядами, и женщина молвит, ты кто?

Она думает, ради всего святого, а ну говори.

Но не может она говорить, и тут покряхтывающий голос внутри говорит, кто там? И вот уж он, Боггз, заполняет собою дверной проем, помаргивает, на нее глядя, смотрит, не узнавая. И какой же он маленький, думает она. У нее в памяти он стог соломенный, ручищи, что сгребали все окрест. Теперь же смотрит она ему глаза в глаза и видит перед собою болвана. Видит, как тусклые эти глаза оценивают ее налитое тело. Как жиденькая подкова волос и бороды утратила рыжину. Тянется взглядом внутрь дома, слухом тянется уловить их звук, говорит себе, но ты же знаешь ответ.

Его тупеющие глаза говорят, я не знаю, кто ты такая.

А затем он выходит наружу и тянет дверь на себя, повертывает ее бережно за локоток и пускается шагать. Идем со мной, говорит.

Склоняется, сует кулак в мешок и сыплет корм курам.

Говорит, он болен или что? Скажи своему отцу, мне страсть как неловко за хлопоты и я скоро все починю. Тот злодей из Инча не сделал как обещал, а меня дураком выставил. Морока и докука с жизнью справляться в эти времена, и глаза мои меня подводят, сама видишь, и зрению моему все делается тускло. Но ты послушай, не хочу я быть хлопотным. У тебя своего лиха хватает, и пусть бы мы все весело двинулись в рай.

Эк он ей улыбается, и она смотрит на него странно, а когда он отвертывается, она всматривается ему в затылок, ищет отметину, какую сама там оставила. Оборачивается и видит рыжеголовую девочку, та шла за ними, словно один из Боггзовых псов. Боггз вдруг опять повертывается и говорит, эй, ты, иди в дом. Грейс смотрит, как девочка уходит к задним ступенькам, откуда продолжает смотреть, и Грейс думает: что-то в тебе навсегда останется этой девочкой, которая смотрит, как Боггз расхаживает по своему двору, если не спросишь его, и она смотрит на Боггза без ярости, чувствует, как слова подымаются в ней, эти слова она обязана произнести, бо если их не сказать, они никогда уже не скажутся, и она хочет сказать, что ты сделал с ними? Скажи, где они, бо она была тебе должна. Она без тебя ничего бы не сделала.

Она пытается волею выжать слова, но слова обрушаются под собственной тяжестью.

Дождь штрихует лицо ей, и Боггз смотрит на небо, моргает медленно и говорит, берлога твоя вверх по дороге? Ну и дождь. Могу одолжить тебе мешок, укроешь голову.

Этот молотильный камень, где сидит она, призывая скорбь. Призрачный ветер, что нашептывает вину, однако не отвечает. Она смотрит, как уходят из камней воспоминанья. Смотрит, что́ движется среди теней пустого дома. Как ясени на ветру плетут внезапные образы. Хочет орать на эти деревья, эти безмолвные камни, на эту дорогу, что не говорит, но что же сказать, чтоб случился ответ? Она приходит к странному успокоенью, оно гласит, может, есть они, а может, и нет, а если даже и нет их, ты все равно можешь их отыскать. Она помнит байку, рассказанную Сарой, когда Грейс была маленькой, об этом вот камне, мол, нечистый слетает и садится на нем что ни ночь, пока ты спишь, записывает все подробности твоей жизни. Книга судьбы, так зовет она его. Уж сколько всего тут прочла бы, думает она, если б умела читать на камнях.

Она вновь вчитывается в то, что Гвоздарь ей дал вместе со своим адресом. Напиши, и поглядим, может, я что услышу, и вот еще адрес священника. На случай, если я не отвечу, бо то значит, что пука за мною явился.

Его смех и взгляд, такой же тяжелый, как его руки, останутся с ней.

Голос Гвоздаря говорит, как попадет тебе скитанье в кровь, вывести его сложно. Ну и вот так-то. Чудная страна мы, разве ж нет? За все это время так и не научились за собою приглядывать. Стоять на своих двоих. Герои давным-давно подались в холмы. Не воюют за нас великие воины. И Бог махнул на нас рукой давным-давно. В его отсутствие пука шалит, и лишь дождю есть до нас дело, а какое с него утешенье? Лучше уж просто жить с тем, что есть. Куда б ни подался, ты есть ты. Разве ж не это всегда говорят? Я это к чему? Следи за собой.

Дрозд садится на ясень, и она следит за ним пристально, бо в полете его будет провозвещение. Следит, как дрозд вдруг устремляется к югу. Смеется она над собой. Ну конечно, уж это я знала.

Как быстро проходит год, и вот уж почти другой он. Уже осень 1849-го. Совсем скоро, думает она, тебе девятнадцать. Она была скиталицей и научилась видеть землю эту многоголосой и многоликою, и среди ее легионов стала считать, что не одна есть земля, а земель столько, сколько людей, и еще столько же их, что возникают со сменою наших жизней. Мы здесь под сотней мильонов солнц, и каждое солнце умирает под тем же беспредельным солнцем, что пылает в непреходящем таинстве.

Почти весь год провела она в южном Донеголе. Повидала обширные просторы глухомани заброшенными, повидала безумие в глазах тех, чей рок – помнить. И все же грядки, нарезанные на каждом холме, продолжают зеленеть, и мужчины, женщины и детвора гуляют без гнета теней. Праздно болтаются на поворотах и наполняют воздух трубочным дымом, болтовнею и сплетнями.

В месте под названьем Друмрат она видела, как престарелая лошадь пала на колени пред смертью своей и никто не бросился к ней с ножом.

Она пристроилась служанкою-на-все-руки в дом к торговцу в шести милях от Бундорана, кухаркой, поломойкой, прачкой, штопальщицей и нянькой детишкам. Стаивала в тепле кухни, довольная. Слушала домашние пересуды о королеве-лебедеедке, приплывшей в Ирландию, и сколькими ее встречали пароходами, и до чего радостными были вопли толпы в трех городах, что явились на нее поглядеть. Тело стало налитым. Волосы напитаны цветом. Отрастила их ниже бедер и думает, что, может, никогда не будет их стричь, в уединенье своей комнаты распускает их и любуется ими в зеркале. Прошла двадцать миль до Слайго, чтоб поглазеть на бродячий цирк, смотрела, как клоуны шатаются пьяней дураков, и вперялась в охряные глазки макаки, посаженной ей на плечо, и в глазах того животного увидала историю жизни, какую признала своею. Увидела в новом году, как будет за годную руку держать кучера Джима Коллинза, человека, у которого половину большого пальца на левой руке откусил сбесившийся конь, человека, кто щедр на простое добро и все еще достаточно молод, лишь чуть седины над ушами и эти славные морщинки, что обрамляют ему рот. Как в священные для них мгновенья он проводит рукою по закату ее волос и вдыхает их запах. Он принял бессловесность ее языка, и она ему написала с просьбою подождать ее слов, слова придут. И теперь она отвертывается от мысли, что стягивает в себя время и чувство, повертывается от взгляда задумчивости и прикуривает свою трубку, смотрит, как Джим щепит дрова топором, как обращает к ней лицо, чтоб улыбнуться, утирает рукавом лоб. Этот дом у реки он построил для них. Это дом сухой кладки, и кажется, будто он ей едва ль не пригрезился, с плеском реки, дом вплотную у леса. Это место, где старая и неотступная мысль встречается с током воды, воды, что несет непрестанную новизну, жизнь поверх жизни, дни, что не просят тебя вспоминать.

И вдруг внезапный день, когда она слышит, как мать зовет ее словно бы издалека. Слышит материн голос в лесу. Слышит ее в узком сумраке комнаты. Просыпается от дрожкого толчка, от которого садится в постели, и вот уж рядом с ней знакомый очерк матери.

Она говорит, я пришла повидать дитя.

Приходится выскользнуть подальше от Джима, не разбудив его, но он все равно просыпается и шепчет какую-то путаную мысль, и она выбирается за дверь в темноту, и вот она, мама, ждет, и глаз ее не разглядеть.

Она говорит матери, дитя еще не родилось.

Я могу подождать.

Лучше б нет, ты мертва или очень-очень далеко отсюда, а мне надо жить дальше.

Я не мертва и не не мертва. В голове твоей полно чепухи.

И как мне это понять?

Думай про то как хочешь. Ты всегда была такой трудной.

Эти еженощные посещенья матери становятся печалью, и та нарастает по мере того, как набрякает в ней дитя. Сара теперь пожилая женщина, все, что прежде было в ней сильным, тело ее покидает. Быть может, дитя, думает Грейс, прирастает маминой силой.

Говорит Саре, ладно, я о тебе позабочусь, но настанет день, когда тебе придется уйти, вот на каких условиях договоримся.

Джим наблюдает за ней смущенно. Как усаживает она мать на стул и слушает, как та ворчит на белый свет, на людей, которых, Грейс знает, уж нет, на боль сердечную, что приходит вместе со знаньем о смерти. И третью тарелку ставит, и третий стакан воды, и Джим бросает на нее взгляд, говорящий, это все для дитяти? В другой день он спрашивает, что же все-таки происходит? И она смотрит на него, пожимает плечами и думает, какая разница, в конце концов? Бо ей бы хотелось сказать, допустим, это мать моя приехала нас навестить. Что мы, вообще-то, знаем на самом деле, как ни крути? Истину этого мира в руках не удержишь. И это слово истина, что можно словом измерить? Истина, которая людям священна, их верованья, их воззренья, их убежденность, все это попросту дым на ветру. И потому я рада быть той, что я есть в этом не-знании, видеть все без необходимости знать, что оно есть, из меня ли оно или место всему в небесах и холмах, мое дыханье и твое, и то, как свет проходит по недвижности. Что тут такого, если мать моя меня навещает. Может, хочет чего-то.

Сара жалуется, прося себе утешенья, одеяла, чтоб ее выслушали, без конца ее ест, ты в точности как твой отец, два сапога пара вы, ни минуты покоя не дал мне за всю мою жизнь.

Рассказывает дочери, когда я была девчонкой, ничего не хотела другого, а только бы стать портнихой.

А потом наступает утро, когда просыпается она вдруг от материного плача и чувствует, что дитя в ней толкается. Встает в свет восхода и там обнаруживает, что мать ее лежит у реки, и она идет к матери, и поднимает ее, и прижимает к груди. И Сара шепчет, я так устала, я из последних сил, ты должна меня отпустить, и, когда ее тело становится неподвижным, она закрывает женщине этой глаза и долго сидит вот так, а затем поднимает мать и ведет ее к реке, смотрит, как движутся воды вокруг тела матери, она отпускает его, и крик, что ей слышен, – Джимов, и он бежит, и вот уж он рядом, и плачет, и несет ее прочь из воды.

В дальнейшие дни она мало-помалу чувствует в себе сдвиг, будто великий свет просиял сквозь нее, свет, проникающий в темноту, мысль, как дождь, проливается сквозь небеса, словно стекло, в коем держится мир, не теряя оттенков, словно солнечный свет, пропускающий красоту через воду, словно солнечный свет, проходящий сквозь ветер под возносимым крылом. Ребенку подходит срок, и это всё славные синие дни, и она знает, да, я заговорю, слова придут, и я молвлю о том, что сейчас, лишь об этом, и приходит синее утро, когда Джим вытрясает ее из грезы, и она просыпается, и он шепчет, пойдем-де, и они выходят из дома, и тут-то видит она: лес укрыт полосами цвета, фиолетовым, рожденным от ночи, и в дне отыскивает свое полное выраженье, и как деревья стоят затуманенные этим светом пролесков, и руки ее обнимают живот, и вот тут без единой мысли слова подымаются, и она ему говорит.

Жизнь эта светла.

Примечания

1

Ср.: «Но уже рождалась на свет / Угрожающая красота» (У. Б. Йейтс. Пасха 1916 года. Перев. А. Сергеева).

2

«Песня Симеона» (1928), цит. по пер. О. Седаковой. – Здесь и далее примеч. перев.

3

«Божественная комедия. Ад», песнь VIII, цит. по пер. М. Лозинского.

4

Очерки. Цикл первый, «История» (1841).

5

Грейс (англ. Grace, от лат. gratia, благодать, милость, милосердие) – одно из так называемых имен добродетелей, получивших распространение у пуритан начиная с XVI в.: среди них, например, Хоуп (англ. Hope, надежда), Фейт (англ. Faith, вера), Пруденс (англ. Prudence, от лат. prudens, здравомыслие, умелость), Пейшенс (англ. Patience, от лат. patiens, терпение, превозмогание) и т. п.; ныне эти имена дают вне всякой связи с религией.

6

Здесь: хрюша, от ирл. muc, «свинья».

7

Лампер (англ. lumper) – старинный негибридный сорт картофеля, имевший наибольшее распространение в Ирландии с начала XIX в.; к периоду Великого голода почти никакие другие разновидности картофеля и, шире, сельскохозяйственных культур ирландскому крестьянству доступны не были.

8

Пука (ирл. púca, «дух», «привидение») – персонаж кельтского фольклора, злобное существо, поросшее черной шерстью, приносящее вред человеку. Нередко являет себя как лошадь или козел.

9

Излагаемая история – из легенд о Кормаке мак Арте, одном из, возможно, исторических верховных королей Ирландии, правивших в промежутке между II и IV в.

10

Считается, что последнего волка подстрелили в 1786 г. в графстве Уиклоу.

11

Buachalán (ирл.) – мальчонка.

12

Искаж. от ирл. spailpín – сезонный рабочий, бродячий батрак; также плут, проходимец.

13

Согласно письменным свидетельствам современников Великого голода в Ирландии, у умиравших от голода людей, в том числе детей, помимо очевидных признаков истощения, отмечалось зарастание лица тонким волосяным покровом. Ныне известно, что этот покров, называемый лануго, – естественная реакция организма на анорексию. В XIX в. некоторые британские газеты использовали эту информацию в доказательство того, что ирландцы эволюционно примитивнее англичан.

14

Вероятнее всего, Колли снился народный герой Ирландии Хью Роу О’Доннелл (Рыжий Хью О’Доннелл, ирл. Эй Руа О Дональ, 1572–1602), король Тирконнелла, глава клана О’Доннел, одна из ключевых фигур Девятилетней войны – восстания ирландских кланов против английского господства.

15

В XIX в. выселение ирландского беднейшего крестьянства из домов и с земли происходило повально; только с 1846 по 1853 г. было выселено более 70 тысяч семей; как правило, чтобы заставить людей покинуть дома, шерифы или другие представители исполнительной власти частично или полностью уничтожали жилье.

16

Carraigín (ирл.) – букв. маленькая скала; так называется красная водоросль, известная также как ирландский мох, широко употреблялась в пищу.

17

Ратмаллан находится на западном берегу фьорда Лох-Суилли, на противоположном берегу от Бункраны. Так называемое Бегство графов произошло 4 сентября 1607 г. после поражения ирландских сил в Девятилетней войне – очередном восстании против английского владычества, когда более девяноста ирландских аристократов – потомков ирландских королей и вождей кланов – навсегда отплыли из Ирландии в континентальную Европу.

18

Конвой – поселок на востоке ирландского графства Донегол.

19

Искаж. от ирл. baile – букв. место, селенье.

20

Dailc (ирл.) – здесь: толстяк, пухлый коротышка.

21

«Hó-bha-ín, hó-bha-ín, hó-bha-ín, mo ghrá» (ирл.) – «ай люли-люли, любовь моя», строка из старинной ирландской колыбельной.

22

Искаж. от ирл. buaile («место доения на летнем выпасе», «хижина пастуха»), здесь: кочующий пастух, живущий за счет молока и масла, получаемого со своего стада.

23

Искаж. от ирл. gabhdán (га́удан) – простофиля.

24

«Белые ребята» (англ. The Whiteboys, ирл. na Buachaillí Bána) – система тайных крестьянских объединений, действовавшая в Ирландии с 1760-х и вплоть до конца XIX в.; «Белые ребята» боролись против национального и социального угнетения (действовали обычно ночью, надевая поверх одежды белые рубашки) и защищали права крестьян-арендаторов. В ответ на захват английскими землевладельцами общинных угодий, сгон крестьян-арендаторов с земли и увеличение ренты совершали налеты на поместья, чинили самосуд.

25

Отсылка к трагической героине Уладского цикла ирландской мифологии Дейрдре, дочери Федлимида мак Далла, сказителя при дворе легендарного короля Конхобара; также известна как Дейрдре Печальная, ирл. Deirdre an Bhróin.

26

Крест святой Бриди (Бригиты, ирл. Cros Bhríde или Bogha Bhríde) – небольшой крест, названный в честь христианской святой Бригиты Килдэрской, покровительницы Ирландии; их плетут из соломы или ситника, самый распространенный вариант – с ромбом или квадратом по центру. День св. Бригиты отмечается 1 февраля.

27

Searcóg (ирл.) – название деревни буквально означает «душенька», «зазнобушка».

28

Пухонос дернистый (ирл. cíb) – разновидность осоковой травы, растет на торфяных болотах.

29

Название города Петтиго (ирл. Paiteagó) возникло лишь в XVIII в., происходит от лат. protectio, «защита»; прежде те места назывались An Tearmann (ирл. «место убежища»), и современное ирландское название – перевод того, более давнего. Созвучная слову «петтиго» кожная болезнь – импетиго, или парша.

30

Детский «Сорочий стишок», известен по крайней мере с конца XVIII в.

31

Искаж. от ирл. seoch, «канава», «гать», «ручей».

32

Отсылка к детской песенке-потешке «K-I-S-S-I-N-G», существующей во многих версиях и известной по крайней мере с первой половины XIX в.; последняя строка – «…свадьба, а следом – младенец в коляске».

33

Парафраз детской колыбельной «Мамины поцелуи» («Mother’s Kisses»), известной по крайней мере с середины XIX в. («Поцелуй, как проснуся утром, / поцелуй меня перед сном, / поцелуй обожженный пальчик, / поцелуй, коль ударюсь я лбом».)

34

Речь об ирландском частично прозаическом, частично стихотворном тексте VII–VIII вв. «Плавание Брана, сына Фебала» (ирл. Immram Brain).

35

Оссиан (Ойсин, Ошинь, ирл. Oisin) – легендарный ирландский бард III века, сын великого героя и воина Финна Мак Кумала (Маккула).

36

Так в северной части острова назывались главные площади городов, прямоугольные по форме.

37

От ирл. téigh go cac, букв. «идти дерьмово».

38

Лудильщики (от англ. tinkers) – даже в XIX в. неодобрительное, а ныне совершенно непринятое название малой этнической группы, именуемой «ирландскими странниками» или «скитальцами» (ирл. lucht siúlta); странники ведут в основном кочевой образ жизни – со Средневековья и до наших дней.

39

Ирл. «…gasúr? An bhfuil clann ar bith leat? Cá bhfuil do mhamaí agus daidí?» – «…парнишка? У тебя семья есть? Где твои мама с папой?»

40

Маг Мелл (ирл. Magh Meall, здесь: равнина услад) – в кельтской мифологии волшебное царство благоденствия, куда можно попасть посмертно или заслужить попадание туда, стяжав славу.

41

Речь, судя по всему, о короле-исполине по имени Лок Мак Фаваш, вышедшем на бой с Кухулином, одним из мифологических героев-полубогов Ирландии.

42

Имя Дарки (Darkey, «темный») восходит к ирл. О Дорхай (Ó Dorchaidhe), «потомок Дорхи» («темного»).

43

Искаж. от ирл. ciotóg, букв. левша, здесь: неуклюжий человек, неумеха, растяпа.

44

Здесь и далее отсылка к старинной английской колыбельной «Три слепые мыши» («Three Blind Mice»), известной по крайней мере с XVII в., название по пер. С. Маршака.

45

Имеется в виду ирландская легенда «Сватовство к Этайн» (ирл. Tochmarc Étaíne), лучше всего сохранившаяся в Желтой книге Лекана (ок. XV века) и Книге бурой коровы, старейшей средневековой ирландской рукописи, дошедшей до наших дней.

46

В Ирландии насчитывается более 3000 источников, почитаемых как святые; с ними связаны разнообразные традиции христианских религиозных отправлений и богатый фольклор.

47

Грайне Ни Валье (ирл. Gráinne Ní Mháille, англизир. Грейс О’Малли, ок. 1530 – ок. 1603) – глава династии О Малье на западе Ирландии, богатая, влиятельная фигура в истории острова, один из легендарных образов ирландской культуры.

48

Согласно одной из легенд Ирландии (и, шире, островов Северной Атлантики), пойманный человеком лепрекон смеялся в его присутствии трижды по разным поводам, после чего излагал человеку причины своего смеха, и в результате этих объяснений человек обретал емкость с золотом и некоторые новые сведения о своей жизни.

49

Бори́н (ирл. bóithrín) – тропа, проселок.

50

Ассизы – до 1924 г. заседания уголовного суда в Ирландии за пределами Дублина (в Северной Ирландии – до 1978 г.).

51

Парафраз старинной ирландской народной песни «Grá Geal Mo Chroí» (англиз. «Gra Gal Machree», «Любовь моя пресветлая»).

52

Имеется в виду английский хандредвейт, примерно 50,8 кг.

53

Отсылка к средневековому ирландскому тексту «Преследование Диармайда и Грайне» (совр. ирл. «Tóraíocht Dhiarmada agus Ghráinne»), встречается во многих рукописях в разных вариантах, но в целом посвящена истории любовного треугольника – Финна Маккула, принцессы Грайне (Гранье) и фения из дружины Финна по имени Диармайд (Дярмудь).

54

Арра (ирл., междом. arragh, arrah, ara) – елки-палки, да блин.

55

Иоанн, 11: 35, здесь и далее синодальный перевод.

56

Cailín gleoite (ирл.) – девица-красавица.

57

Ar mhuin na muice (ирл.) – букв. «у свиньи на спине», т. е. «ухвачу бога за бороду», «кум королю».

58

Лосось знания, или Лосось мудрости (ирл. An Bradán Feasa) – волшебная рыба, о которой идет речь в легендах о Финне Маккуле, она съела девять орехов всеведения, упавших в Родник мудрости с девяти священных деревьев; лосось получил все знания в мире, и тот, кто съест лосося, в свою очередь, обретет эти знания.

59

Íseal (ирл.) – букв. «низкий», «низинный»; топонимов с названием An tOileán Íseal (букв. «низкий остров») в Ирландии по меньшей мере три, в графствах Корк, Голуэй и Майо.

60

Англ. grace.

61

Парафраз Иез. 3: 26.

62

Мф. 7: 15.

63

Пиетизм как движение внутри лютеранской церкви возник в конце XVII в. и придавал особое значение личному благочестию, религиозным переживаниям, ощущению живого общения с Богом и меньше внимания уделял таинствам и пасторату; все это противоречило духу католической церкви.

64

Краткая христианская молитва к Пресвятой Троице.

65

Быт. 2: 24.

Content

Пол Линч
Благодать

I. Саунь

II. Парнишка по имени Тим

III. Диво дней

IV. Мчать в волчьей пасти

V. Зима

VI. Ворона

VII. Свет

VIII. Черная гора

Примечания