Пограничник. Том 3: Шамабад должен гореть!

Глава 1

Где-то в Афганистане за день до «операции».

— Что слышно от Курбана? — Устало спросил Юсуфза.

Фазир, стоявший у входа в старый домишко с земляным полом, напоминавший больше сарай, чем хоть что-то жилое, поклонился. Полез за кушак и достал маленькую записочку, принесенную голубем.

Хоть какой-то уют тут, в этом едва ли не хлеву, создавала маленькая железная печь на дровах, установленная прямо в очаге, где когда-то топили по черному.

Юсуфза, задумчивый и хмурый сидел в углу, на расстеленном тут ковре.

— Курбан пишет, что придет не один, — сказал Фазир, — с ним придет таджик-пограничник. Давний друг Курбана. Курбан пишет, что уговорил его уйти к нам. Уговорил, стать воином Бога.

Видя, что Юсуфза воспринял новость без особого энтузиазма, Фазир добавил:

— Они приведут еще кое-кого. Переведут Селихова, как подарок вам, господин. Курбан сообщил, что он тоже хочет уйти в горы, вместе с нами. Что бесконечные подозрения со стороны советских особистов, отравляют ему душу. Что он боится за свою свободу.

Захид-Хан поднял взгляд. Но ничего не сказал.

Фазир давно заметил, что его господин все глубже и глубже погружается в тяжелые мысли. Виной всему были американец и то положение дел, что повисло среди его людей.

Среди воинов Юсуфзы уже потянулись слухи о том, что Захид-Хан слишком зависим от американцев. Что теперь у него самого появились хозяева.

— Это ловушка, Фазир, — пробурчал Захид-Хан.

— Похоже на то, господин.

— Шурави что-то замыслили.

— Может, нам отказаться? — Помолчав несколько мгновений, спросил Фазир, — может, уйти в горы и затаится?

— Сколько у нас осталось еды, Фазир? — Поднял темные от недосыпа глаза Юсуфза, — На три? Четыре дня? А оружия? Последняя стычка отняла слишком много патронов… и жизней. Откажемся сейчас…

— Мой господин… — Проговорил с сожалением Фазир.

— Если откажемся сейчас, завтра уйдут многие. Сейчас мы не можем себе этого позволить. Фазир, мы выполним просьбу американца. Выполним с честью. Перейдем через Пяндж и вырвем у шурави Курбана. Преподнесем его американцу, а дальше пусть сам решает, что с ним делать.

— Слушаюсь, Захид-Хан, поклонился Фазир и хотел было выйти на улицу, но Юсуфза его остановил:

— Фазир, пусть Аллах-Дад возьмет самых преданных моих людей.

— Слушаюсь.

— И пусть возьмет Ахмада. Я хочу знать, действительно ли Курбан обещает мне того, о ком говорит, — Юсуфза посмотрел на Фазира пронизывающим, словно афганский ветер взглядом, — Если у меня не останется еды и оружия, то пусть останется хотя бы честь. Привести этого Шурави… Этого Селихова ко мне живым.

— Но если мы потерпим неудачу? — Спросил опасливо Фазир.

— Тогда… — помолчав, ответил Юсуфза, — тогда их Шамабад должен сгореть в пламени нашего праведного гнева.

* * *

Мы с Алимом молчали. Суровый дождь ревел вокруг. Немилосердно хлестал лица.

— Это нужно, чтобы выманить Аллах-Дада, — добавил особист. — Юсуфза объявил на тебя охоту, Александр. И так мы сможем выманить старшего сына Юсуфзы, взять его живым. Сможем узнать все — тайные тропы, по которым передвигается банда, их схроны, убежища. Юсуфза будет под нашим колпаком.

— Если клюнет, — сказал я холодно.

— Если клюнет, — покивал сам себе особист. — Потому ты нам и нужен, Саша. От твоего решения будет зависеть — будет ли у нас шанс уничтожить эту банду навсегда, или нет.

Я глянул на Алима. Его глаза под капюшоном блестели страхом. Нет, это был страх не перед врагом. Скорее перед Границей. Перед тем сакральным смыслом, который сам для себя выдумал Канджиев и в который теперь свято верил.

Граница сегодня ревела. Предвещала беду. Неужто это тот самый Дозор? Смертельный дозор? Но если даже и так, как Саша тогда, в прошлой моей жизни, пришел к этому моменту? Какую роль он сыграл?

Этого мне узнать было не дано. Зато я прекрасно понимал, какую роль сыграю я.

— Куда идти, товарищ Капитан? — Спросил я холодно.

— Я до сих пор не верю, что полковник это одобрил! — Орал Шарипов, сквозь шум дождя.

— Я прекрасно умею убеждать! — Самодовольно ответил ему Сорокин.

Курбана мы подобрали у ближайших ворот системы. Его привел Шарипов, видимо, приехавший на границу на машине. Дальше шли вчетвером.

Старик выглядел поникшим. Он молчал и смотрел только себе под ноги. Руки ему сковали наручниками.

Сорокин нас сопровождал. От Шарипова он получил рацию и теперь нес ее на плече.

— Ваша основная задача проста и одновременно сложна! — Сказал он, стараясь перекричать дождь, — Вы втроем ждете у Волчьего Камня, в нескольких сот метрах от Пянджа. Именно туда и должны прибыть душманы. Старик остается с вами. Глаз с него не спускать.

— А вы? — Спросил Алим.

— Я займу позиции вместе с засадой. Они должны были уже расположиться у камня, на возвышенностях.

— А мы приманка, — сказал я холодно.

— Совершенно верно, — покивал особист, — но не только. У вас есть и другая задача.

— Какая? — Спросил я.

— Мы… мы не знаем Аллах-Дада в лицо. И вы должны убедиться, что он в группе нарушителей. От этого будет зависеть, как дальше сработает засада. Если его не окажется среди душманья, мы выдавим их за Пяндж. Если же выйдет, что он там — засада частью сил отрежет им отход. Остальные вступят в бой. Главная задача — постараться взять сына Юсувзы живым.

— Мы будем мишенью для своих же, — возразил Алим, — Если завяжется бой, нас или постреляют духи, или наши же пограничники. Мы окажемся под огнем.

— Да, рискованно, — кивнул Сорокин. — Потому как только удостоверитесь, что Аллах-Дад сам ведет боевиков — подадите сигнал. Засада начнет действовать. В суматохе вы должны отступить с позиций в тыл. Вам обоим я запрещаю вступать в бой.

Мы с Алимом переглянулись.

— Каков сигнал? — Спросил я.

— Самый обычный — «вооруженное вторжение противника». Исполнять при помощи стрельбы из автомата, — ответил Сорокин.

— Вы шутите? — Спросил я недоверчиво.

Сорокин, хлюпающий по грязи чуть-чуть впереди нас, вдруг остановился. Обернулся ко мне:

— Ты чем-то недоволен, Селихов?

— Вы хотите, чтобы я задрал в воздух автомат и дал очередь? Чтобы нас немедленно расстреляли прямо на месте?

— Видимость плохая! Шумно из-за дождя! Темень — хоть глаз кали! Как ты еще подашь сигнал? Заорешь ни своим голосом⁈ В этом деле мы надеемся на слаженность ваших товарищей, Селихов. Они устроят вам такую неразбериху, что у вас будет время скрыться.

— Слишком рискованно. С тем же успехом можно и поорать. Причем вам, причем прямо здесь.

— Вся операция рискованная!

— Нет, — покачал я головой, — сигнал должен быть тайным. Таким, чтобы противник не догадался.

Я на несколько мгновений задумался, потом сказал:

— Значит, слушайте. Если Аллах-Дад все же окажется среди боевиков я сделаю вот что…

Волчий камень представлял из себя странного вида каменный вырост. Растущий из почти что ответных скал. Он был почти плоским, широким и располагался низко над землей.

Глядя на него, я подумал, что «Волчий Камень» не зря так зовется. Это было бы весьма неплохим убежищем для дикого зверя. Возможно, под ним и правда существует нора, что когда-то служила домом какому-нибудь волку.

Камень расположился слева. По правую сторону выросла пологая сопка. Припавшая к растущему выше, к горам хребту, она поросла молодыми хлыстами акации. Насколько я знал, там засела группа нападения засады.

Это были ребята второго года службы. Вел их замполит Строев. Стас Алейников и Димка Синицын тоже были там, сидели в засаде. А может быть, они находились в наблюдателях и расположились дальше и ближе к реке, чтобы первыми засечь группу душманов.

Мартынов, вооруженный пулеметом, ждал тут же, на сопке, в группе боевого обеспечения. В зависимости от ситуации, он, вместе с еще одним стрелком, должны был выдвинуться в тыл к нарушителям и обеспечить заслон. Ну или прикрыть действия группы нападения.

— Зря ваш особист все это затеял, — пробурчал Курбан, сжимая трясущиеся руки, словно для молитвы.

Одетый в один только бушлат, в тот самый, в котором его и взяли, он уже промок до нитки и дрожал от холода.

— Помолчи, — проговорил я.

— Он обрек нас на верную смерть. Молитесь вашему богу, если, конечно, веруете, чтобы нас убили быстро, — продолжал старик, сбивая голос то ли от страха, то ли от холода, — иначе всех нас ждет страшная судьба.

— Зачем ты это сделал, деда Курбан? — Спросил тихо Алим, — зачем ты связался с душманами?

— Душманы, — хмыкнул Курбан, — это для вас они «Душманы». Смутьяны, если по-русски. Но для меня они были надеждой. Надеждой на новую, лучшую жизнь.

— Нашел на кого надеяться, старик, — хмыкнул я.

Курбан медленно обратил ко мне свое лицо. Его кругловатые очертания проступили в темноте, спасал от который только приспособившийся глаз.

— Тебе не понять, мальчишка. Ты родился в СССР, в этой стране безбожников. Ты не знаешь другой жизни. Ты не знаешь истинного Бога. Ты слаб, напуган и скован по рукам и ногам твоей безбожной идеологией.

Я хмыкнул.

— Да? Но почему-то «слабый», «напуганный», «скованный по рукам и ногам» человек сейчас свободен. А еще смотрит на тебя без страха. А ты в наручниках и трясешься словно пес. Куда привела тебя твоя жажда «лучшей жизни»?

Старик не нашел что ответить. Он только опустил взгляд и коснулся сплетенными пальцами лба. Что-то тихо зашептал.

Может, молился? Впрочем, неважно. Слов его не было слышно. Их поглощал все нарастающей шум дождя.

— Тебе страшно? — Приблизившись, спросил Алим.

— Нет.

Алим поджал губы.

— А мне страшно.

— Почему?

Канджиев медленно поднял голову. Обратил лицо к дождю, и капли нещадно забарабанили по его коже.

— Граница будто бы злится. Она рассержена.

— На кого?

— Я не знаю, — вздохнул Канджиев. — Я боюсь, что на меня.

— Она не может злиться на тебя, — сказал я, подыгрывая Алиму.

Тот обернулся ко мне. Заглянул в глаза.

— Почему? — Спросил он.

— Ты пограничник. Ты ее охраняешь. Защищаешь. Если она и может на кого-то злиться, то точно не на тебя.

Внезапно подул жестокий ветер. Ливень, хлеставший прямо, стало задувать под углом. Канджиев закутался в плащ-палатку, пряча лицо от колких капель.

Ветер задувал их дальше, к Пянджу, туда, откуда должны были скоро прийти душманы. Он словно бы старался отогнать нарушителей, которым быть тут не полагается.

Будто бы сама Граница протестовала против того, что через нее должны были перейти «чужие». Враги, которым тут не место.

— Расстегни ему наручники, Алим, — сказал я, сжимая мокрый ремень автомата на плече.

— М-м-м? — Повернулся ко мне Алим.

— Сними, — я указал на наручники, сковывающие Курбана, — они идут.

Вдоль скалы, сопротивляясь ветру, тяжело шагали люди. Их темные силуэты множились с каждой секундой. Будто бы «раздваивались», словно головы дракона из сказок, отраставшие по двое на месте одной отрубленной.

— Приготовься, Алим, — сказал я решительно и выступил им навстречу, — постарайся переводить их речь. Если что, говорить буду я.

Глава 2

Сразу сложно было понять, сколько приближается врагов.

Темные силуэты один за одним выступали из-за скал, и, казалось, им не было конца. Воображение рисовало, что вот через мгновение, к нам выйдет десяток душманов, а за ним еще десяток, и еще.

Однако я знал, что у страха глаза велики. Знал и не поддавался этому. Когда седьмой душман показался на тропе, я понял, что группа была не очень большой.

В принципе, это было логично. Ведь сегодняшней их задачей стал не набег с целью убийства и захвата пограничников. Это был скрытный рейд туда и обратно. Им предстояло лишь взять с собой Курбана и уйти обратно, за Пяндж.

Алим посерьезнел. Его лицо ожесточилось. Прямой и стройный, как стрела, он стал по правое плечо от меня. Казалось, страх покинул душу пограничника. Я видел, что он не боялся врагов. Только «воля Границы», в которую так верил этот странный человек, страшила Алима.

Курбан продолжал трястись, но руки опустил. Безотрывно смотрел он на приближающихся бандитов, словно загипнотизированная мышь перед коброй.

Душманы приблизились. Встали перед нами. Одетые в теплые халаты, они закрыли лица плотными шерстяными куфиями. Только семь пар злых, враждебных глаз поблескивали в темноте, будто это были глаза шакалов.

Алим странно пошевелился. На мгновение, едва повернув голову, бросил взгляд на сопку, где засела засада. Видимо, искал внутренней силы в том, что там ждут товарищи.

Вел душманов крепкий и рослый мужчина. Он выделялся среди остальных афганцев могучим телосложением. Видно было, что этот человек хорошо ел с детства. Он не испытывал нужды и потому вырос крепким и сильным.

Сложно было сказать наверняка, Аллах-Дад ли это. Однако не было сомнений — молодой душман был сыном зажиточного отца.

Один из афганцев, вооруженный пулеметом, выступил вперед. Его грудь пересекала повешенная ремнем пулеметная лента. Душман заговорил на пушту. Сказал Курбану несколько фраз. Тот ответил.

В пушту я немного разбирался. Знал дежурные, ежедневные фразы, которыми можно было примитивно изъясняться с местными. Потому понял, что душман поздоровался с Курбаном.

А вот когда дух заговорил снова, разобрать я ничего не смог.

— Что он говорит? — Спросил я у Алима.

Душман, услышав мои слова, зло зыркнул на меня.

— Спрашивает, кто мы такие, — ответил Алим жестким, но спокойным тоном.

Дух проговорил еще что-то, подступил ко мне.

— А еще спрашивает, почему мы вооружены, раз уж пришли с миром и вверяем им свои жизни, — добавил Алим.

Я ухмыльнулся.

— Спроси у него, почему они тоже с оружием, раз уж пришли сюда не затем, чтобы убивать.

Алим передал. Душман нахмурился его словам и обернулся. Взглянул на своего командира. Тот застыл на месте, словно не живой. А потом внезапно рассмеялся, вышел вперед.

Душман, разговаривавший с нами, уступил ему дорогу. Крепкий мужчина приблизился. Он был почти на голову выше меня, явно старше и шире в плечах. Потому посмотрел снизу вверх. Я взгляда не отвел. Глянул в его суровые черные глаза.

— Э! Ахмэд! — Разобрал я его возглас.

С этими словами командир душманов обернулся к своим. Из группы тут же выделился и направился к нам мужчина. Выглядел он бедновато: простой, ватный кафтан его был залатан в нескольких местах. Холодная черная куфия из тонкой шерсти вымокла и облепила человеку череп.

Вдобавок, если остальные носили автоматы и даже пулеметы, этот вооружился винтовкой Мосина.

Главарь что-то проговорил мужчине, кивнул на меня. Тот поклонился. Буркнул что-то не очень внятное. Из-за шума дождя его слова походили на странное мычание немого.

Названный Ахмадом мужчина подошел ко мне, всмотрелся в лицо. А потом сказал по-русски.

— Сними капюшон.

Я нахмурился. Голос оказался смутно знакомым. Говор был совершенно чистым.

— Я тебя знаю, — сказал я холодно.

Глаза душмана, видимые в прорези куфии расширились на мгновение, но почти тут же стали жесткими, а взгляд сделался колким. Мужчина открыл лицо, показав мне редковатую, но длинную курчавую бороду.

— Я тоже тебя знаю, Селихов, — сказал он. — Мы дрались с тобой у Пянджа.

— Я думал, ты сдох, — сказал я, не скрывая отвращения.

Мужчина ухмыльнулся.

— Рана была серьезной, но Аллах хранит меня. Потому я выжил.

— Аллах хранит, — хмыкнул я. — Как твое настоящее имя?

И без того мрачное лицо мужчины ожесточилось еще сильнее.

— Имя мне Ахмад.

— Я не о том, — покачал я головой, — как тебя звали раньше?

Перебежчик неуверенно поджал губы.

— То, что было раньше, осталось в прошлом. Как и мое старое имя. Это ждет и тебя, Селихов. Ведь ты тоже решился отринуть прошлое и пойти по верному пути, так? Ты тоже решил присоединиться к маджохеддин, правильно?

— Тебя заставили, — догадался я, — дали сделать выбор. И ты решил выбрать жизнь.

Ожесточенное лицо душмана вдруг изменилось. Черты его стали мягче. Глаза погрустнели.

— Это не твое дело, шурави.

— Себя ты не обманешь, — ответил я.

Командир душманов внезапно вмешался в наш разговор. Видимо, решил, что он затянулся и жестко, каким-то суровым лающим словом прервал Ахмада.

Перебежчик тут же смиренно поклонился и отступил. Командир что-то спросил у него. Из нескольких непонятных слов я разобрал только переломанное на свой лад «Селихов».

Перебежчик покивал.

Командир душманов снова обратил ко мне свои суровые глаза. Что-то спросил.

Я глянул на Алима.

— Он спрашивает, действительно ли ты решил уйти в горы, чтобы вести священный джихад против шурави.

— Да, — не повел я и бровью.

— Хо, — сказал командиру Алим.

Душман снял куфию с лица, показал мне короткую черную бороду. Потом медленно наклонился, чтобы получше заглянуть мне в глаза.

Неприятно кривясь и показывая зубы, он медленно что-то проговорил.

— Он просит доказать, — холодно ответил Алим.

Когда душман снова заговорил, Канджиев стал быстро переводить:

— Он говорит, что может взять с собой только одного из нас. Потому если мы хотим доказать ему свои намерения, то должны… — Алим замолчал на мгновение, нервно сглотнул слюну, — должны биться насмерть. Тот, кто победит — уйдет с ними.

Душман наблюдал, как Алим менялся в лице, проговаривая его слова, и довольно улыбался при этом. Потом что-то буркнул.

— Он нам приказывает, — сказал Канджиев. — Иначе — смерть обоим.

— Спроси его, от кого исходит приказ, — сказал я невозмутимо.

— Что? — Странно удивился Канджиев.

— Как зовут того, кто нам приказывает?

Алим перевел.

Командир душманов нахмурился, свел черные, влажные от дождя брови к горбатой переносице.

— Алла-Дад, да Йосаф зави, — произнес он на пушту.

— Аллах-Дад, сын Юсуфзы, — мрачным голосом перевел Канджиев, хотя это и не требовалось.

Я понимал, что нас ждет какая-то уловка. Если это Аллах-Дад, я нужен ему живым, по словам Сорокина. Командир душманов понял, кто я такой, и не позволит, чтобы я погиб сейчас. Тут что-то другое. Эта проклятая скотина хочет, чтобы я играл по его правилам. Но этому не бывать.

Я глянул на Алима.

— Так тому и быть, — сказал я, стягивая автомат с плеча.

У Канджиева аж лицо перекосило от ужаса. Однако, когда я ему легонько подмигнул, это его выражение сменилось настоящим изумлением.

Душманы напряглись, когда увидели, как я снимаю с плеча автомат. Защелкали предохранители и затворы. Ахмад, торопливо загнав патрон в патронник своей «Мосинки», направил на меня оружие.

— Арам, ара-а-м, — успокоил своих людей Аллах-Дад, рукой показав, опустить автоматы и винтовки.

Душманы подчинились. Курбан наблюдал за этим всем с настоящим остолбенением. Казалось, у него просто захватило дыхание, и он не знал, стоил ли ему говорить хоть что-либо.

Я бросил автомат на землю, перед Аллах-Дадом. Он глянул на него, потом поднял взгляд и хмыкнул мне в ответ.

Дурак не знал, что выброшенный мной АК и был сигналом. Аллах-Дад пришел. Теперь время действовать.

Счет пошел на секунды. В этот самый момент Мартынов скрытно перемещается за спины духам, располагает свой пулемет на подходящей позиции. К нему присоединятся и наблюдатели, обращая свои АК на душманов. Кинься духи назад, путь им перекроет стена автоматного и пулеметного огня.

Аллах-Дад, тем временем приказал и Алиму выбросить оружие. Канджиев подчинился. Откинул автомат в сторону.

— Он требует, чтобы мы сняли плащи и дрались на ножах, — сказал Алим с придыханием.

— Делай, как он говорит, — ответил я так, чтобы слова мои мог услышать только Канджиев.

Нельзя было, чтобы перебежчик Ахмад что-то заподозрил. Слишком опасно.

— Ты и правда хочешь… — Начал было Алим.

— Доверься мне, — сказал я, принимая стойку напротив Алима и доставая штык-нож.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — вздохнул Канджиев и достал свой.

Мы замерли лицом к лицу, друг напротив друга.

— Стоять! Оружие на землю! — Раздался вдруг крик Строева.

Бойцы-пограничники поднялись как по команде. Мгновение назад, казалось, сопка была пуста. Но теперь на ней, словно бы из неоткуда возникли солдаты в маскхалатах и маскировочных накидках.

Погранцы застали людей Аллах-Дада врасплох. Те всполошились, закричали, не зная, что им делать.

Группа нападения в составе не меньше десятка пограничников, держа на мушке душманье, принялась спускаться с пригорка. Несколько бойцов остались на своих позициях, чтобы прикрыть наступающих.

— Оружие на землю! — Заорал Строев, наставив на Аллах-Дада пистолет. — На землю я сказал!

Аллах-Дад, вцепившись в свой семьдесят четвертый АК, торопливо и растерянно заметался, завертел головой, не зная, куда ему целится. Потом, словно смерившись, застыл. Опустил плечи. Оружие выпало из его рук. Остальные духи с бряцанием покидали автоматы и винтовки на землю.

Я глянул в глаза командиру душманов. Потом пожал плечами и ухмыльнулся.

Внезапно, Аллах-Дад ответил мне такой же ухмылкой. Что-то было не так.

На миг мне показалось, будто время просто замерло. Даже капли дождя будто бы остановились прямо в воздухе и стали беззвучными.

А потом на вершине сопки, где прятались наши, раздался хлопок. Затем еще один и еще.

Кто-то из погранцов рухнул, словно подкошенный. Строев, бежавший одним из первых, спотыкнулся, упал, покатился вниз, к подножью холма.

— Гранаты! — Крикнул я.

А потом, из-за спины душманов заработал пулемет Мартынова. Его трассера огненными шарами прорезали мокрую дождливую тьму.

Я метнулся к Алиму, сбил его с ног, оба мы упали в грязь.

Началась неразбериха. Кто-то из духов упал, пораженный нашей пулей. Тут и там зазвучала стрельба. А потом хлестко щелкнула СВД. Я поднял голову.

Били с вершины скалы, у подножья которой рос «Волчий камень». Видимо, оттуда же метнули гранаты.

Скорее всего, наверху малая группа: один, максимум двое человек. Больше не подобрались бы незамеченными. Коварный Аллах-Дад подстраховался как мог.

Командир душманов тем временем, кинулся к Курбану, схватил старика за шиворот и обернулся, глянул на меня. Когда страшный вопль одного из его людей огласил округу, Аллах-Дада глянул назад. Увидел, как его воин, скошенный пулеметным огнем, упал в грязь.

Что-то, закричав, он побежал в наш тыл, уводя за собой Курбана и выживших.

Пули свистели им в след так, что мы с Алимом не могли поднять головы. Когда снова хлестко выстрелила СВД, Мартынов среагировал на это.

Я увидел, как в темноте просвистела яркая, красно-желтая очередь трассеров. Сержант принялся поливать вершину скалы из пулемета. ПКМ сержанта просто утюжил скалу, выбивая оттуда засевшего снайпера. Это сработало, и СВД навсегда замолчала.

Пока громыхала очередь, погранцы подобрались к валявшимся на земле душманам. Стали их крутить.

Я встал.

— Как ты? Нормально? — Спросил я у Алима, протянув ему руку.

— Жить буду. А это ты хитро придумал, — сказал он, когда я помогал Канджиеву подняться на ноги.

— Хитро не хитро, а Аллах-Дад ушел. Его придется преследовать.

— Сукины дети! — Орал Сорокин, бесясь у «Волчьего Камня», — ушли, падлы! Мне нужна поисковая группа! Надо немедленно выдвигаться за ними!

Мы с Алимом торопливо отправились к остальным бойцам. Среди наших двоих ранило осколками. В том числе досталось Строеву, которому уже оказывал первую помощь под сопкой.

— Х-хорошо сработал, Селихов, — тяжело дыша, сказал Строев.

— Как вы? — Я опустился рядом с ним.

Сзади снова раздалась матерная брань Сорокина. Я обернулся. Раненных душманов погранцы оттягивали куда-то в сторону. Одного очевидно мертвого, за ноги, за руки тащили под скалу.

— Живой, и то хорошо… — кривясь от боли, сказал замполит, — нужно организовать пограничный поиск. Мы уже доложили на заставу.

— Разрешите быть в группе поиска, — сказал я холодно.

— Р-разрешаю… — Сказал Строев и, когда я уже хотел уйти, он окликнул меня: — Стой! Возьми у меня гранаты, если пойдешь! Тут, в подсумке!

Я снова опустился к Строеву. Лейтенант держал трясущиеся кисти на груди, и, кажется, боялся пошевелиться. Я сунул руку в его подсумок, нащупал и вытащил две Ф-1 с запалами.

— В-вдруг пригодится, — сказал он дрожащим голосом. — Эти сукины дети — коварные твари. Закидали нас гранатами. Благо, были-то простые РГД. Если б лимонки, мы б тут все полегли…

— Отдыхайте, — сказал я и поднялся.

Строев покивал и уставился куда-то вверх, прикрыл глаза.

Группу собрали быстро. Кроме того, с заставы сообщили, что к нам движется тревожка с собакой. Остальным надлежало держать заслон и эвакуировать раненных и задержанных.

К этому времени мы уже следовали за душманьем своими силами. Уйти далеко они не могли, и потому мы пустились в погоню.

Возглавлял нас Мартынов. Свой ПКМ он оставил у ребят, поменял на автомат Калашникова. Кроме меня в группе были еще Алим, Стас Алейников и Сагдиев. Сорокин тоже увязался следом, решив, что ведет группу сам.

— Вы знаете местность, сержант? — Кричал он Мартынову, когда мы пробирались вверх, вдоль скалы, по тропе, куда увел своих Аллах-Дад.

— Так точно! Здесь им петлять особо некуда. Тропа уходит влево! Но мы должны нагнать их раньше, чем уйдут в горы! Там им просто будет затеряться! Искать придётся не меньше суток!

Дождь хлестал с невероятной силой. Чем выше мы поднимались, тем больше ветер увеличивал свой напор.

Тем не менее группа продвигалась. Покрытые грязью чуть не с ног до головы, мы упорно следовали за остатками шайки душманов. А их было уже немного. Если не считать безобидного Курбана, тормозившего вдобавок отход душманов, Аллах-Дад ушел с еще троими боевиками.

Кроме того, не все из них были вооружены. Я видел только, как двое успели подобрать свои автоматы. Сам Аллах-Дад ушел безоружным.

— Тут сложная тропа! — Орал Мартынов, когда мы стали перебираться на другую сторону, по краю выросший тут скалы, — петляет! Они замедлятся!

Здесь надо было оторваться от нашей скалы, вдоль которой мы следовали все это время, и перейти к другой, уходящей к горам.

Сверху, над скалой, распростерся небольшой лес, зажатый гребнями. Нам нужно было как раз пройти от одного к другому. Ведь подняться выше было невозможно. Плохая погода и слишком резкий уклон превратили лес в настоящий тупик.

Пустые от листьев деревья, которыми поросло это место, беспокойно шевелились на горном ветру, словно живые.

— Быстрее! Быстрее! Этот сукин сын не должен уйти! Давайте скорей на ту сторону! — Подгонял нас Сорокин.

Мы бежали. Бежали, и я старался не поскользнуться на вязкой тропе. Иной раз, сапог уходил в грязь чуть не по щиколотку. Казалось, все это месиво просто растет. Прибывает. Или будто бы появляется само из себя, замедляя нам шаг.

Когда мы оказались примерно на половине пути, к другому хребту, к шуму ветра и дождя добавился новый звук.

Я глянул на лесок, развернувшийся справа, над нами. Внезапно там затрещало, потом раздался страшный скрежет камня о камень.

Сорокин, бежавший передо мной, на миг застыл на месте, глянул в сторону деревьев.

Сначала мне показалось, будто от усталости у меня начались галлюцинации. Будто лес медленно пополз в нашу сторону. И только потом я понял, что он и правда ползет. Движется все быстрее. Все — хруст, скрежет, движение деревьев смешалась в одну ясную картину.

— Сель! — Крикнул я. — Оползень!

Глава 3

— Назад! — Заорал Мартынов, заворачивая поотставшую от нас часть наряда, — назад! Нас смоет!

— Вам не успеть! — Крикнул я сержанту, толкая Сорокина в шею, — возвращайтесь! Мы вперед!

— Отставить, Селихов! Назад! — Закричал Мартынов.

— Алим, скорее! — Подтолкнул я Канджиева вперед себя, крикнул Мартвову! — Возвращайтесь!

Нижняя кромка леска стала двигаться все быстрее. Деревья, с хрустом и грохотом заваливались, бились одно о другое, утопали в грязи. За несколько мгновений край леска превратилсь в большую лавину из грязи, камней и древесины. Все это со страшным грохотом понеслось на нас.

Мартынов кричал что-то позади, но расслышать его слов было невозможно. Мы втроем, как могли быстро пробирались вперед, к заветному хребту, чтобы не попасть под сель. Остальная группа развернулась и кинулась назад.

Мы бежали, а лес все близился. Стало понятно, откуда приходит этот поток грязи и воды, что мешал нам продвигаться. Именно за ним и следовал оползень.

— Быстрее! Накроет! — Кричал я, двигаясь последним.

Первым бежал Алим, Сорокин в середине.

Внезапно особист поскользнулся и упал на четвереньки, чуть не по локоть уйдя в грязь. Я чуть было не споткнулся о него, но устоял, перескочил Сорокина, оказавшись впереди. Оглянулся.

Сорокин с трудом высвободил руки, но автомат сполз ему на живот и перевесил. Особист снова грохнулся вперед, стал стягивать с себя оружие. Я метнулся к нему.

— Саша! — Закричал он жалобно, — Сашка! Помоги!

Вцепившись особисту в ворот бушлата, я потянул. Почувствовал у себя на плече руку Алима.

— Нет! Беги! — Закричал ему я.

— Саша, а вы⁈

— Выберемся! Беги!

— Нет!

— Не распотякивай!

Сель пошел неравномерно. Я увидел, как туда, где мы были минуту назад, ударил первый вал. Он перекрыл тропу, отрезав успевшую, отойди группу Мартынова. Грязь и вода единым потоком полились с тропы вниз, по скале. Они уносили с собой пока еще одинокие деревья, а с ними кустарники и камни.

— Назад! — Зло крикнул я на Алима, и тот подчинился, стал пробираться к хребту.

— Саша! — Орал в панике Сорокин, у которого не получалось освободить застрявшие сапоги. — Помоги!

Я вцепился ему в одежду на спине и вороте, потянул изо всех сил. Почувствовал, как от этого сам увязаю в грязи.

С громким чавканьем особист вырвался из грязевой ловушки. Я отступил назад, а тот плюхнулся, пытаясь выбраться из грязюки самостоятельно.

— Поднимайся! Уходим! — Крикнул я, стараясь поднять его на ноги.

Особист встал. Вместе мы помчались туда, где, уже в безопасности нас ждал Алим. Не успели покинуть тропу и ступить на каменистую возвышенность хребта, как оползень закрыл собой всю вершину скалы, протянувшуюся за нами.

Сорокин рухнул на большой камень. Грязный, без оружия, он так и лежал некоторое время, переводя дыхание. Я заметил, что особист оставил в грязи один свой сапог.

Оползень тем временем замедлился. Уперевшись сам в себя, он почти остановился. Только редкие потоки особо жидкой грязи водопадами устремлялись в пропасть. Путь нам отрезала большая, ощетинившаяся переломанными стволами деревьев каша из земли и камней.

— Плохо дело, — пробурчал Алим, наблюдая за всем этим. — Что будем делать?

— Аллах-Дад… Не должен… Уйти… — Хрипло дыша, сказал Сорокин.

— Он не уйдет, — ответил я, поправляя автомат на плече. — Духи в нашем тылу. Тут их проще будет накрыть. Путь им один — к вершинам Бидо. Там они постараются пройти под ними, спуститься по перевалу и уйти за Пяндж через участок соседней заставы. Таран тоже понимает это, и наверняка сообщил обстановку нашим соседям. Там их уже будут ждать.

— Это да, — покивал Алим. — На наш участок они тоже не пойдут. Шамабад на ушах стоит. Их не пропустят.

— Они никуда не денутся.

— Аллах-Дад не должен уйти… — Сорокин медленно поднялся, — не должен уйти от меня. Нам следует продолжать погоню. Ясно вам?

— С одним сапогом вы далеко не уйдете, — ответил я холодно, взглядом указывая ему на ноги, — Боевики в ловушке. Их задержат и так и так. Сейчас наша группа разделилась. Нас мало, и я не вижу смысла рисковать жизнями людей, чтобы бросаться в самоубийственную погоню.

— Поисковой группой командую я, ефрейтор Селихов, — мрачно заглянул мне в глаза Сорокин, — и я приказываю вам продолжать преследование.

— Поисковой группой командует старший сержант Мартынов, товарищ капитан. А он, оценив обстановку, пришел бы точно к тем же выводам, что и я.

— Мы можем столкнуться с духами случайно, — заметил Алим. — Сейчас путь наш проляжет по тому же маршруту, каким идут они. Но тревожная группа будет тут только минут через сорок. А парни, что остались у «Волчьего Камня», смогут добраться до нас лишь в обход, через заставу.

— Можем и столкнуться, — согласился я. — Тогда, соблюдая скрытность, станем наблюдать за духами не выдавая своих позиций. Постараемся дождаться тревожки и присоединиться к нашим. Алим, ты понимаешь, что бандитам некуда деваться. Они в нашем тылу.

Задумавшись на мгновение, благоразумный Алим покивал.

— Я не ослышался, Селихов? — Мрачно спросил Сорокин, — вы отказываетесь исполнять приказ?..

— При всем уважении. Ваш приказ я нахожу бессмысленным, товарищ Капитан.

Сорокин нахмурился. Раздул ноздри своего ровного носа от возмущения. Глянул на меня волком.

— Вы пойдете под трибунал, Селихов, — процедил он сквозь зубы. — Пройдете, потому что отказываетесь выполнять свой долг.

Я смотрел Сорокину в глаза, не отводя взгляда. Когда сделал к нему шаг, особист даже будто бы вздрогнул, норовя отступить, но все же удержался на месте.

— Ведь вся эта «тайная операция» — это плод ваших амбиций, не так ли? — Спросил я ледяным тоном.

— Это не ваше дело!

— Скажите, подполковник Давыдов в курсе? Или вы от него что-то утаили? — Напирал я, приближаясь к Сорокину.

Капитан не выдержал и неловко попятился.

— А чем вы надавили на Тарана, что он согласился отправить нас с Алимом на неоправданный риск?

— Это не ваше дело! — Взвизгнув, повторил Сорокин.

Я схватил особиста за грудки, да так, что грязная шапка слетела с его головы. Он изумленно обернулся, наблюдая, как она падает в пропасть и теряется где-то в темноте и дожде.

— Когда речь идет о жизнях моих товарищей — это мое дело, товарищ Капитан. Я не позволю людям рисковать ради того, чтобы какой-то капитанишка продвинулся по службе. Все.

С этими словами я отпустил Сорокина, поправил автомат на плече.

— Идем, Алим. Мы отступаем. Дальше будем действовать по обстановке.

— Вы никуда не пойдете, солдаты! — Раскричался за нашими с Алимом спинами Сорокин, — слышите⁈ Я приказываю вам помочь мне схватить Аллах-Дада! Немедленно в погоню! Слышите⁈ Вы вступите в бой, возьмете их врасплох и захватите сына Юсуфзы!

Мы с Алимом не ответили. Канджиев лишь глянул на меня со смесью сомнения и раздражительности.

— Я должен привести его живым! Собственноручно! — Не успокаивался Сорокин. — От этого зависит моя карьера!

Я замер. Обернулся.

— Если хотите, можете попробовать задержать его в одиночку. Но вряд ли у вас выйдет.

Сорокин, напряженный как струна, стоял у обрыва и не отрываясь смотрел на меня. Потом опустил голову и плечи.

— Я ручался перед полковником, что доставлю Аллах-Дада сегодня ночью. Что операция пройдет без сучка и задоринки. Что мне не потребуется большое количество сил и средств, чтобы ее провести.

— Ну что ж. Суровая действительность часто отличается от того, что люди рисуют у себя в голове, — спокойно проговорил я. — Советую вам, капитан, отправится с нами.

На людей Аллах-Дада мы наткнулись примерно через пятнадцать минут.

Ливень к этому времени утих и превратился в спокойный дождик, устало щелкающий по капюшону плащ-палатки.

Мы нашли их в лесу, что развернулся по ту сторону скалистого гребня. Душманы собрались под толстоствольной ивой и ждали. Ждали они Курбана. Старик, упав на колени, глубоко дышал, держался за сердце.

Как я и предполагал, здоровье уже не позволяло ему выдерживать бешеную гонку, которую затеял с нами Аллах-Дад. Да только случилась кое-какая неожиданность: врагов оказалось больше, чем мы предполагали.

Если из засады вышло пятеро, считая Аллах-Дада и Курбана, то теперь, под ивой, их собралось семеро. Значит, Мартынов все-таки не уничтожил снайперский расчет, и они смогли выйти из-под огня его пулемета. И теперь присоединились к Аллах-Даду. Это обстоятельство усложняло дело.

Однако все равно сыграл второй сценарий, и мы засели за камнями, стоящими посреди редколесья. Стали наблюдать за духами. Я планировал скрытно сопровождать их, и присоединиться к поисковой группе, как только она появится в этих местах. Наша разведка должна помочь пограничникам взять душманье.

А вот Сорокин, притихший с нашего с ним разговора на краю пропасти, заволновался. Он тихонько подлез ко мне, на миг бросил взгляд на духов, собравшихся метрах в пятидесяти от нас, потом шепотом заговорил.

— Мы можем взять их врасплох. Их всего семеро! С оружием — четверо!

— Если нападем внезапно, — начал я, — то вряд ли кого-то сможем задержать. Завяжется бой. Тут есть шанс одержать верх, но не надейтесь, что в таком случае Аллах-Дад достанется вам живым. Придется всех их перестрелять, чтобы числом не задавили. Ну или закидать гранатами.

Сорокин задумался на мгновение.

— Если убьете нескольких, остальных мы сдюжим!

— Вы можете разобрать, кто из них Аллах-Дад? Да еще в такой темноте? — Возразил я.

Сорокин снова уставился на группу темных силуэтов. Нахмурил брови.

— Ну вот и я не могу. Только Курбана видать. Он самый толстый. Короче, продолжаем наблюдать.

— Рацию бы нам, — вздохнул Алим.

— Д-а-а, — протянул я, продираясь взглядом сквозь темноту, — не помешало бы. Да только она осталась по ту сторону оползня.

— Нам нужно действовать. У нас преимущество во внезапности! — Не мог успокоиться Сорокин.

— И два автомата. Двести патронов на брата.

— Селихов вы…

— Помолчите, ни то нас услышат, — холодно глянул я на Сорокина.

— Ну неужели, вы не хотите стать героем⁈ — Посмотрев на меня с мольбой в глазах, чуть не крикнул Сорокин.

Духи немедленно напряглись. Я видел, как они сгорбились, стали чутко слушать темноту.

— Идиот, — тихо процедил я. — Давайте, нужно уходить и занять новую позицию.

Мы тут же стали отходить. Короткими перебежками менять укрытия. Я собирался увести группу немного назад, чтобы враг бросил подозревать, что кто-то висит у него на хвосте.

Мы двигались аккуратно, от дерева к дереву, от камня к камню. Краем глаза я заметил, что три вооруженных душманских силуэта движутся туда, где мы сидели полминуты назад.

Внезапно следовавший за мной Сорокин вскрикнул, а потом упал. Алим, замыкающий цепочку, кинулся к нему.

— Нога! Моя нога! — Стонал особист, — я ногу чем-то пробил! Насквозь!

— Зараза… — Протянул я, быстро окидывая взглядом портянку на босой ноге Сорокина.

Сапог свой он утопил в грязи, и все это время передвигался прямо так, а теперь загнал в стопу большую колючку акации.

— Ходу! — Тихо шепнул я и подскочил к особисту, схватил за рукав, потянул.

Не успели мы поднять стонущего Сорокина на ноги, как хлопнуло. Раздался выстрел. Пуля щелкнула в ближайшее к нам дерево, вырвала из ствола щепки.

— Засекли… — Простонал Алим.

— Уходим! — Приказал я.

Мы быстро стали двигаться к ближайшему укрытию. Меньше чем через минуту по нам начали стрелять чуть не со всех сторон. Во всяком случае, такое складывалось впечатление. Душманы преследовали нас. Видимо, они поняли, что имеют дела с очень маленькой группой, и пустились в погоню. Скорее всего, попытаются взять нас живыми. Ну что ж. Пусть попробуют.

— Саша, что делать⁈ — Крикнул Канджиев, пригибая голову.

— Нас всех тут постреляют! Боже! Постреляют! — Забившись в панике, орал Сорокин.

— Тихо! Занимаем позицию за ближайшим укрытием! — Я на ходу глянул в глаза Алиму, — готовимся к бою. Будем держать оборону.

— Нам заживо отрежут головы! — Не мог успокоиться особист.

— Закрой пасть, — сказал я ему ледяным, как сталь тоном.

Потом, заметив подходящий скальный выход, неправильным полукольцом пробивавшийся у большого дуба, я крикнул:

— Сюда!

Под редкими хлопками вражеского огня и свистом пуль мы заняли укрытие. Сорокин просто упал у большого валуна, сразу вцепился себе в ногу, стараясь нащупать колючку.

— Нам конец!

Я схватил его за грудки, уставился в глаза.

— Молчи, капитан. Молчи, понял?

— Какой смысл? — Сказал он, и глаза его заблестели, — Мы погибли! Все не должно было закончиться так! Если б ты меня послушал, все бы не закончилось так!

Я зло поджал губы и дал ему в харю. Сорокин дернул головой и откинулся на землю. Захныкав, полез к камню и свернулся клубком.

— Алим! — Крикнул я, занимая стрелковую позицию, — готовь гранаты. Отгоним их подальше. Потом будем выходить.

— Есть, — кратко бросил Канджиев, щелкая предохранителем.

Я припал к холодной и влажной поверхности валуна, быстро осмотрелся. Вдали хлопнуло. Вспышка выстрела проявилась в темноте. Пуля щелкнула в камень. Крошка брызнула мне в капюшон. Я и бровью не повел. Прицелился на вспышку. Нажал спуск. Мой автомат выплюнул две пули. Едва видимая тень метрах в тридцати от меня, завалилась на землю. Поползла куда-то за дерево.

По фронту заговорило вражеское оружие. Тут и там стали радоваться короткие очереди. Экономят патроны, сукины день.

Алим планомерно работал по вспышкам. Время от времени пригибал голову, когда в камень, за которым он прятался, прилетала чужая пуля.

— Идут разряжено, — проговорил он сосредоточенно, — думают, у нас есть гранаты.

— Я вижу, — бросил я и снов дал одиночный по внезапно зашевелившейся тени.

Так, почти вслепую мы и перестреливались.

— Нельзя подпускать их близко! Если подойдут, тоже могут закидать!

— Есть не подпускать близко! — Ответил Алим.

Словно следуя моим мыслям, метрах в шести от нас вдруг возник душман. Он просто вытянулся в полный рост. Задрал руку для броска. Я тут же понял две вещи: у него была граната, и он не умел с ней работать.

Когда я нажал на спуск, автомат дрогнул у меня в руках. Хлопнуло. Душман тоже дрогнул, запрокинул голову и рухнул.

— Граната! — Предугадывая, что случиться дальше, крикнул я.

Мы пригнули головы. Раздался хлопок. Слабосильные осколки РГД защелкали по нашим валунам.

— Подбираются! — Проговорил Алим.

— Метай свои! Отгоним!

Канджиев дал очередь куда-то во тьму, а потом достал гранату. Видимо, взрыватель у него был уже на месте, потому что он быстро выдернул чеку и швырнул ее под ближайшее дерево. За ней последовала и вторая.

Раздались два звонких хлопка. Душманы заволновались, закричали.

— Отходят! Хотят обойти! — Прикинул Алим.

Я заметил, как группа из трех человек пробирается нам во фланг. Быстро достал уже снаряжённую взрывателем Ф-1, разжал усики чеки, приготовился дернуть.

Внезапно Сорокин взвизгнул.

Я обернулся. С холодным умом осознал, что Алим проворонил врагов, зашедших во фланг.

Крупный душман появился из неоткуда и вцепился Канджиеву в автомат. Потом быстро ударил его головой в лицо. Канджиев потерял шапку, обмяк в его руках. Тот тут же достал нож. Я услышал, как клинок зашелестел в его кожаных ножнах. Потянулся к автомату.

— Не надо, — прозвучал хрипловатый голос Ахмеда, застывшего надо мной.

Он возвышался над укрытием, за которым я сидел, и направлял дуло АК мне в лицо.

— Не надо, шурави, если хочешь еще немного пожить, — мрачно произнес он.

— Не стреляйте! Не стреляйте! — Отползая и прижимаясь к камню, залепетал Сорокин, задрав грязные ладони.

Над ним стоял душман, нацелив в грудь особисту, целую СВД.

Раздался неприятный хрипловатый голос Аллах-Дада. Это он обезвредил Алима. Теперь, схватив его за волосы, командир духов приставил нож к горлу пограничника.

— Аллах-Дад говорит, что бог на нашей стороне, — проговорил Ахмад, — что вам лучше покориться его воле и сложить оружие.

Потом Ахмад угрюмо посмотрел на меня. Добавил:

— Руки вверх.

— Покориться, говоришь? — Бесстрашно ответил я и поднял руки.

Глаза Ахмада расширились от ужаса, когда он увидел зажатую в моем кулаке гранату Ф-1, удерживаемую мной от взрыва только предохранительной скобой.

Глава 4

Я поднял гранату выше, чтобы каждый из врагов хорошо увидел и понял, что находится у меня в руке.

Следом за теми троими, что обошли нас, подтянулись еще двое духов. Я заметил, что один из вновь подоспевших оказался раненным. Причем, по всей видимости, серьезно.

Он опирался на другого, глубоко и хрипло дышал, а вместе с тем прижимал свободную руку к груди. Видимо, именно этого я подстрелил в темноте.

Пара новых духов тоже застыли на месте за спиной Аллах-Дада. Видимо, до них тоже дошло, что что-то не так.

— Граната у меня злая, — сказал я холодно, — если рванет, всем мало не покажется.

— Я это знаю, — проговорил Ахмад холодновато.

— Если кто-то попробует прикоснуться ко мне, я взорву ее к чертям собачим, — проговорил я, глядя не на Аллах-Дада, схватившего Алима в трех метрах передо мной, а на Ахмеда, оказавшегося немного позади.

— Вы можете попробовать меня застрелить, — продолжал я, — но сами понимаете, что тогда тоже рванет.

Ахмад глянул на своего командира. Тот что-то ему буркнул на пушту.

— Аллах-Дад говорит, что дело складывается не лучшим образом, — сказал Ахмед.

— Аллах-Дад чрезвычайно догадлив, — съязвил я.

Командир душманов буркнул еще что-то. Ахмад заговорил:

— Отступись, шурави. Отдай мне гранату. Ты ведь не хочешь убить и своих людей тоже? А так, у них будет шанс еще пожить.

Я посмотрел на Алима. Канджиев глубоко дышал, инстинктивно стараясь отвести подбородок подальше от вражеского ножа. Он стиснул зубы и глянул на меня. В глазах Алиме не было страха. Только суровая решимость.

— Прошу, не убивайте… — Снова простонал Сорокин, буквально вжавшись в землю. — Не убивайте…

Кажется, от страха он не мог выдавить из себя никаких других слов, кроме мольбы о пощаде.

— Знаешь, Ахмад, — начал я сурово, — душманы вечно кричат о себе, что готовы в любую минуту отдать жизнь в войне против неверных. Что готовы сесть по правую руку бога. Давай проверим, пойдет ли твой командир на такой шаг прямо сейчас? Или мирского в нем все же больше?

— Ты готов убить всех своих людей? — Мрачно спросил Ахмад.

— Я всегда готов выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик. Я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами, — вольно повторил я часть из воинской присяги.

Потом обернувшись и глянув в глаза Ахмаду, дополнил:

— Если же я нарушу мою торжественную клятву, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение советского народа.

Ахмад не выдержал моего взгляда. Нерешительно поджав губы, отвел глаза.

— Мы готовы следовать нашей присяге. А вы? Вы готовы следовать за своим богом? — Спросил я, чувствуя, как затекает рука, сжимавшая скобу гранаты.

Аллах-Дад сурово засопел. Что-то сказал Ахмаду.

— Аллах-Дад спрашивает, чего шурави хочет?

— Пока вы не отпустите этих двоих, граната останется у меня. Я отдам ее только тогда, когда Алим и Сорокин уйдут и скроются из виду. Так и передай своему командиру.

Ахмад неловко заговорил на языке, все еще не ставшем ему до конца родным. Аллах-Дад слушал внимательно. Потом что-то пробурчал.

— Правильно ли понял Аллах-Дад, — начал Ахмад, — что ты, Селихов, останешься в наших руках?

Взгляд Алима, схваченного сильными руками главаря банды, изменился. Он посмотрел на меня жалобно, а потом мелко отрицательно помотал головой.

— Аллах-Дад правильно понял, — решительно ответил я.

Я прекрасно понимал, что духи не пойдут на то, чтобы отпустить нас всех. В крайнем случае они сделают вид, что отпускают, а сами застрелят нас, не успей мы отдалиться и на десяток метров. У меня должен быть аргумент. Какой-то весомый козырь, который сможет их убедить не трогать Алима и Сорокина. Сейчас таким аргументом стала осколочная граната, которую я до белых пальцев сжимал в моем кулаке.

Однако понимал я также и то, что духи знают — когда пограничники уйдут, они присоединятся к поисковой группе, чтобы вернуться за мной. А значит, командир душманов попытается идти быстрее. А еще будет мстить мне за то, что его станут преследовать.

Ну что ж. Кажется, это и есть мой смертельный дозор. Кажется, я, наконец, очутился в тех условиях, которые пришлось пережить когда-то моему брату. Возможно, он оказался в них иначе. Пришел к ним другой дорогой. Но в конце концов судьба кинула нас обоих в одну и ту же точку. Поставила перед одним и тем же выбором. Я понимаю, что выбрал мой брат. Однако не знаю, как он повел себя дальше. Зато знаю, что нужно делать мне.

— Я хочу встать, — сказал я холодно, демонстрируя всем свою гранату.

Ахмад передал мои слова своему командиру, и тот согласился. Тогда я поднялся.

— Что скажет твой главный? Он принимает мои условия? — Спросил я у перебежчика.

Тот не обмолвился с сыном Юсуфзы ни словом. Только заглянул ему в глаза, казавшиеся в темноте двумя совершенно черными дырами.

Аллах-Дад кивнул.

— Принимает, — на выдохе сказал Ахмад. — Но они уйдут без оружия. Оставят автоматы и боезапас здесь.

— А не жирно ли вам будет? — Хмыкнул я.

— Таково условие Аллах-Дада.

— Тогда у меня есть свое. Я должен кое-что сказать Алиму, перед тем, как он уйдет.

— Которому? — Спросил Ахмад.

— Тому, которого схватил твой командир. Пусть его отпустит.

Ахмад передал мои слова Аллах-Даду и тот согласился. Разжал свою звериную хватку, и Алим выбрался из нее. С трудом встал. Когда Аллах-Дад приказал ему каким-то злым гавкающим словом сдать оружие, тот подчинился. Автомат у Алима уже отобрали. Потому он отстегнул от пояса подсумок с патронами и штык-нож.

Потом Аллах-Дад разрешил Канджиеву приблизиться ко мне.

— Зря ты идешь на это, Саша, — прошептал мне Алим так, чтобы голос его почти слился с шелестом ослабшего дождя. — Они убьют тебя.

— Они в нашем тылу, — ухмыльнулся я. — Иди спокойно. Выведи Сорокина. Он хоть и мразь, но смерти не заслуживает. А дальше… Дальше скажи командиру поисковой группы, пусть идет по моему следу.

С этими словами я протянул Алиму левую руку.

— Возьми часы.

Алим глянул на Ахмада. Тот смотрел жестко и с подозрением.

— Прощальный подарок хорошему другу, — пояснил я перебежчику.

Ахмад, кажется, удовлетворился такими моими словами и отвел взгляд. Алим медленно расщелкнул застежку. Снял часы с моей руки.

— Все будет хорошо, — сказал я поникшему Алиму. — Доверься мне.

Душманы шли медленно. А еще нервничали. Аллах-Дад то и дело подгонял совсем выбившегося из сил Курбана. Раненного они давно бросили, и тот погиб где-то в лесу. Еще один сам себя подорвал гранатой, хоть и с моей помощью. В итоге их осталось пятеро.

Путь лежал на подъем к Бидо. С каждой сотней метров воздух становился все разрежение и разрежение.

Старик шел в середине. Он побледнел, и, казалось, двигался по чистой инерции. Глаза его затуманились. На лице застыла маска страдальческой усталости. А еще безразличия.

Я шел последним. Руки мне связали какой-то жесткой веревкой, другой конец которой Ахмад держал при себе.

Перед тем как двинуться дальше, у меня отобрали все: бушлат, плащ-палатку и даже шапку. Духи дрались за мои вещи, спорили, пока не решили, как их распределить. Еще в лесу я наблюдал, как один из душманов пинал другого, пытавшегося забрать мою шапку, ногами. Ругал его гавкающими недоброжелательными словами.

Оружие и патроны тоже у нас забрали. Безоружным духам, шедшим в группе, достались наши с Алимом автоматы и боезапас.

Светало. Утро было на подходе. Черное, словно пропасть, ночное небо посерело. Стало свинцовым и бугристым. На расцвете температура упала так, что наша вымокшая одежда стала покрываться наледью.

Я прекрасно понимал, что поисковая группа Шамабада идет по следу. Пограничники ищут нарушителей Границы. И теперь я делал все, чтобы скорее вывести товарищей на след врага.

Два часа назад, на первом коротком привале, я тайком оставил за камнем свой ремень. На другом, примерно час назад — портянку. Пришлось сделать вид, что я вытряхиваю камни из сапога. Однако никто из душманов не догадался о моих намерениях.

Все они, даже Аллах-Дад, слишком нервничали от того, в какой заварухе оказались. Ведь по изначальному плану все должно было пройти совершенно иначе.

Вдобавок, душманов подгоняли еще и жажда с голодом. Припасов на такой случай у них не осталось.

Когда мы добрались до Бидо, Духи принялись жадно есть снег и наполнять им свои фляжки для воды. Тогда мне тоже удалось хоть немного утолить и свою жажду.

Курбан вынудил душманов сделать третий привал, когда мы спускались с перевала. Солнце уже встало, и с высоты этих мест прекрасно просматривался участок соседней заставы.

Аллах-Дад впал в ярость, когда смог рассмотреть в бинокль бронетранспортеры, стянутые на Границу, туда, где духи хотели выйти к себе. Где-то вдали хлопал винтами пограничный вертолет.

Чтобы не выдать свою позицию, бандиты заняли просторную пещеру на время привала. Я слушал, как они спорили и ругались, теряя самообладание от осознания того обстоятельства, которое я понял уже давно. Они были в ловушке.

Духи, занятые распрей, даже не заметили, как я стянул второй сапог и спрятал оставшуюся портянку за большим камнем.

Босую ногу в яловом сапоге я уже успел сбить в кровь, но силой воли просто отринул ту боль, которую приносил каждый шаг. Тем не менее холодным умом я понимал, что скоро я просто не смогу идти дальше, окончательно истерев ноги. Не смогу чисто физически.

Едва я успел спрятать портянку, как услышал страшную ругань. Аллах-Дад кричал на какого-то душмана, тот орал на него в ответ. Они спорили и размахивали руками.

— Из-за чего весь сыр-бор? — Спросил я у Ахмада, присевшего неподалеку.

Перебежчик хмуро глянул на меня. Сунул в рот маленький сухарь и с хрустом разжевал его.

— Малик недоволен решением Аллах-Дада взять вас с Курбаном с собой. Он считает, что вы сведете нас всех в могилу.

— Не без оснований, — с ухмылкой пожал я плечами.

Ахмад глянул на меня волком.

— Малик считает, что за Пяндж придется пробиваться с боем.

— Совершенно точно придется, — буднично сказал я.

— И говорит, что вас с Курбаном нужно убить здесь, чтобы вы небыли нам обузой, — мрачно уставившись на меня, сказал Ахмад.

Быстрая мысль промелькнула у меня в голове: а не остался ли мой брат, в прошлой моей жизни, здесь, в этой пещере? Впрочем, я быстро отогнал ее. На подобные думки сейчас не было времени.

— Полагаю, это было бы мудро, — пожал я плечами.

Ахмад даже удивленно раскрыл глаза.

— Шурави, ты что, совсем не боишься смерти? — Протянул он с сомнением.

— Шурави… — Хмыкнул я. — Давно ли ты сам стал их человеком?

Ахмад помрачнел.

— Я выбрал истинный путь. Выбрал настоящую веру.

— Ты можешь обманывать себя сколько хочешь, но факт остается фактом — тебя вынудили выбрать то, что ты выбрал. Иначе — смерть.

— Я живу, служа священной цели, — попытался оправдаться Ахмад.

Кажется, он смутился. Взгляд его карих глаз наполнился каким-то смятением.

— У тебя остались родственники в Союзе? — Спросил я.

Ахмад молчал.

Я хмыкнул. Вздохнул.

— Знаешь, Ахмад, есть такая старая мудрость: те, кто между войной и позором выбирают позор, получают и войну, и позор.

Перебежчик снова не ответил. Он только спрятал от меня взгляд. Сунул в рот очередной сухарь.

— Чем ты занимаешься у них, Ахмад?

— Я надсмотрщик над рабами, — нехотя ответил тот.

— Полицай, — неприятно улыбнулся я. — Ну что ж. Ты стал их цепным псом. Для них ты просто оборванец, который никогда не станет своим. Когда запахнет жареным, на тебя первого же падут подозрения. И первым же тебя пустят под нож.

И вновь перебежчик не нашел, что ответить. Внезапно он вздрогнул на своем камне. Все потому, что Аллах-Дад схватил душмана, названного Маликом, и приставил ему свой кривой нож к горлу. Потом командир духов что-то зло ему прошипел, бросил на землю как собаку.

Аллах-Дад явно был в ярости. Повел справа на лево, указывая на всех своих людей острием ножа и, выплевывая при этом злые гавкающие слова.

— Полагаю, — шепнул я, потирая от холода продрогшие плечи, — твой командир принял неправильное решение. Решил оставить нас в живых. И теперь поплатится за него.

— Сергей, — внезапно сказал перебежчик.

Я бросил на него взгляд.

— Меня зовут Сергей.

— Зовут, — хмыкнул я.

— Чего смешного? — Будто бы обиделся Ахмад.

— Ты сказал зовут, а не звали.

Тем временем разозленный Малик, сыпля проклятиями на своем языке, пошел куда-то в нашу сторону. Он остановился возле меня, стал ругаться. Кричать на меня, срывая свою злость.

— Скажи ему, чтобы заткнулся, — угрюмо проговорил я. — И без него голова болит.

— Он не послушает, — уныло ответил Сергей.

Но меня не проведешь. Я прекрасно понимал, что перебежчик просто боится сказать душману что-то наперекор.

Свою гневную тираду Малик закончил тем, что смачно отхаркнулся и плюнул мне на сапог. Жирный харчок угодил прямо на носок и стал мерзко растекаться по нему.

— Ах ты мразота… — Прошипел я, а потом просто пнул Малика каблуком по голени изо всех сил.

Тот закричал, запрыгал на одном месте. Не устояв, грохнулся на меня. Душманы тут же повскакивали. Стали кричать, бряцая оружием. Ахмад изумленно уставился на меня, не зная, что ему делать.

Я же вцепился Малику в воротник кафтана, отвел голову назад так, что в шее у меня хрустнуло, а потом врезал ему лбом в горбатый нос. Дух замычал, стал плеваться кровью.

Душманы было налетели со всех сторон, но замерли, кого я тычком скинул Малика с себя и уселся рядом, накинув ему на шею веревку, что связывала мне руку.

— Я его сейчас придушу, если не разойдутся, — сказал я, злобно глядя на орущих вокруг душманов.

Один только Аллах-Дад, растолкав своих людей широкими плечами, молчал, уставившись на меня.

— Скажи ему, — зло проговорил я, — пусть держит своих собак на привязи. Если я в плену, то это не значит, что я позволю душманью меня унижать.

Ахмад торопливо передал Аллах-Даду мои слова. Тот угрюмо задумавшись, уставился мне в глаза. Потом быстро бросил что-то на пушту.

— Он просит тебя отпустить Малика, — сказал Ахмад. — и обещает, что такого больше не повториться.

— Он лжет, — проговорил я холодно.

— Аллах-Дада удивил твой поступок, — заверил меня Ахмад. — Он считает тебя умелым воином и проявит уважение к твоему мужеству. Тебя не тронут, если ты пощадишь Малика.

Я промолчал, отпустил душмана, и тот отполз, потирая разорванную жесткой веревкой кожу на шее.

Пронзительно вопя и откашливаясь, душман плевался кровью и указывал на меня пальцем.

— Он просит, чтобы другие тебя убили, — сказал Ахмад.

— Я это понял, — ответил я, устраиваясь обратно на камень и вытирая носок сапога о песок.

Аллах-Дад ухмыльнулся и что-то сказал поднявшемуся на ноги Малику. Того аж перекосило от удивления.

— Аллах-Дад сказал, что если Малик хочет тебя убить, пусть попробует сделать это сам.

Я хмыкнул.

— Если он решится, то я принимаю вызов. Но пусть будет готов к тому, что я не стану щадить его жизнь.

Ахмад передал мои слова. Малик растерянно зашарил взглядом по злым, грязным лицам душманья. Те стали кричать, подначивать его.

У меня тут же созрел план. Душманы на взводе, и, кажется, хотят сорвать на ком-нибудь свою злость. Они будто бы даже забыли о погоне. Такая «заварушка» — отличный способ потянуть время. И я был готов рискнуть ради того, чтобы нас скорее отыскали мои товарищи.

Под напором остальных Малик утер кровь с разбитого лица и от отчаяния и злобы завопил. Потом вынул нож из-за кушака.

Я встал, посмотрел на него, глубоко дышащего и озлобленного, словно зверь. Малик топтался на месте. Растопырив руки, поигрывал ножом. Остальные духи встали в неровный круг, словно бы обозначив арену.

— Руки, — сказал я Ахмаду, — развяжите.

Ахмад встал и потянулся было за ножом, но Аллах-Дад запретил ему. Сказал, что я должен сражаться так. Я только ухмыльнулся.

Под воинственные крики и улюлюканье врагов, мы с Маликом сошлись в центре круга. Он топтался на месте, кривил страшные рожи и кидался на меня, будто бы стараясь напугать. Я спокойно пошел полукругом, низко опустив связанные руки.

Малик кинулся первым. Он совершил ложный выпад в сторону, делая вид, что бьет кулаком. Опасность таилась в его опущенной руке с ножом.

От удара я ушел, поднырнув ему под кулак, нож принял на веревку, а потом ловко скрутил ею запястье духа. Отвел острие в сторону, дернул на себя и снова ударил Малика лбом, но теперь в зубы.

Душман замычал от боли, давясь собственной кровью. Я тоже почувствовал, как из моего, рассеченного его зубами лба, медленно сочится теплая кровь.

Я напрягся, дернул во второй раз, да так, что в плече у духа что-то щелкнуло. Он взвыл, разжал пальцы, и ножик его отлетел куда-то в сторону. Со звоном затерялся между камней.

Пока Малик боролся с болью, я быстро юркнул ему за спину, накинул веревку на шею, ударил под колено. Душман рухнул, повиснув на моих путах. Он захрипел, задергался, шаря в воздухе здоровой рукой.

Я же натянул веревку, обвил длинный конец кольцом вокруг шеи Малика. Подналег, и резко дернул вверх и в сторону. Раздался краткий щелчок, и душман тут же затих в моих руках.

Переводя дыхание, я отбросил его мертвое тело в сторону. Посмотрел на Аллах-Дада. Духи, окружавшие меня, стояли в полном молчании. Казалось, они просто остолбенели от такой скорой и неожиданной смерти своего дружка.

Аллах-Дад очнулся первым. Он набычился. Решительно направился ко мне и схватил за ворот кителя. Зло зашипел:

— Таси сок йаст⁈

— Аллах-Дад спрашивает, кто ты такой, — промямлил Ахмад.

— Скажи ему, — я смело заглянул в глаза главарю духов, — что я советский пограничник.

Внезапно, что-то щелкнуло у нас с Аллах-Дадом под ногами. Еще что-то упал в нескольких метрах от шайки, а потом и у входа в пещеру.

Главарь духов удивленно опустил взгляд. Я тоже глянул вниз. Там лежал белый цилиндр. Быстро сообразив, что это такое, я отпихнул Аллах-Дада, бросился в сторону, на землю. Не успел закрыть лицо руками, как раздался приглушенный хлопок. Потом еще и еще один. Это сработали гранаты К-51. С шипением химической реакции они стали выпускать в воздух злой слезоточивый газ.

Глава 5

— Ну как ты, Саш? — Стас Алейников опустился ко мне.

Обычно, жизнерадостное лицо его было напряженным и серьезным.

— Жить буду, — проговорил я, сидя на сыроватом стволе поваленного дерева.

На склоне горы, бугрящейся каменистыми выступами, было многолюдно. Пограничники осматривали вещи, отобранные у душманов. Сами нарушители границы, связанные по рукам, лежали чуть в сторонке. Их сторожили несколько наших погранцов, в том числе и Ваня Белоус, взявший с собой Радара. Пока Нарыв лечился, он исполнял обязанности инструктора службы собак.

Были там и другие псы из наших. Они, под началом своих вожатых, следили чтобы задержанные не выкинули лишнего.

Штурм прошел, что называется, без сучка и задоринки. Под влиянием слезоточивого газа душманье потеряло всякую возможность защищаться. Погранцы в противогазах просто вошли в пещеру, взяли и вывели их. Быстро разыскали и меня.

Пусть мне тоже пришлось испытать на себе все прелести слезоточивого газа, однако я довольно быстро пришел в себя. Что не сказать о Курбане, которому, лежавшему на траве, оказывал медпомощь фельдшер, поднявшийся сюда с заставы Йохчи-Пунь.

К слову, их ребята тоже участвовали в задержании. Они, мало того что перекрыли участок, через который намеревались уйти духи, так еще и выслали к нам парней из стрелкового отделения разведвзвода одной из застав СБО «Новобад». Отделение, как я понял, временно находилось у Йохчи-Пунь и выдвинулось к нам на помощь, когда на той заставе узнали о прорыве в тыл.

— На вот. Воды хочешь? — Спросил Стас, присаживаясь рядом и передавая мне фляжку.

— Не окажусь.

— А ты красавец, — хмыкнул он. — Хорошо придумал.

— М-м-м? — Отпив из фляжки, глянул я на Стаса вопросительно.

— Я про часы. Наша поисковая группа набрела на Алима с Сорокиным. Особиста отправили на заставу в сопровождении Сагдиева. А Алим с нами пошел. Рассказал, что ты ему часы дал. Радар по ним очень быстро взял след.

Я глянул на Алима. Тот шел к нам от плененных духов. Шагал он устало, тяжело. Нес автомат так, будто он весил целый центнер. Потом подсел рядом.

— Потом мы наткнулись на твой ремень, — добавил Стас.

— А на портянку? — Улыбнулся я.

— И на портянку. Если б не ты, мы б так быстро духов не вычислили. Короче, удивил, — вдруг Стас стал задумчивым и грустным. — Особенно тем, что за своих решил там остаться, с духами. Я бы, честно, не знаю, как себя повел в такой беде.

— Будем надеяться, что ни ты, ни я, в такой беде больше не окажемся.

— И ты в это веришь? — Хмыкнул Стас.

Я ответил ему только улыбкой. Потом обратился к Канджиеву:

— Ну как ты, Алим?

Он снял шапку, утрер поблескивавший лоб.

— Если честно, думал мне сегодня ночью умирать. Думал, именно это Граница мне предвещает, — сказал он как-то даже буднично.

— Может, она тебя предупреждала о другом? — Улыбнулся я.

— Может… Да только…

Мы со Стасом молчали. Алим тоже замолчал. Через пару мгновений добавил, странно ухмыльнувшись:

— Думал я всегда, что не дамся врагу в плен. Если уж что…

Он вынул из-за уха шапки патрон. Продолжил:

— Вот, всегда ношу с собой. Думал, если уж прижмут, буду его заряжать, что б для себя… А сегодня понял, что иногда и не угадаешь, как все получится. Что могут схватить, а до своего патрона так и не добравшись.

— Рано ты, Алим, помирать собрался, — ухмыльнулся Стас.

— Я б сказал иначе, — вклинился я, — поздно.

Алим глянул на меня как-то удивленно. Потом уголки его пухловатых губ поползли вдруг вверх. Канджиев рассмеялся. Смех этот робко подхватил и Стасик. Я ухмыльнулся.

— Бойцы! — Внезапно раздался грозный командирский голос.

Мы втроем тут же встали, вытянулись по струнке. Это был незнакомый нам капитан, пришедший с парнями из Йохчи-Пунь.

Суровый и коренастый, он совсем не походил своим образом на пограничника. Мы привыкли к жилистым, поджарым погранцам, наученным бегать марш-броски туда-сюда. Этот капитан же, ниже всех нас на голову, оказался мощным и широким, словно медведь. Походил он больше на десантника из ВДВ.

У него было круглое, немного обрюзгшее лицо, аккуратные усы и маленькие внимательные глаза. Бушлата капитан не носил. Китель же, неуставным образом распахнутый на груди, он подкатил на рукавах, обнажив толстые, словно дубовые ветви предплечья.

— Чего сидим? — Строго спросил он, — наших нарушителей надо на заставу спустить. Ваш шеф попросил их туда доставить.

Капитан побежал внимательным взглядом по нам троим. Остановился на мне.

— Это, значит, ты к духам в плен ушел, чтобы оставить своим след? Слышал уже. Трюк что надо. Это ты специально, или так само собой получилось?

— Товарищ капитан, — начал Алим первей меня, — Саша ушел к ним в плен, чтобы меня и товарища капитана Сорокина отпустили. Он духам гранатой угрожал. Ну и они согласились его взять, а нас отпустить.

Неизвестный капитан глянул на меня с едва заметным удивлением. Такую его эмоцию сложно было понять, если не смотреть на густые брови, одну из которых капитан слегка приподнял.

— Как твоя фамилия, говоришь? — Спросил капитан.

— Я не говорил. Но зовут меня Селихов. Саша Селихов.

Капитан задумался, пальцем расчесал ус.

— Селихов… Знакомая какая-то фамилия… О! А эт не про тебя говорили, что ты задержал сынка душманского главаря Юсуфзы?

— Про него, — с улыбкой бросил Стас.

Капитан приосанился, заулыбался. Втянул небольшой, но выпирающий животик, отчего его крепкая грудь, казалось, только расширилась. Потом вдруг протянул мне большую ладонь с толстыми короткими пальцами.

Капитан Пястцев, Игорь Иванович.

Я пожал ему руку.

— Слышал я про тебя, боец, — сказал Пястцев, подавая пятерню и Алиму со Стасом, — слышал. Думал — байки все это. А оказалось не фига. Оказалось, правда, ты такой по земле ходишь.

— Хожу пока еще. Помаленьку, — улыбнулся я.

Капитан Пястцев пождал губы, отчего усы его принялись забавно топорщиться. Смерил меня хитроватым взглядом.

— Мне б такой боец в разведвзводе пригодился бы, — задумчиво сказал он. — Ты, ефрейтор, перевестись не думал? В СБО? Мы там гоняем душмана, как надо. Устали уже караваны их вылавливать. Прут с Пакистана целым скопом. Оружие духам тащат. Один за одним мы их выщелкиваем, но все равно за всеми не поспеть.

Капитан вдруг помрачнел. Здоровое, даже немного румяное лицо Пястцева тронула тень.

— Потери есть. Больше людей нам надо.

— Спасибо за приглашение, товарищ Капитан. Но у меня тут еще дела, — сказал я, припомнив скорое нападение на Шамабад, которое мне еще предстоит пережить.

Слишком много хороших людей погибло в ту ночь. Слишком много тех, кого я теперь могу назвать своими друзьями, так и остались лежать на заставе.

— А не трусишь? — С ухмылкой уставился он на меня и прищурил один глаз.

Я ответил лишь решительным взглядом. Капитан приподнял подбородок.

— Вижу. Не трусишь. По глазам вижу… Ну что ж. Дела, так дела, — хрипловато продолжил капитан, наблюдая, как душманов поднимают на ноги, — если надумаешь, ждем твой рапорт. Удачи, Селихов.

* * *

Несколько дней спустя. Где-то в Панджшерском ущелье.

Центр подготовки афганской оппозиции

— Ваша оплошность, Уильям, стоила Центральному Разведывательному управлению миллионов долларов, — мрачно сказал пожилой седовласый мужчина по имени Дональд Петерсон.

Питерсон был важной шишкой в ЦРУ и занимал должность зам главы специального отдела офиса по военным делам Центрального Разведывательного Управления.

Два дня назад Питерсон совершил свой третий визит в Афганистан. Все для того, чтобы проконтролировать передачу секретной кассеты в руки ЦРУ.

Надо ли говорить, что голова агента Стоуна гудела после похмелья. Он готовился к встрече с Питерсоном, однако был уверен, что пройдет она при других обстоятельствах.

Все пошло не по плану. Впрочем, Стоун не изменял себе и немедленно напился, как только узнал, что русские перехватили кассету уже давно, а запоздалая операция по переправке связного провалилась.

Стоун поерзал на своем стуле. Поправил широкий ворот свитера, который неприятно перетягивал шею. Потом, не зная, что ответить, он глянул в крохотное оконце мрачного кабинета с каменными стенами.

Снаружи стоял ясный день. Со дворе центра подготовки, расположившегося на руинах древнего горного кишлака, доносились крики американских и пакистанских инструкторов по боевой подготовке. Утренняя тренировка повстанцев была в самом разгаре.

— При всем уважении, Сэр, — хрипловато вздохнул Уильям, — но все случившееся — не только моя вина. Операция пошла не по плану с самого начала.

Питерсон вздохнул. Пошамкал морщинистыми губами и выпрямился на своем стуле. Повел плечами. Его движение показалось Стоуну немного нервным. Питерсон опустил руки на железный стол. Сплел пальцы.

— Но вы были тем человеком, на которого возлагались большие надежды в этом деле. Мне казалось, эта банда, что вы курируете, как там ее?..

— Банда Захид-Хана Юсуфзы, — напомнил Стоун.

— Верно. Его самого. Мне казалось, она достаточно сильна, а его люди достаточно умелы, чтобы провести такую простую операцию успешно…

— Юсуфзу потрепали русские. Сейчас боеготовность его людей уже не та, что прежде, — попытался оправдать Стоун.

Питерсон поднялся, одернул пиджак. Взял свой портфель из дорогой кожи. Поставил на стол и открыл. Достал папку с бумагами. Кинул перед Стоуном.

— Ваши отчеты говорят иное. Говорят, что мы не зря тратим деньги на этих дикарей. А сейчас вы хотите сказать, что оружие, что они получили, мы, выходит, выкинули псу под хвост? Что у этого вашего… Как его там?

— Юсуфзы, — понуро бросил агент.

— Боже милостивый! Что за имя! Это просто невозможно выговорить, — возмутился Питерсон.

— Дело привычки, — пожал плечами Стоун и даже улыбнулся заму.

— Чему это вы так радуетесь? — Недовольно нахмурился тот и присел на место.

— Извините, сэр.

— В общем, у этого бандита недостаточно сил, чтобы воспользоваться переданным нами оружием по назначению? Или вы что-то от меня утаили, Стоун?

Стоун скрыл свое удивление за невинной маской. Признаться, он не ожидал, что замглавы обратится к этим отчетам. А в действительности все было не так уж и гладко, как Уильям описывал в бумагах.

Даже вернее будет сказать — в них Стоун безбожно врал. Он завысил количество людей под командой Юсуфзы больше чем наполовину. Все для того, чтобы получить согласно отчетам, необходимое число единиц оружия и припасов.

Большая их часть действительно шла на нужны банды. Но остаток… Остаток Стоун сбывал при помощи сети доверенных лиц. Сбывал тем же афганцам. Да только прибыль от этого «скромного» бизнеса, молодой специальный агент уводил в офшоры. «Копил на старость», так сказать.

Стоун догадывался, что в конторе подозревали о его интересных делишках, но позволяли ему это проворачивать. По крайней мере, пока он делал то, что от него требовалось — натравливал афганских псов на русских.

Однако внезапное требование руководства о проведении операции по переправке связанного несколько смешало агенту его личные планы. Пришлось спешно прекращать торговлю и подчищать следы. Стоун понимал, что если он попадет впросак, у начальства будет повод взять его за задницу. А шанс неудачи казался ему высоким.

— Меня отзовут? — Мрачно спросил Уильям.

— Если бы это зависело от меня, я бы отозвал, — холодно ответил Питерсон. — Но к сожалению, у конторы все еще есть на вас планы. Но знайте…

Питерсон неприятно сузил глаза. Взгляд его стал колким, как стекло.

— … Но знайте, я слежу за вами. И немедленно инициирую проверку вашей деятельности, как только вернусь в США.

Стоун не ответил. Он только сделал каменное лицо, чтобы не показывать начальству внутреннего беспокойства, что разгоралось у него в груди.

— Если, конечно, вы не покажете результат.

— Результат?

— Да. Свою полезность, — откинулся Петерсон на спинку стула. — Если ваши подопечные продемонстрируют, что американский налогоплательщик не зря оплачивает им советское оружие, возможно я попредержу коней.

— Что вы хотите этим сказать, сэр? — Изобразил удивление Стоун.

«Ах ты сукин сын, — подумал он при этом, — неужто сам хочешь оправдаться за счет меня? Оправдаться перед директором за потерянную кассету! Ты же знаешь, старый пес, что в этом есть и твоя вина!»

— Вы не понимаете? Докажите, что вы все еще способны выполнять свою работу хорошо. Какова ваша основная задача?

— Агитация и пропаганда среди оппозиционно настроенного населения с целью поддержания напряженности на советско-афганской границе, — отчеканил Уильям Стоун.

— Вот именно. Но организации простых рейдов, будничных обстрелов и налетов уже недостаточно. А вот если бы вы предприняли что-то экстраординарное… Возможно, директор дал бы вам возможность проявить себя в другом, более важном деле. И соответственно реабилитироваться.

— О каком деле идет речь? — Решился спросить Стоун.

— Пока что, это секретная информация, — произнес Питерсон буднично и принялся складывать отчеты Стоуна в свой портфель. Потом со значением глянул на агента. Вздохнул. — Пойми, сынок. Ты сейчас по уши в дерьме. В конторе знают о твоих грязных делишках. Если продолжишь в том же духе, отправишься за решетку до конца дней своих.

Уильям нахмурился. Опустил взгляд.

— Буду с тобой частен, — Питерсон встал, отправился к железным стеллажам с документами и взял оттуда бутылку виски. Налил себе в стакан. Стоуну не предложил, — я даже не знаю, что такое тебе нужно сделать, чтобы директор не стал выкручивать тебе яйца. Наверное, тебе придется всех серьезно удивить.

— Уничтожение советской пограничной заставы — это поступок, способный удивить? — Поднял взгляд Уильям.

— Амбициозно, — хмыкнул Питерсон и отпил виски, — но слабо вериться, если честно. Ты не смог организовать переправку информатора, а теперь замахиваешься на то, чтобы нанести советским пограничникам такой ущерб? Да еще и силами этого твоего Юсуфа?

— Юсуфзы, — поправил Стоун понуро.

— Да плевать, как его там зовут! — Развел руками Питерсон и снова добавил себе виски. — Скажу честно, я не верю, что ты справишься.

— Банда Юсуфзы — разменная монета, — уже решительнее сказал Стоун, — А обстоятельства сложились так, что… Думаю, я смогу поднять их на настоящее вторжение.

Питерсон рассмеялся. Это заставило Уильяма потемнеть лицом.

— Вторжение… Я бы на это посмотрел, сынок, — утирая слезы, сказал старый замглавы, — с радостью посмотрел бы.

* * *

— Слыхал? Сорокина уволили со службы, — шепнул мне Стасик, — говорят, в отряде целый скандал из-за него был. Особый отдел на ушах стоял.

— К лучшему, — пробурчал я, оглядывая окружающих, — такому человеку не место в армии.

— Не место, — вздохнул Алим, — я слышал, вот таких… Как это говорят?..

Он задумался, стараясь подобрать правильное слово.

— Карьеристов, — помог ему я.

— Вот. Каре… карьер…

— Ка-рье-ри-стов, — произнес Алиму по слогам Стас.

— Вот-вот, их. Свора целая. Всех не пересчитать.

— Не пересчитать, — согласился я.

— Ну и что с ними делать? С карьеристами? — Пожал плечами Алим, убирая пылинку со своего парадного кителя.

— А что с ними сделаешь? — Хмыкнул я.

— Собрать всех и выгнать, — наивно предложил Алим.

Стас хохотнул. Алим как-то недоуменно уставился на Алейникова.

— Если б все было так просто, Алим, — улыбнулся я, — если б все было так просто.

Мы сидели в просторном актовом зале клуба Московского погранотряда.

Тут шумело. До церемонии награждения оставалось еще несколько минут, и люди, наполнившие зал, галдели. Болтали о своем, ожидая, когда начотряда займет свое место за длинной лакированной трибуной, которую поставили на сцену.

С нашего столкновения с душманами прошло четыре дня, и признаться, то обстоятельство, что на сегодня было назначено награждение, меня удивило.

Настроение у меня оставалось приподнятым. На душе было тепло и спокойно. Первый серьезный вызов, что бросила мне эта новая жизнь, остался позади. Я вышел победителем, закончив свой «Смертельный», как я сам для себя окрестил его, дозор.

Правда, на пути был еще налет на Шамабад. Однако, видя веселые лица товарищей, чувствуя всю это легкую и праздничную атмосферу, лишний раз задумываться об этом я не стал.

А между прочим, за эти четыре дня произошло много событий. И далеко не все из них были хорошими.

Сорокина, как сказал уже Стас, уволили с должности. Хотя я не думаю, что Шарипов надолго останется в одиночестве. Наверняка очень скоро к заставе прикрепят нового офицера особого отдела. Каким он будет? Что ж. Покажет только время.

Другим неприятным обстоятельством оставалось то, что Шамабад понес потери. Рядовой по имени Матросов, солдат второго года службы, получил серьезные осколочные ранения, после перестрелки с духами. И хотя сейчас его жизни ничего не угрожало, все были уверены, что парня комиссуют еще до дембеля.

Другой жертвой боя стал Строев. Раненный гранатой, он отправился в Душанбе, в погрангоспиталь. Как я слышал, ранение оказалось тяжелым. К тому же по Шамабаду пошли слухи о том, что вместо Строева к нам пришлют нового замполита. Пограничники, ожидаемо, восприняли обе эти новости с грустью и недовольством. Строева у нас любили и уважали.

Проблемы были и у Тарана. Он не распространялся солдатам о них, однако все видели, что в последние пару дней шеф то и дело уезжал в отряд, к начальнику. Уверен, и его там журили изо всех сил.

А еще Таран стал угрюмым и хмурым. Неразговорчивым.

Когда душманов держали на заставе Йохчи-Пунь и ждали особистов, там случился скандал. Таран, руководивший поисковой группой, почему-то вышел из себя и кинулся на одного из духов с кулаками.

Сам я этого не видел, но ходили слухи, что он чуть было не схватился за пистолет. Хотел застрелить душмана. Да только тамашний начзаставы с замполитом и прапорщиком вовремя оттянули нашего Тарана. Привели его в чувство.

В чем была причина такой реакции, гадали многие из наших погранцов. Догадки были самые разные, от нелепых до таких, какие выдвигали вполне серьезно.

Кто-то шутил, что Тарана оторвали от «супружеских обязанностей» с его молодой женой, тихой мышкой жившей на заставе и почт не покидавшей комнаты старлея. Другие говорили, что он так взорвался из-за Строева. Все знали, что они с Тараном были хорошими, я б сказал, лучшими друзьями.

У меня на этот счет были свои предположения. Впрочем, делиться ими с окружающими я не спешил.

— Я больше про замполита переживаю, — сказал Алейников, посерьезнев, — Строев — мужик хороший. Как он там?

— Выздоровеет, — сказал я.

— Это да. Но кого к нам вместо него пришлют? Бог его знает! А если приедет какой-нибудь упырь?

— А если вообще и шефа снимут? — Вздохнул Алим.

— М-да… — Протянул Стас.

В актовый зал вошел Таран. Поздоровался с несколькими офицерами, сидевшими на лавке у входа.

— А вот и он. Легок на помине, — пожал плечами Алейников.

Таран встал у входа. Пошарил по залу взглядом. Он явно кого-то высматривал. Когда глянул на меня, стал торопливо пробираться к ряду, на котором сидели мы. Когда подошел, как-то строго спросил:

— Саша. Селихов. Можно тебя на два слова? Отойдем в сторонку.

Я глянул на часы.

— До начала пять минут. Давайте дома поговорим, товарищ старший лейтенант.

Таран уставился сначала на Алима, потом на Стаса. Обернулся к входу. Снова глянув на меня, бросил:

— Это срочно, Саша.

Глава 6

Алим со Стасом стали недоуменно переглядываться. Таран посмотрел на меня с немой просьбой в глазах. Я вздохнул, хлопнув по коленям, встал.

— Ну пойдемте.

Мы с Тараном протиснулись к широкому окну, наполнявшему зал солнечным светом.

Таран несколько мгновений помялся в какой-то нерешительности. Потом, видимо, взяв себя в руки, сказал:

— Давай сразу к делу Саша, — начал он, — в группе духов, что мы взяли, был один человек. Мучжина с курчавой, светлой бородой. Он сильно отличался от остальных. Если бы ты его увидел, в глаза бы сразу бросилось, как он отличается от других духов.

— Видел, — сказал я, — он назвался именем Ахмад.

Серьезный до того Таран вдруг изменился в лице. Пусть изменение это было таким мимолетным, что уловить его мог только очень внимательный глаз, я все равно заметил его.

Если бы мне нужно было описать выражение лица шефа одним словом, наиболее подходящим бы стало… смятение.

Впрочем, Таран быстро взял себя в руки и натянул бесстрастную маску.

— Ты говорил с ним? — Спросил он внезапно, — о чем-нибудь разговаривал?

— Ахмад говорит на русском языке гораздо лучше, чем на пушту. И да. Я разговаривал с ним. И сразу понял, что это беглый советский солдат. Его принудили принять ислам под страхом смерти. Заставили сражаться против своих.

Тут Таран уже не смог сдержать эмоций. Его лицо стало скорбным.

— Как долго? — Спросил он, немного помолчав, — Это были какие-то дежурные разговоры? Может быть, вы что-то обсуждали?

— Немного поговорили за жизнь, — ответил я с подозрением. — А что? Товарищ старший лейтенант, объясните, в чем дело?

Таран нерешительно поджал губы. Нахмурив брови, отвел свой мрачный взгляд.

— Саша, сегодня, до боевого расчета, приходи ко мне в канцелярию. Есть разговор.

Шеф осмотрел многолюдный и галдящий зал клуба.

— Разговор не для посторонних ушей.

— Хорошо, зайду.

— И пожалуйста, особо не распространяйся, о чем я тебя спрашивал.

— Я не привык болтать попусту, — пожал я плечами.

— Я знаю, — вздохнув, ответил Таран. — Но все равно спасибо, что согласился поговорить. Ну лады. Я пойду.

Таран пошел к одной из первых лавок, сел рядом с какими-то офицерами. Я тоже вернулся к своему ряду. Меня тут же встретили любопытные взгляды Стаса и Алими Канджиева.

— Ну и че? — Спросил Стас.

— Подвинься, — беззлобно бросил я.

Стас суетливо отодвинулся с моего места. Видимо, болтал с Алимом, строя догадки, что за разговор затеял со мной Таран.

Я сел.

— Ну и? — Вопросительно приподнял брови Стас.

— Что «Ну и»? — Улыбнулся я.

— Да не таи ты! Зачем тебя Таран отводил? Что за срочный разговор такой?

— Начинается, — кивнул я на вход в актовый зал.

Туда вошел Давыдов, со своими начштаба и начальником политотделения. С ними был гражданский — полноватый мужчина чиновник. Должно быть, кто-то из сельсовета.

Офицеры и солдаты уважительно встали. Когда начальники заняли свои места, зал тоже опустился на лавки.

— Здравствуйте, дорогие товарищи, — начал спокойным хрипловатым голосом Давыдов, — ну что? Давайте начнем церемонию награждения. Открыть бы ее хотелось, напутственным словом…

Давыдов произнес короткую речь, о непростых временах и том, что у него нет сомнений в том, что Московский отряд и дальше станет успешно исполнять долг перед Родиной.

— Как говорится, — завершал он свою речь, — это Граница. Здесь птицы не летают, деревья не растут. Машины глохнут, кони дохнут, а пограничники — живут! И как все увидят, не только живут. Но отлично несут службу, хранят покой Родины. И совершают подвиги.

Затем короткие речи проговорили и остальные офицеры. Гражданский, оказавшийся целым главой сельсовета поселка «Московский», даже встал и, нещадно запинаясь, стал читать свою пространную речь с бумажки.

Он беспрестанно «поздравлял», «желал» и «выражал надежду».

Когда, наконец, закончил, началась торжественная часть. Давыдов поднялся со своего места, встал справа, у трибуны. Откинул красное полотнище, расстеленное на углу стола. Там аккуратными рядками лежали награды — медали, ордена и наградные знаки, которые предстояло вручить солдатам и офицерам.

По очереди назывались имена награждаемых. Каждый названный вставал, под всеобщий грохот аплодисментов. Получал медаль и благодарное рукопожатие от начальника отряда. Затем возвращался на свое место.

Вызвали и Стаса с Алимом. Оба получили медали «За отличие в охране государственной границы» и значки «Отличник погранвойск».

Когда вернулись на лавку, Стас шутливо заявил:

— Эх! Жалко Тимощуку его «браговарню» закрыли! А то обмыли бы!

— И шампанское кончилось, — рассматривая и полируя манжетой свою медаль, добавил Алим.

— Какое шампанское? — Алейников удивленно поднял брови.

— Как какое? Детское.

— Тьфу ты! Алимка! Голова садовая!

— Селихов Александр Степанович! — Позвал, наконец, Давыдов.

— Ну давай, Сашка! — Хлопнул меня по спине Алейников, — иди получай свое «за отличие»!

— Такая у него уже есть, — буркнул Алим.

— Ниче! Еще дадут!

Я аккуратно прошел вдоль лавки. Выбравшись в свободное пространство, под аплодисменты направился вдоль стены к Давыдову. Подполковник едва заметно улыбнулся, когда я приблизился.

— Тебя-то я и ждал, Саша, — пожимая мне руку, добродушно сказал он.

— Меня? Почему же?

— Должок у меня перед тобой. Вернуть хочу.

— О чем вы?

Он и правда вручил мне медаль «За отличие в охране государственной границы» повторно.

— Это еще не все. Не торопись уходить, — с напутственной улыбкой произнес начальник отряда.

Потом потянулся за другой медалью, лежавшей чуть поодаль от всех. Когда взял награду и передал мне, я смог рассмотреть ее. Это был серебряный кругляшок на пятиугольной колодке, обтянутой серой шелковой лентой с двумя продольными синими полосками по краям.

Получив медаль от Давыдова, я смог прочесть на серебряном кружочке красные эмалированные слова «За отвагу».

Я поднял взгляд на подполковника.

— Все слышали, как ты жизнью рисковал, чтобы вытащить сержанта Нарыва из-под вражеского огня, — начал Давыдов, — Да и еще раз, несколько дней назад, товарищей спас от захвата нарушителями государственной границы. Заслужил ты ее, Саша. Носи с гордостью.

Я снова глянул на медаль. На ее лицевой стороне в верхней части были изображены три летящих самолёта И-16. Под самолётами помещена в две строки уже рассмотренная мной надпись «За отвагу». Под этой надписью изобразили стилизованный танк Т-35. В нижней части медали добавили украшенную красным надпись «СССР».

— А теперь про должок, — хитровато ухмыльнулся Давыдов и снова потянулся к полотнищу. Взял с него один из значков «Отличник погранвойск второй степени».

— Тебе его еще с первой медалью за отличие в охране госграницы хотели вручить, — сказал он. — Но не было. Только недавно привезли. Вот потому и был у меня перед тобой должок.

Он передал мне еще и значок. Тот представлял собой пятиконечную звезду с изображением пограничника и надписью «Отличник погранвойск». Надпись расположили в две строки вертикально, у обеих граней значка. Снизу на стилизованном щите значка красовалась цифра два.

— Спасибо, товарищ подполковник, — сказал я.

— Это тебе спасибо. За службу.

Давыдов снова протянул мне руку. Я пожал. Зал разразился новой волной аплодисментов.

— Много у нас в отряде славных ребят. Много таких, что я бы мог назвать героями, — сказал он, как-то погрустнев. — Некоторых — посмертно. Но хочу тебе признаться, Саша, таких парней, чтобы так быстро, как ты себя проявили, я за всю службу еще ни разу не встречал.

Подполковник сдержанно улыбнулся.

— Слушай, Саша, — Вдруг спросил он, — А ты никогда не думал свою жизнь связать с армией? Стать офицером? Если решишь пойти учиться, можешь рассчитывать на отличную характеристику. От меня лично.

— Если по-честному, — ответил я. — Я себя без армии и не мыслю.

По лицу Давыдова я заметил, что мой ответ ввел его в некоторое замешательство. Мол, «Еще и года не отслужил, а уже не мыслишь»? Да только хотелось мне быть перед начотряда честным. Пусть даже он меня до конца и не сможет сейчас понять.

— Ну, давай! Хвастайся! — Сказал мне Стас, когда я вернулся на свое место, а награждение продолжилось, — что ты там принес?

Я показал ему полученные медали и значок, которые аккуратно положил на удостоверения к ним.

Алим со Стасом уставились на мою медаль «За отвагу».

— У нас на заставе такой ни у кого нету, — словно бы завороженный медалью, сказал Стас.

— Теперь есть, — добродушно ответил ему Алим.

Домой мы вернулись часам к четырнадцати. На заставе нас встретили скромным праздничным обедом. Свободные погранцы жарили шашлык у бани. В этом им помогали ребята одного из танковых экипажей.

Кроме нас с Алимом и Стасом награды «За отличие в охране государственной границы» и «За отличие в воинской службе» сегодня получили еще двое бойцов. Одним из них был Мартынов. Другую вручили Антохе Фрундину — сержантику, что приехал служить на Шамабад, когда нас, еще зеленых новичков, распределили на эту заставу.

Мы посидели, отведали вкусного барашка, которого подстрелил в наряде один из ребят. Не забыли оставить шашлыка товарищам, что были сегодня на службе.

Не раз и не два, ко мне подходили парни. Просили показать медаль «За отвагу», что я привез нынче из отряда. Они уважительно кивали. Хлопали меня по плечу.

«Молодой, а уже заслужил» — неоднократно слышал я в этот день.

Каждый на заставе знал, через что всем нам пришлось пройти, чтобы заслужить право носить на груди эти красивые кусочки металла.

Правда, распотякивать времени не было. После обеда у меня был наряд в рабочую группу до шести часов вечера. Усиленным нарядом мы сопровождали ребят из взвода связи и сигнализации. Ждали на Границе, пока те паяли нити системы.

И все же, в голове у меня то и дело возникали мысли о том, чего же от меня понадобилось Тарану. Разговор с начзаставы все приближался.

— Товарищ старший лейтенант, ефрейтор Селихов по вашему приказанию прибыл.

— Хорошо, заходи, — сказал Таран, задернув шторку, закрывавшую карту участка от посторонних глаз.

Я вошел. Таран предложил мне сесть. Сам опустился за свой стол.

— Давай без формальностей, — сразу начал Таран, — к делу перейдем.

— Очень хорошо. Что вы хотели, товарищ старший лейтенант? О чем собирались поговорить со мной?

Таран поджал губы. Вздохнул, будто бы на что-то решаясь. Будто бы собираясь с силами.

— У тебя ведь тоже брат есть. Павел, в воздушном десанте служит. Как он там сейчас?

— На прошлой неделе получил письмо, — сказал я. — Пишет, что все хорошо. Служит. Ни о подробностях, ни о том, где он там за речкой находится, не рассказывает. Сами понимаете.

— Понимаю, — покивал Таран.

— Вы сказали «тоже». И у вас есть брат?

— Есть. Вернее сказать, был, — сказал с горечью Таран.

Он вдруг замолчал. Взгляд его заблестел от давних воспоминаний. Я не торопил начальника.

— Потому я тебя и позвал, что брат у тебя. Да и… Да и как-то взрослее других ты кажешься. Остальные, не смотри, что бойцы, а бывают пацаны пацанами. Ты не такой. Не знаю, Сашка, что ты в своей жизни такое пережить успел, но взгляд у тебя, как у полевого офицера. Спокойный, волевой.

Таран поднял на меня просветлевшие глаза.

— Будто повидал ты такое, что другим лучше и не видеть.

Таран расстегнул верхнюю пуговицу кителя. В канцелярии было нежарко, но, казалось, старлею не хватало воздуха.

— Доверие ты вызываешь. Да и Строева Димки нету. Не с кем поговорить.

— О чем? — Спросил я.

— Было нас двое братьев, — начал Таран без предисловий, — оба потомственные военные. Отец майором ушел. Тоже служил тут, в Московском. Мы с братом по его стопам пошли. Хотя я, признаюсь, сначала не хотел. А потом… Армия, училище, застава. Нас по всему участку отряда мотало. Потом я оказался начальником на Шамабаде. Брат ушел в СБО.

Таран вдруг встал. Налил себе воды из чайника, стоявшего на тумбе у окна. Предложил мне, но я отказался. Шеф отпил из железной кружки, уставился в окошко.

Из канцелярии открывался чудесный вид на Пяндж. За ним пролегал Афганистан. А еще виднелся кишлак. Над ним тот самый холм, чья вершина стала плосковатой после танкового выстрела.

— Он на БТРе ехал, когда машина попала на мину. Потом засада. Экипаж наружу, но духи тут как тут, — продолжал Таран, — захватили моего бата в общем. В плен взяли.

Начальник обернулся, глянул на меня.

— Через день весь экипаж нашли погибшими. Наши шли по следу врага, хотели отбить парней. Духи угнали пленных в горы. И всем им отрезали головы. Да только тела моего брата среди погибших не нашли.

Таран вздохнул, потом продолжил.

— Наши сразу поняли, что там случилось. Не раз уже такое бывало, но не с погранцами, с шурупами. Экипаж пытались заставить предать Родину, уйти к душманам в обмен на жизнь. Никто из ребят не согласился. Все решили погибнуть. Все, кроме Сергея.

Еще когда Таран заговорил о брате и рассказал эту историю, у меня уже появились определенные мысли. Подсказки, чтобы догадаться, были. Особенно если взять во внимание вспышку гнева шефа, когда он чуть душмана не застрелил.

Несомненно, тем Душманом был Ахмад. Он же Сергей. Сергей Таран — брат нашего шефа.

— Сережа ушел к духам, — с горечью в голосе проговорил Таран. Казалось, большой ком в горле мешал ему разговаривать, — Потом прошла информация, что он у Юсуфзы.

— Вы поэтому пытались перевестись в СБО, — сказал я.

— Да. Хотел отомстить. За брата. И брату тоже.

Я поджал губы, покивал.

— Он должен был погибнуть в тех горах, Саша. Я бы горевал, оплакал бы брата, но в моих глазах он был бы героем. А кем стал теперь? — Таран вернулся к своему месту, буквально рухнул на стул. — Мать до сих пор не знает, что Сергей живой. Только отец. Но и для него, как для меня, Сергей, по сути, умер в горах.

— Я вам соболезную, — ответил я тихо.

— Спасибо, Саша. Скажи мне, ведь ты говорил с ним?

— Да.

— Что он тебе сказал? Как себя вел? Он все? Теперь уже Ахмад? Он там свой? Или же что-то от Сергея Тарана в нем еще осталось?

— Он боится, товарищ старший лейтенант. Боится и сожалеет.

Таран помрачнел еще сильнее.

— Это плохо.

Я не ответил. Только заглянул в глаза шефу.

— Плохо, потому что больше всего на свете я желаю самолично придушить этого человека, Саша. Потому хочу, чтобы до конца он стал ихний, душманский. Ничего не могу с собой поделать… Казалось мне, что начинает все забываться потихоньку. Но как четыре дня назад снова Сергея увидел, душа стала не на месте. Свербела. Потому я и не удержался. К тебе подошел.

Он замолчал на мгновение.

— Скажи мне, Саша? Правильно ли я чувствую? Правильно ли думаю? Он предал все: мою Родину, мою семью, меня. Но он все же брат. Как мне к этому относиться?

Опустив взгляд, Таран добавил:

— Чтобы ты сделал, очутись ты на моем месте?

— Я не могу представить себя на вашем месте. Потому что знаю своего брата с первого вздоха. Знаю, что он за человек.

Таран грустно покивал головой.

— Но я знаю, чтобы я сделал, если бы враг отобрал у меня такого близкого человека.

Начальник заставы уставился на меня. В глазах его читался немой вопрос. Он с надеждой отразился в его светлых радужках.

— Я бы мстил, товарищ старший лейтенант. Сделал бы все от меня зависшее, чтобы наказать тех, кто отобрал у меня брата.

На скулах Тарана заиграли желваки.

— Нет никакого смысла злиться на Сергея, — продолжал я, — он свой выбор сделал. Теперь он за него расплатится. Вот и вы сделайте свой. Что вам нужно? И дальше тонуть в этой бессмысленной злости? Или найти в себе силы бороться дальше. Дальше исполнять свой долг. Дальше защищать Родину и без страха бить ее врагов.

Маска тяжелой задумчивости застыла на лице Тарана. Шеф думал долго. Я тишины не нарушал. Казалось, начальник заставы погрустнел. Глаза его заблестели, и тот отвернулся. Только через несколько минут Таран, наконец, заговорил:

— Ты хочешь сказать, что мой брат все-таки умер там, в горах Афганистана?

— Для вас — да.

— Ты прав, — строго сказал Таран, чуть погодя, — Кажется, раскис я. А раскисать нам никак нельзя.

— Нельзя, — улыбнулся я.

— Спасибо, что выслушал. Мне, кажется, немного полегчало. Выговорился. Душу отвел. Пусть она еще и болит. Короче. Нечего силы тратить на пустую злобу.

Он посмотрел решительнее и жестче. Взгляд его сделался снова сильным. Командирским.

— Разное в жизни бывает, — сказал я, — многого уже не воротишь. А чтобы изменить иное — нужно заплатить большую цену.

«Например, жизнь, — пронеслось у меня в голове, — как это сделал я».

— А служба ждать не будет, — улыбнулся я Тарану. — Граница тоже.

— И верно, Саша, — кивнул Таран. — Спасибо тебе.

Я промолчал и тоже кивнул. Потом спросил:

— Я свободен?

— Да… То есть нет… — Переменил свой ответ Таран, когда я уже было хотел встать с места.

— Задержишь еще на секундочку.

— Я слушаю, товарищ старший лейтенант.

— Я тебя позвал, чтобы спросить совета. Но не только за этим, Саша.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Обычно так не полагается, но ты у нас случай особый. Все на заставе и в отряде это видят. Потому сообщаю вам, ефрейтор Селихов, что вы будите повышены в звании до младшего сержанта. Лычки, как всегда, получите у старшины Черепанова.

— Есть получить лычки у старшины Черепанова, — ответил я.

— Но и это еще не все, Саша, — улыбнулся Таран. — с этого момента будет у тебя на заставе новая должность.

— Должность?

— Да. Новая должность в отделении службы собак.

Глава 7

Я промолчал, только вопросительно посмотрел на Тарана.

— Слава Нарыв подал заявление на сверхсрочную, — начал Таран. — Если комиссию пройдет, хочет вернуться на Шамабад. Я, если честно, тоже хочу, чтоб он тут служил. Пусть человек он и не простой, но свое дело знает. Только усилиями Нарыва, Ваня Белоус сейчас может исполнять обязанности инструктора, хотя так и не полагается.

— Вы хотите, чтобы должность Белоуса занял я?

— Совершенно верно, — кивнул Таран, — исполнять обязанности старшего вожатого служебных собак будешь. Ване-то не разорваться. А как уйдет на дембель, займешь его место.

— Есть, исполнять обязанности старшего вожатого, — сказал я.

— Ну и хорошо. Теперь свободен, Саша.

Я встал, отдал честь и направился было на выход из канцелярии.

— Саша, — вдруг позвал меня Таран. Я обернулся.

— Еще раз спасибо тебе, что выслушал.

— Не за что, товарищ старший лейтенант. Если надо будет, обращайтесь.

Таран улыбнулся, кивнул, и я вышел вон из канцелярии.

— Саша, что-то мне как-то не по себе, — сказал Вася Уткин, косясь на Булата, стоявшего у моих ног.

— Не дрейфь. Нормально все будет.

— Я так близко к нему раньше не подходил, — пожаловался Уткин опасливо.

— Так в этом-то и штука, Вася. Булат потихоньку начинает меня слушаться, когда рядом посторонний. Хочу закрепить результат после сегодняшней тренировки.

С награждения прошла неделя. Два дня назад Таран объявил, что застава прекращает нести службу по усиленному варианту.

На нашем участке Границы стало тише. Я слышал, что ребята из СБО принялись гонять банду Юсуфзы. У Душманов сейчас были совершенно другие заботы. Безобразничать на Границе им стало недосуг. В общем, все говорили, что захват Аллах-Дада пошел впрок. Скоро Юсуфзу с его «моджахеддин» разгонят окончательно.

Но, конечно, это не означало, что станет совсем спокойно. Потому мы все еще ходили по границе усиленными нарядами.

Не забывал я и о том, что Шамабаду предстоит пережить нападение врага. Но что это будет за враг? Юсуфза ли? Или кто-то еще? В целом, мне было безразлично на этот счет. Главной целью оставалось защитить заставу. И у меня уже были определенные мысли относительно того, как это сделать.

— Хочешь сказать, кусаться он не будет? — Уткин наградил меня жалостливым взглядом.

— Не будет. Стой спокойно.

Вася с недоверием посмотрел на Булата. Пес все еще выглядел слегка напряженным. Не отрываясь смотрел Васе в ответ, навострив уши. Однако вел себя кобель гораздо спокойнее. А «происшествий» с рычанием или тем более с лаем на своих, не было уже давно.

— Странный он, этот пес, — нахмурившись, сказал Вася.

— Это почему же странный? — Ухмыльнулся я.

На огражденную территорию питомника зашел Ваня Белоус. Со значением осмотрел всю эту забавную картину: стою я, рядом со мной Булат, а напротив, словно истукан, застыл Вася Уткин.

— А че это ты его странным считаешь? — Спросил Ваня, приподняв бровь. — Пес как пес. Ну своенравный, конечно. Зато умный.

— Он смотрит на меня, как на идиота, — пожаловался Вася, заглядывая Булату в глаза.

Кобель в ответ забавно склонил голову набок.

— Знаешь, как говорят, Вася, — ухмыльнулся Белоус и даже приосанился. Начал менторским тоном: — В собачьих глазах мы видим отражение своего собственного разума!

Уткин задумчиво нахмурился, наморщил лоб. Пару секунд ему понадобилось, чтобы распознать такой подкол.

— Да иди ты в баню, Ваня, — обиделся Уткин.

— Ладно, ладно, шучу, — рассмеялся Белоус, потом обратился ко мне: — Пальма на сносях. Сутки другие — и ощенится. Ей сейчас надо особый уход, Саша.

— Понял. Не беспокойся, Вань. Я о ней позабочусь, — кивнул я.

— Ну и хорошо. Я пойду ее проведаю, гляну, как она там, — он вздохнул, — а ведь в отряде еще не знают, что у нас случилось. Будет весело, когда все всплывет наружу. Чую, особисты будут нас так чихвостить, что мало не покажется.

— А почему Таран про все это дело раньше не сказал? — Спросил Вася.

— Нас прикрывает, — проговорил я. — Дело-то серьезное. Если б был Сорокин, точно схватился бы за него. Усмотрел бы тут вражескую диверсию.

— М-да… А тут никакая не диверсия, а чужая дурость! — сказал Белоус. — Да только спрашивать теперь в любом случае будут именно с Нарыва. Ну, может, еще с Семипалова, если у того духу хватит признаться. А я сомневаюсь.

— А Славик, ты посмотри, не побоялся на сверхсрочку остаться, — задумался Вася. — Даже зная, что может, как Пальма ощенится, в историю попасть.

— Не побоялся, — Белоус посмотрел на меня. Видимо, понимал он, почему Нарыв принял такое решение. Понимал, кто так повлиял на сержанта. — Ладно. Пойду.

Белоус ушел, и мы снова остались втроем. Сегодня было тепло. Азиатская весна мало помалу набирала свои силы. Собаки сидели в вольерах — кто-то из них беспокойно прохаживался по выгулу, другие лежали, вывалив языки или положив головы на лапы.

— Так, ладно. На чем мы там остановились? — Я строго посмотрел на Булата. — Булат, Сидеть.

Буля поднял на меня голову, приопустил уши. Потом потоптался немного на месте и сел.

— Молодец, — я достал из инструкторской сумки кусочек вареного мяса, дал Булату.

Пес с аппетитом слизал его с моей ладони своим большим розовым языком.

Таким же макаром я отработал еще и «место», а также «лежать». Кобель исполнял команды почти сразу. Я видел, что он почти перестал стесняться посторонних людей.

Вообще, стоит сказать, что Буля проявлял себя отлично. Мы с ним прошлись почти по всем приемам общего курса тренировки. Повторили, так сказать. А вот со специальным курсом справиться я мог только с помощью Нарыва.

Белоус, конечно, кое-что соображал, но я понимал, что знания его сугубо практические. Что не имеют под собой твердой теоретической базы. А практика без теории, как известно, слепа.

— Ну все? Пойду? — Спросил с надеждой Уткин.

— Погоди, последний рывок, — улыбнулся я.

Вася вздохнул.

— Ну давай.

— Этот прием важный, — посерьёзнел я. — Ты, главное, ничего не бойся. Буля не укусит.

— Угу, не укусит. Я слышал, как он однажды Нарыва чуть… хм… не разорвал.

— Там Нарыв сам сплоховал. А ты ничего не бойся. Пойдем.

Я отвел Булата чуть в сторону, посадил на цепь у собаковязи. Снял сумку и положил рядом с псом так, чтобы он мог до нее дотянуться разве что лапами.

Булат подошел к сумке, потянул цепь. Стал нюхать воздух. Учуял лакомство, что таилось внутри.

— Вася, спрячься, пожалуйста.

— Спрятаться? — Удивился Уткин и принялся оглядываться. — Куда?

— Куда хочешь.

Уткин пожал плечами и пошел к вольерам. Спрятался за задней стенкой их зданьица.

Я опустился к Булату, потрепал его по холке и морде.

— Ну чего ты? Давай еще разок попробуем? Только давай, пожалуйста, никак в прошлый раз. А то тогда ты Стасу чуть пальцы не отхватил.

Булат вывалил язык, странно посмотрел на меня, а потом высоковато, словно бы от возмущения, гавкнул.

— А ну, не ругаться, — строже проговорил я. — Давай, докажи мне, что своих больше кусать не будешь.

Я встал. Указал на сумку и дал команду «рядом».

— Вася! Выходи! — Позвал я Уткина, когда Булат сел носом к сумке.

Вася боязливо выглянул из-за дальней стенки вольера.

— Иди сюда.

— А что мне нужно делать? — Немного удивленно спросил Уткин.

— Походи возле Булата туда-сюда. Потом попытайся забрать сумку.

Узенькие брови Васи поползли вверх.

— Чего? Не, Саша… Он же мне руку отхватит!

— Не робей. Не отхватит.

На лице Уткина отразилось какое-то сомнение. Он помялся немного. Потом, пересилив себя, пошел.

Когда Вася стал медленно расхаживать перед носом пса, Булат строго за ним следил. Сейчас он не рычал, не норовил сорваться с места или тем более, укусить. Кобель вел себя спокойно. Это радовало.

— Давай, Вася, — сказал я.

Уткин сглотнул. Посмотрел сначала на Булата, потом на погранцов, собравшихся у ограды питомника и с интересом наблюдавших за всем действом.

— Ты ему поклонись! — Рассмеялся Стасик, — тогда, может, не укусит!

— Ага! И обращайся к Булату не иначе как «Ваша Милость»! — Подначил Синицын.

— Саша, ИПП принести сейчас или потом⁈

— У кого есть цыганская игла⁈ Там точно шить придется!

— Тихо парни, — сказал я, добавив в голос немного строгости, — не отвлекайте.

Погранцы пошептались, посмеялись, но притихли. Уставились на нас. Было им интересно, чем все кончится.

Вася Уткин глянул на них с укором, сухо сплюнул.

— Не обращай внимания. Дурачатся, — сказал я добродушно. — Теперь попробуй забрать сумку.

Вася опасливо нагнулся. При этом он не сводил взгляда с Булата. Потом Уткин тронул сумку. Замер. Буля никак не отреагировал.

— Возьми, — сказал я.

Вася медленно поднял ее сантиметров на тридцать от земли.

— Хватит. Верни на место.

Вася вернул.

— Молодец. Видишь? Он был совершенно спокойным, — улыбнулся я.

— Вижу, — несколько удивленно глянул на Булата Вася, — будто бы другой пес. Даже немножко милый.

— Ты тоже молодец, Буля, — я потрепал пса по холке. Тот, довольно вывалив язык, посмотрел на меня.

— Так, теперь давай все заново.

— Заново? — Нахмурил брови Вася.

— Да. Нужно проделать упражнение до конца.

Вася снова спрятался, и булат получил от меня команду «охраняй». Когда Уткин вернулся и с минутку походил перед Булатом, снова опустился и тронул сумку.

— Охраняй, — повторно приказал я.

Булат немедленно издал низкий угрожающий рык, показал белые клыки. Во взгляде Васи тут же мелькнул страх. Потом Булат гавкнул.

Вася попятился. Погранцы грянули дружным смехом.

— Да ну вас! — Обиженно крикнул им Вася.

— Я ж говорил! «Ваша Милость» надо! — Кричал Синицын.

— Ну! Пальцы-то все на месте? Или за иглой бежать⁈ — Хохотал Тимощук.

Я похвалил Булата, дал ему кусочек мяса. Потом обратился к развеселившимся пограничникам:

— Ну че, парни, кто следующий?

Они почти разом притихли.

— Следующий? — Не понял Стас.

— Ну да. Надо закрепить успех, — пошутил я, — а Васю мучать я больше не хочу.

Конечно же, «следующий» мне был уже не нужен. Да только раз парни шутили над Уткиным, мне тоже захотелось над ними подшутить.

— Ну так кто? — Я подбоченился, повел по погранцам взглядом.

— Мне… Это… — Не выдержал первым Тимощук, — Сема сказал аккумуляторы перезарядить… Мне идти надо…

— И у меня дела… Мне… Э… — Растерялся Синицын, — В ленинской комнате кое-что надо.

Погранцы с невнятным галдением рассосались. Да так быстро, что оставшийся у изгороди Стас только и успел, что в растерянности покрутить головой.

— Ну че, Стасик, ты последним остался! — Рассмеялся я, — будешь добровольцем?

— Да не… Дела у меня…

— Это какие ж?

— Я… э…

— Стасик! Ты че делаешь⁈ — Проходил мимо Алим еще с несколькими ребятами. Все несли на плечах лопаты.

— Да я… — Замялся Стас.

— Подсоби! Нам Черепанов приказал подкидать навоз! А то куча от дождя расползлась!

— Во! Во! — Обрадовался Стасик и крикнул мне: — Слыхал⁈ Я пошел навоз подкидывать!

Он побежал к Алиму с криком:

— Лопату мне!

Мы с Васей дружно рассмеялись. Услышав наш смех, Булат звонко загавкал. Может, среагировал он так на знакомые наши голоса, может, на громкие звуки. А может, ему и самому стало смешно.

— Как вы знаете, — продолжал Таран, после того как дал указания на новые пограничные сутки, — старший лейтенант Строев сейчас проходит реабилитацию после серьезного ранения. К сожалению, после выздоровления, он не вернется на нашу заставу.

На следующий день, после веселья с Булатом и Васей, застава построилась на боевом расчете. Все мы стояли смирно, слушали, что расскажет нам начзаставы.

Он застыл перед нами в привычной уже компании Черепанова. Однако теперь, по левую руку от Тарана был новый человек.

Худощавый, но высокий черноволосый парень лет двадцати трех, внимательно осматривал свой теперешний личный состав. У него было светлокожее скуластое лицо и темные, контрастирующие с ним ореховые глаза. А еще крупноватый нос с горбинкой и едва заметно скошенный подбородок.

— Прошу любить и жаловать, — продолжал Таран, — Михаил Григорьевич Пуганьков. С сегодняшнего дня он будет служить на Шамабаде в должности замполита. Товарищ лейтенант, вы хотели обратиться к личному составу?

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — кивнул Пуганьков и выступил на шаг вперед. — Здравствуйте, товарищи бойцы!

Строй ответил ему воинским приветствием.

— Я лично не знал товарища Строева, — продолжал он, — но весьма наслышан о нем, как об очень смелом человеке. О человеке, который добросовестно нес свою службу на этой заставе. Отдавался целиком и полностью нелегкому воинскому делу…

— Готовился, видать, — шепнул мне Стас, — речь писал.

— Видать, — пожал плечами я.

Пуганьков, вместе с супругой прибыли на заставу сегодня в полдень. Я не видел, как они приехали, потому как нес в этот момент службу в дозоре.

Но когда вернулся, тотчас же услышал разные «разговорчики», что побежали между пограничниками. И касались они в большей степени не самого Пуганькова, а его жены.

Молодую девушка восемнадцати лет, по имени Светлана, я увидел на заставе, почти сразу, как сдал оружие после наряда.

Если супруга Тарана редко выходила из квартиры и занималась в основном домашним хозяйством и дочерью, бездетная Света сразу показала себя совершенно другим человеком.

Высокая и стройная блондинка, она весело болтала с бойцами, когда те показывали ей хозяйство и окрестности заставы.

Светлана явно была городской и щеголяла в приталенном красненьком пальтишке с пояском и высоких сапогах на каблуке. Она беспрестанно хихикала и шутила с пограничниками. А иногда позволяла себе с солдатами то, что можно было бы расценить, как заигрывания.

Пусть, кому-то другому такое поведение могло показаться невинным, но у меня оно почти сразу вызвало определенную неприязнь. Я сразу понял — вертихвостка эта Света.

— Потому заверяю вас, товарищи, — заканчивал свою речь Пуганьков, — я приложу все усилия, чтобы стать достойным преемником замполита Строева.

После боевого расчета Черепанов подошел ко мне, Уткину с Алейниковым и еще нескольким бойцам. Сказал:

— Парни, начальник просит баню затопить, — он прочистил горло, немного помялся на месте и добавил: — Для офицерских жен. Светлана Николаевна сама его попросила. Пойдут с Ирой купаться сегодня вечером.

Наряд мне предстоял с утра, а потому мы с ребятами пошли к бане, колоть дрова и разводить топку.

Смеркалось. Сумерки загустели, и работать мы начали уже под лампочкой, светившей над входом в баню.

— Я слыхал, — говорил Малюга, ставя поленце на пень и берясь за топор, — они с Пуганьковым поженились сразу после училища. Перед тем как замполит получил назначение к нам, в КСАПО.

— Ох, не заставская это девчонка, — ответил Стас, — совсем не заставская. Городская. Вот увидите, и месяца не пройдет, как она завоет. Сбежит отсюда.

— А красивая… — протянул Синицын, — вот мне интересно. Чего она в этом Пуганькове нашла? Видать, что офицер.

— Ну хватит вам, — пробурчал Уткин, поднявшись со стопкой дров в руках, — тоже мне. Нашли тему — офицерских жен обсуждать.

— А че нам еще обсуждать-то? — Развел руками Стас, — новые люди на заставе — главная тема для разговоров!

— Непорядочно это, — нахмурился Уткин. — Так не делается.

— А чего мы такого говорим? — Пожал плечами Синицын, — разве ж как-то ее ругаем, или еще что?

— Ничего, — низковато протянул Уткин. — Просто… Просто от таких разговоров мне как-то неприятно.

— Ну, давай пообсуждаем… не знаю… — пожал плечами Стас, — Бородавку, что у Малюги выскочила. Малюга! Ну-ка, расскажи, как тебе с ней живется?

— Да иди ты… в баню, Стас, — разозлился Малюга и почему-то схватился за мягкое место.

Пограничники рассмеялись.

— Вы давайте меньше болтайте, — сказал я, замахиваясь топором. — Уже стемнело, а мы еще не ужинали.

— Гиви сегодня котлеты с макаронами подает, — сглотнул мечтательно Вася.

— На лады. И правда пошевеливаться надо, — задумался Алейников, — А-то танкисты сейчас все котлеты сожрут.

Очередной мой удар по поленцу закончился не очень удачно. Подгнившее топорище раскололось в проушине, и голова слетела со своего места.

— Я на склад схожу, новый возьму, — сказал я.

— Давай! Мы пока запалим! — Ответил Малюга, присев у раскрытой топки.

На складе я нашел другой топор. Пошел обратно. Когда хотел было уже завернуть к бане, увидел, как из расположения вышла Светлана.

— Извините! — Звонким, высоковатым голосом, позвала она меня.

Я остановился, обернулся.

— Извините, солдат! Можно вас, пожалуйста, на секундочку⁈

Глава 8

Я вздохнул, приблизился к девушке, застывшей на сходнях. Она уже переоделась в халатик, а сверху накинула шубку с меховым воротником. Шубка подходила больше для прогулки по Красной Площади, чем по двору Шамабада.

— Я вас слушаю, — сказал я.

— Здравствуйте, — Светлана изобразила милое смущение, — вы не могли бы мне помочь?

— С чем?

— Миша ушел к начальнику заставы, а я вот, без него в комнате обживаюсь. Затеяла небольшую перестановку.

Не ответив, я вопросительно приподнял бровь.

— Там есть большой шкаф, — продолжала она, — мне самой его никак не сдвинуть. А я бы хотела его немножко переместить.

— Извините, дела у меня. Мы затапливаем вам баню. Я не думаю, что Анатолий Сергеевич задержит вашего супруга слишком надолго. Дождитесь его.

— Да, конечно, я понимаю! — Поторопилась ответить она, — но я бы хотела, чтобы когда он вернулся в наше новое гнездышко, там уже царил настоящий порядок! Поймите, дорога далась нам тяжело. Мы уже так давно не ночевали на приличной кровати! А я слышала, какой сложной бывает пограничная служба. Пусть мой дорогой Миша хоть в первый день нормально поспит!

Я пожал плечами.

— Хорошо. Пойдемте. Только быстро.

— Спасибо! Спасибо вам!

Мы вошли вдоль здания заставы, к отдельному входу в комнату замполита. Когда-то тут жил холостяк Строев, но его немногочисленные вещи уже перевезли в отряд.

— Пожалуйста! Вот сюда!

Я вошел в комнату. То, что тут творилось, было очень далеко оттого, что можно было бы назвать порядком. Посреди довольно просторной комнаты лежали распахнутые чемоданы. Тут и там валялись разбросанные вещи. По большей части женские.

— У меня тут еще не прибрано, — смутилась Светлана.

Я ей не ответил.

— Вот, вот этот шкаф, — сказала она, указав мне на большой красный шкаф из массива, — на могли бы вы его сдвинуть ближе в угол. Так в комнате станет просторней!

Я пожал плечами, подналег и со скрипом передвинул шкаф.

— Большое вам спасибо! — защебетала девушка. — Скажите, как вас зовут? Я уже со многими познакомилась на заставе, но вас еще не видела!

— Меня зовут Александр, — суховато ответил я.

— А меня Светлана!

Девушка весело протянула мне тоненькую ручку. Вежливости ради, я деликатно поздоровался, пожав ее за пальчики.

Светалана тем временем быстро, и как она думала, незаметно оценила меня взглядом чуть не с головы до ног. Растянула в улыбке пухленькие губки.

— Спасибо вам за помощь, Саша. Признаться, я думала, вы не справитесь с этим грамотным шкафом в одиночку! Вы такой сильный.

Я снова не ответил, взял шапку, которую снял, чтобы удобнее было двигать шкаф. Теперь надел заново.

Светлана уставилась на меня каким-то хищноватым взглядом. Однако почти сразу переменила выражение лица, и приторно мило улыбнулась. Добавила:

— Вашей невесте с вами очень повезло!

— Я думаю, Светлана Николаевна, мне повезло с ней больше, чем ей со мной, — ухмыльнулся я.

Светлана, казалось, трижды переменилась в лице. Ее мина стала кисловатой.

По всей видимости, жена Пуганькова была из тех молодых девиц, что любили купаться во всеобщем внимании, особенно в мужском. А еще не терпели, когда фокус этого самого внимания, хоть на секунду сдвигался на кого бы то ни было еще.

— Я очень за вас рада, — намного холодновато проговорила замполитша.

— Ладно, извините, но мне пора, — сказал я и вышел. Светлана Николаевна не попрощалась.

* * *

В этот момент, где-то в Кабуле

В гостинице «Интерконтиненталь» было не очень людно. Из маленького кафе, расположенном на первом этаже, открывался вид на просторный холл отеля.

Стоун вздохнул, вернул взгляд в книжицу меню.

Жили в гостинице по большей части иностранцы, по тем или иным причинам посетившие столицу Афганистана.

Стоун заказал кофе и какое-то местное мясное блюдо с труднопроизносимым названием. Учтивый и вежливый официант лет сорока, одетый по европейской моде, неплохо, хоть и с акцентом, говорил на английском. Он принял заказ и убежал на кухню.

Стоун откинулся в плетеном, немного неудобном кресле. Поерзал в нем. Посмотрел на часы. Его новый, пока еще заочный знакомый должен был появиться тут через несколько минут.

Уже давно стемнело, и холл гостиницы освещал тяжеловатый теплый свет. Стоун задумался.

Дела шли не лучшим образом. Бандиты Юсуфзы, не так давно перенесшие очередной стрелковый бой с русскими мотоманевренными группами, разделились на несколько группировок. Самую крупную Юсуфза увел в горы, стараясь сбить со следа идущих по пятам шурави.

Другие три группы взяли под команду молодые сыновья главаря банды. Они постоянно перемещались и почти не сидели на месте. Но уйти на юго-восток, к Пакистанской границе, все равно не решались. Им бы просто не хватило припасов на такой переход.

В этом была заслуга Стоуна. Сети сбыта «дури», на которые мог рассчитывать Юсуфза прежде, разрушились. Банда бросила схроны с наркотиками. Случилось это в основном по причине постоянных конфликтов с русскими пограничниками. Стоун же, в свою очередь, крепко подсадил бандитов на иглу снабжения.

— Мистер Стоун? — Чужой голос вырвал специального агента из собственных мыслей. Уильям поднял взгляд.

У круглого столика стоял высокий мужчина в белом деловом костюме. На сгибе локтя он держал аккуратно сложенный плащ. Мужчина был арабом. Его выдавало смуглое лицо, темные глаза и плотная, но короткостриженая борода. Он носил аккуратную прическу на европейский манер, но больше всего в глаза Стоун бросился нос: выдающийся, с благородной горбинкой.

— Да? — Бросил Стоун, догадавшись, кто перед ним.

— Бадабер не спит, — произнес араб кодовую фразу.

На английском он говорил с характерным акцентом, но очень бегло.

— На Памире без перемен. Присаживайтесь.

Мужчина воспитанно отодвинул стул, сел напротив Стоуна. Верхнюю одежду отложил на соседний.

— Здравствуйте, — только сейчас поздоровался он. — Мое имя — Саид Абади. Межведомственная разведка Пакистана.

— Здравствуйте, я знаю, кто вы.

— Очень хорошо.

Увидев нового посетителя, официант юркнул к их столику. Предложил Саиду меню, но тот ограничился только кофе.

— Вы отлично говорите на английском, — заметил Стоун.

— Я проходил обучение в США, — Улыбнулся Саид. Потом добавил: — признаюсь, сейчас в стране нечасто встретишь людей из вашей конторы. Я был уверен, что наша «ISI» взяла на себя почти всю оперативную работу по операции «Циклон».

— Скажем так, я особый случай, — пожал плечами Стоун. — Давайте к делу. Начальство приказало мне встретиться с вами. Однако я до сих пор не возьму в толк, зачем. Насколько я понимаю, Саид, раньше вашей главной задачей была организация поставок из Египта в вашу страну.

— Совершенно верно. Однако в агитации и пропаганде у меня тоже хороший опыт, — он замолчал, поджал большие губы, — Мне предписано помочь вам в вашем деле. Скажем так: организовать оппозиционные силы, что вы курируете, в единый кулак. А также помочь с подготовкой операции.

Стоун задумался.

— Организовать их не так уж и просто. Хотя Юсуфза и жаждет мести за сыновей, есть тут проблема. И проблема в том, что русские открыли на него охоту. Видимо, Аллах-Дад все же поделился с ними всеми планами своего отца, — Стоун хмыкнул, — а притворялся идейным. Все они идейные, пока в застенки КГБ не попадут.

— Этот вопрос можно решить, — разулыбался Саид, — тут я не вижу проблемы. В приграничной территории много тайных троп, что неведомы даже Юсуфзе, не говоря уже о пограничниках. Я долгое время вел оперативную работу в этих местах. Изучал их еще до войны. А вот подготовить эффективное вторжение, да еще такое, что принесет нужный результат — гораздо более сложная задача.

Саид ухмыльнулся. Добавил:

— Однако у меня есть определенный опыт в таких вопросах. И я помогу вам с этим справиться.

Стоун задумался.

— Что вы предлагаете? Организацию тайного перевалочного пункта?

— В том числе, — согласился пакистанский агент, — однако, организация тайного перевалочного пункта — вопрос второй. Гораздо острее стоит другой — без тяжелого оружия и артиллерии ваша задумка заведомо провальна. А оперативно переправить такое вооружение через Пяндж будет сложно. Но решение у меня имеется. Оно заключается в тайной и тщательной подготовке.

— Я все же считаю, что сначала нужно провести агитацию в бандформировании. Поговорить с главарем, — стоял на своем Стоун.

— Это само собой, — улыбнулся Саид. — Но я настаиваю на том, что ключевым остается тайная и всеобъемлющая подготовка. Все остальное приложится. Тем более, методику пропаганды я знаю. Поднять моджахеддин будет несложно, учитывая их высокую мотивацию и особое отношение к вере и кровным узам. Повторюсь: средства важнее.

— Что ж, — вздохнул Стоун, поразмыслив с минуту, — излагайте.

* * *

Я подбросил дровишек в черную от многолетней сажи топку.

Офицерские жены уже пропарились, выкупались, но все еще отдыхали в раздевалке предбанника.

Мы с парнями, в свою очередь, тоже решили погреть молодые кости в бане. Шеф был не против, а потому я захотел подкинуть еще дров, хорошенько протопить парную.

Подцепив петлю горячей дверцы палкой, я прикрыв топку. Когда встал от нее, услышал какой-то странный грохот.

За баней, к ее задней стенке прильнул дровник, расположившийся под навесом. Он пролег вдоль всей бани, и странный звук послышался как раз оттуда.

Я напрягся. Стал чутким, словно волк на охоте. Медленно зашагал к дровняку. Когда заглянул за угол, увидел превеселую картину.

Связист Тимощук сидел на дровах. Он прижался к стене с видом прячущейся от кота мыши, а лицо его, искаженное настоящим ужасом, было обращено ко мне.

Немного выше, над головой связиста, светилось узенькое оконце раздевалки, которое вставили почти под самым потолком.

Я кривовато улыбнулся, сложил руки на груди.

— Ну че, красиво?

Остолбеневший Тимощук не произнес ни слова. Только смешно мигнул своими большими от изумления глазами.

— Слазь давай, — сказал я.

— Да я… Я это… Мимо проходил… — бестолково пробурчал Тимощук.

— Ты давай, дуру не гони. Слазь, говорят.

Связист виновато, громыхая рассыпавшимися под его ногами поленцами, спустился с дровника. Застыл передо мной.

— Да я там ниче такого и не видал…

— Ага. Скажи спасибо, что я, а не кто из начсостава тебя тут застукал. А то голову тебе открутили бы.

Видимо, мои слова нарисовали в тыковке Тимощука очень яркую картину того, как шеф или новый замполит, очень живописно и с особым пристрастием, откручивают ему голову.

— Ты только не выдавай… — промямлил радист.

— Нужен ты мне, — хмыкнул я, — но имей в виду, если еще раз тебя сегодня вечером возле бани увижу, с дровника за шкирку стяну.

— Понял. Все понял, — примирительно поднял руки Тимощук, — вопросов не имею.

— Дуй давай отсюда.

Радист было собрался уходить, но я его остановил, взяв за рукав.

— И варежку про голых офицерских жен не разевай. Понял?

Щуплый Темощук сглотнул слюну. Торопливо покивал.

— Ну и хорошо.

Я его отпустил, и тот неловко побрел к дежурке, в комнату связи и сигнализации. Посмотрев ему вслед, я только ухмыльнулся.

Следующим утром, после занятий по политподготовке с новым замполитом, мы с ребятами вышли на улицу.

— Опа. Никак снова новые люди на заставе? — Спросил тихо Стас.

У навеса, под которым покоилась новая Шишига, переданная заставе взамен расстрелянной, стояли пограничники. Были там Черепанов, старшие сержанты Мартынов с Тохой Фрундиным и еще пару погранцов.

В центре их внимания был незнакомый офицер в шинели. Крепкий и кряжистый, он что-то эмоционально им рассказывал: смеялся, махал рукой, с зажатой в пальцах сигаретой. Остальные увлеченно слушали и тоже посмеивались.

— Короче, — услышал я анекдот неизвестного, когда мы направились к ним, — приходит как-то офицер особого отдела к венерологу…

Когда мы приблизились, все, кто слушал, как оказалось, капитана, грянули дружным смехом. Тот как раз закончил анекдот.

— О, здорова, мужики! — Разулыбался новый капитан.

Черепанов обернулся, увидев нас, сказал:

— Знакомьтесь, парни. Это товарищ Рюмшин. Капитан особого отдела. Его к нам приставили, после Сорокина.

— Здорова! Здорова, братцы, — начал он протягивать всем свою плотную руку, — будем знакомы!

Рюмшин был сбитым, словно пенек. У него были квадратные плечи, смешливое, но очень грубое лицо и крупная челюсть с несколько неправильным прикусом. Оттого создавалось такое впечатление, что нижнюю губу капитан всегда выпячивал. Это делало выражение его лица, когда находилось оно в спокойном состоянии, будто бы каким-то надменным.

Хотя вроде бы простецкое, на первый взгляд, поведение капитана, говорило об обратном. Или же он только хотел создать о себе такое впечатление.

— Да, вот приехал знакомиться, — сказал Рюмшин и затянулся сигаретой, — сначала хотел к шефу вашему заглянуть, да он щас занят. Попросил подождать немного. Вот я и тут. Решил поболтать с личным составом, раз уж представилась такая возможность.

— О! — Вклинился Синицын, стоявший тут вместе с офицерами, — товарищ капитан, а расскажите еще раз про офицера особого отдела и венеролога⁈ Пусть парни тоже посмеются!

— Да они, видать, слышали, — разулыбался капитан, — мож, кто из вас знает еще какие анекдоты?

— Только неприличные, — ответил я с улыбкой.

— Ну, тогда ладно! — Рассмеялся особист, рассказавший только что довольно пошлый анекдот, — совсем уж неприличные не надо! У нас тут собрались порядочные люди!

В общем, особист изо всех сил пытался сойти за своего. Поведение его мне показалось похожим на то, каким грешат российские ДПСники из будущего, когда ведут себя так, будто ты им уже и сват, и брат, и бог знает кто еще.

В доверие, что ли, втирается? Вроде он свойский парень?

Некоторое время мы так и стояли, собравшись в кружок вместе с капитаном. Слушали его рассказы. Тот поделился, откуда приехал, где служил и как попал к нам после Сорокина.

— Про Сорокина я слышал, — говорил он, — мужик больно много на себя взял. Ну вот и поплатился. Ну что ж. В семье не без урода. Кстати, поговаривают, спас его один погранец. Не из ваших?

— Почему ж не из наших? — Удивился Вася Уткин. — Вот он стоит. Перед вами. Сашей Селиховым звать.

— Селиховым? — Рюмшин тоже удивился, — а я про тебя слыхал! Ходят байки, что ты в первый день на службе, без оружия, с духами воевал. Да еще и взял кого-то важного из них в плен. И потом еще вытащил инструктора собачьего из-под огня. Че? Серьезно, что ли?

Беззаботный взгляд капитана на миг ожесточился и стал очень внимательным. Даже колким. Рюмшин быстро-быстро взглянул мне в глаза таким своим взглядом, и вновь сделал его смешливым.

— Правда, — подтвердил Стас, — сами иногда кому рассказываем, не верят.

— Ну что ж. Тогда мое уважение тебе, боец, — ответил Рюмшин.

— Спасибо, — суховато сказал я.

Краем глаза я увидел, как в нашу сторону торопливым шагом идет Ваня Белоус. Топал он от питомника, и заметив неизвестного офицера, пошел не так уверенно. Серьезное, словно каменное лицо Белоуса, вдруг сделалось растерянным.

Пограничники, заподозрив неладное, напряглись. Принялись зыркать на особиста. Тот тоже посерьезнел, стал внимательным и чутким.

Белоус приблизился, вытянувшись, отдал Капитану честь.

— Саша, можно тебя на два слова? — Нервно спросил Белоус.

Я кивнул, отошел вместе с ним, и мы медленно направились к питомнику.

— Там Пальма рожает, — шепнул он мне. — Надо нам к ней.

— Так, — нахмурился я, — значит, будем мы с тобой сейчас роды принимать.

— Ага. Да только этот тут, — они едва заметно кивнул на Рюмшина, — если поймет, че у нас твориться, будет скандал. Уже третий месяц пошел, как служебная собака из строя выведенная, а в отряде об этом ни сном, ни духом.

Ваня помрачнел, добавил сквозь зубы:

— Вот всегда они, эти особисты, крутятся тут, когда не надо.

— Короче, так. Давай я пойду к Пальме, — начал я, — а ты проследи, что б Рюмшин за нами не увязался. Отвлеки его чем-нибудь. Потом присоединяйся.

— Парни, — вдруг услышали мы голос особиста, — а вы куда? Может, случилось че?

Мы с Ваней разом обернулись.

— Может, помощь какая нужна? — Спросил Рюмшин, оказавшийся за нашими спинами.

Глава 9

— Нет, спасибо, товарищ капитан, — заглянул я в глаза Рюмшину, — нам всего лишь заняться собаками надо.

Рюмшин помрачнел. Смешливое и добродушное лицо особиста и правда сделалось надменным. А еще серьезным.

— Собаками, значит, — он посмотрел на Ваню Белоуса, — солдат, почему не доложили по форме в присутствии старшего по званию, какое у вас к младшему сержанту Селихову дело?

— Виноват… — замялся Белоус.

— Вы себя так поставили, товарищ капитан, что бойцы посчитали — в вашем присутствии можно вести себя свободнее, — кольнул я особиста его же оружием.

По его разговору с бойцами я быстро понял, что этот человек привык использовать неуставные отношения солдат себе на пользу. Наверняка как-то приноровился располагать к себе, чтобы строить агентурные сети внутри личного состава, чтобы вызывать у простых пацанов доверие.

Как я уже говорил не раз — я противник неуставнных отношений. Мне было сугубо неприятно, что Рюмшин решил поставить их себе на службу, оттого я не мог не ткнуть его в это носом.

Рюмшин нахмурился. Сильнее выпятил нижнюю губу, заглядывая мне в глаза снизу вверх.

— Устав никто не отменял, — сказал он, низким голосом.

— При всем уважении вы не походите на ярого приверженца следования уставу, — холодно сказал я.

— Куда вы так торопитесь? Немедленно доложить, — не менее сухо сказал особист.

Внезапно на сходни здания заставы вышел Таран. Шеф был в курсе, что Пальме вот-вот рожать, и как только увидел нас с Ваней и приставшего к нам Рюмшина, тотчас же сообразил: что-то тут не так.

Мы встретились с шефом взглядами. Рюмшин, заметив, куда я смотрю, обернулся. Таран на миг сузил глаза, заговорил:

— Товарищ капитан! Здравствуйте! Рад приветствовать вас на Шамабаде!

Рюмшин молчал.

— Прошу прощения, что заставил вас ждать. Звонили с отряда. Они ждут меня у себя через два часа. Если вы хотели о чем-то поговорить, познакомиться, жду вас у себя в канцелярии.

— Вы точно хорошо осведомлены о том, чем занимается ваш личный состав, товарищ старший лейтенант? — Спросил Рюмшин с нажимом.

Таран нахмурился, но тут же сделал наигранно удивленное лицо.

— Конечно, товарищ капитан. А что? Что-то не так?

— Эти бойцы странно себя ведут, — пробурчал Рюмшин.

Таран на миг растерялся, открыл рот, но я его опередил.

— Товарищ капитан, у нас собака прихворнула. Отсадили ее отдельно. Ухаживаем, но она уже идет на поправку.

— Покажите, — отрезал Рюмшин.

— Товарищ капитан! — Вклинился Таран с растерянной улыбкой, — при всем уважении, я немного тороплюсь. Вы можете проверить собаку и позже. Она никуда не убежит.

Рюмшин уставился на меня. На его широкой челюсти заиграли желваки.

— Ну хорошо, товарищ старший лейтенант. — раздул ноздри Рюмшин и обернулся к Тарану. — Ждите меня, я зайду через минуту.

Таран кивнул, и напоследок бросив на нас с Ваней обеспокоенный взгляд, исчез в дверном проеме.

— Я зайду к вам, товарищи бойцы, — как-то угрожающие протянул особист, — будьте уверены. Посмотрю на вашу «собаку».

Лицо Рюмшина сменило выражение так же быстро, как стало надменным. Приобрело беззаботный вид. Тихонько напивая себе под нос: «Над границей тучи ходят хмуро», он размеренным шагом пошел к зданию заставы. На ходу заложил руки за спину.

— Зараза… Что делать-то? — Стиснул зубы Ваня Белоус, когда мы пошли к питомнику, — он же щас придет! Точно попадемся!

— Не дрейфь. Пойдем к Пальме. Придумаем, что-нибудь.

Когда мы вошли в комнату, где держали щенную суку, та лежала калачиком в своем гнездышке и вылизывала себе под хвостом.

— Первый плод еще не вышел, — осмотрел Пальму Ваня, когда мы оба опустились возле собаки.

Ваня задумался.

— Пальма — сука крупная, молодая. В помете будет не меньше шести-восьми кутят. Это, часов десять-двенадцать на роды. Не меньше.

Он как-то скуксился, втянул голову в плечи. Буркнул:

— Пропали мы.

— Не пропадем, — сказал я, есть у меня одна идея.

Удивленная Пальма навострила уши и мотала туда-сюда остроносой головой. Мы с Ваней торопливо несли ее на руках. От питомника наш путь лежал к еще не до конца остывшей после вчерашнего бане. Там достаточно тепло, чтобы сука не замерзла. В парной сухо, светло и много места. Но главное — там никто и не подумает ее искать.

— Да не тряси ее так, — шепнул я Белоусу, когда мы несли ее самым коротким путем — в обход здания заставы. — Видишь? Волнуется.

Правда, короткий путь был и самым опасным, потому что шел аккурат под окнами канцелярии.

Ребята из наших побросали все свои дела и встали «на шухер». Стас дежурил в коридоре у входа в канцелярию. Уткин притих под надписью «Застава наша — дом родной», что висела у дверей здания заставы.

Ребята из отделения собачников уже готовили Пальме место в бане, а еще побежали за бинтами, антисептиком, ножницами и другими принадлежностями, которые могли понадобиться при родах.

Мы крались у стенки заставы.

— Тихо, пригнись, — сказал я, когда мы подобрались к распахнутому окну канцелярии.

— Вот зараза! — прошипел Ваня, когда Пальма заволновалась и стала выскальзывать у нас из рук.

В этот момент я молился только об одном — хоть бы не гавкнула.

— Держи, держи ее, — говорил я тихо, когда мы шли под окном на полусогнутых, — смотри, что б не упала, а то брыкается! Вот так, хорошо…

Из окна доносился презабавный разговор:

— Ну, спасибо вам, Анатолий, — довольно говорил Рюмшин, — приятно было познакомиться. Надеюсь, наше знакомство и общение и дальше будут такими же приятными.

— Не сомневаюсь, товарищ капитан.

— Ну… Я пойду.

— Постойте!

— М-м-м-м?

— Скажите, товарищ капитан, вы любите музыку?

— Ну… Как… Как и все…

— А я вот очень люблю. Только современная, весь этот рок-н-ролл мне совсем не нравится. Я советскую классику уважаю. А вы?

— Да… Я в принципе тоже.

— Отлично! Хотите, покажу вам коллекцию моих пластинок?

— Мне казалось, Анатолий, вы торопились…

— Ну… У меня еще есть время. Давайте я покажу вам мой граммофон. Посмотрите, какой он красивый! Считай, антиквариат!

— Ты послушай, как Таран старается, — ухмыльнулся Ваня, когда мы аккуратно пролазили под окошком. — Молодец…

— Тихо ты… Давай быстрее, — поторопил Белоуса я.

— Таран, у меня тоже не так много времени… — Неуверенно ответил шефу особист.

— Я не задержу вас надолго. Вы располагаете к себе, товарищ капитан. Сами понимаете, контингент на заставе очень молодой. Они таким не интересуются. А я, хоть не намного старше, но классику ценю. Да и потом, мне хочется найти с вами общий язык.

— Я хотел посмотреть вашу приболевшую собаку, — напомнил Рюмшин.

— Там ничего серьезного. Да и не убежит она никуда. Вы только посмотрите? У меня тут Утесов, Магамаев, Лариса Мондус! Если вы любите классическую музыку, у меня и Бах найдется. Да и Бетховен где-то завалялся.

— Ну… — Очень громко вздохнул Рюмшин, — давайте я посмотрю.

— Уверен, вы еще и послушать захотите.

— Эм… Ну…

— Давайте, давайте скорее, ребят, — махал нам рукой Сагдиев, — ставший возле бани, мы Пальме все сделали!

Он подержал нам двери в парную, и мы внесли и уложили Пальму на застеленное одеялами место. Собака посмотрела на нас как на ненормальных, но тут же снова принялась вылизываться.

— Пошел первый плод, — решительно сказал Ваня, уставившись на Пальму.

— Рюмшин пошел! — Влетел в баню Стас, — пытается отвязаться от Тарана!

— Сука… — Выругался Белоус.

— Всем оставаться здесь, — выпрямился я, — у бани не мельтешите, не привлекайте внимание. Я щас.

С этими словами я помчался к питомнику. Пришлось даже занырнуть за склад, когда Рюмшин показался во дворе.

— А вон там у нас конюшня, — рассказывал Таран, шедший рядом с особистом, — не хотите осмотреть? Кони у нас красивые, холеные.

— Нет, спасибо, — раздраженно буркнул ему Рюмшин.

— Тогда давайте я покажу вам оружейную. Увидите, какой строгий порядок там царит…

Едва они скрылись из виду, я двинул дальше. Помчался к вольерам, одним прыжком перемахнул через заборчик питомника, подскочил к заданию питомника. Быстро дернул щеколду и открыл дверь Булатова выгула.

— Буля, ко мне!

Пес удивленно спохватился. Смешно заморгал, навострив уши.

— Сегодня ты больная собака! — С этими словами я вцепился ему в ошейник и торопливо вывел наружу. По пути стащил с забора какой-то старый драный поводок, который бросили тут, потому что уже износился. На ходу щелкнул его карабин за кольцо Булатова ошейника.

Вместе мы побежали к комнате, где раньше держали Пальму. Булат при этом удивленно оглядывался и возмущенно порыкивал.

— Не возмущайся! Наших выручать надо! — Бросил я ему на бегу.

Мы заскочили в комнату. Не прошло и минуты, как заскрипела калитка питомника.

— Вот тут мы ее и держим, — раздался приглушенный голос Тарана. — Там ничего серьезного. Клопа сняли. За здоровьем наблюдаем.

— Очень хорошо, — ответил ему Рюмшин холодно.

Когда дверь в комнатку у собачьей кухни распахнулась, мы с Булей глянули на застывших в проеме Тарана с Рюмшиным.

Буля с укором посмотрел на особиста, смешно склонил голову набок.

— Вот… Вот она, наша больная собака, — немного растерявшись, сказал Таран.

Рюмшин недоверчиво уставился на Булата.

— Мы вам сказали, товарищ капитан, ничего серьезного, — пожал плечами я. — Вот, собираюсь собаку выгулять. А то уже часов пять тут сидит.

— Что-то она не выглядит приболевшей, — задумался Рюмшин.

— Уже не выглядит. Выходили, — невозмутимо сказал я.

Рюмшин сделал недовольную физиономию.

— Что ж. Ясно, — он поправил шапку. — Ладно. Пойду.

— Хорошо, провожу вас, — сказал Таран посерьезнев, и напоследок одарил меня благодарным взглядом.

Офицеры удалились, захлопнув дверь. Я хмыкнул, и мы с Булатом уставились друг на друга.

— Молодец, — потрепал я его по холке. — Хорошая собака.

Я глянул на связистов. Двое парней работали с нитями. Один осматривал цилиндр управляющего блока системы.

Весна. Кабаны разыгрались. Один из них ушел на сопредельную территорию, порвав при этом нити. Ну и, соответственно, устроил нам тревогу. Впрочем, тревожная группа быстро нашла причину, и команду «в ружье» сняли.

Тем не менее через час я, согласно расписанию, вышел с рабочей группой на Границу. Наряд в количестве троих связистов и троих стрелков должен был теперь пройти участок дозором, а потом поправить несколько поломок. В том числе и эту.

Пальма все еще рожала на заставе. Роды шли хорошо. Молодая собака справлялась отлично. К моему уходу на свет появились уже четверо щенят. К нашему возвращению все уже закончится. Но даже так, собаку решили оставить под наблюдением. За ней присматривал Ваня Белоус.

Днем было достаточно тепло, но на летнюю форму одежды мы еще не перешли. Вечера и ночи все еще оставались зябкими.

Пока связисты работали, мы сели под большой тутовник, выросший недалеко от берега. Пограничники болтали. Я же задумался.

Сегодня было двадцать второе марта. Нападение на Шамабад близилось, и нужно было начинать действовать. Притом что у меня уже созрели определенные планы.

Шамабад атакуют в ночь на тринадцатое мая. Первые минометные заряды разорвутся на заставе в два тридцать ночи. Однако подготовку вторжения духи начнут гораздо раньше.

Стоит ли напоминать, что я много читал об этом печальном событии. Знал ход атаки врага чуть не поминутно. Благо информации в двадцатых годах двадцать первого века было предостаточно. Интернет ей полнился, стоило лишь тщательнее поискать.

Итак, все началось со странной активности местных в кишлаке Комар, на том берегу Пянджа.

Афганцы в один из дней забеспокоились, стали кричать. На площади началась драка и даже стрельба.

На заставе их решили припугнуть. Пальнули из танка учебным снарядом. Это подействовало. Местные тут же разбежались.

Разведка узнала о факте присутствии душманов позже, но живущие там афганцы пустили дезинформацию, которую оказалось сложно проверить. Сказали, что это был акт террора с целью принудить мужчин идти в горы и сражаться с шурави.

С тринадцатого апреля на Белой Скале того берега Пянджа были замечены пастухи с овцами. В этом не было ничего особо удивительного. Холм и раньше служил пастбищем. А бессистемность выгона не вызывала подозрений. Потому за пастухами лишь присматривали. Никто не знал, что под таким прикрытием духи тайно оборудовали на Белой Скале минометную точку.

Следующим шагом врага стала переброска пулеметов, минометов и боеприпасов к ним на этот берег Пянджа. В интернете не было информации о том, когда это началось. Но методы переброски духи выбрали весьма изобретательные.

Когда взяли первых нарушителей, пограничники приняли это за контрабанду оружия на нашу территорию, с целью вооружения сочувствующих оппозиции граждан. Задержанные контрабандисты сами были убеждены именно в такой цели своего «предприятия». Духи накормили дезинформацией и их.

В ходе обследования участка Шамабада и двух смежных участков соседних застав, удалось обнаружить четыре схрона. Однако, как выяснилось уже впоследствии, их оказалось пять. Последнего хватило, чтобы духи пошли в бой во всеоружии.

Что ж. Крупного вторжения никто не ожидал.

Ночью тринадцатого мая, в два тридцать, с Белой Скалы начался массированный минометный обстрел.

Огонь не утихал около десяти минут. Первые снаряды угодили в жилые комнаты начсостава, генераторную и питомник. Замполит с супругой погибли во сне. Погиб и весь экипаж офицерского танка. Тяжело раненный осколками Таран жил еще какое-то время. Четвероногих пограничников, в их разрушенном питомнике, тоже ждала незавидная участь.

В два тридцать пять Черепанов, убедившись, что Таран смертельно ранен, берет на себя командование.

Прежде чем мина разорвалась у стен комнаты связи, дежурный связист Сеня Гунько дает сигнал «К бою» и включает сирену. А потом гибнет. Гибнет и часовой заставы, успевший отправить в небо сигнальную ракету.

В два сорок обстрел заканчивается. Система по всему участку вырубается, и Шамабад слепнет.

Как я читал в интернете, не удалось выяснить причину такой диверсии. Главной версией стало, что местные как-то смогли вывести сигнализацию из строя. Я в нее не верил.

С этими мыслями я глянул на ребят-системщиков, работавших с сигнализацией.

Вот Гамгадзе, сопливо паяет нити. Он грузин, ему все эти заигрывания с духом до лампочки. Один дембель на уме.

Рядом с ним, Тимощук. Человек он со странностями, но из хорошей рабочей семьи. Да и трусоват, чтобы решиться на предательство.

Последним из связистов был Клим Вавилов. Этот потомственный военный. Более того, прямо сейчас его отец в звании старшего прапорщика, находится за речкой, в одном из СБО.

В общем, сложно подумать, что у кого-то из наших был повод вывести сигнализацию из строя. Но доступ к оборудованию и умение с ним обращаться есть только у отделения сигнализации и связи.

Кроме того, система не была повреждена гранатой. Работает она от центральной электросети, и провода остались не тронутыми. В общем, мне только предстояло выяснить, кто ослепил Шамабад.

В день вторжения, к моменту окончания обстрела, духи уже переправились на плотах на нашу сторону. Пошли через систему. Их было больше сотни. Специальные группы, забравшие минометы и пулеметы из не найденного пограничниками схрона, заняли господствующие высоты, откуда более-менее удобно простреливать заставу.

В два сорок три Черепанов организовал выживший личный состав и начал отходить к укрепрайону. Собой они унесли раненого Тарана.

Старший Сержант Фролов, взявший командование над танковым взводом после смерти всего офицерского экипажа, под обстрелом, повел выживших танкистов к танкам, замаскированным во флангах укрепа.

По выдвинувшимся в укреп нашим тут же открывается массированный пулеметный огонь. Стоящий у заставы офицерский танк подвергается артобстрелу из миномета, установленного на нашей стороне.

В два сорок пять основная волна духов нападает на Шамабад. Пограничники держат тяжелую оборону в укрепрайоне. Их жмут пулеметами, обстреливают из миномета. Душманы пристреливаются по танкам.

В два сорок сем в первый танк попала граната. Погиб заряжающий, ставший за пулемет. Загоревшийся танк так и не успел навестить на пулеметную точку врага.

Вторая машина умудрилась подавить несколько пулеметных точек, но духи попытались ее штурмовать. Черепанов и первое стрелковое отделение выдвигается к танку, чтобы отбить его, но старшина гибнет в бою, а танк закидывают гранатами.

К этому моменту умирает от ран начальник заставы Таран.

Два часа пятьдесят минут. В это время духи заняли пылающий огнем Шамабад. Затем волна за волной пошли на защитников укрепрайона.

Пограничники держатся еще сорок минут. К этому моменту, из отряда и соседних застав к Шамабаду выдвигаются резервы. Однако плохая погода и дороги, размытые дождями, идущими с начала мая, мешают подмоге вовремя помочь своим.

В три тридцать в живых остается меньше десятка ребят из Шамабада. Старший сержант Мартынов, взявший на себя командование, решает с боем прорываться из окружения духов.

В то утро с заставы вышли только шестеро. Только к четырем утра, БТРы с тринадцатой достигли сгоревшей заставы. Духов уже там не было.

Выжившие с Шамабада еще шестнадцать часов считались пропавшими без вести. Потом, наконец, они вышли к двенадцатой заставе.

Именно это мне и предстояло предотвратить. Я не позволю, чтобы история Шамабада пошла по такому печальному пути.

Я давно и много думал о том, как же мне спасти заставу. Признаваться в том, что я все знаю наперед — нельзя. Как минимум посчитают ненормальным. Как максимум особый отдел справедливо направит на меня все свое внимание. Попытается выяснить, что к чему и что я вообще такое плету. А еще серьезно свяжет мне руки.

Однако я понимал, что без чужой помощи ход истории не переломить. Однако у меня уже был план, как убедить наших готовиться к обороне. И в то же время остаться в тени. План рискованный, но он, скорее всего, сработает.

Оставалось только понять, не начали ли духи своей подготовки к вторжению. Я должен сделать свой ход первым.

— Саш? — Голос Малюги вырвал меня из задумчивости.

— М-м-м? — Глянул я на него, сидящего неподалеку.

— Ты че такой мрачный?

Вечером того же дня, когда я вернулся из наряда и навестил Пальму, успешно ощенившуюся девятью щенками, к нам приехала пограничная почта.

Собака вела себя со своим пометом как настоящая заботливая мать. Ваня Белоус подложил ей щенков, и та немедленно принялась вылизывать эти слепые пищащие комочки.

У машины пограничной почты было многолюдно. Погранцы веселой кучкой ждали, пока сержант, старший наряда, раздаст им почту.

Я присоединился к ребятам.

Передо мной топтался и шутил о чем-то с Синицыным Стас Алейников. За моей спиной притаился связист Вавилов. Видимо, ждал письма из дома. А может быть, от отца.

— Селихов! — выкрикнул сержант, перебирая стопку писем в руках.

Я протиснулся к нему между Стасом и Димой Синициным.

— Ну, пляши! — Смешливо крикнул мне Стас, — может, после тебя, и я попляшу!

Сержант пограничной почты упорно продолжал перебирать письма. Всматривался в рукописные слова на мятых конвертах.

— Угу, — промычал он сам себе, вытягивая и зажимая между пальцами одно письмо. А в следующий момент помрачнел.

Я увидел, что за отложенным сержантом письмом лежит другое. Было оно в строгом конверте с официальным бланком. Сержант не отводил от него глаз.

— Похоронка, — грустно пробурчал он.

Глава 10

— Кому? — Хриплым и очень низким голосом спросил я.

Замерший на мгновение сержант будто бы очнулся ото сна после моего вопроса. Глянув мне в глаза, торопливо отрицательно покачал головой.

— Тебе это, — он протянул мне то письмо, что взял перед похоронкой, — вот это твое.

Я принял немного измятый, худенький конверт. На его лицевой стороне, почерком моего брата Саши была выведена наша фамилия.

Я спрятал письмо в карман кителя.

Посмурневший сержант, несколько мгновений будто бы собирался с силами, прежде чем выкрикнуть следующую фамилию. Когда, наконец, решился, проговорил:

— Вавилов!

Клим протиснулся вперед меня и остолбенел, когда сержант вручил ему похоронку.

— Ну и как он там? — Спросил я, глянув на Васю Уткина.

— Клим? Ни с кем не разговаривал. Таран его к себе в канцелярию вызывал, — Уткин помолчал пару секунд, добавил: — У Клима ж только отец был. В Афганистане, в СБО воевал…

Уткин было хотел еще что-то сказать, даже раскрыл на мгновение рот, но не сказал. А что тут еще скажешь? И так все понятно.

В Ленинской комнате было тихо. После ужина у меня появилось немного времени, чтобы прочесть Сашино письмо.

Когда я зашел в комнату, тут оказался Уткин. Он тоже получил письмо от своей Настеньки. Почти сразу кинулся писать ответ.

— От брата? — Спросил Уткин, откладывая авторучку.

— Да, — едва заметно улыбнулся я.

— Прочесть хочешь?

— Да.

Вася замолчал и покивал. Я сел за один из свободных столов, вскрыл конверт и принялся читать.

Саша писал, что у него все хорошо. И хотя служба идет сложно, он справляется. Рассказал он, что попал в госпиталь, и чтобы, как он выразился: «ты не переживал, братик», пояснил, что сломал ногу, но несерьезно. Неудачное приземление, после прыжка с парашютом.

Но самым интересным было не это. Саша писал, что очень ему понравилась одна медсестричка. Что она красивая, и когда она приходит к нему в палату, Саша не может на нее насмотреться.

«Глаза у нее, как два больших голубых озерца. Как посмотрю в них случайно, кажется, что тону! — Писал мне брат, — А волосы цвета, точно пшеничные поля у нас на Кубани. А еще пахнет она приятно. Мятой.»

Саша писал, что не совсем понимает, как ему себя вести. Что иной раз, кажется ему, будто и девчонка эта на него странно посматривает.

«Да только не знаю, это потому, что я ей тоже нравлюсь, или потому что выгляжу как идиот, когда на нее таращусь, — признавался он в своем письме, — надеюсь, что первое. Потому что в последнее время, она мне даже улыбается. Хотя может это она так надо мной смеется?»

Как всегда, Саша не называл мне ни точных мест, ни точных дат. Ограничивался только общими фразами, если касался своей службы. В точности как и я, когда отвечал на его письма.

Самое интересное было в конце письма:

«Поэтому я хочу тебя попросить, братик, чтобы ты мне посоветовал, как мне быть. Как набраться храбрости, чтобы с ней познакомиться? Уж ты-то никогда перед девчонками не робел. Не то что я. Потому напиши мне, пожалуйста, что мне в такой непростой ситуации делать. Может, когда твое письмо до меня дойдет, я еще тут лечиться буду. А если и не буду, то не беда. С нашей службой, по новой в госпиталь несложно попасть».

— Балбес, — беззлобно, с улыбкой, прошептал я себе под нос, — ой балбес…

— И что там у них приключилось? — Задумчиво спросил Стас Алейников, когда мы торопливо возвращались назад по участку.

Наш наряд шел дозором на правом фланге. Мы прошли примерно половину маршрута, как услышали призывное «к-у-у-у-у-у-к» из колокола пограничной системы связи.

Я связался с заставой, и там доложили, что сработал смежный участок. Таран распорядился, чтобы оба наряда, что следовали в этих местах, отрядили часть сил на проверку. Что тревожная группа уже на подходе, но надо, чтобы мы выяснили в чем дело. Вдруг снова кабаны?

И то верно. День на дворе. Теплое мартовское солнце приятно припекает. Да и участок, где произошла сработка очень открытый — пологий берег, где почти негде спрятаться. Любая животина набедокурить может.

Конечно, на Границе всякое бывает, но вполне возможно, что снова какой-нибудь мурый кабан нити порвал.

Надо было проверять, и я, будучи старшим наряда, отпустил дозор из троих пограничников отправляться дальше по участку, а сам, вместе со Стасом Алейниковым, принялся возвращаться, чтобы посмотреть в чем там дело.

Навстречу нам должен был двигаться другой дозор, командовал которым Алим Канджиев. Вместе нам и предстояло разобраться, что к чему.

— И че там может случиться? — Бормотал недовольно Алейников, — мож опять какая зверюга барагозит?

— Может, — суховато ответил я, поправляя Автомат, весивший на плече.

— А может медведь этот ссаный?

— Какой? — Спросил я.

— Ну, помнишь, ты с парнями на заставу приехал, первым нарядом нас отправили за медведем КСП поправлять?

— Такое забудешь, — хмыкнул я.

— Эт точно. — Улыбнулся Стас, — так вот. Эта зараза, что б у нее непереносимость меда выработалась… весь прошлый год шлялась туда-сюда через границу. Как не придет, обязательно все нити поперервет. И так каждые две недели, представляешь? Ползаставы его пришлепнуть хотело, поганца эдакого.

— Такого давно уже не было, — напомнил я. — Видимо, медведь успокоился и ушел в спячку.

— Ну! А щас снова вылез, и давай нам систему ломать, скотина мохнатая.

— Может, и не он, — ухмыльнулся я.

— Да лучше б он! А еще лучше, что б далеко не ушел. Что б я мог его мохнатую задницу прострелить!

— Чего ты так обиделся на этого медведя? — С укором посмотрел я на Стаса, — ну медведь и медведь. Медведи границ не различают.

— Ну а че он? — Почему-то немного растерялся Стас, — чего он шляется как в жопу ужаленный?..

— Или ты в принципе, на всех медведей обиженный? — Немного язвительно спросил я.

— Да ну тебя, Саша, — внезапно обиделся Стас.

Показалось мне, что у Алейникова с этим несчастным медведем какая-то неприятная ассоциация. Да такая, будто Стас ему денег до получки занял.

— Да ладно, шучу, — улыбнулся я, видя кислую физиономию Алейникова, — ладно. Кончаем лясы точить. Погнали.

Мы побежали к сработавшему участку. Пяндж шумел по левую руку. В этом месте река заворачивала. Мы проскочили Угру и большие заросли камыша, где когда-то вели бой. Побежали вдоль леска, потянувшегося с обратной стороны системы.

Поворот представлял из себя искривление реки. Лес тут как бы вдавался чуть-чуть в берег и оттого перекрывал видимость следующего за нашим участка.

Когда мы обошли лесок и почти добрались до стыка, Стас даже приуменьшил шаг от удивления.

Метрах в четырехсот от нас развернулась такая картина: большое стадо овец протянулось по нашему Берегу Пянджа. Серые овечки перебегали на нашу сторону, переходя мелкую в здешних местах реку. Афганская худоба суетилась, громко блеяла от беспокойства.

Мы приблизились и увидели, что вели их несколько афганцев. Я с ходу насчитал пятерых. А еще одного ишака.

Мы со Стасом перехватили автоматы на грудь, побежали к стаду. С другой стороны уже подоспели Алим с Малюгой.

Когда мы, наконец, добрались, я смог рассмотреть афганцев. Как я уже сказал, их было пятеро: четверо молодых мужчин и седобородый старец. На первый взгляд все были невооруженные. Только дедок, сильно ссутулившийся под грузом старости, опирался на палку.

Дедок стоял по пояс в овцах, подгонял их своей деревяшкой. Один афганец держал ишака за уздцы. Третий стоял, уставившись на нас. Однако подозрительнее всего вели себя двое последних. Они суетились у системы. Сложно было понять, чего такое эти двое там делают.

Алим с Малюгой добрались до места почти сразу с нами. Канджиев что-то спросил у афганцев. Старик немедленно принялся что-то объяснять.

Малюга пошел к двоим у системы.

Когда подоспели мы, я сразу увидел, что за копошения было у столбов сигнализации. Это овца на полтуловища пролезла на ту сторону, а афганцы пытались ее вытянуть. Однако пышная шуба животного мешала выпутать ее из нитей.

Старик обернулся, когда мы со Стасом приблизились к стаду. Он поздоровался на пушту, торопливо помахав рукой, а потом стал хрипловато кричать, указывая палкой на запутавшуюся овцу.

— Овца запуталась, — меланхолично сказал мне Алим, подходя ближе, — говорит, пытаются вытащить ее.

— Это я вижу. А за каким чертом они вообще перешли на нашу сторону?

В этот момент один афганец тянул овечку за ногу, а Малюга раздвигал нити системы. Спустя мгновение, овца вырвалась из ловушки, заблеяла, замахала лопоухими ушами, и как ни в чем небывало, поскакала к остальному стаду.

— Я спросил, — сказал Алим, — Старик говорит, хочет вывести своих овец на луговину, чуть-чуть дальше по участку. На выпас вывести. Там клевер, его овцы хорошо едят.

— Откуда они?

— Говорит, из кишлака Комар.

— Спроси его, не в курсе ли он, что перешел границу чужого государства, — сказал я холодно.

Алим спросил. Старик покачал головой, развел руками. Что-то буркнул.

Пока Алим разговаривал со стариком, а Стас отбегал доложить на заставу, я краем глаза, поглядывал на остальных афганцев. Лица их сделались злыми и напряженными. Они явно нервничали и сурово переглядывались.

Глаза их совсем непохожи были на те, что бывают у гражданских, осознававших свою вину. Ну или хотя бы подозревавших, что набедокурили. Походили молодые афганцы скорее на волков, ждущих, когда бы им нанести удар.

— Говорит, не знал, что нельзя переходить реку, — пожал плечами Алим, — говорит, что думал, только за забор нельзя. А еще говорит, что еще с молодости переходит на эту сторону, чтобы собирать тут дикорастущие травы.

— Ты его когда-нибудь раньше видел? — Спросил я Алима.

Тот поджал губы. Отрицательно покачал головой.

— А кого-нибудь из этих?

— Тоже нет.

— Доложил, — сказал вернувшийся Стас, — Таран приказал проверить. Если ничего не найдем, гнать их обратно на ту сторону. Ну, они, сразу видать, мирные. Нечего им на нашем берегу телепаться. Алим! Скажи этому, хай заворачивает свое хозяйство!

Алим уже было открыл рот, но я его притормозил.

— Постой-ка, — сказал я, внимательно осматривая груженого ишака.

Ишак нес на спине большой скарб. Там были какие-то баулы и мешки. С боков свисали связанные друг с другом скаты мешковатой ткани.

Молодой афганец с черными всклокоченными волосами, редкой бороденкой и большим шрамом от сросшийся заячьей губы под носом, наградил меня обеспокоенным взглядом. Потоптавшись на месте, зыркнул на одного из своих.

Подозрения с каждой секундой все больше росли в душе. Смущал меня только согбенный старик, который был бы обузой в том деле, которое, по моему мнению, разворачивалось у нас перед глазами.

— Спроси, что везет ишак? — Бросил я Алиму.

Алим передал старику. Тот пожал плечами и снова что-то сказал.

— Сказал, там палатки, еда и вода, — ответил Алим. — Саша, такое и раньше бывало. Забредали афганцы на наш берег. Мы их разворачивали. Обычное дело.

— Начерта ему палатки, такая богатая поклажа, если до кишлака рукой подать? Или он ходит на луговину на неделю?

В следующий момент я щёлкнул предохранителем и вскинул автомат.

— Руки вверх! — Крикнул я афганцам и обратился к Канджиеву: — Алим, этих надо задержать.

Я направил ствол на самого крупного афганца, застывшего под системой. Тот стал топтаться на месте, сжимать и разжимать кулаки, хмурится.

Для остальных погранцов мой выпад хоть и стал неожиданностью, но они среагировали быстро. Подняли автоматы. Защелкали предохранителями. Никто не стал спорить. Все сработали слаженно.

Афганцы задрали руки. Лица их сделались еще злее. Только старик почему-то будто бы задрожал от чрезмерного напряжения нервов.

— Малюга, сигнал, — приказал я, а сам направился к ишаку, распинывая по дороге забеспокоившихся овец.

Малюга схватился за сигнальный пистолет, принялся одну за одной отправлять в воздух зеленые ракеты. «Прибыть тревожной группе» означал этот сигнал.

Афганцы замерли. Старик и молодой афганец упрямо наблюдали, как я приближаюсь к ишаку. Зыркнув на старика холодным взглядом, я приподнял скат на боку равнодушного осла. Под ним оказался какой-то продолговатый предмет, обернутый мешком.

Я медленно ощупал мешок. Внутри было что-то длинное и трубчатое. Я знал, что там спрятано. Дернув завязку, я стянул веревку со скрученной горловины мешка, обнажил ствол пулемета РПД.

Старик вдруг дернулся, как умалишённый. Потом раскинул полы своего мешковатого одеяния.

— Еп твою! — Крикнул Стасик.

На груди старца оказалась веревка, с прикрепленной к ней связкой старых советских гранат РГ-42.

Глава 11

Старик схватился за чеку самой правой гранаты. Замешкался, силясь вырвать кольцо из неудобного для такого движения положения. Я был быстрее. Выстрелил. Раздался хлопок. Перепуганные овцы рванулись из-под ног.

Старик вздрогнул, задрал голову, раскрыв рот, и рухнул между неуспевшими разбежаться овцами. Парень немедленно кинулся к его телу, зашарил руками по гранатам. Я уже был рядом, просто сбил афганца в сторону, и тот упал на прибрежный песок. Потом полез за пазуху за оружием. Я дал ему прикладом в лицо. Голова парня дернулась, и тот выронил выхваченный пистолет.

— Лежать! — Крикнул я, указав на него стволом автомата.

Парень отплевался кровью, злобно глянул на меня. Помешкав пару мгновений, все же поднял ладони вверх.

Оставшаяся троица духов тоже бросилась в атаку. Один попытался достать из-под одежды Стечкин, но тут же схлопотал пулю от Алима.

Другой кинулся на Стаса, вцепился ему в автомат, они принялись бороться, упали на КСП.

Третий выхватил нож. Малюга засдил в него очередь так, что АК чуть не вылетел у пограничника из рук. Пули прошили афганца от пояса до плеча. Он задергался и упал под систему.

Когда я быстро глянул на Стаса с афганцем, увидел, что Малюга с Алимом уже стягивают того со Стаса, кидают на землю, наставляют автоматы.

— Сучий сын, ты посмотри, — отплевывая песок и грязь, встал Стас. Потом выматерился и добавил: — Ану, давай мне его сюда! Щас я ему морду бить буду!

— Спокойно! Малюга, есть чем связать этого⁈ — Крикнул я, указывая на молодого.

Пограничник полез в подсумок, вынул концы шнура и помчался ко мне, разгоняя овец, которые еще не успели разбежаться от громких автоматных хлопков.

Я пнул парня по голени, стволом автомата, показал перевернуться на живот. Тот подчинился, и мы с Малюгой связали ему руки. Я оставил Малюгу обыскивать афганца. При себе у него нашелся только запасной магазин для пистолета. Сам схватил меланхоличного осла за уздцы, потом потянул его ближе к КСП.

К этому моменту Алим со Стасом уже связали второго нарушителя Границы. Принялись его обыскивать.

Тревожная группа прибыла на участок, когда мы уже сложили тела погибших афганцев чуть в сторонке, на пограничной тропе.

Я заканчивал аккуратно снимать с мертвого старика гранаты. Он скрутил их проволокой в линию и прикрепил к бечевке, которую надел через голову.

Почти все время, пока мы разбирались с нарушителями, я думал о том, чему только что стал свидетелем.

Эти люди, скорее всего, душманы, замаскировавшиеся под местных. Занимались они тем, что перебрасывали оружие и боеприпасы через реку. Значит, они уже начали готовиться к штурму Шамабада. Но сколько оружия они успели перевести? Вряд ли много.

Слишком частые появления посторонних на границе тут же будет расценены пограничниками, как определенная и очень подозрительная закономерность. Как повод насторожиться. А вот единичные эксцессы, которые бывают не так и часто, сложно связать с методичной и планомерной работой для одной конкретной и злой цели.

Значит, как я и предполагал, духи работали медленно. Перевозили по одной, две единиц оружия. Возможно, в разобранном виде. Точно так же и с боеприпасами.

Насколько я помнил, в схронах, что нашли пограничники, когда Шамабад переживал этот период в прошлой моей жизни, было не так и много оружия. По два, ну максимум четыре пулемета на тайник. Один-два гранатомета. Хотя боеприпасов у врага оказалось достаточно. Возможно, несли на себе через реку.

Тогда на нашей стороне духи умудрились взять с собой четыре пулемета и два гранатомета из последнего оставшегося схрона. Больше им и не понадобилось, видимо, переправляли с избытком, как раз на случай, если погранцы обнаружат оружие на участке.

Поразмыслив, я пришел к выводу, что они, скорее всего, только начали переброску. Мы наткнулись на врагов очень вовремя.

Проблема была лишь в том, что наши воспримут переброску оружия только как контрабанду, но не подготовку к вторжению. Значит, придется им подсказать, что к чему.

Шишига подкатила к нам и резко затормозила, оставляя на тропе отпечатки шин. Из кузова повыпрыгивали пограничники с собакой. Командовал ими Черепанов.

— Товарищ прапорщик, нами просечена попытка нарушения Государственной границы. Двое нарушителей задержаны. Трое — уничтожены, — докладывал Черепанову Алим, — старший наряда Канджиев.

— Вольно, — буркнул Черепанов.

— Не только нарушения границы, товарищ прапорщик, — сказал я, кивнув на безразличного ко всему ишака. — Они пытались перетащить на нашу сторону пулемет. Все эти овцы да пастухи — лишь прикрытие.

Черепанов нахмурился.

— Ладно, — выдохнул он, — грузите этих. Начальство разберется.

— А ишака? — Удивленно приподнял брови Стас.

— А ишака грузить некуда, — строго сказал Черепанов. — Придется его под конвой взять и доставить на заставу пешим ходом.

Особисты забрали схваченных нами афганцев уже с заставы.

Пока их грузили в шишигу, прибывшую из отряда вместе с офицерами особого отдела, мы «разоружали» ишака и считали добро, что он пронес через реку. Ишак, к слову, совсем не возражал.

Осел нес на себе один РПД в частично разобранном виде. Ну, для удобства транспортировки. Из вьюков также было изъято примерно семьсот патронов к нему.

Ишак, которого Стас уже успел окрестить Гошей, что, к слову, очень не понравилось другому Гоше из отделения собачников, получил временное «место дислокации» на заставе, пока шеф не решит, что с ним делать.

Когда особисты уехали, я уже прекрасно понимал, что будет дальше. К каким выводам они придут, допросив духов. И выводы эти будут неверными. Ну что ж. Пришло время мне немножко вмешаться в их оперативную работу.

Сегодня стояла чудесная погода. Было тепло, потому по леску я шел в расстегнутом бушлате.

Все еще голые ветви деревьев чернели на фоне совершенно ясного синего неба.

Со момента задержания нами переодетых афганцев вместе с их овцами на Границе, прошло два дня. Сегодня у меня был первый за долгое время выходной.

Я шел по лесной землистой тропе, высохшей под мартовским солнцем. Потом свернул с нее, захрустев сухой прошлогодней листвой и мелкими веточками. Землистый аромат царил в лесу, приятно щекотал нос.

Аккуратно обходя молодняк акации, я прошел к большому ореху, ставшему почти для всего личного состава заставы особенным местом.

— Саша? — Наташа, ждавшая меня тут, поднялась с земли.

Она расстелила у корней могучего дерева покрывало, на котором уже ждала меня. Когда она встала, я заметил, как нечто рыжее мелькнуло от ее ног, спрятавшись за деревом.

— Саша!

Девушка помчалась ко мне, кинулась на грудь. Я схватил ее за талию, оторвал от земли и весело закрутил. Наташа рассмеялась таким привычным заливистым смехом, что на душе у меня потеплело.

Потом мы замерли на мгновение, заглянули друг другу в глаза. Улыбка медленно исчезла с лица девушки. Оно стало каким-то вдохновленным, светлым. Глаза широко распахнулись и заблестели.

— Привет, — тихо сказал я.

Я прижал ее к себе, и она потянулась ко мне. Стала на цыпочки, томно прикрыв глаза. Сейчас в этот самый момент, она показалась мне еще более красивой, чем всегда. Возможно, еще более красивой, чем за всю мою жизнь.

Я подался вперед, и мы поцеловались, нежно и чувственно. Да так и замерли, наслаждаясь друг друга на… Сложно было сказать на какое время. Да и считать, если честно, совсем не хотелось.

Когда губы наши разминулись, Наташа положила голову мне на грудь.

— Я скучала, — тихо и немного обиженно сказала она, — очень.

— Все в порядке. Я здесь.

— У тебя так спокойно бьется сердце, — проговорила она. — Спокойно и размерено. Словно бы оно ледяное.

— Ты знаешь, что это не так.

— Знаю. А еще — чувствую.

Наташа повела меня под дерево. Я отложил автомат и подсумок, расположился на покрывале, девушка села рядом.

Почти сразу из-за ствола ореха показался любопытный остренький нос Муськи. Она выскочила к нам, приблизилась к Наташе, ступив передними лапками ей на бедро.

— Совсем ручная стала, — сказала девушка.

— Угу. Прикормили мы ее. Видать, и охотиться разучилась.

Девушка уставилась на меня очень удивленно.

— Ничего. Мы ее не оставим, — я улыбнулся

— В каком это смысле?

— Я признался Тарану, что мы подкармливаем лису, живущую у границы.

— И что?

— Ничего. Все хорошо. Он согласился поселить ее у заставы. Мы ей даже домик подготовили, В рощице, за укрепом. Всегда теперь будет под присмотром.

Подобревшая от солдатских харчей лисица, хоть и околачивалась у Наташи, на нее совсем не смотрела. Она навострила ушки и принюхалась. Потом деловито протрусила к моему подсумку. Стала его обнюхивать. Попыталась подлезть носом в клапан.

— Знает, чертовка. Где водится съестное, — рассмеялся я. — Давай ее покормим.

Я встал, подошел к подсумку. Лисица, увлеченная запахом сала, что я принес для нее, совершенно меня не замечала. Вернее, даже так: она знала, что меня не нужно бояться.

Я достал жирноватую газету, в которую спрятал обед для лисицы, а потом вытряс все ей на землю. Там стала жадно поедать большие ломти сала.

— И как это ваш начальник согласился ее взять? — Спросила девушка.

— А что? Она теперь и так на довольствии, — обернувшись, улыбнулся я.

Я вернулся на место и сел возле Наташи. Мы обнялись, принялись наблюдать, как обедает лиса.

— А лисята что? — Спросила девушка.

— Лисята редко выходят из норы, — сказал я, — но людей тоже не бояться. Я гладил одного.

Наташа улыбнулась.

— Да и сюда я пришел с разрешения Тарана, — продолжал я, — не стал ничего выдумывать. Сказал — надо Муську накормить.

— Это чудесно.

Когда в норке запищал лисенок, Муська оторвалась от еды, прислушалась. В следующий момент она принялась хватать оставшиеся куски сала, стараясь напихать их в рот как можно больше за раз. Набитая съестным пасть лисы распахнулась так широко, что Муська от этого выглядела презабавно.

— Не жадничай! — Рассмеялась Наташа, — никто у тебя ничего не отберет!

Муська ее не слушала. Напихав полный рот сала, она посеменила к своей норке.

— А как же ее переселить к вам? — Наташа вопросительно задрала бровки.

— Еще не знаю. Но придумаем.

Девушка вздохнула, устроилась у меня на плече. Прикрыла глаза.

— Если честно, — начала она после недолгого молчания, — у меня уже появились дурные мысли. От них душа болела.

— Какие?

— Что… что мы с тобой больше уже не увидимся…

— Почему?

Наташа вздохнула.

— Не хочу я быть геологом. Не по мне это. Да только если признаюсь папе, придется мне уезжать домой. К маме. Нужно поступать. Учиться.

— Нужно, — согласился я.

— Но тогда мы с тобой не сможем видеться…

Я промолчал.

— По правде сказать, я папе не признаюсь только из-за тебя, Саша.

— А кем бы ты хотела быть? — Спросил я.

— Ну… Ну у меня хорошие оценки были в школе. Пятерки по всем предметам. Я думала…

— Связать свою жизнь с медициной?

Наташа удивилась.

— Нет. А с чего ты взял?

— Просто к слову пришлось.

Девушка замолчала, задумалась.

— Я думала о какой-нибудь технической, инженерной специальности. Хотя… Хотя и химия с биологией мне всегда хорошо давались.

— Талантливый человек талантлив во всем, — заметил я с улыбкой.

— Медицина… — Наташа проговорила свои мысли вслух. Потом затихла.

Под орехом мы просто болтали. Разговаривали о том о сем. И не о чем. Шутили. А еще делились, как прошли наши дни в разлуке.

Наташа рассказала, что здесь, у Границы, ее прикрывает знакомая. Что отец считает, будто они пошли в короткий туристический поход, и сейчас Наташа фотографирует красоты Дастиджумского перевала.

— Хитро, — ухмыльнулся я.

— Мне кажется, папа начинает что-то подозревать, — озабоченно проговорила Наташа.

— Что? Что ты ходишь к пограничнику? — Я улыбнулся.

— Нет. Что… что я влюблена.

— Он же отец.

— И то верно.

Мы немножко помолчали.

— Наташ?

— М-м-м? Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала.

— Да, конечно, — девушка выпрямилась, поджав ножки, — я всегда рада тебе помочь. В чем дело?

Я достал из кармана несколько тетрадных листов и ручку. Глянул на Наташу.

— Нужно, чтобы ты написала для меня кое-какое письмо.

Глава 12

— Письмецо? — Удивилась Наташа, — кому?

— Ребятам с заставы — улыбнулся я, — это у нас с ними такая игра. Один другому загадывает.

— Игра?

— Да. Навроде шарад. Если разгадает, чего тут изображено, тогда он победил и следующую загадывает. А если нет…

— А если нет? — Заинтересовавшаяся Наташа приподняла брови.

— А если нет, с проигравшего пять килограммов юбилейного печенья.

Наташа рассмеялась.

— Так вот как вы на своей заставе развлекаетесь?

— А то.

— Ну и что? — Девушка хитровато улыбнулась мне, — уже кто-нибудь хоть раз выиграл?

— Нет пока что. Все разгадывают. Но с твоей помощью, — я тронул Наташину теплую щечку, — я собираюсь выиграть.

Девушка снова захихикала и взяла у меня ручку.

— Ну? Так что писать-то?

— Ну… Скорее рисовать. Сам-то я не мастак. Мой потолок — палка, палка, огуречик. Давай, я тебе буду говорить, а ты рисуй.

— Давай, — разулыбалась Наташа и вытащила из своей сумки томик Ильфа и Петрова, содержащий «Золотого теленка» и «Двенадцать стульев», положила его на колени, чтобы было где разместить лист бумаги. — Рассказывай!

— Чего-то сегодня в наряде ты был какой-то молчаливый, — сказал я Алиму, чистящему автомат на столе для чистки оружия, — ни словечка не проронил.

Алим накрутил на шомпол протирку, взял кусочек ветоши и стал старательно проталкивать его в маленькое ушко, чтобы приступить к чистке канала ствола.

Я встал рядом, устроил на столе и свой автомат, чтобы тоже заняться чисткой после наряда.

Вчерашний выходной кончился. Наташа играючи нарисовала на тетрадном листе все, что я просил. Пусть, получилось очень схематично, но знающий человек все поймет.

Конечно, я мог нарисовать и сам, однако подстраховался. Не хотел, чтобы мое послание было нарисовано рукой хоть кого-то с заставы. Исключением стал Алим. Но от него мне требовалась специфическая помощь.

Наряд был ночным, впятером мы ходили на правый фланг. Вернулись в половину четвертого утра.

Чтобы не толпиться у стола, мы с Алимом немного подождали, когда остальные ребята закончат со своими автоматами. Как только они вернули автоматы и вышли из оружейки, мы с Алимом взялись за свое оружие.

— Ты заметил, какая тишина нынче была на Границе? — Настороженно спросил Алим. — Ни звука неслышно. Будто вся природа вокруг замерла. Ни шороха. Даже Пяндж будто бы притих.

— На Границе часто тишина, — ответил я, — особенно на тех участках, что повыше.

— Нет, — убежденно сказал Алим, — это была другая. Мертвая. Какая-то нехорошая.

Я хмыкнул. В голову мне тотчас же пришла интересная мысль, как убедить Алима мне помочь. Быстро сообразив, я сказал суеверному Канджиеву.

— Ты знаешь, я что-то тоже беспокоюсь в последнее время.

— Почему?

— Дурной сон приснился. Веришь в вещие сны?

Алим помрачнел.

— Моей бабке раз приснилась мертвая коза. Спустя месяц она и сама умерла.

— Неужели ее коза так? Прямо насмерть? — Спросил я, приподняв бровь.

— Нет. Врачи с города сказали, что от инсульта. Но мертвая Коза — знак недобрый. Сразу понятно — жди беды.

— Согласен, — кивнул я.

Нахмурив брови, Алим спросил:

— А что тебе снилось-то?

Я глянул на Канджиева.

— Горящий Шамабад.

В глазах Алима вспыхнул настоящий страх. Он быстро-быстро заморгал.

— Приснилось, что враги его сожгли. Причем сон был очень красочный и подробный. Как наяву.

— Не к добру это, — сказал Алим, задумчиво насупившись.

— И я думаю, что не к добру. Думал даже Тарану рассказать…

— Расскажи, — кивнул Канджиев, — он мужик умный. Вдруг, что посоветует.

— Нет, — я отрицательно покачал головой. — Он же коммунист. В такое не верит.

— Это он зря. А если нам правда грозит какая-то беда? Вон, как с моей бабушкой было. Коза — это тебе не шутки. А тут целый пожар. Да еще и на заставе.

— Думаешь, стоит как-то предупредить шефа? — Подыграл я Алиму, сделав совершенно серьезное лицо.

— Конечно, — убежденно покивал он.

— Да ты прав, — я изобразил задумчивость. — Но как? Если прям так рассказать — не поверит. Если послать анонимку, наши решат, что провокация.

— Тут надо хитро, — поджал губы Алим. — А с хитростью у меня, Саша, сам знаешь, не очень. Я привык, что б все прямо.

— Знаю. Но у меня есть одна идейка.

Алим наградил меня заинтересованным взглядом.

— Это какая же?

— Скажи, Алим, а ты на пушту писать умеешь?

— Немного, — признался он, а потом вдруг застеснялся, — и… и с ошибками.

— Нормально. Значит, смотри, что нам нужно сделать.

Я достал из кармана и развернул бумажку с Наташиным рисунком.

Следующим днем я с нарядом шел по левому флангу дозором. Участок был дальний, и путь пролегал аккурат через то самое место, где не так давно мы взяли афганцев с овцами. Там мне и предстояло осуществить следующую часть плана. Была только одна загвоздка. Нужно было все сделать тайно, чтобы остальные ребята из наряда не заметили моих действий.

А шло нас, привычным делом, пятеро. Я был старшим отряда и двигался первым. Остальные четверо следовали за мной. Четвертым был и замыкал группу Вася Уткин, которому доверили сегодня целый РПК.

В общем, это был отличный шанс передать мое послание. Надо сделать все правильно.

Минут через десять мы достигли того самого места, где задержали «пастухов». Я замер. Наряд выстроился за моей спиной.

— Саша? Чего такое? — Проговорил Дима Синицын.

— Всем тихо.

Пограничники как по команде стянулись ко мне, замерли, ожидая приказа. Стали прислушиваться, внимательно смотреть по сторонам.

— Шум, вон в тех зарослях, — притворно насторожился я и указал вперед, в большие кусты, растущие у пограничной тропы. — Дима, проверь. Остальным — осмотреть КСП, там и там.

Пограничники разбрелись, куда я приказал. Уткин с парнем по имени Миша Солодов, отправились чуть-чуть назад, стали смотреть КСП. Синицын пошел в кусты, а Сагдиев стал осматривать контрольно-следовую прямо напротив них.

Глянув, как все остальные исполняют мой приказ и внимательно осматривают участок, я присел. Сделал вид, что тоже всматриваюсь в контрольно-следовую полосу. Сам же тихонько достал свернутую бумажку. Положил ее на КСП и прикопал так, чтобы она казалась спрятанной, но в то же время ее возможно было отыскать, если внимательно смотреть на полосу. Так, оставив уголок бумажки торчать наружу, я припорошил свой тайник сухой землей и встал.

— Ну что? — Спросил я у погранцов.

— У нас чисто. Вроде ничего такого, — ответил мне Миша Солодов.

— Я тут тоже ничего не нашел, — отозвался Канджиев.

Через мгновение после того, как пограничники вернулись ко мне, раздался неприятный визг и шипение. Потом, шурша кустами, на тропу выбрался Дима Синицын. Все уставились на него с удивлением.

— Во дает, — рассмеялся Вася Уткин.

Все потому, что Дима нес за шкирку извивающегося и скалящего зубы енота. Зверек пищал и шипел, пытался выкрутиться, чтобы достать руку пограничника острыми когтями.

— Вот он, сукин сын, — ухмыляясь сказал Дима, — он нас переполошил!

Я тоже хмыкнул.

Признаться, на самом деле я не слышал никакого звука. Просто вид сделал, чтобы был повод чем-то занять парней. А енот оказался тут совершенно случайно. Вот и получилось спихнуть мою маленькую шалость на зверюшку.

Все потопали к Синицыну.

— А как ты его поймал? — спросил Вася Уткин.

Дима, сторонясь енотовых когтей, рассмеялся.

— А ты что, никогда енотов не ловил?

— Нет, — озадаченно покачал головой Вася.

— А мы ловили! Прошлой весной меня Мартынов научил, как это делается. Видишь енота, подкрадываешься поближе, а потом кидь в него шапкой! Если попал — он твой!

— Как это? — Удивленно разулыбался Миша Солодов.

— А так. Эта животина, — Дима с гордостью уставился на енота, — очень хитрая. Если что, так сразу мертвой притворяется. Вроде как, он дохлятина. А они же еще и воняют! Вон, Миша, понюхай, как он воняет!

С этими словами Синицын поднес вырывающегося енота ближе к Солодову.

— Нет, спасибо, — поморщился Миша.

— Ну и ладно. В общем, мы таких енотов, если постараться, могли штук по пять, по шесть за раз поймать. Да только летом они жирные, мясистые. А этот какой-то тощий.

— И что вы с ними делали? — Спросил Вася.

— Ой, че только с ними мы не делали: и варежки, и шапки из них шить можно. Были у нас умельцы когда-то. Служил с нами один калмык, Базыром Гаджуровым его зовут. Дембельнулся он. Так тот даже как-то енота сожрал. В одну калитку. Мы тогда в рабочей группе были. Два дня на речке сидели. Ну он костер развел и…

— Ну ладно, — улыбнулся я, — отпусти ты животное, Дима.

— А че? Не нужен? — Удивился Синицын.

— А ты из него умеешь варежки шить? — Спросил я с шутливым упреком.

— Нет, я не умею, — грустно признался Дима.

— Ну тогда отпусти.

Дима почему-то даже расстроился. Сказал:

— Ну тогда разойдитесь подальше. Еноты, они злобливые, что твой черт.

Мы чуть-чуть посторонились, и Димка запульнул енота обратно в кусты. Потом зачем-то приблизился, чтобы посмотреть, куда он упал.

В следующее мгновение, енот со страшным визгом и шипением выскочил из кустов, кинулся на Синицына. Погранец взвизгнул, когда зверек быстро вскарабкался по голенищу и укусил его сапог.

— Уйди! Уйди, зараза мохнатая! — Визжал Дима очень чистым тенором, — уйди-и-и-и!

Погранцы грянули дружным смехом. Дима с трудом отодрал зверя и снова кинул в кусты. Тот тут же выскочил обратно, и Синицын отпрянул от него как ошпаренный.

— Брысь! Брысь! — Опомнившись, крикнул он.

Енот оскалился, низко заурчал и уставился на пограничника настоящим волчьим взглядом. Потом сделал хвост трубой и медленно попятился к кустам. Затем быстро юркнул в заросли и зашуршал где-то внутри них.

— От зверюга, — сказал Синицын, с досадой осматривая свой яловый сапог, — голенище мне попортил! Гляньте! У меня тут вмятины от его зубов остались!

— Еще чуть-чуть, и он бы сам из тебя шапку сделал, — хмыкнул я.

Погранцы рассмеялись.

— Из меня бы вышла плохая шапка. Холодная, — растерянно улыбнулся Дима.

Пограничники развеселились и, обсуждая всю эту забавную ситуацию, хотели было уже двинуть дальше.

Хотя я рассчитывал, что кто-то из парней найдет бумажку, у меня даже появилась мысль «отыскать» ее самому. Однако выручил Вася Уткин.

— О, а че это там? — Удивился он, зачем-то обернувшись.

— Где? — Спросил Миша Солодов.

— Вон там, на КСП.

— Мусор какой-то? — Предположил Сагдиев, глядя на уголок бумажки, которую трепал легкий ветерок.

— Надо проверить, — сказал я строго.

Вася кивнул и потопал к ней. Потом достал, отряхнул от земли и развернул. Мы все приблизились к Уткину. Любопытные погранцы стали заглядывать ему через плечо.

— Какая-то схема рукописная, — задумавшись, сказал Дима Синицын.

— И что-то по-нерусски, — добавил Вася, — какие-то пометки. Какие-то цифры…

— Даты… Время… — дошло до Синицына.

— Это ж наш участок, — с осознанием проговорил Сагдиев, — участок нашей заставы!

Глава 13

— Не кажется ли вам, что это слишком подозрительно? — Проговорил замполит Пуганьков, всматриваясь в мою бумажку.

— Кажется в высшей степени, — ответил задумчивый Таран.

После того как Вася Уткин отыскал записку, мы доложили о ней на заставу. Дежурный по связи и сигнализации связался с шефом, и тот велел оберегать бумажку как зеницу ока и, окончив дозор, немедленно доставить ее на заставу для изучения.

Большинство погранцов из моего наряда практически единогласно сошлись во мнении, что это какой-то секретный план духов, что обронил один из «пастухов» несколько дней назад. А может быть, и не обронил, а спрятал целенаправленно, чтобы пограничники до него не добрались.

В сущности, мой план пока что работал как надо. Но одно дело — пограничники, простые молодые парни с простыми мыслями. Другое дело — офицеры, которые могут подойти к написанному достаточно критически.

Вероятность эта была невысока, и принцип «пускай начальство разбирается», должен был сработать и тут. Однако определенный риск был. Ну ничего не поделать. Без риска нет победы.

Главное, чтобы бумага дошла до разведотдела. А там разведчики уже все проверят как надо. И обязательно наткнуться на зацепки, что приведут их к правильным выводам.

Когда я передал бумагу Тарану, он вызвал к себе Черепанова и Пуганькова. Это показалось мне странным. Зачем ему какое-то совещание, если все и так очевидно?

Не прошло и десяти минут, как дежурного по заставе послали за Канджиевым, чтобы тот перевел им написанное.

Я понимал, что Алим не подведет меня. Он знал о нашей задумке и свято верил в правильность того, что мы делаем.

Еще через десяток минут дежурный пришел и за мной. Видимо, у Тарана были какие-то вопросы.

Пуганьков критически осматривал грязноватый и помятый листок. Он стоял у стола Тарана, сложив левую руку на груди и подперев ею правую.

— Товарищ старший лейтенант, — отрапортовал я, когда вошел в канцелярию, — младший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл.

— Прошу садитесь, Селихов. Возьмите себе стул.

Я взял один из двух стульев, что стоял у стенки. Другой уже занял мрачный как туча Черепанов.

Поставив стул на середине комнаты, я сел.

— У нас к вам несколько вопросов, относительно найденной вами бумаги, — проговорил Таран, внимательно глядя на меня. — Ну, вернее, даже не у нас, а у товарища лейтенанта. Прошу вас.

С этими словами шеф взглянул на Пуганькова. Тот прочистил горло.

— Скажите, правильно ли я понимаю, что бумагу вы нашли как раз на том месте, где не так давно были схвачены контрабандисты?

— Так точно, товарищ лейтенант, — кивнул я.

Пуганьков задумчиво нахмурился. Потом, сделав кислое лицо, снова глянул в написанное. Я видел, что замполит в чем-то сомневается.

— Знаете, я нахожу эту записку достаточно странной, — ответил Пуганьков через несколько мгновений раздумья. — А вам так не кажется?

— Конечно, кажется, товарищ лейтенант, — кивнул я. — Там изображена схема нашего участка.

— И довольно подробно, — покивал замполит, — а еще эти пометки, даты…

— Канджиев перевел, — вклинился Таран, — это план нападения. План нападения на Шамабад. И расписан он довольно подробно. Поэтапно. Указано, когда и какой этап должен был быть произведен.

— Согласно ей, — немного скрипучим голосом начал Черепанов, — то, что мы пресекли несколько дней назад — было не чем иным, как переброской вооружения на нашу сторону, чтобы в дальнейшем сподручнее было его применить.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться, — скзаал я Тарану.

— Разрешаю.

— Тогда в чем вопрос? Если все так серьезно, необходимо как можно быстрее переправить бумагу в отряд. Показать ее разведотделу.

— Я был такого же мнения, — покивал Таран и глянул на Пуганькова, — однако, товарищ лейтенант выразил определенные сомнения по всему этому делу. Вот я и решил вызвать вас, старшего наряда, заметившего записку. Нам нужно быстро во всем разобраться, чтобы я мог решить, какой шаг предпринять дальше.

— Сомнения? — Спросил я.

— Совершенно верно, товарищ Селихов, — Пуганьков вышел немного вперед. — У меня существуют определенные сомнения, относительно записки.

— Разрешите узнать, какие, товарищ лейтенант? Потому как, если там написано все то, о чем говорит Анатолий Сергеевич, я считаю, что бумагу стоит отправить немедленно.

Офицеры переглянулись.

— Хорошо, что это решать не вам, товарищ Селихов, — кисловато заметил Пуганьков, — а товарищу старшему лейтенанту.

— Верно, — я кивнул, — а значит — и не вам тоже.

Пуганьков нахмурил брови. Уставился мне в глаза холодным, колким взглядом. Я думал, что в следующий момент он начнет пытаться строить меня. Возможно, так и было бы, однако Таран его опередил.

— Та-а-а-а-к, — шеф оперсля локтями о столешницу, помассировал виски, — я тут уже бог знает, какой день ломаю голову, как преподнести в отряде, что у нас служебная сука ощенилась, а теперь еще и это. Короче, товарищ лейтенант, прошу вас сформулировать ваши доводы снова и очень кратко. А мы все их послушаем, и я буду решать.

— Есть, товарищ старший лейтенант, — кивнул Пуганьков и выпрямился, поправил свой идеально выглаженный китель.

Судя по норову его Светланы, мне подумалось, что китель он приводил в порядок сам.

— Меня смущают несколько вещей, — продолжал замполит. — Форма записки, обстоятельства, при которых она оказалась на нашей стороне и была найдена, а также последствия, которые могут нас настигнуть, пусти мы ход этому делу.

Все молчали. Никто не пытался вставить своего слова.

— Что касается формы, — продолжал Пуганьков, — участок изображен довольно-таки подробно. Вряд ли душманы могли бы его изобразить именно таким образом. С такими особенностями рельефа. Он, считай, как с нашей карты списан.

С этими словами лейтенант глянул на стену с занавешенной картой участка.

Впрочем, такое его замечание вызвало у меня лишь ухмылку. Карты Тарана я никогда не видел, а то, что изобразил в записке, знал исключительно из опыта службы на Шамабаде.

Пусть рисунок Наташи и был схематичным, но, как я уже сказал, опытный взгляд увидит на нем все, что надо. Был, конечно, и риск, что это вызовет подозрения. И тут пришлось выбирать: либо сделать подсказку менее внятной и рискнуть всей моей задумкой, или же отразить на ней все более подробно, почти в лоб, что б уж наверняка. Я выбрал второй вариант.

— Второй момент, — Пуганьков показал мне два пальца, — обстоятельства, при которых она попала на наш берег. Во-первых, зачем простым контрабандистам брать с собой такую важную схему? Чтобы ее потерять? Во-вторых, если вы обнаружили ее так просто, почему ее не нашла поисковая группа? Ведь они исследовали всю КСП довольно тщательно. Не так ли, товарищ прапорщик?

Пуганьков глянул на Черепанова.

Лицо прапорщика сделалось каменным, он невозмутимо кивнул:

— Совершенно верно. Мы осмотрели контрольно-следовую полосу от и до. Никакой бумажки я там не видел.

— Вот видите, товарищ старший лейтенант? — Обратился к Тарану замполит, — потому, сложно сказать, действительно ли бумагу принесли туда пастухи, или же она попала на участок иным путем. Ну и последнее…

Пока Пуганьков высказывал свои мысли, я видел, как Таран хмурится все сильнее и сильнее. Как сомнения медленно застилают его молодой взгляд пеленой.

— Ну и последнее, — продолжал Пуганьков, — относительно последствий. Раз уж все эти вещи заметил я, непременно заметит и особый отдел. И, возможно, начнет проверку на заставе. Особисты могут подумать, что это какая-то подрывная деятельность. А что, если записка была предназначена той стороне? Что, если кто-то из наших солдат пытался ее передать?

— Лейтенант, мне кажется, вы перегибаете, — угрюмо заявил Таран.

— Ну… Я… — на миг Пуганьков растерялся, но потом взгляд его посветлел, — я не говорю, что один из наших — это предатель. Однако особый отдел должен будет это выяснить. Их проверка обернется нам неприятной и совершенно лишней суетой. Согласны?

Никто не подтвердил, но и не опроверг. Хоть у меня и было что ответить Пуганькову, я ждал, пока он выговорится. Замполит вновь прочистил горло.

— Учитывая все сказанное мной выше, — продолжал он, — мне кажется, что эта хм… записка, в первую очередь призвана нас дезинформировать. Перенаправить внимание. Я тоже действительно думаю, что бандиты могли что-то задумать, но это точно не вторжение на нашу территорию. Они просто не решаться на такое. Нападать на советскую пограничную заставу? По мне, так это настоящий бред.

«Ох, замполит… Я бы очень хотел, чтобы ты оказался прав, — подумалось мне, — но реальность иногда выбрасывает такие штуки, что не придумает ни один писатель в мире».

— Возможно, они хотят сковать нашу разведку таким образом, — продолжал Пуганьков, — учитывая, что сейчас все ее силы брошены на то, чтобы идти за бандитами Юсуфзы по пятам, и вовремя информировать сводные отряды об их передвижениях, такой шаг со стороны бандитов кажется мне вполне логичным.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я, — разрешите обратиться к лейтенанту Пуганькову.

— Разрешаю, Селихов, — ответил Таран, посмотрев на меня напряженным взглядом.

— Товарищ лейтенант, вы предлагаете не передавать бумагу в отряд? — Спросил я прямо.

— Если эта бумага окажется дезинформацией, мы серьезно рискуем, — неопределенно ответил Пуганьков. — Случай из ряда вон. Ничего подобного раньше не было. Нужно трижды подумать, как нам к ней отнестись.

С этими словами он легонько хлопнул пальцами по бумажке, которую держал в руках.

— В таком случае, товарищ старший лейтенант, — обратился я не к замполиту, а к шефу, — разрешите мне поделиться и своими соображениями.

Пуганьков глянул на меня как-то недоверчиво. Мол: «да что ты, салага зеленый, можешь там сообразить?»

— Разрешаю, — кивнул Таран.

— Я хочу пройтись по всем доводам, что озвучил товарищ лейтенант, — начал я, — во-первых, что касается формы записки: я не вижу ничего подозрительного в относительной подробности, схематичной карты. Да, там отражены кое-какие ориентиры, вроде гор, скал и сопок. Однако это достаточно заметные ориентиры, чтобы ими могли пользоваться и душманы. Кроме того, духи — местные жители. Они знают границу не хуже, а может, и лучше нас. Потому что исходили тут буквально все.

— На рисунке изображена Белая скала, а еще участок Пянджа точно по направлению движения предполагаемого нарушителя границы, — возразил Пуганьков. — Все это — объекты на местности, важные в первую очередь с точки охраны границы. Для местных, это просто речка и холм для выпаса скота.

— Товарищ лейтенант, среди душманов немало профессиональных военных, кто также понимает их ценность, — сказал я.

Пуганьков, нахмуривший брови и сверливший меня взглядом, поджал губы. Потом, угрюмо отвернувшись, спрятал от меня глаза.

— Что касается ваших доводов относительно того, как бумага попала к нам и зачем ее несли с собой пастухи, — продолжал я, — считаю, пастухи, скорее всего, не те, кем кажутся.

— Ну конечно, не те! — Раздраженно развел руками Пуганьков, — они претворялись пастухами, а оказались контрабандистами!

— А что, если это действительно не контрабанда? — Сказал я, — Вы забыли, товарищ лейтенант? Вьюков у них было столько, что набить их можно автоматами, чуть не на пол-отделения, но они перемещали единственный пулемет.

— Ну и что? — Кивнул на меня Пуганьков.

— А то, что РПД — громоздки пулемет. С ним тяжело переходить реку вброд или переплывать на плоту. Тем более, если взять во внимание боезапас, который к нему требуется. Гораздо проще спрятать такое оружие заранее, чтобы при нападении просто взять уже на нашей стороне.

Пуганьков сделал такое лицо, будто бы я сказал ему несусветную глупость. Таран с Черепановым, напротив, переглянулись и сделались еще более задумчивыми.

— Вы думаете, Селихов, они и правда замышляют вторжение? — Спросил холодно Таран.

— Не исключаю, — я кивнул и обратился к Черепанову: — Записка была замаскирована землей. Предполагаю, что тревожная группа осматривала КСП только поверхностно. Никто и не думал там копать. Так, товарищ прапорщик?

— Так, — кивнул Черепанов.

— Вот. А мы нашли ее, когда ветер сдул землю и пыль с бумажки. Тогда заметить ее оказалось возможным.

Черепанов поднял задумчивый взгляд к потолку. Потом тронул свой гладковыбритый подбородок и покивал.

— Да, в словах Селихова есть смысл.

— А что касается вашего довода про особый отдел, — продолжал я, обращаясь уже к замполиту, — если, чтобы предотвратить нападение на заставу, нам придется пободаться с особистами, то это совсем небольшая цена, товарищ лейтенант.

Пуганьков поджал губы. Потом тяжело и мрачно вздохнул.

— Все ваши слова — только домыслы, Селихов.

— Как и ваши, — тут же ответил я. — Я хочу сказать, что домысли «за» и «против» легко строить, поддерживая обе точки нашего зрения. Правильнее всего будет немедленно отправить документ в отряд.

Пуганьков сделал на миг очень удивленное, даже какое-то обиженное лицо. Взглянул сначала на Тарана, потом на Черепанова. Он будто бы искал у них одобрения именно своего мнения. Однако, не найдя его в их глазах, он попытался оправдаться:

— Моя задача — политическая и воспитательная работа с личным составом. Я чувствую ответственность за парней. Я не хочу, чтобы особый отдел мурыжил их попусту. Потому лишь предлагаю не строить поспешных выводов. А вдруг вся эта свистопляска с запиской не стоит и выеденного яйца?

В глазах Пуганькова мелькнул мимолетный страх.

Тогда я все понял. Он боялся, что Шамабад, на который он перевелся только что, действительно сожгут. Боялся и подсознательно отрицал любую возможность налета на заставу. Ему было проще верить в собственные сказки, чем в то, что душманы и правда решаться напасть на советскую пограничную заставу.

Я даже не исключаю, что для этого человека стало полной неожиданностью, что его отправят на какую-то глухую заставу Афганской границы. Скорее всего, он этого и не хотел. Не стремился работать в полях. А теперь просто боялся здесь погибнуть.

— А если это правда? — Нахмурил я брови, — что тогда? Вы готовы, что из-за ваших сомнений, те самые парни, за которых вы радеете, сложат головы?

— Я… Ну… — Пуганьков растерялся. Зрачки его глаз обеспокоенно забегали.

— Я свяжусь с отрядом и обо всем немедленно доложу, — решился наконец Таран, не дав договорить замполиту. — Наша задача — передать информацию. А они там пусть сами разбираются. Если уж Шамабаду правда угрожает опасность, мы будем к этому готовы. А может быть — сможем предотвратить. Всем спасибо. Все вы свободны.

С этими словами Таран потянулся было к телефону, чтобы позвонить в отряд, однако аппарат зазвонил сам. Таран снял трубку.

— Да? Товарищ подполковник? — Нахмурился он, — здравия желаю. Да. Я слушаю. Что планируется?

Лицо шефа ожесточилось. Выражение стало холодным, словно камень.

— Приедете лично? Сегодня? Понял. Есть.

Минут через сорок, когда я шел в питомник, то встретился с Тараном, курящим у входа в здание заставы.

— Саша, — окликнул меня Таран, — можно тебя на минутку.

Я приблизился к шефу, тот кинул бычок под ноги, притоптал.

— Хотел поблагодарить, — ответил Таран.

— За что? — Приподнял я бровь вопросительно.

Старлей огляделся. Убедился, что никого нет рядом, и все погранцы заняты делом. Еще бы, начотряда внезапно собирался приехать на заставу лично. Нужно было навести тут марафет, что б все сияло.

Шеф помялся несколько мгновений. Потер шею.

— Брат мой у меня из головы не идет, — он поджал губы. — Знаешь, чувствую я, будто у меня воля ослабла. Будто бы я какой-то разбитый.

— Значит, все же не идет из головы его предательство, — не спросил, а констатировал я.

Таран покивал.

— Душа болит из-за всего этого. Хоть и полегчало мне от тогдашних твоих слов, но все же, чувствую, что размяк. Чувствую, что стал я какой-то нерешительный.

Я молчал.

— Сомнения меня, все же съедают. А что, если он покается? Он же так жизнь себе спасти хотел. Не из злого умысла.

— У всех бывают сомнения, товарищ старший лейтенант. Тут уж вы сами должны найти в себе силы их побороть.

Таран покивал.

— Знаю. Но, я тебя не за этим позвал. Хотел сказать другое.

— Что?

— Короче… — Таран помялся.

«Ох, Толя, не вовремя ты решил раскиснуть, — подумал я, — впереди много трудностей. Давай уж, соберись».

— Короче, раньше никогда такого со мной не было, что б я сомневался в своем решении. Всегда руководил заставой крепкой рукой. Было дело. Но, видать, ушли те времена. Видать, сомнения из-за брата, побуждают и другие — в службе.

— Надо чтоб вернулись те времена, — улыбнулся я. — Сами понимаете.

Таран засопел.

— Надо, — согласился он. — А то мне сегодня от самого себя тошно стало.

— Почему?

— Из-за Пуганькова. Он меня заставил сомневаться. А сомневаться во всем этом деле было нельзя. Я вообще зря всех к себе на совещание позвал. Надо было, без сомнений, просто звонить в отряд. А я… Я как-то мяться стал. Даже тут. Короче, все чаще у меня мысли, что мне на заставе не место. Что надо переводиться. Сегодня я особенно ясно это увидел.

— Начотряда вас не отпустит. Ценит.

— Да как же меня ценить, если я сам себя не ценю?

— Так, — начал я серьезным, офицерским тоном. — А вам я вот что скажу: вы все эти глупые мысли бросьте. У вас тут долг перед Родиной. За вами миллионы советских людей. И сомнениям тут нет места. И жизнь, и служба — все продолжается. Вы раньше справлялись и теперь будете справляться.

Таран молчал долго. Видимо, думал. Потом горько заговорил:

— Сегодня аргументы Пуганькова заставили меня сомневаться. Уж не знаю, как и поступил бы я сейчас, если не ты. А ты мне словно глаза открыл. Будто взял, да встряхнул и на ноги поставил. Напомнил, что нечего в таких делах тянуть кота за причинное место. — Он улыбнулся. — И снова, если раскисаю, ты тут как тут, словно водой холодной меня окатываешь.

— Товарищество, оно на то и товарищество, чтобы вовремя подставить плечо, — сказал я.

Таран снова улыбнулся, но уже едва заметно. Покивал.

— В общем, спасибо. Ну лады. Больше не задерживаю, Саша. Свободен.

— Анатолий Сергеевич, — посерьезнел я, — а разрешите спросить?

— Разрешаю, — пожал плечами Таран.

— В чем дело? Почему, ни с того ни с сего, к нам едет начальник отряда?

— Подробностей я и сам не знаю, — начал Таран, и на его лицо упала тень напряжения, — но дело серьезное. Помнишь, недавнюю похоронку, что Климу пришла?

— Такое забудешь.

— Ну вот. Отец его погиб в бою с бандой Юсуфзы. Тогда же бандиты захватили в плен нескольких наших. Среди них и офицеры есть.

Шеф замолчал, строгий взгляд его устремился куда-то вверх, к Дастиджумскому перевалу.

— Начальство договорилось с Юсуфзой об обмене пленными. И обмен этот будет проходить на нашем участке, — докончил начальник заставы.

Глава 14

— И как ты, Александр, раскусил их, а? — Спросил подполковник Давыдов ухмыляясь.

Начотряда приехал вечером, аккурат к нашему боевому расчету. Он поздоровался с бойцами, но ничего нам не сказал. Лишь вежливо ждал у правого плеча Тарана, пока тот не проведет расчет как надо. Пока не назначит каждого на службу на новые сутки.

Когда шеф закончил, Давыдов только обратился к нам с кратким напутственным словом, похвалил, сказав, что мы отлично несем службу. Отлично защищаем вверенный нам участок государственной Границы.

И хотя слух о том, что начальство замыслило обмен пленными, быстро разнесся по заставе, Давыдов так и не сказал нам, зачем приехал. Ни словом не обмолвился об обмене. И для нас, и для Тарана это пока что оставалось тайной.

Когда расчет закончился, и шеф отпустил часть из нас готовится к службе, а часть на ужин, Давыдов, высмотрев меня в массе личного состава, подошел, поздоровался. Задав несколько дежурных вопросов, он, наконец, спросил о недавнем происшествии с «пастухами».

— Их груженый ишак показался мне слишком подозрительным, товарищ подполковник, — пожал я плечами, — на кой черт его так нагружать, когда до пастбища полчаса пешком?

Давыдов одобрительно кивнул. Улыбнулся.

— Проницательно, Саша. Ты не потерял бдительности даже в такой, казалось бы, очевидной ситуации. На первый же взгляд все было совершенно понятно, ведь так? — Улыбнулся Начотряда.

— Так. Но, как говорится: «все, да не все».

— Вот именно. Побольше бы нам таких пограничников, что в любой ситуации остаются начеку, — Давыдов странно и очень задумчиво прищурился. Потер белесый от едва прорастающей, седой щетины, подбородок. — Думаю, из тебя бы получился отличный офицер. Более того — отличный начальник заставы.

— До такого мне еще далековато, — улыбнулся я в ответ.

— Пока да, — серьезно кивнул Давыдов, — но движешься по службе ты быстро.

Он указал на мои лычки младшего сержанта.

— Я смотрю, уже носишь лычки старшего сержанта? Таран молодец. Быстро исполнил мой приказ на повышение.

— Так точно, товарищ подполковник. Быстро.

— И правильно сделал. Одобряю. Короче, — Давыдов посерьезнел и сделал такое лицо, будто бы собирался меня ругать, — я был бы рад иметь в подчинении, у нас в отряде, такого офицера, какой бы из тебя получился. Ты как? Решил уже после армии поступать в училище?

— Как я уже вам говорил, товарищ подполковник, — улыбнулся я, — я без армии себя не мыслю. Но пока что мне нужно до дембеля добраться. А дальше уже думать об училище. Тут на службе, много других дел, что из головы не выходят.

— Одобряю, — снова кивнул Давыдов. — Очень хорошо. Ладно. Бывай, Саша. Таран, пади, меня уже в канцелярии ждет.

Я встал смирно, отдал подполковнику честь. Тот тоже взял под козырек, а потом направился через плац к зданию заставы.

— Приятного аппетита! — Вошел в столовую Вася Уткин.

На заставе существовал приятный обычай, который каждый соблюдал неукоснительно: если зашел в столовую, обязательно пожелай всем приятного аппетита. Поступали так все: и офицеры, и простые солдаты.

Никто и никогда специально не рассказывал, что полагается делать именно так. Однако молодые смотрели на стариков и перенимали их образ поведения. Да и офицеры не отрывались от коллектива.

Уткин сходил за порцией к Гие на кухню, потом сел за один столик со мной, Стасом, Малюгой и Климом Вавиловым.

Улыбчивый, добрый и наивный Клим очень изменился после смерти отца.

Если раньше системщик был, что называется, «душа нараспашку», теперь стал он замкнутым и мрачным. Хоть и был он отчасти наивным и немного флегматичным, а иногда даже терпел добрые насмешки от погранцов, с ним охотно дружили. Знали, что не подведет, когда будет нужно.

Теперь после смерти отца, Клим мало с кем разговаривал, а если и говорил, то только по службе. Много времени старался проводить в одиночестве, если ему позволяли обстоятельства. Например, на теоретических занятиях и политподготовке садился один. Пытался, если получалось, обедать в одиночестве.

Сегодня у него не вышло. Людей в столовую набилось много, и Клим выбрал для себя единственное свободное место.

Хотя он и сел с нами, мы не торопились с ним заговаривать. Стасу, Малюге и Васе Уткину неловко было с ним общаться. Я понимал, что они просто не могли подобрать слов, чтобы как-то поддержать его в такой беде.

А еще я понимал, что слов подбирать и не нужно. Тут можно было лишь перестрадать. Перетерпеть боль потери самостоятельно. И только от человека зависимо — станет он после такого сильнее, или же сломается. Судя по тому, что Клим исправно нес службу, я надеялся на первый исход.

Только тогда, когда рана начнет понемножку зарастать, можно попытаться поддержать его словом. Сейчас же — лишь делом. В частности, справной службой, чтобы исполнять все как надо и никому, в том числе и Климу, не доставлять лишних проблем.

Ведь я прочувствовал все, что ощущал сейчас Клим на собственной шкуре. Помнил, как после смерти Сашки, иной раз воспринимал любые слова поддержки в штыки.

Молодая горячая душа… Ничего не поделать. Кажется ей, что никто на свете не может поддержать правильно, дать правильный совет. Почувствовать точно такую же боль, как чувствует она сама.

— Так что? Никто не знает, чего приехал начотряда? — Спросил Уткин и сунул в рот полную ложку макарон, щедро сдобренных жирной тушенкой.

— Так он нам как бы не отчитывался, — пожал плечами Стас. — Ну приехал и приехал. Меня больше волнует вот что: обмен пленными с духами. Мы такого еще ни раз не проводили. Потому не пойму, как это будет? Вчера друг друга стреляли, а сегодня вот так, стоим напротив друг друга и улыбаемся?

— Улыбаться никто не просит, — ответил я, загребая хлебом макароны в ложку, — главная задача — наших вытащить, кто у них в плену. А наша, кто будет все это действие охранять — проследить, что б все прошло без сучка и задоринки.

— Глупости все это, — вдруг буркнул Клим.

Малюга и Стас с Васей Уткиным недоуменно переглянулись. Замолчали. Я тоже не говорил ни слова. Только наградил Вавилова серьезным взглядом. Он тут же спрятал от меня глаза.

— Глупости весь этот обмен, — продолжал мрачно он, — будь моя воля, я б с этими сукиными детьми, с этими зверями, ни словом не обмолвился. Всех бы в расход. Не успели бы до переправы дотопать — накрыл бы их из артиллерии, и дело в шляпе.

— Клим, ты чего? — Удивился Стас.

Внезапно в столовую зашел политрук Пуганьков. Зашел и не пожелал «приятного аппетита». Некоторые из пограничников, в том числе и Вася Уткин, окинули его укоризненными, но мимолетными взглядами.

— А наших? Наших пленных, кого они с собой поведут, тоже накрыл бы? — Спросил сразу, как обернулся к нам, Вася Уткин.

Тон его был жестким и полным недовольства.

— Душманы — крысы, а не люди, — со злой раздражительностью пробурчал Клим, — верить им — себя не уважать. Они ж даже воюют, как шакалы. Кусают исподтишка, а потом бегут, поджав хвост.

— Клим, успокойся ты, дружище, — примирительно улыбнулся Стас, — чего завелся с пол-оборота.

— С пол-оборота, значит? — Проговорил Вавилов холодно, потом громче и злее: — С пол-оборота⁈

Погранцы, что сидели вокруг, стали переглядываться, оборачиваться к нашему столику.

— Клим, — строго сказал я. — Перегибаешь.

— Да⁈ Перегибаю⁈ А если бы они бы его отца убили⁈ Как бы он тогда заговорил⁈

С этими словами Вавилов указал на перепугавшегося Стаса Алейникова.

— Клим… — только и смог тихо ответить Стас.

— Клим… — проговорил я холодным тоном и заглянул Вавилову в глаза.

Он не выдержал моего взгляда. Зло зыркнул сначала на Стаса, потом на Васю Уткина.

Я успел заметить, как глаза Клима заблестели, и тот поторопился снова их спрятать. Быстро встал. Понес нетронутые макароны на кухню.

Когда Вавилов вышел из кухни, за ним увязался Гия.

— Эй, генацвале! Ты чего не кушаешь совсем? Чего-то не понравилось⁈ Ты мне только скажи, чего тебе было не так! В другой раз так сделаю, что понравится!

Вавилов ему не ответил, он быстро зашагал вон из столовой.

Обычно у нас полагалось спрашивать разрешения у офицера или прапорщика, если поел раньше остальных и хочешь уйти. Тоже один из обычаев, навязанный, видимо, кем-то из старых шефов. Однако Черепанов, ужинавший за отдельным столом, не стал одергивать Вавилова. Только проводил его мрачным взглядом.

Не успел Клим выйти за дверь, как в проеме появился дежурный по заставе старший сержант Антон Фрундин.

— О, Клим? — Проговорил он, — тебя-то я и ищу. Иди, тебя шеф к себе вызывает.

Вавилов не ответил и ему. Только надев шапку, выскочил вон из столовой. Удивленный Тоха посмотрел ему вслед. Обернулся к погранцам и встретился с кем-то из них взглядом. Пожал плечами.

— А чего я такого сказал-то? — Обидчиво развел руками Стас.

— Он как с цепи сорвался, — пробурчал Вася Уткин. — Понимаю, горе у него. Но товарищи-то при чем?

— Не обращайте внимания, — сказал я, откладываю ложку, — и уж тем более, не держите на него зла. Потом сам поймет, что был неправ.

Минут через сорок я и Стас шли к оружейке. Наш наряд из шести человек готовился в ночной дозор.

Начотряда уехал минут тридцать назад. Клима Вавилова мы не видели. Не знали, чем он сейчас занимался, хотя Стас еще не раз упоминал его имя сегодня. Я видел, что Алейников остался в обиде на системщика.

— Стас! Стас, Саша, подождите!

Мы обернулись. Ребята из наряда, шедшие перед нами, тоже замерли и посмотрели назад. Увидев, что дело их не касается, отправились дальше.

— Сашка, не задерживайтесь, — только крикнул мне Мартынов, шедший сегодня старшим.

— Порядок, Вить. Две минуты и будем.

Сержант кивнул мне, и четверо пограничников отправились в оружейку.

К нам трусцой бежал Клим Вавилов. Приблизившись, он несколько замедлил шаг, как бы в нерешительности. Потом все же решился подойти.

В свете заставского фонаря я увидел, что что-то в образе Вавилова поменялось. Спустя пару секунд, до меня дошло, что именно. Клим улыбался. А улыбающимся его не видели уже очень давно.

Лицо рядового просветлело. Глаза наполняло настоящее счастье.

— Саша, Стас, я извинится хотел, — несмело начал он.

Мы со Стасом переглянулись. Лицо Алейникова удивленно вытянулось. Я только улыбнулся.

— Знаете, зачем приезжал начотряда? — Торопливо начал Клим.

Казалось, ему натерпелось нам что-то сообщить.

— Зачем же? — Спросил я.

— Извиниться передо мной лично. И он извинился. За то, что похоронку мне по ошибке прислали!

— По ошибке? — Удивился еще больше Стас.

— Да, — радостно покивал Клим. — Отец мой живой. В плену сейчас у душманья. Но послезавтра его поменяют. Поменяют, представляете? Духи за него назначили цену в троих своих. Ну и наши согласились. Таран поручил мне быть в конвое, когда душманов по нашему участку повезут.

— Я рад за тебя, Клим, — сказал я и положил ему руку на плечо.

— Спасибо! — Разулыбался Клим. Потом помрачнел. — Простите. Простите, что я на вас сорвался. Злоба во мне клокотала, что сил никаких не было. Злоба и печаль. Сейчас я понимаю, что вы были невиноваты. Это я дурак, выместил на вас свою злость.

— Главное, что ты все понял, — сказал я с доброй ухмылкой.

— Ну… — Клим несмело опустил глаза, — ну так че? Прощаете меня, дурака?

— Ну что, Стас? — Спросил я, чуть помолчав, — простим Клима?

Стас тоже улыбнулся.

— Иди сюда, дубина стоеросовая! — Сказал он и полез к остолбеневшему от неожиданности Климу обниматься. Похлопал по спине. При этом он повторял ему: — Рад, рад, что твой папка живой!

Они расцепились, и я увидел, как у Вавилова блестят глаза. Да только теперь он не старался их от меня спрятать.

— Скоро твой отец уже будет дома, — сказал я, пожимая его шершавую руку, — уже скоро.

— Да, — покивал Клим, — уже скоро я его увижу. Живого. И… И спасибо вам, что зла не держите. Ну… Ну вам пора. Служба не ждет.

— И правда, не ждет, — Сказал я с улыбкой. — Ну что, Стас, пошли?

— Стойте! — Крикнул Клим, и мы обернулись. — А Вася где? Мне перед ним тоже извиниться надо!

Офицерский танк угрожающие рокотал двигателем. Он, как и раньше, располагался на футбольном поле. Экипаж суетился внутри. То и дело, кто-то из танкистов, показывался из люка. Кричал что-то своим, но сквозь гул мощного танкового двигателя, разобрать их переговоры было невозможно.

Танк обратил длинный ствол своего оружия к кишлаку Комар. Это был тот самый день, когда в кишлаке творились беспорядки. Однако я не знал, что он совпадет с датой обмена пленными.

Обмен должен был проходить на правом фланге, в узком месте Пянджа. Обеспечивали его силами заставы резерва отряда, а наши шли в конвое.

Таран тоже должен был присутствовать на обмене, но когда часовой заставы с вышки сообщил о стрельбе в кишлаке, шеф вернулся на Шамабад, чтобы разобраться во всем сам.

Решили пальнуть учебным снарядом, чтобы афганцы чуть-чуть притихли. Ну и огонь вести надо было из офицерского танка, чтобы не демаскировать остальную пару, стоящую в своих капонирах.

— Говоришь, это может быть частью подготовки к нападению⁈ — Перекрикивая гул мотора, спросил Таран.

— Так точно!

Я, шеф и замполит тоже были у танка. Мы с Тараном стояли рядом с машиной, а Пуганьков, как оказалось, поклонник разной военной техники, болтал о чем-то с механиком-водителем прапорщиком Ломовым.

— И почему ты так думаешь, Саша? — Спросил Таран, посмотрев на меня.

— После того раза с прокаженным, в кишлаке было тихо-мирно. А теперь пошло-поехало: сначала переброска оружия через Пяндж, потом записка, теперь стрельба и суета в кишлаке. Я думаю, товарищ старший лейтенант, случайности неслучайны. Все это — какая-то подозрительная активность на границе. Какая-то подготовка.

— Чтобы они там ни затеяли, они выбрали плохое время в кишлаке безобразничать, — задумчиво сказал Таран.

— А я думаю отличное, — ответил я. — Сегодня передача пленных. Все наше внимание было направлено туда. Если б не стрельба, мы б, наверное, не придали их суете особого значения.

Таран нахмурился. Кивнул.

— Соглашусь. Что-то тут не так. Надеюсь, наши ребята из разведки выяснят, что к чему. А мы пока местных из танка утихомирим.

Из командирского люка высунулся капитан Жуков, что-то заорал. Но быстро понял, что мы не слышим. Тогда он жестом указал уходить.

Таран кивнул. Мы с ним отбежали назад метров на двадцать. Любопытный Пуганьков же внаглую заглянул в люк заряжающего, наблюдая, видать, за работой экипажа внутри.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал оказавшийся рядом с нами ефрейтор Смольняк из экипажа сержанта Фролова, — разрешите обратиться!

— Ну?

— Вы б сказали вашему замполиту, сойти с танка! А то он сзади примостился! Не успеет отскочить, если выстрелят.

Таран нахмурился. Его лицо сделалось сердитым и темным, словно грозовая туча.

— Сойди с танка, Пуганьков! — Заорал Таран замполиту.

— Товарищ лейтенант! — Присоединился Смольняк, — сойдите с танка!

Мы дружно принялись кричать и махать руками. Пуганьков, казалось, нас и не видел. Шум двигателя напрочь заглушал любые крики.

— Сука! Не слышит! — Выругался Таран.

— А они щас будут стрелять! — Довольно буднично заметил Смольняк и скрестил руки на груди, став рядом со мной.

Очевидно, экипаж не знал, что замполит все еще топчется на броне. Очевидно, что Пуганьков не знал, что они вот-вот готовятся стрелять.

— Зараза! — Ругался Таран.

— Вот. Щас, видать! — Сказал Смольняк и даже заткнул уши пальцами.

Я среагировал быстро. Подобрал первый попавшийся камень из-под ног, а потом швырнул его в Пуганькова. Нет, я не хотел его зашибить раньше танка, хотя на миг, когда камень оказался уже на подлете, мне показалось, что он попадет замполиту прямо в спину.

Голыш, вместо этого, стукнул о броню у его ног. Перепуганный Пуганьков удивленно уставился на нас. Все втроем мы принялись активно сигнализировать замполиту, что лучше бы ему убраться подальше от танка.

Кажется, нашу мысль он понял правильно.

И без того вытянутое лицо Пуганькова вытянулось еще сильнее, он зачем-то оглянулся на башню, а потом сайгаком спрыгнул с корпуса Т-62.

Не успели подошвы его сапог коснуться земли, как танк выстрелил. Бабахнуло. Машина вздрогнула. Из ствола вырвалось мощное дульное пламя, за ним — клуб густого дыма. Земля вокруг могучей машины просто задрожала. Вверх взвилась сухая пыль.

Эхо мощного выстрела разлетелось по округе. Пуганьков замер буковой «Зю», метрах в трех позади танка. Он потерял шапку и морщился, зажимая уши ладонями.

Спустя секунду после выстрела, будто бы беззвучно открылся лючок сброса стреляных гильз в задней части башни. Лязгает он что надо, но эхо выстрела, казалось, изгнало из округи любые другие звуки.

Затем цилиндр гильзы выскочил из лючка, щелкнул о корпус и отскочил… прямо на голову Пуганькову. Гильза отскочила и от его затылка почти так же, как от танковой брони. Разве что подлетела пониже. Потом грохнулась на землю. Пуганьков тоже грохнулся, но уже на живот.

Настолько все это выглядело внушительно и одновременно комично, что мы не знали — смеяться или сочувствовать. Пуганьков зашевелился. Медленно поднялся и тронул затылок.

Мы с Тараном и Смольняком помчались к нему.

— Живой, замполит⁈ — Кричал ему Таран, когда я вздернул Пуганькова на ноги.

— Что… это… было… — С изумленным, грязным от пыли лицом, спросил Пуганьков.

— Нормально все, — сказал я, осматривая его голову, — жив-здоров.

Замполит тронул затылок, скривился от боли, нащупав там внушительных размеров шишку.

— Только шапка будет плохо сидеть! — Не удержался Смольняк и рассмеялся, но тут же притих пот тяжелым взглядом Тарана.

Правда, шеф и сам держался недолго. Спустя мгновение он залился хохотом. За ним снова заржал и Смольняк. Я тоже сдержанно рассмеялся.

Танковый экипаж медленно показал головы из башни. Некоторое время они смотрели в сторону задранной к кишлаку пушки. Потом, почти синхронно, все трое: капитан Жуков, наводчик — старший лейтенант Задоркин и заряжающий —лейтенант Комков обернулись к нам.

Когда они увидели смеющихся погранцов и замполита, ощупывающего голову, на их лицах отразилось искреннее недоумение.

Сначала в распахнутые ворота въехала заставская шишига. За ней еще одна, которая прибыла из отряда, чтобы доставить наших на обмен пленными. Погранцы стали выгружаться.

— Смотри, вон Клим, — кивнул Стас, когда я чистил Булата, а он просто сидел за забором питомника и болтал со мной о том о сем.

Пограничники отправились к разряжалке, у которой их уже ждал дежурный.

— Интересно, а папку он к нам в гости привез? — Ухмыльнувшись, спросил Алейников.

Я выпрямился. Булат обернулся, чтобы посмотреть, что же там такое происходит.

— Сомневаюсь, — сказал я холодно. — На Климе лица нет.

Мы со Стасом переглянулись. Стас сделался каким-то обеспокоенным.

— Пойду спрошу, — сказал он.

— Не надо. Не встревай. Там что-то не так.

— Я быстро! — Алейников побежал к разряжающимся погранцам.

— Стас! — Крикнул я и нахмурился, — вот балбес.

Я торопливо завел Булата в вольер, сам направился вслед за Алейниковым.

— Клим, ну че? — С идиотской улыбкой спросил он, когда встретил Клима, шедшим к оружейке.

— Стас! — Подоспел я.

— Отвали! — Зло бросил Клим Стасу.

— Клим, ты чего? — Удивился Алейников и попытался взять его за плечо.

Внезапно Вавилов взорвался от злости и просто толкнул Стаса в грудь.

— Я сказал, отстань! Отвали!

— Э! Э! — Крикнул я и встал между разозлившимся Климом и недоумевающим Стасом, — Тихо! Тихо, я сказал!

Глава 15

— Убери от меня этого клопа приставучего! — Кричал Клим, — чего он ко мне прицепился⁈ чего ему надо⁈

С этими словами он указал на застывшего позади меня Стаса.

— Слышь, Вавилов, ты чего, обурел? — Зло заговорил Алейников, — за такие слова, я ведь могу и в харю дать.

— Ну, так попробуй!

— А мож и попробую!

Стас было кинулся к Климу, но я его остановил, толкнул в грудь.

— Назад, Стас.

— Ну ты слышал? чего он городит⁈

— Назад!

— Че, струсил? да⁈ Струсил⁈ — Кричал Клим.

Я отпихнул Стаса, решительно пошел на Клима. Тот на меня. Казалось, ему было без разницы, с кем затеять драку.

— Успокойся, — бросил я строго.

— Да иди ты к чертовой матери, Селихов! — Крикнул Клим.

Я толкнул его в грудь.

— Я сказал, Успокойся!

Клима отбросило, и он отступил на шаг. Тогда я схватил его за ворот бушлата, встряхнул.

— Ты в своем уме⁈ — Закричал я на Вавилова, заглянув ему прямо в глаза.

Искаженное жгучей яростью лицо Клима вмиг изменилось. На глаза ему навернулись слезы. Клим отвернулся.

— Пусти…

— Если обещаешь не буянить.

— Пусти, пожалуйста, — после недолгого молчания, сказал Клим, — я… я обещаю.

Я отпустил.

Все произошло так быстро, что погранцы успели заметить заварушку, только когда она уже закончилась. Стали стягиваться к нам, чтобы разузнать, в чем тут дело. Потом собрались полукольцом вокруг.

— Чего тут твориться⁈ — Пропихивался между остальными парнями Черепанов, — Ну-ка! Прекратить! Прекратить немедленно!

Он протиснулся между широких плеч Васи Уткина и Семипалова. Застыл, увидев нас троих. Стас, глубоко дыша, волком смотрел на Клима. Между ними, напряженный как струна, и готовый к любому развитию событий, стал я. Клим же, оказался будто бы в ступоре. Потом он глянул на Черепанова и торопливо пошел к оружейке.

— Он с ума сошел, товарищ прапорщик! — Крикнул Стас, указав в спину Вавилову, — на людей бросается!

Черепанов ничего не сказал Климу. Он только проводил его очень тяжелым взглядом.

— Чего с ним твориться⁈ Его надо в вольер к собакам посадить, — не унимался Стас, — что б не кидался, как пес бешеный!

— Замолчите, ефрейтор Алейников, — строго сказал Черепанов.

Удивленный Стас расширил глаза.

— Да он же первый…

— Стас… — остановил его я, жестом показав, что б молчал.

Алейников поджал губы, отвел взгляд.

— Они не договорились, ясно вам? — Начал холодным тоном Черепанов, — не договорились насчет Климова отца. Духи хотели за него предателя-перебежчика Ахмада и еще двух своих. Командование на это не пошло. Сказали, что Ахмад, как бы там его сейчас ни звали — советский гражданин и военнослужащий. Он ответит за свои преступления по строгости советских законов. Предложили другого пленного, но душманье отказалось.

Черпанов тяжело вздохнул. Слегка опустил голову. По лицу прапорщика было видно, что он сочувствовал Вавилову. Вдруг он добавил:

— Потому выменяли всех, кроме прапорщика Вавилова, отца Клима.

— Аллах-Дад? — Бросил я Черипанову, — Аббас?

— Сыновья Юсуфзы? Обоих обменяли на офицеров сороковой армии, — Черепанов опустил взгляд, — нам очень повезло, Саша, что они были у нас. Душманы просили за наших офицеров либо сыновей Юсуфзы, либо по пятнадцать пленных своих. Сейчас столько бы не набралось.

— Да, Саша, если б не ты, у нас сыновей этого бандоса не было бы, — бросил кто-то из погранцов.

— Верно! Не на кого было бы наших менять!

— Точно. А так спасли!

— А начерта их кормить, этих Юсуфзовых выродков? С них же наши уже все, что надо вытрясли, ну!

— Хай теперь хоть какую-то пользу принесут!

Пограничники, окружившие нас со Стасом загомонили.

— Тихо всем! Разговорчики! — Крикнул Черепанов. Потом помрачнел и добавил: — Но, к сожалению, поменяли, как я уже сказал, не всех.

С этими словами он глянул на Клима быстро шедшего к зданию заставы.

— Но они договорятся, — сказал Черепанов. — Обязательно договорятся. Старшего прапорщика Вавилова вытащат из плена.

На следующие несколько дней, вопрос с пленным пограничником оставался открытым. Начальство пыталось договориться, но душманы, по какой-то известной только им причине, настаивали на передаче брата Тарана им.

Как я узнал позже, в плену у банды Юсуфзы оказалось тринадцать человек солдат и офицеров. Из них лишь один пограничник. Остальные — военнослужащие сороковой армии, исполнявшей на территории Афганистана свой интернациональный долг.

Чем больше слухов и информации о прошедшем обмене пленными появлялось у нас на заставе, тем больше я убеждался в том, что поведение душманов было в высшей степени подозрительным. Обмен же, казался мне какой-то хитрой уловкой.

Начнем с того, что большинство пленных попали к Юсуфзе от нескольких других банд Душманов. Захид-Хан захватил лично только прапорщика Вавилова.

Дальше, очень удачным стечением обстоятельств стало и то, что духи с нашими временно прекратили огонь. Если раньше СБО прекрасно гоняли Юсуфзу и были близки к тому, чтобы припереть его к стенке, то теперь у бандитов появилось время на передышку.

Третьей странностью мне казалось то обстоятельство, что Юсуфза крепко вцепился за Ахмада — бывшего шурави, который не занимал в банде важного положения.

Когда мне пришлось уйти в горы вместе с Аллах-Дадом, я видел, как пренебрежительно остальные бандиты относились к брату Тарана. Они не считали его своим. Для них он был лишь предателем, которому могли доверить разве что следить за пленными соотечественниками. На кой черт он Юсуфзе?

У меня были определенные мысли на этот счет, однако они оставались лишь предположениями. Но если все так, как я думаю, либо Юсуфза отличный тактик, либо за его спиной стоит кто-то, кто серьезно подсказывает главарю бандитов советом. И я склонялся ко второму варианту.

Что касается моей записки, попавшей в разведотдел, усилия дали свои плоды. Напрямую никто мне, конечно, не докладывал, но я мог видеть свои успехи потому, какие боевые задачи заставе приходилось выполнять на границе.

Таран несколько раз отправлял секреты, согласно приходившим из отряда ориентировкам. Во всех случаях наши ребята натыкались на душманов, притворявшихся жителями близлежащих кишлаков.

Нарушители включали дурака, пытались отбрехаться, говоря, что лишь перегоняют овец, или ишак убежал на нашу сторону, и его теперь ищут. Выдумывали другие нелепые отмазки.

Однако абсолютно всегда духи были с грузом. И груз оказывался оружием. Таким образом, мы задержали четверых «местных», которые пытались перенести за Пяндж пулеметы, патроны к ним, а один раз даже целый гранатомет.

Все пресекалось на корню.

Работали также и поисковые группы. В одной из таких был я. Мы прочесывали участок, чтобы найти оружие на нашем берегу Пянджа. Отыскали лишь один схрон с патронами. Я быстро понял, что это единственное, что успели перетащить к нам духи.

— Ничего там про Нарыва неслышно? — Спросил Ваня Белоус, топающий старшим Наряда.

Его верный Ворон бегал вокруг. Ваня спустил собаку с поводка и тот старательно обнюхивал пограничную тропу, КСП и все близлежащие кусты, что попадались ему на пути.

За Белоусом шел я. Дальше в колонну по одному следовали остальные трое пограничников: Клим Вавилов, Богдан Семипалов и Ильяс Сагдиев.

Мы следовали дозором по правому флангу. Прошли скалистую часть, у самого берега Пянджа. Дальше пограничная тропа уходила вверх, где тянулась система. Однако, прежде, чем и нам туда завернуть, мы должны были пройти дальше, под скалами, к озерцу с водопадом, а потом выйти к пологому, поросшему кустарником и низкорослыми молодыми топольками склону.

— Слышал, собирается возвращаться. Вроде как комиссию прошел, — ответил я.

— Быстрей бы, — задумался Ваня, — без него сложновато.

— А будет еще сложнее. И веселее, — сказал я.

— Эт ты про Тарана с Пальмой? — Обернулся Ваня и поправил автомат на плече.

— Ну. Будут все отделение наше мурыжить, как он завтра в отряде во всем признается. Докапываться станут, почему так вышло со служебной собакой.

— Ну да… — вздохнул Белоус. — Надо признаваться. Кутята-то растут. Глаза уже пооткрывали.

Дальше шли в молчании. Ворон мелькал туда-сюда черной тенью.

Когда подбегал к реке, Ваня тут же одергивал пса, ругал. Приказывал вернуться.

Быстро смекнув, что к Пянжу ему лучше не соваться, Ворон принялся обследовать кусты, растущие немного впереди, под скалами, что распростерлись по левую руку.

Когда пограничники, растянулись в редкую цепь, а мы с Белоусом немного оторвались вперед, Ваня сказал мне:

— Саш, а ты про Вавилова слышал?

— А кто ж про его отца не слышал?

— Да нет. Я не про то, — обернулся Ваня.

Я не ответил ему, только вопросительно приподнял бровь.

— Семипалов же с Климом хорошо дружит, — начал Белоус, — Вот Богдан мне и шепнул сегодня, что недобрые у него мысли относительно своего друга.

— Какие же?

— Да такие… Плохие, в общем-то. Богдан говорит, что если раньше Клим грустный ходил, то теперь стал каким-то озлобленным. Даже, говорит, жестоким. Словно обиделся на весь свет.

— Ему кажется несправедливым, что отца не меняют, — сказал я. — Понять можно.

— Таран его к себе вызывал. Убеждал, что начальство договорится. Что все хорошо будет, а тот сидел, как воды в рот набрал да молчал.

Я снова не ответил, переступая большие камни, которых было в избытке на берегу горной реки.

— Да и Мартынов мне рассказывал… — Продолжал Ваня, — а Мартынов, он же знаешь, руку на пульсе держит, если дело касается его стрелкового отделения.

— Знаю. Я у него в стрелках был.

— Ну вот. Тоже жалился мне вчера, что боится… Боится, что Клим какую-то глупость сделает.

Я обернулся, глянул на слегка поотставшую цепь погранцов. Вавилов шел предпоследним.

— У меня давно такие мысли, Ваня, — кивнул я. — Потому я присматриваю за Климом.

Богдан поджал губы. Кивнул. Потом продолжил путь. Минуты через полторы он вдруг беспокойно обернулся. Посмотрел куда-то назад. Крикнул:

— Ворон! Ворон, ко мне! — Тут же замер на месте, обратился уже ко мне: — Санек, ты Ворона не видал?

— Ушел куда-то вперед, — сказал я, — а ты че за ним не смотришь?

Ваня раздраженно плюнул под сапоги.

— Да блин. С тобой вот заговорился. Проворонил… Ворона.

— Пойдем быстрее, — поторопил я.

Белоус кивнул. Приказал остальным двигаться бегом. Мы пошли легкой трусцой.

— Ворон! Ворон, ко мне! — Кричал своему псу Белоус все это время.

Таким макаром мы выбрались к склону. Берег здесь стал более широким, но все еще был обрывистым.

— Ворон! — Заорал Ваня.

Когда в кустах слева, что переходили в рощу и поднимались выше к горе, зашуршало.

Мы все насторожились. Я поднял автомат и щелкнул предохранителем. На мгновение замешкавшись, то же самое проделал и Ваня. Остальные подключились и через секунду вся группа направила стволы своих АК на непонятный звук в кустах.

— Может, пес? — Спросил Сагдиев.

— Шуршыт, как целая стая, — недоверчиво сказал Ваня.

А потом он даже вздрогнул от напряжения, когда где-то в зарослях гавкнул Ворон. В следующее мгновение собака завизжала, заскулила и пулей вылетела из кустов.

Ворон шмыгнул к хозяину так быстро, что чуть было не сбил Белоуса с ног. Принялся жаться к нему и беспокойно поскуливать.

Шуршание продолжалось. Потом к нему добавились треск дерева, отрывистый рев и бурчание. Звук валких шагов.

— Сука… — Протянул перепугавшийся Семипалов, когда из зарослей к нам на берег вышел целый медведь.

Крупный, но худоватый после спячки самец, все равно оставался массивным. Я видел его мощные лапы с длинными когтями. Большую голову и нос, покрытый паутиной застарелых шрамов. Заметил, что морда медведя оказалась вымазана кровью. Надеюсь, нечеловеческой…

— Медведь! — Заорал Сагдиев и попятился, добавив что-то по-нерусски.

Зверь сделал три или четыре тяжелых шага, заревел, а потом встал, возвысившись над нами на две головы.

— Что встали⁈ — Закричал я, почувствовав, что остальные замешкались, — огонь!

Чудовище сделало шаг к нам, я нажал на спуск. Автомат заходил у меня в руках. Раздался резкий треск очереди. Пули веером ушли в толстую шкуру агрессивного зверя.

Остальные пограничники подхватили мой порыв. Спустя мгновение, к голосу моего оружия, присоединились и остальные автоматы. Треск сплелся в единый хор. Шкура медведя вздрагивала от каждого попадания.

Казалось, зверь не обращал внимания на пули. Он сделал еще несколько шагов на задних лапах, опустился на передние. Ринулся к нам.

Хор выстрелов стал разреженнее. Все потому, что у нас с Ваней кончились патроны. Наряд попятился, видя, как косматое чудовище пробивается сквозь стену свинца.

— Сука! Крепкий черт! — Орал Семипалов, меняя магазин.

— Порвет! Огонь, огонь! — Крикнул я, передергивая затвор.

Зверь было кинулся, но тут же нарвался на мою длинную очередь. Пули крепко засели в его могучем черепе, и чудовище повалилось на землю. Рыча, клацая зубами, оно перевалилось набок, махнуло лапой, чуть не зацепив Сагдиева. Пограничник даже упал на задницу, принялся испуганно отползать.

Треск выстрелов возобновился, и прежде чем чудовище затихло, мы втроем высадили в него еще по магазину.

— Это че, мать вашу… Медведь? — Переводя дыхание, спросил Семипалов, опуская автомат.

— Нет, сука, сосед твой дядя Вася, — нервно выдохнул Ваня Белоус, — Богдан, ну ты че, не видишь?

Сагдиев, не переставая ругаться попеременно то на своем, то на русском языках, поднялся на ноги, отряхнул галифе от песка на заднице и бедрах. Свою гневную тираду он закончил могучими русскими словами: «Вот с-с-сучий сын, а?»

— Ну? — Сглотнул Клим, — чего делать будем?

— Надо доложить на заставу, — ответил я. — Сказать, что у нас тут ЧП с медведем.

Ваня Белоус медленно подошел к убитому зверю. Ткнул носком сапога большую лапу.

— Слышь, мужики, а это не тот, что туда-сюда через систему весь год шлялся? — Спросил он задумчиво.

— А может быть, и тот, — прищурился Семипалов, зачем-то вглядываясь в чудовищную морду зверя.

— Он шатуном был, — проговорил Ваня, — поздно лег в спячку. Если вообще ложился. А прошлым летом людей по кишлакам пугал.

Погранцы замолчали. Переглянулись.

— Алейников в ярости будет, — сказал Сагдиев задумчиво, — если это тот самый медведь. Он же сильней всех на заставе хотел его пристрелить.

— Мне всегда было интересно, почему, — улыбнулся я.

— Ты че, не знаешь этой истории? — Удивился Ваня.

— Не знаю.

Погранцы вновь переглянулись.

— Когда Алейников на первом году службы был, пошел в дозор как-то летом, — начал Белоус. — С кем он был, мужики, не помните?

— Вроде с Алимом, — пожал плечами Сагдиев.

— Ну не суть, — продолжал Ваня, — короче, они ночью нарвались на этого медведя. Стас перепугался так, что потерял рожок и ну бежать, да с такими визгами, что его потом полгода доканывали. Просили исполнить «на бис».

Когда Ваня закончил, все молчали. Шумел Пяндж. Речной ветер выл где-то в скалах, оставшихся позади.

Внезапно Клим Вавилов рассмеялся. Смех его был нервным и прерывистым. Но быстро передался и другим. Захихикал, а потом захохотал Сагдиев. Ваня Белоус растянулся в робкой улыбке, но и он принялся смеяться. Семипалов заржал в голос.

Система в этих местах шла высоко. Проводной связи тоже не было. Потому Вавилов с Сагдиевым вернулись немного назад и поднялись по пограничной тропе выше, чтобы выйти на связь с Шамабадом.

Участок тут был проблемный, если говорить о связи, и на такой случай Вавилова снарядили переносной рацией. С нее он и должен был доложить на заставу о ЧП.

Когда они вернулись к медведю, у которого мы ждали все это время, Клим сообщил, что шеф едет к нам конным, чтобы посмотреть, чего мы тут настреляли.

Таран приказал частью сил двигаться дальше и оставить двоих, чтобы дожидались у медведя.

Ваня Белоус решил оставить Сагдиева и Семипалова. Остальных повел дальше по участку к тропе, по которой мы должны были подняться к системе, а оттуда добраться до стыка и проследовать обратно.

Берег на нашем пути снова сужался. Пяндж подступал близко. Река тут была неширокой, но довольно глубокой. Течение становилось бурным и непредсказуемым.

— Вот завидовать нам будут, — сказал Ваня Белоус и опустился к собаке, чтобы взять Ворона на поводок, — ползаставы эту зверюгу хотела пристрелить.

— Зато системщики спасибо скажут, — ответил я с улыбкой. Потом вдруг замер на месте. Всмотрелся вдаль.

— Там! Скорее!

Я перекинул ремень автомата через голову, разместив АК в положении «на спину» и ринулся бежать.

— Э! Сашка! Ты куда⁈ — Крикнул удивленный Ваня выпрямляясь.

То, что увидел я, заметил и Клим. Потому тоже, под звонкий лай забеспокоившегося Ворона, пустился следом.

— А, сука! — Дошло наконец до Вани, и он тоже побежал.

Все потому, что я видел, как на середине реки барахтается и борется с течением человек.

— Быстрей! Там кто-то тонет! — Кричал я на бегу.

Мы двигались быстро, преодолевали камни и большие коряги, что вынес сюда Пяндж.

Человека несло. Он пытался выплыть, но постоянно тонул. Потом вдруг остановился на месте. Течение стало накрывать его суровой волной. Видимо, схватился за подводную корчу большого высушенного ствола, лежавшего на афганском берегу.

— Утонет! — Бросил Клим.

— Нет! Вроде держится! — Крикнул я, когда мы встали у низкого обрыва, не доходя пары десятков метров до корчи, где держался человек.

Я принялся снимать автомат и подсумки.

— Я за ним!

— Саня, не торопись! — Крикнул Белоус.

— А так утонет! — Ответил я, скидывая бушлат и стягивая сапоги.

Когда выпрямился, увидел еще кое-что.

— А… черт… — Проговорил я.

— Чего? — Удивился Клим.

— Там девушка. Это девчонка тонет.

Глава 16

— Девчонка⁈ — крикнул Ваня Белоус.

Я ему уже не ответил, потому что сделал два шага и рыбкой нырнул в речной поток.

Тело тут же обдало холодом. Ледяная вода обжигала лицо, норовила попасть в нос и рот.

Я всплыл быстро. В шуме потока слышал, как с берега кричат и волнуются пограничники. Кто-то, я не понял кто, кинулся в воду за мной следом.

Я плыл. Бешено работал руками, стараясь скорее преодолеть реку до того берега. Течение сейчас было мне помощником и влекло к корче и девчонке, что все еще боролась с бурным потоком.

С каждым гребком вода заливала лицо. Казалось, воздух и водяная толща смешались в одну единую массу, тянущую меня неведомо куда.

Тем не менее нужно было оставаться бдительным. Если хоть на миг ослаблю внимание, тут же пропущу утопающую девчонку. Просто проплыву мимо, и эти потерянные секунды станут раковыми.

Я не сплоховал. Тут же остановился, когда ударился коленом о скрытую в воде корчу. Схватился за нее руками.

— Я иду! Сейчас все будет хорошо! — Закричал я девчонке, в общем-то, не надеясь, что она поймет моей речи.

Сейчас я мог ее рассмотреть. У девушки было смуглое, кругловатое лицо и длинные темные волосы. Намокшие, они облепили ей череп и спадали на глаза. Девчонка отплевывалась, хватала ртом воздух.

Я быстро нащупал дно, также быстро, подталкиваемый течением, но не давая ему себя увлечь, стал продвигаться к ней, держась за ветку.

В следующее мгновение правая моя нога не нащупала опоры, и я просто ушел под воду, отцепился на миг, и меня потащило к девчонке. Когда смог схватиться за корчу, оказался совсем близко к тонущей девочке.

Выходит, в этих местах дно Пянджа было очень неровным. Девушка же застряла над ямой неведомо какой глубины.

— Давай! Я тут! — Крикнул я, отплевываясь водой, — Сейчас все будет хорошо!

С этими словами я приблизился, обнял девочку, прижал ее к себе покрепче. В этот самый момент ее пальцы ослабли. Девушка бросила корягу, и я тут же почувствовал на себе вес ее тела. Все потому, что она обвила меня руками за шею.

Откашливаясь, не в силах выговорить и слова, девчонка просто забралась мне на спину в полнейшей панике. От этого на несколько мгновений я ушел под воду. Почувствовал, как моя свободная рука скользит по вымытой гладкой древесине коряги.

Однако такой ее фортель позволил мне освободить и вторую руку. Я схватился за ветку обеими.

— Саша! — Закричал кто-то.

Пару мгновений мне потребовалось, чтобы сориентироваться. Только потом я понял, что это был Клим. Он пристал к коряге почти у самого ее основания. Потом забрался на ветку верхом и стал медленно продвигался к нам.

— Держитесь, я иду! — Крикнул он.

— Не приближайся! — Закричал я в ответ.

— Что? Почему? — Удивленно, и даже как-то возмущенно отозвался Клим.

— Корча опускается под твоим… тьфу… Весом! Если будешь слишком близко, мы под воду уйдем!

Это сработало. Клим замер на корче, не решаясь продвинуться дальше.

Тем временем, я должен был действовать. Я слышал, как девушка неразборчиво что-то мурчала. Будто бы пыталась мне что-то сказать. На миг даже показалось, что говорит она на русском языке.

Однако сейчас отвлекаться на такие вещи времен у меня не было. Я уже чувствовал, как девчонка дрожит всем телом от холодной воды.

Решение пришло быстро. И я отпустил корягу. Мы тут же опустились под воду. Девушка отцепилась, бешено заколотила руками, стараясь остаться на поверхности. Я же, подтолкнул ее, чтобы дать возможность продышаться. Сам опустился глубже на дно.

Портянки я потерял уже давно, и теперь почувствовал песок и мелкие камешки дна пальцами ног. Когда стопы встали на дно полностью, я что было сил оттолкнулся. Вместе мы вынырнули.

— Держись за меня! — Закричал я, как только глубоко вдохнул влажный воздух.

— Д-да… — Стуча зубами, ответила девушка.

Секунда мне понадобилась, чтобы понять, к какому берегу плыть. Мы отдалились от корчи метров на десять и оказались ближе к нашему. Туда я и погреб изо всех сил.

Мышцы стали будто каменными, их жгло молочной кислотой. Девчонка вдруг тоже взяла себя в руки и стала грести вместе со мной, стараясь помочь.

Уже через минуту я почувствовал под ногами дно. Принялся цепляться за него пальцами ног, чтобы выстоять против течения. Еще через полминуты мы были у обрывистого берега. Высота тут оказалось небольшой, меньше метра, но девчонка, выбившись из сил, не могла самостоятельно забраться наверх.

— Сашка! Давай ее сюда! — Заорал появившийся надо мной Ваня Белоус.

Его рука потянулась к девчонке, схватила ее за предплечье. Потом другая — за второе. Я напрягся, подсадил девочку, и Ваня вытянули ее на берег. Следом вскарабкался и я.

Я быстро перевел дух, потом поднялся на ноги.

Девчонка лежала на камнях берега и была совершенно без сил. Она дрожала, но, казалось, была настолько утомлена, что не могла даже свернуться калачиком. Маленькая ее грудь содрогалась от холода под облепившей тело мокрой одеждой при каждом вздохе молодой девушки.

— Надо ее в тепло, — сказал я, утирая воду с лица.

Ваня не ответил и тут же стал стягивать свой бушлат. Накрыл им девчонку.

Метрах в семи от нас вдруг послышался всплеск. Это Клим взбирался на берег. Он схватился за суховатый бурьян, подтянулся. Тяжело оперся о колено, выбрался. С трудом встал и на цыпочках, обходя большие камни, направился к нам.

— Вытянули, — облегченно вдохнул он, упав на колени рядом с девчонкой и внимательно всматриваясь в ее лицо с посиневшими от холода губами.

Надо признать, девушка оказалась симпатичной. На вскидку ей можно было дать шестнадцать или семнадцать лет. Одетая по европейской моде, она носила красную кофточку и широкие, но облепившее сейчас ноги спортивные штаны, а еще кеды «Два мяча» советского производства. Верхней одежды у девчонки не было.

— Раньше я жила в городе, — сказала Девушка, звали которую, как оказалось, Аминой, — с отцом. У меня еще дедушка есть. Он живет в кишлаке Комар. Я сейчас с ним.

— А отец? — Спросил Клим.

Мы устроили Амину на берегу. Я дал ей свой бушлат, на который она смогла сесть. Ваня укутал ее своим. Клим дал кусочек пышки, которую приханырил себе, чтобы перекусить в наряде.

Так Амина и сидела, воспитанно отщипывая от небольшой пышки по кусочку и отправляя в рот.

Я заметил, что несмотря на то, что мы укутали ее бушлатами, согреться ей было очень тяжело, и Амину все еще потряхивало.

Как оказалось, на русском она говорит очень хорошо. Все потому, что ее отец был прорабом, направленным в страну из Союза еще в середине шестидесятых.

И Хоть Амина родилась в Афганистане, она с детства ходила в отстроенную там советскую школу, где изучали и русский язык. Да и в ее семье говорили в основном по-русски.

— После того как с папой случилась беда, — говорила она, — я живу с дедушкой, тут в кишлаке Комар.

На вопрос Вани, что стало с его отцом, девушка замялась. Она явно не хотела рассказывать, в чем было дело. И хоть Амина всеми силами пыталась сделать вид, что ей просто горько об этом вспоминать, у меня возникло другое впечатление.

Казалось, после вопроса об отце она ответила слишком быстро и как-то дежурно:

— Простите, мне сложно об этом говорить сейчас, — сказала она и спрятала лицо в ладони. Приглушенно добавила: — так мало времени прошло.

Слишком наигранной мне показалась эта реакция. Я решил понаблюдать за девчонкой пристальнее.

— Так и все же, как ты попала на нашу сторону? — Спросил Ваня, когда девчушка вновь показала лицо и вытерла сухие глаза.

— Ну… — Начала она несмело, — Ночью у нас по кишлаку бродил медведь. Домик у дедушки старый. Забор из палок. Потому он легко свалил калитку и разогнал всех коз. Двух мы нашли, а третья убежала. Соседи сказали нам, что видели, козочку на берегу Пянджа.

Мы с погранцами переглянулись. История звучала довольно убедительной. Кроме того, это могло объяснить, откуда у медведя на морде кровь.

Однако кое-что другое показалось мне подозрительным. Комар находится довольно далеко отсюда. В этих местах перейти реку она не могла, значит, пересекла ее где-то у заставы. Там, где можно перейти вброд.

— Далеко же ты забралась, — сказал я делано добродушным тоном.

— Да, — она кивнула. — Я прошла весь берег, что был у кишлака, но козы нигде не было. Тогда я решила перейти реку, чтобы поискать ее тут, на советской части.

Девчонка опустила взгляд. Вздохнула.

— Дедушка живет очень небогато. Козы — единственная скотина, которая у нас есть.

Погрустневший Клим с пониманием покивал. Взглянул на Амину очень теплым, очень сочувствующим взглядом.

Мне показалось, что девчушка даже приглянулась Климу. Пока мы расспрашивали ее на берегу, Вавилов не упускал шанса позаботиться о ней: подоткнуть полу бушлата, чтобы ей было теплей; дать вода или накормить.

— Но только вместо козочки, я набрела на того самого медведя, — сказала девушка, — он очень напугал меня, когда мы встретились с ним в зарослях. Я решила, что он за мной погонится, и побежала. Хотела перейти реку, но оказалось, что тут глубоко. Ну я и не смогла переплыть. Течение же. Сил добраться до того берега мне просто не хватило.

Амина вдруг опустила взгляд. Сглотнула.

— Я чуть не утонула. Спасибо вам, Саша, что вытащили меня.

Девушка заглянула мне в глаза, и теперь взгляд ее показался мне вполне искренним. Да только я почти сразу почувствовал на себе другой. Мельком глянул на Вавилова. На лице его лишь одно-единственное мгновение держалась тень недовольства. Впрочем, она исчезла, когда он опустил взгляд.

— Мы наткнулись на этого медведя по дороге сюда, — улыбнулся Амине Ваня, придерживая любопытного Ворона, норовящего обнюхать девушку, — у него морда была в крови.

— Да. Точно. Я тоже это заметил, — вклинился в разговор Клим. — Медведь набрел на нас у склона, где рощица.

Внезапно, непонятно почему, у Амины в глазах вспыхнул страх. Он держался совсем недолго, и девчонка все же нашла в себе силы скрыть его. Для такой реакции у нее просто не было повода. Чего бояться, если река теперь позади, а медведя мы уже застрелили? Нет, здесь было что-то другое. Что-то странное.

— А… А козочку вы не видали? — Тихо спросила Амина.

— Нет, — отрезал я, — козочку невидали.

— Это очень плохо, — Девушка погрустнела, — должно быть, он ее задрал.

— Мы скажем нашим, чтобы смотрели в оба, — разулыбался Клим, — если заметим козу, немедленно переправим ее на ваш берег.

— Спасибо, — Амина, глянув на Клима, кажется, смутилась.

Она силой воли задавила улыбку и спрятала взгляд.

— Да только теперь нам нужно решить, что делать с тобой, — сказал я и встал. — Нужно доложить Тарану. Взять девочку на заставу. Там, Амина, тебя накормят и отогреют. Найдем тебе сухую одежду. Потом наши свяжутся с афганскими правительственными войсками, и мы организуем передачу. Все, как полагается.

Что-то во всей этой истории было не так. Интуиция подсказывала мне, что девчонка нам врет. Как минимум — недоговаривает.

— Нет-нет, не стоит! — Вдруг запротестовала девушка.

Лицо ее сделалось напуганным. Мне показалось, она даже побледнела.

— Мне нужно домой!

Мы с парнями переглянулись.

— До ближайшей переправы идти пешком несколько часов, — сказал я, — да и до приличного брода не намного меньше. А сумерки подступают. Холодает. Ты можешь серьезно заболеть.

Девчонка вдруг стянула с себя бушлат, попыталась встать.

— Куда? Сиди-сиди, — заботливо пробормотал Клим и положил ей руку на плечо.

— Нет. Мне нужно идти. Меня дедушка ждет. У него больное сердце! Если я не вернусь сегодня, он будет беспокоиться!

— Если ты пойдешь прям так, завтра сляжешь с воспалением легких, — сказал я, и сам ощущая, как холод мало помалу набирает силу. — Тогда твоему дедушке будет не легче.

— Ничего, я сильная, я много хожу, — ответила она и как-то нежно и очень бережно сняла ладонь Клима с плеча, — я знаю, как дойти до переправы.

— Я все же согласен с Сашей, — Ваня Белоус встал, — будет лучше, если мы доставим тебя на Шамабад. Там о тебе позаботятся.

— Нет, я бы хотела уйти, — посерьезнела Амина. Тон ее стал жестче, черты лица будто бы грубее, — пожалуйста, дайте мне уйти.

— Амина, это для твоего же блага, — мягко настоял Ваня.

Я нахмурился, заглядывая девушке в глаза. Она не выдержала моего взгляда и отвернулась. Заискивающе посмотрела на Клима.

— Скажи, как зовут твоего дедушку? — Спросил я спокойным тоном.

— А… А зачем вам?

— Мы должны понимать, кому тебя вернуть.

Страх на лице девушки стал более отчетливым. Глаза забегали. Губы задрожали сильнее. Правда, сложно было сказать наверняка: от холода это, или потому, что она сильно занервничала. Я склонялся ко второму варианту.

Девушка хоть и говорила убедительно, вела себя слишком уж подозрительно. Кажется, она что-то скрывала.

— З-захид, — пробормотала она тихо. — Его зовут Захид.

Мы с Ваней переглянулись.

— Пусть девчонка идет домой, — внезапно выдал Клим Вавилов, — она ведь не сделала ничего такого. Просто от медведя спасалась.

— Граница — опасное место, особенно сейчас, — проговорил я холодно. — Ей нельзя оставаться одной.

Если девчонка что-то задумала, с нее нельзя спускать глаз. Да только Климу она, явно понравилась. Слишком быстро он встал на сторону девчонки. Хотя даже с точки зрения здравого смысла ей тут оставаться просто нельзя. Единственная переправа есть только в ближе к концу левого фланга. Вменяемый брод — у заставы. Только до темноты она сможет туда добраться.

Мое чутье просто кричало во весь голос, что в этом деле что-то не сходится.

— Я, я могу пойти с ней, — приосанился Клим. — Я проведу ее до ближайшего брода. Считай, до кишлака.

— Клим, у нас приказ. Мы на службе, — возразил я.

— Ты хочешь ее оставить прямо так? — Недоброжелательно прищурился Вавилов.

— Мы доложим Тарану. Он, скорее всего, прикажет тебе то же самое, когда узнает подробно все обстоятельства. Темнеет, Клим. Погода портится.

Я кратко указал взглядом на хмурящееся небо, что бугрилось у нас над головами.

— Рисковать Аминой мы не имеем права. А так она будет под присмотром, — докончил я.

— Мне нужно домой! — Амина сделала бровки домиком, глаза ее заблестели, — у меня дедушка дома совсем один! У него кроме меня никого нет!

— Ты будешь дома уже часам к двадцати, — ответил я. — Почему ты так нервничаешь?

— Мы не причиним тебе зла, — улыбнулся Ваня.

— Вам же сказали, она не хочет! — Выступил Клим вперед.

Девушка волком посмотрела на меня, опасливо спряталась за плечо Клима.

— Не хочет она! Пустите девчонку домой!

— Клим, мы доложим и сделаем, как шеф скажет, — ледяным, как сталь, тоном проговорил я, — а я считаю, он примет схожее с моим решение.

— Не ты старший в наряде! — Зло бросил Клим.

— Вавилов, — нахмурился Ваня, — я думаю, Саша прав.

— Но она не хочет! Или что? — Взгляд Клима стал скакать от меня к Ване, — или что, вы хотите ее задержать?

— Я не хотел этого говорить, но она — нарушитель государственной границы, — надавил я.

Клим зло поджал губы. Амин вдруг очень жалобно всхлипнула. Вздохнула так, будто сейчас расплачется.

— Все будет так, как прикажет начальник заставы, Клим, — докончил я.

* * *

Красивый жеребец белой масти беспокойно бил копытом. Храпел, задирая голову. Он норовил отвернуться, чувствуя железистый запах медвежьей крови.

— Ну… ну, Орешек, тихо, — Таран погладил коня по гриве, крепче стиснул удила. Потом окинул взглядом большую тушу лежащего на берегу медведя.

— М-да-а, — протянул начальник заставы. — Дела.

Сагдиев с Семипаловым переглянулись, ожидая приказа шефа.

— Слава богу, все целы остались, — Таран поправил шапку, сдвинув ее немного на макушку, бросил Сагдиеву: — подержи коня.

Сагдиев так и сделал, а сам начальник приблизился к трупу зверя, сел. Стал его осматривать. Потом обошел по кругу.

— Да, наш это. Шатун, — пробунил он, снова опустивший у морды медведя.

— Как вы догадались, товарищ старший лейтенант? — Удивленно спросил Семипалов.

— Он на один глаз слепой. Ухо разорванное, — начал Таран, указывая на застарелые шрамы, оставшиеся на морде медведя, — позапрошлой весной он заявился ночью к одному пастуху. Местному, недалеко от пограничной полосы живет. Ну и че? Овцу у него задрал. Тот выскочил и разрядил в зверюгу заряд дроби из ружья. Дуплетом прямо в морду. Да только спугнул медведя. Осенью потом, зверюгу эту еще пару местных видали. Близь кишлака Дастиждум. Опасный гад.

Таран задумчиво помолчал. Потом добавил:

— Труп нельзя так оставлять. Захоронить надо. Доложу в отряд. Завтра рабочая группа разберется.

— У него морда была в крови, — заметил Сагдиев.

Таран обернулся, вопросительно глянул на Ильяса.

— Я думал, это егошняя, — сказал начальник.

— Нет, он такой уже был, — покачал головой Сагдиев.

Таран стал мрачнее тучи.

— Откуда он пришел? — Спросил начальник.

— Вон оттуда, — кивнул Семипалов на кусты и рощицу, что развернулась за ними. — Прям оттуда к нам и выскочил.

Таран поднялся.

— Ждать здесь, — приказал он.

— Есть.

— Есть.

Начальник заставы, не сводя глаз с кустов, поправил шпаку. Потом пошел к зарослям можжевельника, стал продираться через них и исчез в рощице.

Сагдиев с Семипаловым ждали недолго. Спустя минут пять Таран вернулся. Он нес в руках старенький ранец с потертым рисунком белоголового орла и звездно-полосатой надписью USA на клапане заднего кармана. Рюкзак серьезно отвешивал руку шефа.

Пограничники снова переглянулись. Сагдиев успокоил вновь забеспокоившегося коня.

Таран не проронил ни слова. Он только со значением посмотрел сначала на одного, а потом и на второго погранца, затем сел на корточки. Расстегнул и достал из полупустого ранца тяжелую мину для восьмидесяти двух миллиметрового миномета БМ-37.

Глава 17

— Не переживай, — громко сказал Ваня Белоус, ведя Ворона на поводке, — тут дальше будет тропа. По ней поднимемся до системы и сообщим о тебе на заставу. За тобой приедут наши. Доберешься в тепле и комфорте!

Амина, шедшая передо мной, ему не ответила. Хотя Ваня и отдал ей свой бушлат и шапку, девушка все равно скуксилась будто бы от холода.

С того момента, как мы приняли решение взять ее на заставу, она больше не сказала ни слова. Девушка просто молчала. Она опустила голову и плечи. Шла, словно какой-то робот, уставившись себе под ноги.

Мрачно молчал и Клим, следовавший за мной.

Тем временем на границу опустились сумерки. Холодало. Казалось, темнота густеет с каждым шагом. Неприятный речной ветер продувал сырую одежду.

Хотя мы растянулись в цепь, и каждого из нас разделяло метров пять, Амину я держал возле себя. Не хотел, чтобы девчонка выкинула чего-нибудь лишнего. А она, по моему мнению, очень даже могла.

— Это не честно, — догнал меня Клим, который все никак не мог успокоиться, — она ничего не сделала. Просто искала свою козу.

— Клим… — я замер и обернулся к нему.

Амина тоже застыла на месте, услышав начавшийся разговор. Глянула на нас с Вавиловым.

— … приказ есть приказ. Это не обсуждается.

— Но где тут здравый смысл? Она просто заблудилась на нашей стороне! — Возразил Клим.

— Клим, уймись, — покачал я головой.

— Ее дед один! У нее самой, кроме него, никого нет!

Я не ответил, просто обернулся и пошел дальше. Амина поплелась передо мной.

— Э! Ну че вы там⁈ Чего вы отстали⁈ — Крикнул Ваня, серьезно ушедший вперед.

— Раньше так тоже делали! Если к нам забредет какой-то местный! — Все еще протестовал Клим, — а как было с теми пастухами⁈ Таран хотел их отпустить!

— И чем бы это закончилось? — Бросил я через плечо.

— А что будет, если что-то случится с ее дедом? Он там, видать, весь извёлся!

— Клим, — я раздраженно вздохнул, — держи дистанцию. Ты не службе.

— Служба! Ну конечно! Служба! — Вавилов зло сплюнул. — Одна служба у вас на уме! Ни о чем другом не думаете! Ни о чем человеческом!

— Клим, последнее предупреждение, — проговорил я, глянув на него исподлобья.

— Лишь бы все по уставу! По закону! Точно как с моим отцом! Плевать, что он старший прапорщик советской армии! Им важнее какого-то сраного предателя наказать, чем вернуть моего отца домой!

Я повернулся к Климу. Посмотрел ему в глаза ледяным взглядом. Лицо его, искаженное настоящей злостью, вдруг стало испуганным. Когда я шагнул к нему, Клим медленно попятился.

Я схватил его за ворот бушлата, заставил отступить на два шага назад. Амина от этого даже пискнула у меня за спиной.

— Держи дистанцию. Ты в дозоре, — приказным тоном сказал я. Затем, нахмурившись, бросил: — Если тебе есть что сказать, скажешь мне это на заставе, понял?

Клим не ответил. Недовольно поджав губы, отвел взгляд.

— Понял?

— Понял…

— Ну и хорошо, — отпустил я его ворот, — а теперь смотри в оба.

Когда я пошел вперед по тропе, к нам вернулся Белоус.

— Что тут у вас? Чего отстали? — Спросил он с раздражением в голосе.

Не ответив, я кивнул на Клима. Ваня угрюмо выдохнул. Сказал:

— Идем дальше. Холодно. Быстрее дойдем до стыка — быстрее будем на заставе.

До тропы мы дошли в молчании. Извилистая и едва видимая, она довольно круто поднималась вверх, петляя между скалами, поросшими жесткими, суховатыми кустами. У ее начала мы собрались вместе, чтобы предостеречь девушку.

— Тут будь аккуратнее, — сказал Ваня Амине. — Тропа крутая, легко можно поскользнуться.

— Не переживай, я за ней присмотрю, — ответил я, и Ваня кивнул.

Потом вытащил из подсумка большой следовой фонарь. Включил. Свет его вмиг разогнал совсем загустевшую темноту.

Почти сразу раздался звук выстрела. Где-то вдали хлопнуло. Удивленная Амина обернулась к реке, ловя остаточное эхо на слух.

— Какого хера? — Успел бросить Клим.

— Ложись! — Почти сразу крикнул я.

Ваня вырубил фонарь, упал у тропы, тяжелой рукой потянул Ворона за собой, чтобы собака тоже легла. Я залег прямо там, где стоял — на пограничной тропе между камнями.

Клим схватил Амину за плечи. Девчонка вскрикнула, и вместе они повалились на песок подступавшего к нам речного пляжа.

Спустя секунду выстрелы пошли один за другим. Вражеский огонь перемешался. Велся то одиночными, то короткими очередями. Пули с глухими хлопками уходили в землю вокруг нас. Щелкали о камни.

Внезапно с характерным звуком взвизгнул рикошет.

— Сука! Кто стреляет? Откуда? — Стараясь особо не поднимать головы, стал оглядываться Ваня.

Раздался очередной хлопок выстрела. Я увидел, как дальше по берегу блеснуло дульным пламенем. Пуля легла в полуметре от Белоуса. Выбила из пограничной тропы легкий фонтанчик песка.

— По фронту, — сказал я убежденно, и стянул ремень автомата с плеча. — По фронту враг.

— Нет, кажется, стреляют с того берега! — Крикнул Клим.

— Я не пойму, где противник! — Закричал ему в ответ Ваня Белоус.

Потом он тоже подтянул к себе оружие и передернул затвор.

— Хренова. Ракету не пустишь. С заставы не увидят. Связи тут тоже нет, — пробурчал Ваня. — Станция не передаст сигнал…

Потом Ваня стал неразборчиво шептать что-то себе под нос, видимо, прокручивая в голове разные варианты.

— Почему это не пустишь ракету? — Шепнул ему я.

Ваня удивленно глянул на меня.

Спереди зазвучала длинная очередь, и все мы пригнули головы.

— Можно осветительной. Попробуем их рассмотреть и откроем огонь, — продолжал я.

— Точно, — Ваня сурово кивнул, — А Клим пусть уводит Амину по тропе. Мы оттянем неприятеля на себя. Слышишь, Клим?

— Нет! Ты нас демаскируешь! — Закричал упрямый Вавилов.

Я проигнорировал его. Дураку понятно, что мы и так демаскированы. Душманы знают, где мы залегли. А мы, где находится противник — нет.

— Давай ракету! — закричал Ваня.

Я выдохнул. Глянул вперед, во темноту. Клима с Аминой мне отпускать совсем не хотелось. Что-то в этой девчонке было не так. Однако, Белоус — намного лучший стрелок, чем системщик Клим. А это обстоятельство сейчас может спасти кому-то жизнь. Значит, придется пойти на риск.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда я пускаю ракету. Клим! Уводи девчонку!

— Да! — Бросил Ваня. — Давайте, братцы!

Потому я просто нащупал на боку подсумок с сигнальным пистолетом Шпагина. Вытянул его, достал и осветительный заряд. Нажав на стопор сигнального пистолета и переломив его, я загнал внутрь ствола толстый патрон. Взвел курок. Быстро вскинул руку и дал выстрел немного под углом.

Хлопнуло. Осветительный заряд улетел во темноту и вспыхнул ярким светом в небе. Звездочка разогнала окружающую тьму.

На берегу я увидел силуэты четверых человек. Озаренные сигнальной ракетой душманы даже не пробовали прятаться. Они стояли прямо на пограничной тропе в полный рост и почти вальяжно постреливали по нам, словно бы перед ними висели мишени. Что ж, враг быстро поплатился за такую свою беспечность.

Мы с Ваней были уже наготове и открыли огонь раньше, чем враги успели среагировать на звездочку.

Мой автомат задергался в руках. Раздался звук наших торопливых одиночных выстрелов.

Медведь оставил нам меньше половины боезапаса. Надо было экономить.

Один из душманов, раненный моей пулей, повалился на землю. Вздрогнув несколько раз, затих. Остальные немедленно припали к берегу. Под напором нашего огня они, удивленные внезапным ответом, перестали стрелять.

— Давай, Клим! Пошел-пошел! — Не отрывая щеки от приклада, закричал я.

Хотя бы тут Климу можно было отдать должное. Он тут же подхватил ошарашенную Амину и кинулся вместе с ней к тропе. Они почти бегом стали продвигаться вверх, к системе.

Когда Клим с девчонкой оказались достаточно высоко, я встал на колено.

— Саня! Что ты делаешь⁈

— Умеешь гранаты метать по-офицерски⁈ — Крикнул я Ване, видя, что враги находятся в смятении и даже не думают отвечать.

Чего⁈

— Давай за мной! Стрелковой цепью в атаку! Уничтожить врага!

До духов было метров девяносто. Не прекращая огня, мы поднялись и пошли вперед.

Кто-то из них спохватился. С той стороны зазвучали несмелые одиночные.

— Прикрой! — Закричал я.

Ваня подхватил стремительно. Один за другим принялся крыть позицию противника одиночными.

На ходу я бросил автомат на ремне, и тот повис у меня на груди. Сам я полез в подсумок, достал РГД с прикрученным запалом. Быстро разогнув усики чеки, дернул ее. Выпрямился, кинул гранату, а потом, схватившись за автомат, и дальше принялся наступать.

У позиции душманов хлопнуло. Граната яркой вспышкой присоединилась к затухающему свету ракеты.

Я почувствовал, как осколки РГД на излете хлопают по галифе и голенищам сапог. В правом бедре кольнуло. Это один из железных кусочков осколочной рубашки неглубоко вошел в кожу.

Я даже не замедлил шага.

После взрыва встали только двое духов. Принялись улепетывать под градом наших пуль.

— Стой! Стой, сука! — Закричал Ваня им вслед, — стой, ни то пристрелю!

Я молча продолжал вести огонь. Прицелился в духа под последними лучами осветительной звездочки. Нажал спуск. Раздался очередной выстрел, и пуля угодила противнику куда-то между лопатками.

Душмана словно бы прошило током. Он выгнулся, ломано раскорячив руки, а потом завалился ничком.

Второго, уже по темноте, достал Ваня. Нечеткий силуэт опустился и затих на берегу. Остался лежать там, словно один из здешних камней.

— Не расслабляемся! Вдруг еще кто есть! — Крикнул я.

— Есть, не расслабляться — видимо, подсознательно бросил старший наряда Ваня Белоус.

* * *

Выстрелы звучали на берегу реки. Приглушенными хлопками их звук разносился по округе.

Клим с Аминой шли по крутой тропе вверх. Пограничник пропустил девушку вперед, и каждый раз, когда она поскальзывалась на камне или спотыкалась о невидимую в темноте кочку, поддерживал девушку, не давая упасть.

— Тут чуть-чуть осталось, — сказал Клим, убирая со лба мокрую челку, — еще немножко, и будешь в безопасности!

Когда снизу хлопнуло особенно громко, девушка вскрикнула, упала на четвереньки. Клим в этот момент было хотел обернуться, но тут же бросился к ней, чтобы помочь подняться.

— Ты не ушиблась? — Вавилов мягко взял Амину за талию и под локоть. Помог встать.

— Граната, — обернувшись, сказал он тихо. — Надеюсь, это наши.

— Клим…

— Да?

Девушка тоже обернулась, взглянула пограничнику в поблескивающие влагой в темноте глаза.

— Отпусти меня. Разреши, я пойду домой.

Клим нахмурился, отпрянул.

— Нет, тут опасно. Внизу перестрелка!

— Пожалуйста… Дедушке без меня никак… — Жалобно проговорила Амина. — У него нет никого, кроме меня.

— Ты там не пройдешь, — насупился Клим. — А если тебя зацепит пулей? Не понимаешь? Там бой!

— Я знаю местные тропы, — Амина коснулась его щеки. Добавила: — Пожалуйста…

— Ну… Я не могу отпустить тебя одну… — Неуверенно поджал губы Вавилов. — Просто не могу. Давай… Давай я доведу тебя до заставы? Там ты перейдешь реку и…

— Тебе нельзя оставлять службу. Из-за этого у тебя будут неприятности.

Клим не выдержал ее взгляда и отвел глаза. Погрустнел.

— Пойми, я боюсь, что мой больной дедушка не переживет, если я пропаду хотя бы до утра… — Продолжала Амина.

Клим молчал долго. Он боролся с собой, чувствуя, что голова вот-вот лопнет от нервов. Потом, наконец, решился:

— Хорошо. Иди.

— Спасибо! — Обрадовалась девчушка, а потом вдруг засмущалась.

Повременив пару мгновений, она торопливо чмокнула его в щечку. Амина попыталась было спуститься, но Вавилов придержал ее за руку.

— Амина!

— Да?

— Но у меня есть одно условие.

— Какое? — Удивилась она.

— Ты должна дать мне понять, что все хорошо. Что ты добралась. Неважно как ты со мной свяжешься, — он сглотнул, — главное свяжись.

Девушка серьезно, совсем по-взрослому взглянула ему в глаза.

— Хорошо.

— Пообещай, — нахмурил брови Клим.

— Обещаю.

* * *

— Зараза! Ты где этому научился? — Спросил Ваня, глубоко дыша.

— Чему?

— Так гранаты бросать! Прямо на ходу! Я только в учебке такое видел! И то, этому только офицеры тренировались!

— Вот я и подсмотрел у одного офицера, — слукавил я с ухмылкой и поправил на плече автомат, так и норовивший съехать под неправильным углом тела.

— Ты че ж? Первый раз, что ли?

— Первый, — снова пришлось приврать мне.

— Во дела!

Ваня споткнулся о камень, выругался матом, выпрямился и перевесил автомат за спину. Потом снова стал ругаться, но уже на душманов:

— Суки! Опять за свое! — Зло бросил Ваня.

Он с трудом, усталым шагом, поднимался по крутой тропе вверх.

Его Ворон, которому он приказал остаться у тропы перед стрелковым боем, умело двигался впереди хозяина. Шел на таком расстоянии, чтобы не мешаться под ногами.

— Вроде ж, успокоились, как на Юсуфзу вышли СБО! А теперь снова!

— Передача пленных дала им время, чтобы собраться, — заметил я ровным тоном.

— Думаешь, они что-то замышляют?

— Уверен.

Белоус остановился. Обернулся, чтобы посмотреть на меня.

— Пусть тока попробуют. Быстро выдадим им на орехи!

Не ответив, я ухмыльнулся. Сказал вместо этого:

— Меня больше беспокоит вот что: что тут делали душманы? Шли они налегке, ничего с собой не несли. И их было слишком мало, чтобы решиться напасть на пограничный наряд. Всего четверо.

— О чем ты, Саша? — Возобновив шаг, спросил Ваня.

— Я думаю, девчонка что-то скрывает.

Белоус снова обернулся.

— Мне тоже, кажется — тут что-то не так. Думаешь, она с духами?

— Не знаю, — покачал головой я отрицательно. — Но скоро это прояснится.

Дальше поднимались молча. Когда вышли к системе, Вавилов ждал нас там. Он нашел розетку у ближайшего столба связи. Сообщив все на заставу, он стоял, сматывая шнур трубки.

— А где девчонка? — Удивленно крикнул ему Ваня.

Я ничего не сказал, только торопливо пошел к Климу. Заметив меня, Вавилов сунул трубку в подсумок. Застыл на месте, словно статуя.

— Где Амина? — Строго спросил я, замерев за пару метров от Клима.

Он сглотнул.

— Парни, с вами все нормально? Никого не ранило? Сколько там было душманов? — Попытался перевести Клим тему.

— Клим… — Нажал я.

— Она сбежала. Скрылась куда-то, как только я вышел на связь с заставой, — сдался Вавилов.

Мы с Белоусом молчали. На несколько мгновений вокруг воцарилась тишина Границы. Она словно бы густела, обволакивая нас ночным холодом.

— Клим! Баран ты! Тупорогий! — Взорвался вдруг Ваня, — Куда ты смотрел⁈

— Я не знаю! — Закричал он в ответ. — Не знаю, понял⁈

Вавилов глубоко задышал. По лицу парня было заметно, как сильно эмоции клокотали у него в груди. Он выпучил глаза, стиснул зубы. На скулах Клима заиграли желваки.

— Я только на секундочку отвернулся. Только штекер в розетку вставил, — Клим обреченно тронул лоб, — а ее уже и нет! Нету, понимаете? Будто бы и не было!

Не отрывая сурового взгляда от Вавилова, я шагнул к нему. Парень даже вздрогнул. Все его тело будто бы кричало ему о том, чтобы попятиться, но Клим все же устоял на месте.

Потом я сделал еще шаг, и вот, оказался лицом к лицу с молодым пограничником.

— Ты врешь, Клим, — ледяным, словно сталь, голосом сказал я. — Ты обманываешь своих товарищей.

Глава 18

— Я… Я не… — Совсем растерялся Клим. — Я не знаю…

— Зачем ты ее отпустил? — Спросил я.

— Я… Она…

— Она нарушитель Государственной Границы, — проговорил я низким, хрипловатым от холодной злости голосом, — и, скорее всего, она навела на нас духов.

Лицо Клима искривилось, по щекам покатились блестящие дорожки слез. Стиснув зубы, я толкнул мальчишку, отпустив воротник его одежды. Клим пошатнулся, осел на КСП.

— Сука… — Выругался Ваня, потом зло гаркнул на Ворона, который заинтересовался чем-то в кустах: — Рядом!

Клим заплакал, сидя на земле. Он закрыл лицо предплечьем и тихо поскуливал, стараясь сдерживать рыдания. Его узковатые плечи подрагивали.

Мы с Ваней молча смотрели на Вавилова.

— Что теперь делать? — Спросил тихо Ваня. — Он собственноручно отпустил нарушителя Границы.

— Она не хотела попасть на заставу, — сказал я. — Боялась, что там выяснят, что именно она тут делает.

— Его ж теперь в тюрьму посадят! — Прошептал мне Белоус.

На миг Ваня задумался. Насупился с сомнением во взгляде. Потом сказал еще тише:

— Или, не говорить про девочку? Сделаем вид, что ее и не было вовсе?

Я глянул на Белоуса со значением во взгляде.

— Нет-нет. Ты прав, — поторопился он отрицательно покачать головой. — А друг все тут не так просто?

— Не так просто, — согласился я. — Слишком много совпадений: девочка в этих местах, духи, появившиеся как только, мы ее вытащили из воды.

— Думаешь, они ее ждали?

— Не исключено, — кивнул я. — Утаим что-то, а это потом аукнется всей заставе.

Ваня молча покивал.

— А Клим? — Украдкой кивнул на Вавилова Белоус.

— Ему тяжело. Переживает из-за отца. Но это не значит, что у него есть право так своевольничать.

— Ну… Он переживал о дедушке Амины. А вдруг и правда с ним что-то станет? — С сомнением в голосе спросил Вавилов.

По его глазам я видел, что он все равно печется о товарище. Я тоже мог прекрасно понять Клима. Однако ничего из того, что с ним случилось, его не оправдывало.

— Знаешь, что может быть ценнее одной человеческой жизни? — Спросил я.

Мой вопрос, видимо, застал Белоуса врасплох, и оттого Ваня запоздало покачал головой.

— Две. Две жизни, Ваня. А сколько жизней у нас сейчас за плечами?

Белоус понимающе опустил взгляд.

— Вот. И за каждую мы в ответе. Значит, нам нельзя рисковать безопасностью Границы.

— Я понял, — он покивал. — Тогда доложим все Тарану так, как было.

Я глянул на Вавилова. Клим уже не плакал, только сидел на КСП с каменным лицом. Остекленевшими глазами он смотрел перед собой.

— Клим! — Позвал его я.

Тот медленно, словно сонный, поднял ко мне свой взгляд.

— Что сказали на заставе?

— Они вышли на связь с нашими на участке, куда уехал шеф, — очень медленно, как бы пережевывая слова, заговорил Вавилов. — Потом передали приказание Тарана — заставу подняли к бою. К нам спешит помощь. Части сил нашего наряда приказано ждать тут до прихода поисковой группы. Дальше присоединиться к ней.

— Ждать? — Спросил я и тут же догадался в чем дело. Добавил: — Ты не доложил Тарану о девчонке?

Припертый к стенке Вавилов тяжело сглотнул горький ком. Потом отрицательно покачал головой.

Я приблизился к нему, и Клим испуганно встал.

— Дай трубку, — сказал я.

Он молча достал трубку для связи и передал ее мне. Не сказав больше ни слова, я направился к ближайшей розетке, чтобы сам доложить все на заставу.

Таран был крайне удивлен тем, что мы нашли на границе какую-то девчонку. А потом, узнав о том, что Клим ее отпустил, он впал в холодную ярость.

И хотя начальник заставы, лично говоривший со мной по проводной связи, старался не показывать своего настроения, по слегка подрагивающему голосу я ясно понимал, в каком он бешенстве.

Тогда он приказал нам вести пограничный поиск по мере сил. Предупредил, что к нам движется еще одна поисковая группа.

— Девчонка, возможно, пыталась перенести на нашу сторону мины, — сказал шеф, — я лично обнаружил рюкзак с двумя минами на том месте, где ваш наряд застрелил медведя. Ищите. Постарайтесь захватить нарушительницу.

Ворон мог брать след давностью в два часа, потому время еще оставалось. И пес взял запах Амины.

Он вывил нас троих вниз, к реке. Повел туда, где лежали тела погибших душманов. А потом потащил и дальше. Однако спустя метров сто пятьдесят след терялся на крутом берегу Пянджа.

— Ушла, — сказал я, осматривая берег под фонарем Вани. Потом глянул на темные речные воды, бегущие перед нами.

Здесь течение было не столь сильным, как в том месте, где мы спасли Амину, но девчонка явно не решилась бы пересечь Пяндж вплавь. Значит, все было очевидно.

— Неужели нырнула? — Задумчиво спросил Белоус, одарив меня недоумевающим взглядом.

— Нет. Это вряд ли.

Он помрачнел. Глянул на молчаливого и грустного Клима волком.

— Значит, ей помогли, — сделал верный вывод Ваня. — Ее забрали. Скорее всего, на плоту.

— Верно, — я кивнул. — И эти четверо были одними из тех, кто должен был сопроводить девчонку на ту сторону. Кажется, они решили, что мы ее взяли, а потому и попытались отбить.

— Она что-то знала, — с мрачной задумчивостью сказал Ваня.

— Если она и помогает им, то не по своей воле, — вдруг подал голос Клим.

Мы с Ваней переглянулись. Я вздохнул.

— Знаешь, зачем она была тут, на нашем берегу? — Спросил я.

Вавилов молчал.

— Она пыталась перенести на советскую сторону две мины. Перетаскивала к нам оружие, совсем как те «пастухи», которых мы взяли не так давно.

Настоящее изумление появилось на лице Клима. Даже в желтом отсвете фонаря я увидел, как он побледнел.

— Откуда ты знаешь?..

— Таран рассказал, когда я выходил с ним на связь.

— Я… Я… — Клим принялся открывать и закрывать рот, словно рыба, лишенная воды.

— Пойдем, — сказал я и хлопнул его по плечу. — Нужно доложить, что нарушитель Границы ушел на ту сторону.

Белоус промолчал. Приказав Ворону идти «рядом», он последовал за мной. Все, даже сам Клим, понимали, какую ошибку допустил сегодня Вавилов.

Я не осуждал его за это. Не злился на него. Ни в том, ни в другом не было смысла. Единственное, что тут можно было сделать — это выводы. Выводы о том, что этот человек не способен выполнять долг пограничника. По крайней мере, сейчас.

* * *

Утром следующего дня. Где-то в кишлаке Комар.

— Ты должна уехать немедленно, как только люди Юсуфзы уйдут отсюда, — сказал старый Шад, тяжело опускаясь на пыльный ковер, лежавший в углу. — Амина, что ты там пишешь?

В небольшом домике с глиняным, потрескавшимся от времени полом было темновато. Свет проникал в единственное окошко, расположившееся в плоской крыше.

Амина, сидевшая на коленях, прямо на полу, обломком карандаша шкрябала по грязноватой странице листа, вырванного из своей школьной тетради. Ловила зайчик тускловатого серого света, пробивавшегося сначала сквозь пасмурное небо, а потом и через крохотное окошко.

— Амина, ты меня слышишь?

Девушка не обратила внимания на своего деда. Она была занята.

Шад был стар. Девчонка точно не могла сказать, сколько ему лет. Да он и сам не мог, ведь никогда не считал годы от своего рождения.

Однако на вид родному деду по линии матери, Амина могла дать лет шестьдесят пять — семьдесят. Может, меньше, если сделать скидку на тяжелую жизнь в кишлаке.

Шад был не немощен, как хотела представить его пограничникам Амина. И уж тем более, его не звали Захидом, как она сказала шурави.

Несмотря на возраст, это был еще вполне себе крепкий, хоть и худоватый старик, прекрасно управлявшийся с сохой и плугом.

— Амина!

— Тише, дедушка, — проговорила Амина, поставив точку у последнего слова своего письма. — Я тебя слышу.

— Ты должна уехать! Должна уехать сегодня же ночью! — Шад встал, опираясь на колено. Потом выпрямился.

Приблизившись к внучке, положил ей руку на плечо.

— Что ты пишешь?

— Дедушка, я не могу, — Амина тут же спрятала записку, опасаясь, что дед различит крупные и неловкие буквы русского языка, которые она с таким трудом, в неудобной позе, выводила остатком карандаша.

— Ничего. Ничего такого, дедушка.

Шад вздохнул. Снова опустился на пол рядом со своей внучкой.

— Ты сделала большую ошибку, когда решила приехать в Комар. Тебя могли убить только за то, кто ты такая. Но… — Он горько поджал большие, обветренные губы, тронутые старческими пятнами, — но вышло еще хуже.

— Я понимаю. Понимаю, дедушка, — Амина обернулась к нему, тронула морщинистую жесткую щеку. — Ты желаешь мне только добра. Но разве я могла сидеть у дяди, когда мой отец…

— Могла… — грустно сказал Шад. Потом добавил строже и напористее: — Могла. И должна была. Комар не место для девиц вроде тебя. Тут идет война. Каждый день шурави сцепляются с бандами душманов. Здесь нет для тебя места.

Амина погрустнела. Принялась мять карандаш в тонких пальцах.

— Вчера я едва тебя не потерял. Чуть не умер, думая о том, как ты исполняешь их волю, Амина. Хватит.

Шад взял девушку за плечи, обратил к себе.

— Если ты не думаешь о себе, подумай хотя бы обо мне…

— Я не могу, — тихо ответила Амина.

Шад молчал, глядя на своенравную внучку глубоким, мудрым взглядом.

— Ты очень похожа на твою маму, — проговорил он очень ласково и с какой-то доброй грустью в голосе.

Амина улыбнулась. По-доброму прыснула.

— Я знаю, дедушка. Во мне больше ее крови.

— Я не об этом. Я о нраве. Твоя мама была очень смелой. Когда ты говоришь так, как сейчас, я вижу в тебе ее образ.

Спустя мгновение, лицо Шада вновь стало строгим.

— Но ты не можешь тут больше оставаться. Все слишком далеко зашло. Ты уедешь сегодня же. У меня есть друг по имени Байтулла. Он живет в кишлаке, что не так далеко отсюда. У него машина. Я пообещал ему своих коз, если…

— Нет. Я не брошу отца, — решительно ответила девушка.

Шад осекся.

— Ты ему никак не поможешь, — пробормотал он низко и хрипловато. — Я знаю, что ты очень добрая девочка и любишь своего отца, но тут ты просто не в силах ничего сделать.

— Я должна передать ему…

— Нет. Это исключено… — прервал ее Шад. — Ты ничего не должна.

— Если я уеду, его убьют, — Ответила Амина немного помолчав.

Девушка чувствовала колкий ком в горле. Казалось, он вот-вот поднимется еще выше и выльется слезами, однако она сумела его сдержать.

— Тебя тоже убьют, дедушка. Сейчас они не подозревают, кто я. И еще им нужна. Если я уйду, они станут за меня мстить.

Шад хотел было что-то сказать, даже открыл рот, но промолчал.

— Ты не должна была приезжать, — горько проговорил старик.

— Но я уже приехала…

Девушка опустила взгляд к рукам. Их пальцы почернели от карандашного грифеля. Шад положил ей руку на плечо. Потом обнял.

Несколько минут они сидели так посреди комнаты. Ровно до тех пор, пока деревянная, обитая овечьей шкурой дверь, не распахнулась.

Девушка испуганно подскочила, когда в единственную комнатку бедного домишки зашли трое мужчин.

На первый взгляд, они не носили оружия. Одежда их оказалась простой деревенской и очень скромной. Не похожи они были на обычно пестрых и лихих разбойников, которыми являлись в действительности.

По крайней мере, двое из них.

Третий все же отличался от остальных.

Пожилой, полноватый мужчина с безобидным лицом, носил маленькие, круглые очки на слегка горбатом носу.

Вторым был молодой, крепкий мужчина с длинной, но редковатой бородой. Третий был гораздо старше него, со злым, хищным лицом убийцы, украшенным большим шрамом на подбородке.

Все втроем вошли в единственную комнату. Двое — молодой и шрамированный держались, словно хозяева. Полный мужчина остался за их спинами. Он скромно топтался почти у входа.

— Ты говорил про эту женщину? — Бросил молодой шрамированному.

— Да, господин, — сказал тот, — она оказалась ловкой. Хасан хотел овладеть ею, но она сбежала. Ее ловили долго. На редкость проворная. Юркая, словно шайтан.

— Это про ее отца у нас говорят?

— Да. Шурави — ее отец.

Амину словно обдало холодной водой от неожиданности. Только невероятным усилием воли она не выдала своих чувств. Они знают.

Молодой недобро улыбнулся одними только губами. Глаза его остались холодными и злыми.

— Э… ну… — Будто бы проснулся от остолбенения Шад, — здравствуйте, господин.

Старик неловко поднялся, поклонился. Хлопнул Амину по плечу, заставив совершить тоже поклон.

— Будьте как дома в моем скромном жилище.

— Мой конь живет в лучших условиях, — брезгливо сказал молодой, осматривая старую чугунную плитку, стоящую у черной закопченной стены.

Шад раскрыл было рот, но только снова поклонился.

Молодой моджахеддин прошел глубже в комнату.

— Как зовут твою внучку, старик? — Спросил молодой.

— Амина, господин, — поспешил поклониться Шад.

— Амина, — произнес душман, словно пробуя имя девушки на вкус.

В следующий момент он бесцеремонно схватил ее за подбородок, заставил открыть рот и осмотрел зубы. Смотрел внимательно, будто выбирал кобылу на базаре.

— Ты красива, Амина, — отпустил он девушку, и та торопливо утерла губы от слюны. Глянула на молодого волком.

— Красива, — продолжал он, — жаль, что слишком стара. А еще испорчена, всем этим бесстыдством… Словно потаскуха.

Молодой указал на одежду и выбивающиеся из-под платка, который Амина носила в Кишлаке, волосы.

Шад испуганно округлил глаза. Амина не сводила взгляда с молодого воина.

— Ты годишься только на то, чтобы отдать тебя на поругание людям моего отца, — высокомерно сказал молодой мужчина.

Шрамированный гадко засмеялся. Лишь в лице полного мужчины Амина увидела что-то напоминающее сострадание.

— Прошу, прошу вас, господин! — Кинулся к ногам молодого Шад, — не троньте ее! Она сделала все, как вы приказывали! Она…

— Из-за нее вчера ночью погибли четверо славных воинов. Она того не стоит. Пусть будет благодарна, что Джамиль увез ее на своем плоту. Иначе шурави уже разделались бы с ней на их заставе.

Молодой со значением посмотрел на Амину. Девушка молчала. Шад торопливо пнул ее пяткой по стопе. Амина вздрогнула, протянула:

— Спасибо, господин. Я обязана вам жизнью.

— Это точно, — кичливо приподнял подбородок молодой душман. — По закону, таких как ты, следует забивать камнями, но я великодушный человек. Кроме того, теперь ты должна мне еще и за спасение из лап шурави. Потому, сейчас ты пойдешь со мной.

Амина испуганно расширила глаза. Встретилась взглядом с Шадом, упавшим к ногам молодого мужчины.

— Прошу! Прошу, господин! Она ничего не знает о делах ее отца! Прошу! — Взмолился Шад, — она не сможет вам ничего рассказать!

— Надо же, — Мужчина, казалось, и не замечал мольбы старика, он просто пнул его в плечо, чтобы тот замолчал. — Тебя хотели использовать просто как девку на побегушках. Думали, ты достаточно мала и юрка, чтобы проскочить мимо пограничников шурави. Кто бы мог подумать, что ты окажешься его дочерью?

Амина попятилась, когда молодой душман приблизился на шаг. Шад шептал что-то, не решаясь встать с пола.

«Как они узнали, кто я? — Только и крутилось в голове Амины, — как они поняли?»

— Джамиль, — спокойно приказал молодой.

Шрамированный уверенно и быстро пошел к Амине. По дороге опрокинул Шада набок сильным толчком ноги.

— Дедушка! — Крикнула Амина.

— Иди сюда, грязная девка, — зашипел шрамированный мерзко.

Амина не издала ни звука, когда он схватил ее сзади за плечи и поволок на выход.

— Деда! Дедушка! Пусти меня! — Не сдержалась Амина и стала вырываться, когда Джамил снова пнул пяткой, пытавшегося встать Шада.

Вырываясь, девушка сама не заметила, как потеряла записку, что писала все утро пограничнику. Зато это заметил молодой.

— Стой, Джамиль, — сказал молодой, и шрамированный застыл, не выпуская девушку из крепкой хватки.

— Фазир, — приказал он полному мужчине в очках.

Тот глянул на девушку. Сглотнул. Потом поднял записку и развернул ее.

— Тут на русском, — бросил мужчина, названный Фазиром.

— Можешь прочесть?

— Да. Это письмо. — полный мужчина нахмурился и продолжил бегло читать.

Во время этого, его брови удивленно поползли вверх. Лоб собрался в складки.

— Она пишет пограничнику. Одному из тех, что схватили ее вчера.

— Пограничнику? — Мрачно спросил молодой мужчина у самого себя. — Значит, эта сучка снюхалась с шурави. Что там написано, Фазир?

— Она сообщает, что с ней все хорошо, — помолчав пару мгновений, сказал полный мужчина.

На миг молодой задумался.

— А ты можешь быть полезнее, чем я думал, — медленно проговорил он, показав в улыбке большие, словно конские, зубы. — у меня есть идея, Фазир.

— Да, мой господин. Какая? — Удивленно спросил полный.

— Ты думаешь, я расскажу? Чтобы ты преподнес ее как свою?

Фазир не ответил, поклонился.

— Я все расскажу отцу сам. И я уверен, он ее одобрит. — Молодой горделиво приподнял подбородок. — И когда услышит, что я придумал, станет ко мне благосклоннее.

Молодой мужчина подошел к Амине настолько близко, что та смогла почувствовать едкий запах конского пота, которым разило от моджахеддин.

— Если шурави засылают к нам шпионов, — зашептал молодой и повел пальцем по щеке Амины. — То чем мы хуже них?

Глава 19

После всего случившегося, Таран был в ярости. Не успели мы очистить и сдать оружие после наряда, как он вызвал Клима к себе.

Начальник заставы разговаривал с ним долго. Не меньше часа прошло, прежде чем Вавилова увидели те пограничники, кто не ушел еще спать после службы. Сидевшие на лавочках, под деревянной крышей курилки, они видели, как Клим молча вышел на сходни заставского здания.

Он достал сигарету, но так и не закурил, а только постояв немного, вернулся внутрь.

На следующий день Тарана вместе с Климом вызвали в отряд. Все понимали, что начальник заставы должен был доложить о случившемся руководству. Вернулись они только к вечеру.

Оказалось, Климу вынесли строгий выговор. Начотряда ограничился дисциплинарным взысканием. Досталось и Тарану.

Потом, еще несколько дней он ходил темный как туча. А еще злой, словно голодный волчара.

Уже позже, через несколько дней, я узнал от Стаса, который первым собирал все тут же появляющиеся на Шамабаде слухи, что Клим отделался таким мягким наказанием только благодаря начальнику заставы.

Таран не стал говорить начортяду о том, что у отпущенной Климом девочки и мин, что нашли на границе, может иметься какая-то связь.

Так наш шеф пытался прикрыть глупого, потерявшегося в собственных эмоциях мальчишку, от ответственности по закону, которая могла для него последовать.

Не сказать, что Таран солгал. Все же, прямой связи между Аминой и оружием, что она переносила через границу, мы не выявили. Не было доказательств, что именно девочка принесла рюкзак с боеприпасами на советскую сторону.

Инцидент с минами выделили в отдельный, самостоятельный эпизод. Начальство удовлетворилось тем, что их просто отыскали.

Не было доказательств и тому, что напавшие на нас душманы как-то связаны с Аминой. Это посчитали обычным инцидентом. Боестолкновением, которых в этом году случилось уже немало.

Однако сам Таран оставался начеку. В вечер, когда девчонка ушла за Пяндж, поисковая группа обследовала наш участок и стыки тех, которые к нему примыкали. Конечно, ничего не нашли.

Нам было приказано нести службу с особым вниманием. Теперь любой человек, которого не должно быть на нашем участке границы, должен быть задержан без разговоров. Никаких поблажек местным, даже тем, кто и правда забрел на другую сторону Пянджа совершенно случайно.

Примерно в полдень я вошел в комнату, где Пальма кормила своих щенят.

По понятным причинам овчарка все еще жила отдельно от остальных хвостатых пограничников. Ночевала в своем гнездышке.

По мере возможности я старался выводить ее на улицу хотя бы один — два раза в день.

Когда мы с Пальмой уходили, маленькие щенки, которые уже открыли глаза, но еще с трудом передвигались самостоятельно, закатывали настоящий вой и писк. Скучали по мамке.

Я опустился у лежанки Пальмы. Собака глянула на меня веселым взглядом. Показав язык, быстро задышала. Стала робко махать хвостом.

К ее опухшей груди присосались щенки. Они лежали вдоль всего ее живота, а еще в куче — один на другом. Кутята сладко почмокивали, спрятав мордочки в мягкой брюшной шерсти своей матери.

— Ну что ты, Пальма, — сказал я, поставив ей полную миску каши, — как тут твои дела?

Пальма обнюхала воздух над миской, поднялась. Щенки посыпались на мягкое одеяло. Принялись пищать как потерпевшие.

— Эх ты, — я схватил собаку за шкуру по обеим сторонам морды, заглянул ей прямо в светлые глаза. — Мамка неопытная. Кто ж так с детьми обращается?

Пальма сделала виноватую морду и попыталась лизнуть меня в нос. Я отстранился.

— Тьфу. Слюнявая. Ешь давай.

Сука отряхнулась и лениво направилась к миске. Стала громко хлебать, опустив острый нос в кашу.

Я глянул на щенят. Они все еще оставались черненькими, но в их маленьких голубых глазках, еще не проявивших свой настоящий цвет, уже читалось любопытство и живость все еще совсем зарождающего собачьего ума. Щенки потихоньку начинали соображать.

В помете Пальмы оказалось восемь щенков, как и предсказывал Ваня Белоус. Из них мальчиками родилось пятеро кутят, остальные были девчонки.

Я улыбнулся, наблюдая, как один пухлый от своей мягкой шерсти щенок, поплелся на непослушных лапках за мамкой. Если другие визжали и крутили тупенькими носиками по сторонам, стараясь понять, куда же подевалась Пальма, то этот сообразил сразу.

Преодолевая складки одеяла, словно суровые холмы, он медленно, но упорно полз к маме, за пределы их лежанки.

— Эх ты, маленькая зараза, — с улыбкой проговорил я и взял щенка на руки.

Он посмотрел на меня с удивлением. Или, даже можно сказать, с настоящим возмущением. В крохотных его глазах-бусинках читалось явное: «Дядя, ты дурак? Положи меня обратно!»

— Сейчас, сейчас положу, — сказал я и вернул щенка на место, поближе к остальным.

Тот, видимо, посчитав несправедливым, что я загубил все его старания преодолеть такой нелегкий путь к маме, обиженно запищал. Присоединился к остальному хору малышей.

Пальма оторвалась от миски. Обернула морду к своим детишкам, облизнулась.

— Да погодите вы голосить, — сказал я, — я вам тут гостинцев принес. Пальма…

Услышав звуки своего имени, Пальма глянула на меня, навострила стройные, изящные уши.

— … Пальма, не возражаешь?

С этими словами я достал из кармана маленькую баночку, полную простокваши.

Судя по тому, что Пальма вернулась к еде, она была не против.

Я снял белую крышку, взял одного из щенков и положил себе на колено. Непонимающе уставившись на маму, он обнял мою ногу всеми четырьмя лапками. Видимо, боялся соскользнуть вниз.

Зачерпнув пальцем немного простокваши, я поднес ее к мордочке щенка. Тот принюхался, попробовал на вкус, а потом с большим удовольствием вылизал мой палец. Даже попытался прикусить, посчитав, наверное, что он тоже съедобный.

— Ну-ну, — сказал я, — меня кушать не надо.

Я вернул щенка обратно к остальным. Те, уже осмелев и смирившись с тем, что их мама отошла покушать, с любопытством расползлись по всему одеялу.

Я взял следующего. Это был тот самый герой, что первый пополз за мамой. Ему явно не понравилась такая моя бестактность, о чем он немедленно сообщил робким поскуливанием. Когда и его я посадил на колено, он просто взвыл, раскрыв маленький ротик чуть не на всю ширину.

— Да тихо ты, крикун, — рассмеялся я, а потом сунул ему в рот вымазанный простоквашей палец.

Щенок немедленно затих от удивления. Стал смешно жевать и облизываться. Потом принялся плямкать, фырчать и пыхтеть от удовольствия.

Таким макаром я подкормил всех щенят и взяв банку, встал. Пальма, съев всю кашу из середины миски, решила вернуться к своим щенятам. Аккуратно, чтобы не потоптать их, она взошла в свое гнездо, медленно опустилась.

Я вздохнул и покачал головой. Взял тех щенков, что оказались у нее за спиной, и переложил под живот.

— Ну ладно, честь имею, товарищ кормящая мать, — сказал я, шутливо отдав Пальме честь.

Та, даже звонко гавнкула, будто бы прощаясь со мной.

Когда я направился к выходу, дверь комнаты вдруг распахнулась прямо у меня перед лицом.

— О. Здорова, Саша, — удивленно сказал Слава Нарыв и улыбнулся, — А я все думал, где ж ты есть?

— Ну, где он там? — Нарыв обернулся в сторону заставы. Внимательно всмотрелся вдаль. — Чего мы тут сидим, как голуби на проводах?

— Щас придет. Собирается, — пожал я плечами.

Мы уселись на лавку, вкопанную у края тренировочной площадки для собак.

Миша Солодов, также служивший в нашем отделении, метал палку своей собаке — суке немецкой породы, носившей кличку Багира.

— Апорт! — Кричал он и закидывал палку подальше.

Красивая немецкая овчарка мчалась за ней во весь опор. Потом изящной трусцой возвращала палку хозяину.

— Молодец! Умница, Багира, — хвалил он довольную собаку, поглаживая ее по выпуклой голове.

— Значит, ты уже младший сержант? — Спросил Нарыв с улыбкой, — много ж я пропустил.

— Да. Немало, — сказал я, поглаживая Булата по холке.

Нарыв приехал из отряда к полудню и первым делом пошел узнать, что там с Пальмой.

Шишига, доставившая его на заставу, тут же увезла Тарана, который попросил подбросить его в отряд.

Хотя шеф хотел доложить про Пальму еще несколько дней назад, не стал усугублять ситуацию, когда Клим Вавилов выкинул свой фортель. Обождав, он наконец, позвонил начальству и все рассказал. Тогда его вызвали в отряд, для разбирательств.

Нашему отделению выпало новое испытание, которое, совершенно точно последует дальше.

Нарыв все-таки прошел комиссию и подал рапорт, чтобы служить на Шамабаде. Начальство, конечно, пошло навстречу. Теперь восстановившийся старший сержант снова возглавил отделение «хвостов», как иногда у нас называли собачников. И теперь стал одним из главных фигурантов Пальминого дела.

Он вернулся на Шамабад, даже несмотря на то, что понимал: у него будут проблемы, когда в отряде узнают про служебную собаку.

— «Немало». Это мягко сказано, — поджав губы, покивал Слава. — Вы пережили за это время столько, что только удивляться можно. Вон, зампалита поменяли. Как он, этот Пуганьков?

— Растяпистый немного, — пожал я плечами. — Ну ничего. Пока что покатит.

Нарыв ухмыльнулся своим мысля. Прыснув, спросил:

— А его жена че, со всеми заигрывает?

— И с тобой тоже? — Криво ухмыльнулся я.

— Ага. Еле от нее отделался.

— Ты? Отделался? — Я рассмеялся. — Ты ж у нас «лучший парень на деревне».

— Так это ж офицерская жена, — Слава изобразил веселое удивление. — Иметь с ней дело даже как-то неприлично. Да и потом… Что-то мне уже не хочется с девками играться.

— Че, распустил всех своих невест?

— Распустил, — вздохнул Нарыв. — Да, если честно, они сами разбежались, видать. Никто из них мне даже письмеца не прислал, хотя я писал, говорил им, что ранили. Мне тогда, понимаешь ли, тяжко было. Думал, инвалидом останусь на всю жизнь.

Мы вместе помолчали.

— Ну а как твоя нога? — Спросил я, кивнув на ногу Нарыва, которую он держал прямо, будто бы опасаясь сгибать в колене.

— Нормально. Побаливает иногда, на погоду. Вот. Как сегодня.

Нарыв уставился на серое небо. Сощурился от солнца, белым диском проявлявшегося сквозь быстро бегущие вихры облаков.

— Но нормативы выполняю, — похвалился он приулыбнувшись. Потом снова обернулся, глянул вдаль и добавил раздражено: — Ну он че там, идет? Или потерялся по дороге?

— Да куда он денется?

Слава нетерпеливо хмыкнул, потом покачал головой. Повременив немного, закурил.

— Я это… — Начал вдруг Нарыв несмело, после недолгого молчания. Потом щелкнул бычком, — еще раз извиниться перед тобой хотел. Я…

— Ты это брось, — сказал я.

— М-м-м?

— Брось, говорю. Мы уже все обсудили. Что было, то было.

— И правда, — Нарыв вздохнул. — Что было, то было. Но все равно, спасибо. Кстати. Ну что, как твой Буля?

Он глянул на пса, пытавшегося поймать жужжащую у его морды муху. Буля звонко клацал зубами, внимательно следил за насекомым.

— Хочешь сам проверить?

— Это как же? — Приподнял бровь Нарыв, недоуменно.

— А ты его погладь.

— Чего? Да ну не. Я лучше еще одну пулю схлопочу.

Нарыв рассмеялся. Буля обернулся на резкий, громкий звук его голоса.

— Давай-давай, не робей, — подначивал я Нарыва, — или ты че? Боишься?

— Боюсь! И этого не стесняюсь!

— Зря боишься, — сказал я и позвал Солодова: — Миша! Подойди-ка! Помощь твоя нужна.

Миша обернулся, кивнул.

— Апорт! — Крикнул он и, посильнее размахнувшись, запульнул палку как можно дальше.

Улетев за край площадки, она упала где-то ниже по склону. Довольная Багира с азартом пустилась за палкой и исчезла из виду.

Миша тем временем торопливо побежал к нам.

— Чего, Саш⁈ — Застыл он передо мной, но поймав на себе любопытный взгляд Булата, тут же опустился к псу, — А ты че смотришь, харя?

Мне даже не пришлось ничего делать. Пограничник совершенно без страха потрепал Булата за холку, почесал широкую грудь. Булат довольно вытянул шею и даже показал клык от удовольствия. Забарабанил задней лапой по земле.

Совершенно без слов, я обернулся к удовлетворенно наблюдающему за поведением пса Нарыву. Тот одобрительно покивал.

— Так чего хотел-то? — Подорвался Миша.

— Слава не верит, что Булат уже не кусается.

— А! — Махнул рукой Солодов, — конечно, не кусается. Саша с ним как надо работал. И вдвоем они, и вместе с другими собаками площадку топтали.

Миша вдруг сделался серьезным.

— Нормальный он, этот пес, Слава. Видать, переживал просто. Но теперь уже все хорошо.

К этому моменту вернулась Багира. Булат с интересом привстал. Вместе с Багирой они стали нюхаться.

— Эй, ну! Жених и невеста тили-тили тесто, — Миша забрал у Багиры палку и оттянул ее подальше, — ты давай не надо, Буля. Не время щас на девок заглядываться. Вон, Радар обглядел уже одну. С головы до ног обглядел. Апорт!

Что б отвлечь свою Багиру, Миша снова кинул палку, и собака помчалась за ней. Пограничник побежал следом.

— Все отработали? — Посерьезнел Нарыв.

— Весь базовый курс приемов. Даже чуть-чуть специального. Отработали охрану, задержание. Окарауливание. И в одиночку, и в паре с другими собаками. Он слушается как надо. Схватывает налету.

— Ну да, — Нарыв кивнул. — Он же уже тренированный. Просто вспоминает теперь.

— Остался только самое сложное из специального курса, — сказал я.

— Выборка вещей?

— Да.

— С этим я тебе, Саша, помогу, — покивал Нарыв.

— За выборку я не переживаю. Уверен, что Булат справится. Меня другое беспокоит.

— Что? — Удивленно глянул на меня Нарыв.

— Он уже не боится шума и звука выстрелов, когда стреляю я. Смог его заново приучить. Хоть и не без проблем.

С этими словами я оттянул рукав кителя, показал Нарыву свежий шрам от неглубокого укуса, что оставил мне Булат.

Это случилось, когда мы тренировали прием с выстрелом в первый раз. Булат испугался и кинулся на меня. Атаковал того, кто был ближе всего. Потом, когда уже понял, что он наделал, долго «извинялся», скулил, виновато заглядывал мне в глаза. Пытался лизнуть кровоточащую рану.

— Вот значит как, — задумался Нарыв, — значит, его психика так реагирует на травматичный опыт прошлого.

— Да. Но это уже пройденный этап, — сказал я — теперь Булат без страха все выдерживает.

Я потрепал Булю за холку. Пес же, сначала глубоко дышал, вывалив язык. Потом увлекся чем-то, что зашуршало в дальних кустах.

— Проблема только в том, что на службе стрелять могу не только я. Как он поведет себя, если кто-то еще начнет палить у него над головой?

— Как и любая другая собака, — убежденно сказал Нарыв. — Раз привык к тому, что стреляешь ты, ему уже без разницы, если кто-то другой станет стрелять.

— Сомневаюсь, — покачал я головой. — Тебе еще когда-нибудь приходилось сталкиваться с такими собаками, как Булат? С таким поведением?

— Признаюсь, нет, — покачал Нарыв головой. — Обычно псы горюют, если потеряют хозяина. Это да. Могут и сами потерять служебные качества. Хотя…

Старший сержант задумался. С хрустом потер щеку, на которой проступала едва заметная щитина.

— Хотя я читал, что бывали случаи, когда собака может озлобится. Но то уже все… — Он крутанул большим пальцем у виска. — Сдвиг по фазе.

— А тут не сдвиг. Булат во всем ведет себя совершенно адекватно, — я пожал плечами. — Но вот непонятно, что будет если выстрел произведет кто-то другой. Потому, я не буду рисковать. Хочу проверить. В боевой обстановке времени на это уже не будет.

Нарыв согласно покивал. Потом вдруг встал с лавки, помассировал бедро. Пошел к Буле и опустился рядом.

Повременив несколько мгновений, Нарыв решился погладить Булата. Я улыбнулся.

Буля обнюхал лицо старшего сержанта, попытался лизнуть.

— Ну, куда лезешь? — Смешливо отстранился Нарыв, показав зубы в веселой улыбке, — я ж с тобой не целоваться пришел.

Некоторое время он гладил Булата по холке, чесал грудь, спину и за ухом. Потом руками сжал объемную шкуру у него ну груди, протянул: «Ух, мо-о-рда-а…», как бы играя с псом.

— Ну ничего, — сказал Слава. — Мы и это дело поборем.

Он взглянул на меня, словно бы ища одобрения своим словам.

— Поборем. Обязательно поборем, — я кивнул.

— Э-э-э! Мужики! — Раздался внезапный возглас.

Мы все обернулись на голос.

На холм, где располагалась тренировочная площадка, взбирался Стас Алейников. Он поднимался тяжело, то и дело опирался руками на колено. Все потому, что Стас облачился в громоздки костюм для тренировки собак.

Нацепивший на себя широкие плащ и брюки, обшитые брезентом, он выглядел в них грузно и немножко нелепо. Костюм был набит ватой, потому на лице Стаса уже выступила обильная испарина.

— Ну че? — Спросил он, когда подошел к нам и перевел дыхание, — давай начинать? Только это… Вы полегче, ладно?

Глава 20

— Ну что, вот тут нормально. Вроде подходящее место, — сказал Нарыв, когда мы остановились на площадке, совсем недалеко от глухого барьера, на котором собак тренировали его преодолевать.

— Фуф… А долго это будет? — Спросил Стас, утирая лоб неудобным тренировочным рукавом, — а то в этой парилке ватной жарко — сил нету никаких.

— Потерпи, — сказал я, — упражнение мы проведем сегодня только единожды. Нужно отработать задержание.

— Я ваще не понимаю, на кой черт вы меня позвали? — продолжал Стас, — я ж никогда сроду не бывал ассистентом инструктора.

— Считай, все хвосты в нарядах. Один только Миша на заставе, да я. Миша и то дневальный на питомнике, а все равно согласился помочь.

— Не переживай, Стасик. Сложного тут ничего нету, — сказал Нарыв, — я тебе объясню, как себя вести.

— Ничего себе! Ничего сложного! — Возмутился Алейников, — меня щас две собаки трепать будут, и ничего сложного⁈

— Ты уже согласился, — напомнил я с ухмылкой.

— И очень об этом жалею!

Стас было попытался скрестить руки на груди, но объемные рукава его костюма не дали ему это сделать. Правая постоянно съезжала с левой. Тогда он просто недовольно хмыкнул.

Мы с Мишей дали нашим собакам команду «Рядом». Ждали вместе с ними, пока Нарыв объяснял Стасу, как себя вести.

— Ты главное им натрепаться дай, — с умным видом говорил Алейникову Нарыв. — Пусть поиграются вволю.

— Слушай, Слава, — скривился Стас, стянув капюшон так, что показались его мокрые от пота, слипшиеся волосы, — а ты сам не хочешь побыть ассистентом? Раз уж ты знаешь, что да как.

— Я не могу быть ассистентом, — важно заявил Нарыв.

— Это еще почему?

— Потому что сейчас я руководитель тренировки.

— Тоже мне, — засопел Алейников и зашептал себе что-то под нос. Потом добавил: — Вот рад я был тебя видеть, как ты приехал на заставу. Но теперь радость эта что-то быстро улетучилась.

— Ага, — Нарыв рассмеялся. — Ну щас Булат с Багирой тебе много радости доставят!

— Да ну тебя!

— Парни, — вмешался я, — чего вы заладили? Стас, ничего с тобой не сделается. Это просто тренировка.

Стас сделал недовольное лицо. Выдохнув, раздул ноздри своего прямого носа.

— Ага, — шепнул ему Нарыв. — Ты только пальцы из рукавов не высовывай. А то откусят.

Стас плюнул, шутливо замахнулся на Нарыва тренировочным рукавом, но потом махнул рукой и пошел за барьер. Спрятался там, чтобы скрыться у собак из виду.

Мы с Мишей приготовились.

— Сидеть, — скомандовал я Булату, когда тот попытался беспокойно встать, явно удивленный исчезновением Стаса.

Когда пес послушался меня и успокоился, я указал на барьер, отдал команду «Слушай». Булат сосредоточился, навострил уши и уставился на барьер. То же самое сделала и Багира по команде Миши. Оба мы держали овчарок на коротком поводке.

Нарыв подал Стасу сигнал выйти из своего укрытия.

Стас медленно поднялся. Зачем-то развел руками будто бы в сомнениях.

— И как мне «мне привлекать внимание собак»? — Спросил он громко.

— Как-как… — Удивился Нарыв, — как хочешь.

Стас снова развел руки. Неловко пошел к нам, шагая, словно игрушечный солдатик.

— Эй, Булат, Багира! — Зачем-то приговаривал он при этом и делал зазывающие жесты руками. — А у меня чего-то есть! Чего-то вкусненькое!

Впрочем, собаки не реагировали на его провокации без наших команд. Напряженные, словно взведенные курки, они ждали и внимательно следили за каждым шагом Стаса.

Когда он приблизился метра на три, я по пограничному скомандовал ему «Стой».

Стас остановился, постоял пару мгновений на полушаге, а потом обернулся и бросился бежать.

— Фас!

— Фас!

Обе собаки, словно две стрелы метнулись за Стасом. Тот испуганно обернулся, услышав наши с Мишей команды, побежал спиной вперед, защищаясь рукавами, и таким образом, одновременно призывая обеих собак напасть на него с прыжка.

Первым Стаса настиг Булат. Он прыгнул на него, вцепился в рукав, повис, заставив Алейникова опустить руку. Спустя мгновение, в левую Стасу вгрызлась и Багира.

Если под напором Булата Стас еще мог устоять, то вес Багиры заставил его опуститься к земле. Пару мгновений он еще держался, а собаки смешно висели у него на руках, но потом, Алейников осел на колени, растягиваемый Булатом с Багирой в разные стороны.

Псы трепали рукава, рычали, старались погрузить клыки поглубже в вату.

— Ты смотри, — проговорил Нарыв, наблюдая за этим всем, — синхронно сработали. Булат, будто только из учебки. Саша, ты сам его тренировал?

— Сам, — кивнул я. — Ваня Белоус надавал мне учебников. Вот я и штудировал, когда было время.

Нарыв цокнул языком.

— Ты ж нигде не учился, а справился хорошо. Признаться, я не думал, что ты с Булатом управишься. Думал, что только как вернусь, мы с тобой вместе будем над ним работать. А выходит, считай, всю работу выполнил ты сам.

— Всю, да не всю, — улыбнулся я.

— Львиную долю, — убежденно ответил Нарыв.

— Э! Ребят! Реб-я-я-ят! — Кричал Алейников, которого собаки совсем уже повалили на землю, — вы там про меня не забыли⁈

Нарыв задрал в воздух руку со стартовым пистолетом ИЖ и произвел выстрел. Громкий хлопок раздался над тренировочной площадкой для собак.

Булат, сидевший у моих ног, никак не отреагировал. Скорее всего, он оставался спокойным потому, что Нарыв стрелял на расстоянии метров пятнадцати от нас.

Когда мы закончили упражнение с задержанием и отпустили Стаса с Мишей и его Багирой, Нарыв предложил мне посмотреть, как Булат поведет себя, если он станет стрелять.

Время у меня было, и потому я согласился. Нарыв сбегал к питомнику и принес с заставы старый стартовый пистолет ИЖ-СПЛ и россыпь патронов к нему.

— Ну как он⁈ — Крикнул мне Нарыв.

— Нормально! Не нервничает!

Я сказал Нарыву сократить дистанцию, и он подошел метров на семь. Сначала произвел один выстрел. Теперь Булат обратил на него внимание. Если раньше он заглядывал мне в глаза или смотрел по сторонам, будто бы и не замечая шума выстрела, теперь все же решил поинтересоваться, че ж там происходит.

Нарыв нахмурился, снова поднял руку и выстрелил еще четыре раза. Буля встал. Сделал к нему шаг.

— Место! — Приказал я. — Место, Булат!

Буля послушался, смирно встал рядом со мной.

— Сидеть.

Он послушался и в этот раз. Сел у моих ног, но внимательно наблюдал за Нарывом.

Дело было не в том, что Булат мог бояться резких звуков стрельбы. Нет, пес даже не вздрагивал от хлопков. Проблема была в том, что он начинал вести себя агрессивно к стрелку. Я считал, что это отголосок той трагедии, когда погиб его прошлый хозяин Слава Минин. Эта сцена и этот звук навсегда запечатлелись в собачьей памяти Булата.

Теперь мы должны были воспитать в нем новую ассоциацию. Показать, что не все стрелки могут представлять для него опасность. Что открывший огонь пограничник — не враг.

Славик приблизился.

— Я же говорил, что стрельбу на расстоянии он воспринимает нормально, — глянул я на Нарыва. — Проблемы были, когда я палил ему над ухом.

— Ну тогда попробуем пальнуть?

Нарыв вынул горизонтальную обойму из черного тупорылого ИЖа, стал по одной вставлять в нее новые патроны.

— Уверен? — Спросил я. — Даже на меня в первый раз он остро среагировал. А если огонь станешь вести ты, может кинуться.

Таран глянул на меня. Кивнул.

— Чтобы ни случилось, я его удержу, — сказал я, наматывая поводок на руку.

— Было бы неплохо, — немного нервно улыбнулся Нарыв. — Я подумаю, что пока что мне ранений хватит.

— Я могу надеть ему намордник, если переживаешь.

— Ну ты же не надел, когда сам стрелял.

— Не надел, — покивал я.

— Почему?

— Потому что доверял псу. Так же, как он доверился мне.

— Но Булат же тебя укусил, — Нарыв скептически приподнял бровь.

— Да. И тем самым подумал, что подорвал мое доверие к себе. А потом долго старался его вернуть. Помнишь? Я говорил, как он вел себя после того нашего занятия.

— Переживал?

— Да.

Нарыв хмыкнул.

— Ты говоришь о нем, как о каком-то человеке. Не о собаке.

— «Собаки так не мыслят»? — Повторил я давнишние слова Нарыва и улыбнулся.

— Верно, — он вздохнул. — Не мыслят. По крайней мере, не должны бы. Хотя… Может, вся та наука, которую мы, инструктора, получаем в училище, заставляет нас смотреть на собак немного иначе? Не так, как это делает обыватель?

— Мой обывательский взгляд на этот вопрос пока что меня не подводил, — я ухмыльнулся.

— И правда. Не подводил. Я это вижу. Ладно, — решился Нарыв. — Не нужно никакого намордника. Я буду стрелять так.

Слава Нарыв стал в полутора метрах от нас. Булат при этом напрягся. Он смотрел не на Нарыва, а на черный пистолет, который тот держал в руках.

— Место, — подал я команду.

Булат быстро глянул на меня, но снова обратил все свое внимание на Иж Нарыва. Пес сидел, беспокойно топчась передними лапами. Казалось, он постоянно норовил встать, и только то понимание, что команду нужно выполнять, держало его на месте.

Нарыв поджал губы. Поднял над головой руку с пистолетом так, будто бы собирался стрелять в воздух из боевого. Несколько мгновений он смотрел на Булата, но все же отвернулся. Уставился в небо. Потом выстрелил.

Хлопнуло. Буля вздрогнул, зарычал, встал.

— Место! — Нажал я, стискивая поводок.

Пес, явно собиравшийся укусить Нарыва за его наглый поступок, вдруг виновато уставился на меня.

— Место, Буля, — уже не так строго повторил я.

Пес пискнул, уселся.

Нарыв опустил руку. Рассмеялся. А потом снова обратил холостой ствол пистолета к небу и стал выпускать всю обойму. Хлопки пошли один за другим. Пороховые газы дымными струйками вырывались из газоотводного отверстия, расположенного на раме сигнального пистолета.

Булат стоял смирно. Вместе мы просто наблюдали, как дым от выстрелов медленно окутывает радостного Нарыва. Слушали резкие, бьющие по ушам хлопки.

Когда они закончились, их эхо еще несколько мгновений весело над Шамабадом. А потом и оно утонуло во всеобъемлющей тишине Границы.

— Ну что можно сказать? — Задумчиво проговорил старший лейтенант Виктор Зарубин — начальник службы собак Московского погранотряда, — по предварительному осмотру щенки здоровые. Достаточно крупные.

Он взял одного пищащего кобелька, взвесил в руке, потом приоткрыл ему ротик, осмотрел язык и небо. Добавил:

— Развиваются как полагается.

Зарубин прибыл из отряда через день после нашей с Булатом и Нарывом тренировки. В сопровождении низкорослого, но крепкого и кряжистого молодого сержанта, приехал он на УАЗике.

Еще утром я вернулся с ночного наряда. К вечеру же, Нарыв позвал меня в питомник. Таран, Ваня Белоус и Зарубин с подручным уже были там.

— Слушайте, разрешите вопрос, товарищ старший лейтенант. А почему вы не сообщили сразу? — Спросил Зарубин, глядя не на Тарана, а на Нарыва, сидящего у испуганной Пальмы, и нежно поглаживающей ее по холке.

— Ситуация получилась в высшей степени дурацкая, — потер спину Таран. — Один из наших ночью подсадил Пальме кобеля, когда та гуляла.

— Подсадил? Это почему же? — Рассмеялся Зарубин.

Таран замялся, прочистил горло. Мы с Нарывом переглянулись.

— Она его за мягкое место покусала. Вот и невзлюбил. Решил избавиться.

Зарубин рассмеялся еще громче. Его сержантих хмыкнул.

— Во дела у вас на Шамабаде творятся, — продолжал Зарубин, — Конечно, не мне вам указывать, но я бы сообщил немедля.

— Хорошо, что не вам мне указывать, — беззлобно заметил Таран.

— И то верно, — начальник службы собак покивал. — Ну ладно. Начотряда распорядился собачку списать с заставы. Мы ее заберем. Щенков тоже.

— И че с ней будет, товарищ старший лейтенант? Насовсем уволите с пограничников? — С грустью спросил Ваня Белоус, стоящий над Нарывом и Пальмой, что улеглась в своем гнезде.

— Посмотрим, — пожал плечами начальник службы собак. — Пока они маленькие — будет с щенками. А дальше отнимем, посмотрим, как Пальма себя будет вести. Не потеряет ли служебных качеств.

— Если не потеряет? Вернете на заставу? — Спросил Нарыв, с надеждой глядя на лейтенанта-собачника.

— Вернем. Но вряд ли на эту. Вам припишут новую собаку, товарищ старший сержант.

Нарыв вздохнул. С грустью посмотрел на Пальму.

— Жалко. Я ее воспитывал с самого молоду. Когда она еще у меня в одной руке вмещалась. А нельзя будет ее как-то нам вернуть?

— У вас, выходит, некомплект, — пожал плечами начальник службы собак. — Потому, немедленно припишут новую. Еще не понимаю, как вы тут службу несли, с одной только собакой.

— На Шамабаде сильно отделение собачников, товарищ старший лейтенант, — пожал плечами я. — Умудрялись и с тем что есть.

— М-да-а-а-а… Я вижу, что умудрялись, — Лейтенант опустил щенка под живот Пальмы. Встал, поправив шапку. — Меня, конечно, никто не спрашивал, но я считаю, что вы, товарищ Таран, опрометчиво поступили, что укрыли факт того, что у вас розыскная собака на заставе вышла из строя. Вы могли тем самым ослабить свою службу на границе.

Таран помрачнел. Зло поджал губы.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я, — за эти месяцы мы отбили несколько нападений на участок и задержали не меньше десятка нарушителей границы. И почти все это время, Пальма не выходила на службу.

— А если бы выходила, задержали еще больше бы! — Неудачно пошутил сержант-собачник, приехавший с начальником службы собак.

Все Шамабадцы посмотрели на сержанта с холодом во взгляде. От этого улыбка быстро сползла с его лица.

— Мы успешно справлялись со службой, — продолжил я. — наши дела говорят сами за себя.

— Да мне, собственно говоря, все равно, — пожал плечами Зарубин. — Мое дело — собак забрать.

Он вздохнул. Добавил:

— Но я слышал, Анатолий Сергеевич, что особому отделу уже очень интересно разобраться во всем этом деле.

— Пусть разбираются, — сказал Таран твердо. — Причастные к инциденту осознают свою ответственность. И если, по результатам расследования, нас будет ждать наказание, мы готовы его принять.

— М-д-а-а-а. Ну лады. — Зарубин почесал висок. — Поможете щенков к машине отнести?

— А что с ними будет? — Заинтересовался Ваня Белоус.

— А что будет? — Развел руками Зарубин. — Подрастут, а там посмотрим. Может быть, из них получатся хорошие служебные собаки.

— Получатся, — улыбнулся я. — Мамка с папкой у них служебные. И эти пострелята смогут службу нести.

Зарубин было сам хотел отвести Пальму к машине, даже достал поводок, но я возразил:

— Это собака товарища старшего сержанта Нарыва, товарищ старший лейтенант. Наверное, он хочет сам ее отвести. Попрощаться.

— Очень хочу. — решился подтвердить Нарыв, не отходивший от Пальмы все это время.

Не ответив, начальник службы собак только пожал плечами.

Мы с Тараном и Ваней Белоусом понесли щенков к машине. Нарыв повел на поводке Пальму.

За время, пока щенки жили на Шамабаде, многие пограничники к ним привязались. Не раз я видел, как парни заходили к Пальме, чтобы погладить кутят и поиграться с ними. Потому, сейчас каждый пограничник, что встречался нам на пути, не упускал возможности подойти и погладить и Пальму, и ее деток.

Даже в глазах наряда, который вел от ворот дежурный по заставе, блеснула мимолетная грусть, когда они увидели, что собак забирают.

Когда мы вышли за ворота заставы, а сержант, приехавший с Зарубиным, открыл собаке заднюю дверь, Нарыв повременил.

Он опустился перед Пальмой, взял ее морду в ладони. Долго, соприкоснувшись со своей собакой лбами, что-то шептал.

— Ну что, давайте, пострелята, — сказал я, усаживая тех двух будущих хвостатых погранцов на сидение. — Давайте, не подведите. Не посрамите честь родной заставы.

Таран с Ваней тоже положили перепуганных, молчаливых щенков на заднее сидение. Нарыв завел Пальму в машину с другой стороны.

Мы еще долго стояли за воротами, когда УАЗик отъехал и, подпрыгивая на кочках неровной гравийной дороги, увез Пальму и ее потомство в отряд. Подумали уйти, только когда машина скрылась за широкой сопкой.

— Грустно как-то, — вздохнул Ваня Белоус, проводив УАЗик взглядом.

— Грустно не грустно, а служба ждать не будет, — строго сказал Таран. — Парни, у вас что, дел нету? Белоус, а ты че к наряду не готовишься?

— Так время же, еще… Товарищ Лейтенант, — удивился Ваня.

— Отставить время. Иди готовься.

— Есть.

Ваня скрылся за калиткой. Нарыв тоже было хотел зайти, но замер. Едва затих шум мотора машины начальника службы собак, как возобновился вновь.

— Они че, возвращаются? — Удивился Слава.

Таран промолчал, вглядываясь вдаль дороги. На гравийку, бегущую между широких сопок, вырулил УАЗ.

— Ты смотри, и правда возвращаются, — Нарыв снял шапку. — Чего случилось-то?

Глава 21

— Это не они, — проговорил я, когда машина приблизилась на достаточное расстояние к заставе, и стало возможным рассмотреть ее госномер, — это другой автомобиль.

Таран, видимо, все понял, а потому помрачнел. Угрюмо нахмурился и поджал губы. Нарыв сделался серьезным и потемнел лицом.

УАЗик подъехал к воротам. Двери его открылись и захлопали. Особисты Шарипов и Рюмшин выбрались из машины. Оба, даже смешливый обычно Рюмшин, пошли к нам с каменными лицами. Сопровождал их молодой и крепкий старший сержант, с суровым и очень безэмоциональным лицом.

— Шустро они, — шепнул Нарыв, — думал, сработают помедленнее.

— Наш особый отдел работает хорошо, — проговорил Таран немного сквозь зубы, — оперативно. Я бы даже сказал, слишком.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, — поздоровался Шарипов с Тараном и наскоро отдал честь, — думаю, вы понимаете, зачем мы приехали. Не так ли?

Сегодня Ленинская комната превратилась в кабинет дознавателей.

Первым они вызвали к себе Тарана. Долго расспрашивали его о чем-то. Потом отпустили в канцелярию.

Следующим допрашивали Нарыва. Его пустили в ленинскую комнату и держали там около полутора часов. Затем выпустили, попросив, подождать в коридоре, куда специально стянули несколько стульев.

Ваня Белоус спасся от допроса тем, что ушел в наряд. А вот меня особисты тоже почему-то хотели видеть. Потому мне пришлось ждать возвращения Нарыва в коридоре, у ленинской комнаты.

Все это время я сидел под внимательным взором старшего сержанта. Тот не произнес ни единого слова за все время, что был на заставе. Его молодое, но грубое лицо, казалось, даже не шевелилось. Оно походило на восковую маску.

«Идеальный дневальный в расположение», — подумалось мне, когда я, совершенно не стесняясь, рассматривал сержанта.

Любой другой человек, почувствовав на себе чужой взгляд, наверняка зыркнул бы на смотрящего. Однако этот, казалось, даже и не собирался обращать ко мне глаз.

Когда Нарыва выпустили, на нем не было лица. Понурый и грустный, он опустился на стул рядом со мной. Вздохнул.

— Хреново все, Саша, — пробурчал Нарыв грустно.

— Старший сержант, — тут же очнулся сержант с каменным лицом, — я прошу вас не разговаривать с младшим сержантом Селиховым. И тем более не обсуждать ничего, что было сказано вам товарищами капитанами.

— Не очень-то и хотелось, — бросил Нарыв в ответ.

Однако сержант не отреагировал и на это. Он просто откинулся на спинку стула, сплел пальцы на бедрах и вперил в них свой отсутствующий взгляд.

— Саша, — сказал Рюмшин, когда вывел Нарыва из ленинской комнаты. Пожалуйста, заходи.

— Ну садись, Саша, располагайся, — вежливо сказал Рюмшин, указывая мне на стул, перед одной из парт ленинской комнаты.

За столом важно сидел Шарипов. Он доставал, осматривал и перекидывал бумажки из тоненькой папочки с тесемками, которую особисты привезли с собой.

Низкорослый Рюмшин же, после того как завел меня в кабинет, стал ходить за спиной Шарипова. Медленно, как хозяин, передвигался он по комнате, осматривал книги на полках, зачем-то выглядывал в окно. Рюмшин будто бы чего-то ждал. Ждал, когда придет его время.

— Угу, уже младший сержант, — сказал Шарипов, на миг оторвав взгляд от документов и зыркнув на меня, — интересное кино. Шустро ты, Селихов, идешь по службе.

— Я бы сказал, товарищ капитан, служба сама меня подталкивает вперед.

Шарипов хмыкнул.

— Это точно. В общем, так. Скажу тебе сразу, что никакой ответственности тебе не грозит, Саша. Особенно учитывая прошлые заслуги, — Шарипов переложил одну бумажку под другую, потом расположил руки на столе. Уставился на меня. — сегодня ты нужен нам исключительно в качестве свидетеля.

— Свидетеля, значит.

— Совершенно верно. Мы с капитаном Рюмшиным усматриваем во всем этом деле преступление по статье двести пятьдесят первой УК.

— Умышленное уничтожение или повреждение военного имущества, — вклинился Рюмшин.

— Совершенно верно. Спасибо, товарищ капитан, — с некоторой раздражительностью в голосе бросил Шарипов. — Однако повторюсь, Саша, тебе ничего не угрожает.

— Спасибо. Я это понял, — суховато ответил я.

Шарипов помолчал пару секунд, потом сказал:

— Очень хорошо. От тебя, Саша, нужны лишь твои показания. Товарищ Рюмшин сам хотел допросить тебя. Потому я даю ему слово.

С этими словами Шарипов встал. Его место занял Рюмшин. Хаким же, подошел к окошку, открыл форточку и закурил в нее.

Рюмшин сел на место Шарипова. Вздохнул. Потом вдруг прыснул, разулыбался.

— А это ты здорово придумал, — начал он.

Я молчал.

— Собака у тебя заболела, а? Как чай в стакане меня развел! — Особист по-настоящему рассмеялся.

Рюмшин утер слезы, борясь со смехом. Шарипов, куривший у него за спиной, посмотрел на коллегу несколько раздраженным взглядом.

— М-да-а-а-а… — продолжал Рюмшин. — А я деньки-то посчитал. Сколько, говоришь, щенкам отроду?

— Я не говорил, — ответил я.

— Три, четыре, недели? — Как бы не заметил моего ответа особист. — Это ж выходит, когда я к вам в первый раз приезжал, у вас как раз собака рожала! Вы от меня рожавшую собаку прятали!

Рюмшин прямо-таки расхохотался, замотал головой. Заговорил сквозь смех:

— А я то думал, что у вас Таран какой-то ненормальный! Пластинки мне какие-то показывал! Пытался устроить целую экскурсию по Шамабаду! А он, выходит, просто время тянул!

— Товарищ капитан, — сухо заметил Шарипов, — прошу вас быть серьезнее.

— Из-извините, — с трудом задушил свой хохот Рюмшын.

Потом он глубоко вздохнул, издал протяжное «О-о-о-ой» и вытер слезы. Прочистил горло.

— Не хорошо так с офицером особого отдела делать, Саша. Очень нехорошо.

— Зачем я вам нужен?

Рюмшин посерьезнел. Казалось, даже румянец, что выступил от смеха у него на лице, мгновенно пропал по воле особиста.

— Начнем вот с чего. Расскажи, как все было. Как так вышло, что собака у вас стала щенная?

Я и рассказал. Правда, несколько измененную версию. Сказал, что никто не понял, когда именно произошла случка. Что признаки беременности Нарыв определил только тогда, когда они были слишком явными. Что никто не может сказать, как именно произошла случка.

Мы не раз и не два обсуждали этот вопрос с Ваней Белоусом. А он разговаривал по этому поводу с Тараном, пока замещал Нарыва.

Таран занял такую позицию: всеми силами отбрехиваться оттого, что Семипалов умышленно подсадил Радара к Пальме. Одно дело — злой умысел, другое — недосмотр.

Шеф считал, что раз уж беременность Пальмы не повлекла особо тяжких последствий, а личный состав Шамабада отлично справлялся со своей задачей и при имеющихся средствах, то нельзя сдавать своих. Более того — это не имеет смысла. Лишние проблемы и разбирательства на заставе только отвлекают от несения службы.

В этом вопросе я был согласен с шефом.

К тому же, по мнению Тарана, Семипалов понес достаточное наказание за свой глупый поступок.

Последние несколько месяцев его гоняли как надо. Из положенных ему выходных он отгулял ровно ноль, ведь постоянно был занят заставским хозяйством. Таран видел в нем неплохого, хоть и все еще по-детски глупого бойца. Считал, что применил к нему достаточное наказание, исходя из его поступка.

А вот в этом вопросе я был не согласен с Тараном. На его месте я бы тоже решил все на месте, не вынося сор из избы, чтобы не доставлять лишних проблем личному составу заставы. Но меры, что я принял бы к Семипалову, были бы намного жестче.

Конечно, при условии, что будет возможным прикрыть Нарыва. Ведь если не будет виновного — вся ответственность ляжет на его плечи.

И в таком случае будь я на месте Тарана, пришлось бы делать сложный выбор: Нарыв или Семипалов. Выбор сложный, однако, очевидный. Нарыв — отличный профессионал. Семипалов — глупый боец. Я бы выбрал Нарыва.

Не раз и не два обсуждал я такой вопрос с Ваней Белоусом. Спрашивал у него:

— Если шеф хочет прикрыть Семипалова, я согласен ему помочь. Но как он собирается быть с Нарывом?

— Говорит, — вздыхая, отвечал мне Ваня Белоус — что есть возможность договориться с особистами. Как именно? Конечно, не говорит. Но, когда начнутся разбирательства — просит быть на его стороне.

Рюмшин задумчиво положил голову на сомкнутые пальцы. Засопел.

— Ты зря юлишь, Селихов, — начал он, немного погодя, и это вырвало меня из собственных воспоминаний. — А еще — зря врешь. И старший лейтенант Таран, и старший Сержант Нарыв уже рассказали нам правду. Тебе остается лишь повторить настоящую версию. Тогда дело будет закрыто.

Он подался вперед и заглянул мне в глаза. Добавил:

— Виновный получит обвинения в умышленном уничтожении или повреждении военного имущества. А потом ответит по закону. Тюрьмой.

— Они назвали вам имя того, кто случил кобеля с Пальмой? — Бесстрастно спросил я.

Рюмшин усмехнулся. Обернулся к Шарипову и встретил его свинцово-тяжелый взгляд.

— Да, — снова обратился Рюмшин ко мне.

— Тогда назовите, кто же это был, товарищ капитан. А то мне самому интересно.

Рюмшин зло уставился на меня. Он смотрел долго и внимательно. Казалось, ждал, когда же у меня на лице появятся два отверстия от его пристального взгляда.

Наконец, он вдруг ухмыльнулся и хохотнул.

— М-да… А товарищ Шарипов говорил правду. Так просто тебя не пронять. Не попался, значит, на удочку.

— Я сказал вам все, что знаю, — пожал я плечами.

— Я думаю, все ваша шатия-братия что-то скрывает, — Рюмшин откинулся на спинку стула. — Вы намеренно покрываете того, кто совершил случку. И знаешь что, Селихов? А если это была, скажем, намеренная диверсия? Попытка подорвать способность заставы нести службу? Что ты скажешь на такое?

— Зачем нам кого-то покрывать? — Пожал я плечами. — Особенно если это была злонамеренная диверсия? Бойцы на Шамабаде исправно выполняют свой долг, товарищ капитан. И вы об этом знаете.

— А еще я знаю, Селихов, — Рюмшин снова привычным делом сузил глаза, — что ты водишь меня за нос. Прекращай это дело. Ведь мы с товарищем капитаном Шариповым, можем просто взять и допросить весь личный состав на заставе.

— Допрашивайте, если хотите, — покивал я. — Однако я не думаю, что для вас это будет «просто». Особенно учитывая специфику службы погранвойск на заставе. Это займет несколько недель. К тому же, очень печально будет, если все бойцы скажут вам то же самое. А они скажут. Только зря потратите время.

Лицо Рюмшина сделалось раздражённым. Он поджал губы и начал очень неприятным тоном:

— Так что же, клетки вольеров сами открылись? Кобель сам перебежал к суке, а после свидания они спокойно разошлись по выгулам?

— Я не знаю, товарищ капитан. Выяснить эти обстоятельства — ваше дело, — я вздохнул — Разрешите быть откровенным.

Рюмшин явно удивился.

— Разрешаю. Более того, я от вас этого и жду, товарищ младший сержант.

— Я считаю, что вы тратите слишком много усилий на дело, которое их не стоит.

Особист нахмурился.

— Что вы имеете в виду?

— Я говорю про информацию о нападении на Шамабад. Я уверен, что, в том числе и особому отделу, стоит направить все свои усилия именно на это дело. Никому не хотелось бы, чтобы заставу и правда атаковали. Вы же видели записку?

— Ты знаешь про записку? — Рюмшин снова не смог скрыть удивления.

— Селихов был старшим наряда, обнаружившим ее, — поплевав на уголек окурка и выкинув его в форточку, подал голос Шарипов.

— Вот, значит как, — Рюмшин снова засопел. От этого его ноздри широко раздулись. — Да откуда ты можешь знать, какие усилия разведка и особый отдел тратит на то, чтобы разработать все обстоятельства этого дела?

— Я не знаю, — я пожал плечами, — я опираюсь только на ваши собственные слова. И вижу, сколько усилий вы готовы потратить на гораздо менее важное дело. Не так сложно кошмарить солдат на заставе. Гораздо сложнее убедиться в том, что Шамабаду действительно угрожает опасность. В том, что записка — не дезинформация, которую вкинули духи, чтобы повести нас по ложному пути.

Конечно, заявив такое, я определенным образом рисковал. Однако видел, что смог переключить внимание особистов на эту, самую важную для меня проблему. А значит — в действительности она волновала их гораздо больше, чем ЧП с Пальмой. Тут я не прогадал.

Рюмшин обернулся к Шарипову. Они снова встретились взглядами. Хаким Шарипов медленно подошел к столу, за которым сидел Рюмшин. Встал рядом, оперевшись о стол бедром.

— Селихов не перестает удивлять, — начал Шарипов. — Знает больше, чем ему положено. И здраво рассуждает. Однако…

Он снова глянул на Рюмшина. Тот отвел взгляд, как бы давая право Шарипову самому продолжать разговор со мной.

— Однако в данном случае мы имеем такой расклад, — продолжал Хаким Шарипов, — раз уж неизвестен истинный злоумышленник, который совершил случку служебных собак, вся ответственность падает на старшего сержанта Нарыва…

Я глянул на Шарипова волком.

— Правда, учитывая те обстоятельства, — выдержал он мой взгляд, — что случка не повлекла за собой серьезных последствий, а так же отличную репутацию Нарыва, как инструктора, мы бы могли остановиться на дисциплинарном взыскании, предусмотренным уставом.

— К чему вы клоните? — Холодно спросил я.

Хаким хмыкнул.

— Шарипов… — Как-то предостерегающе бросил ему Рюмшин.

Тот проигнорировал своего коллегу.

— Вопрос только в том, готовы ли вы сотрудничать с особым отделом, — таинственно заявил Шарипов.

Я промолчал.

Тогда особист выпрямился, одернул китель и позвал:

— Старший сержант Бульбашов!

Дверь открылась. В проеме появился сержант с каменным лицом.

— Попросите старшего лейтенанта Тарана и старшего сержанта Нарыва зайти в ленинскую комнату. Нас ждет серьезный разговор.

Глава 22

Когда в комнату вошли Таран и Нарыв, им предложили сесть на заранее подставленные для этого стулья.

— Вы снова хотели нас видеть, товарищи? — Спросил Таран, поудобнее усаживаясь на своем стуле.

— Совершенно верно, — кивнул Шарипов, который теперь занял место Рюмшина. — Я упоминал, что мне с тобой, Анатолий Сергеевич, нужно будет кое-что обсудить. Помнишь?

Таран нахмурился. Во взгляде его появились подозрительность и привычная угрюмость. Он ответил:

— Помню.

— Так вот, — продолжал особист, выпрямившись на стуле, — я вижу, что вы тут сплотились в единый кулак. Что не идете следствию навстречу. Так?

С этими словами Шарипов хмуро глянул на меня. Я промолчал, выдержав его мимолетный взгляд. Зато Таран быстро подхватил:

— Не понимаю, о чем вы.

— Понимаете, товарищ старший лейтенант, — прошипел из-за спины Шарипова Рюмшин, — очень хорошо понимаете.

— Товарищ капитан, — обернулся к Рюмшину Хаким, — прошу вас.

Рюмшин зло нахмурился. Потом также зло хмыкнул и сделал вид, будто рассматривает том «Дон Кихота» Сервантеса, чей истрепанный корешок выделялся среди других.

Уставившись на старую книжку несколько мгновений, особист снял ее с полки. Принялся нарочито громко листать.

— Селихов обратил наше внимание на проблему, которую я и хотел с вами обсудить, товарищ старший лейтенант, — продолжал Шарипов.

— Зная норов Селихова, — Таран в присущей ему мрачноватой манере ухмыльнулся, — я бы сказал «принудил».

— Ваши колкости неуместны, — снова вклинился Рюмшин.

— Валентин, я же просил! — Обернулся к нему терпеливый Шарипов.

Рюмшин забурчал себе что-то под нос, снова вперил взгляд в книжку. Принялся листать страницы дальше. Даже отстраненно и демонстративно поплевал на палец.

— Итак, — продолжил Хаким Шарипов, — проблема эта касается одного дела. Я бы сказал, расследования, которое наш отдел проводит совместно с разведкой. Вернее сказать, пытается вовлечь разведку в это «расследование».

Мы с Тараном и Нарывом задумчиво переглянулись.

— Подробностей сейчас я сказать вам не могу, — отрицательно покачал головой особист, — однако могу сказать, что для приведения его в жизнь, нужно будет осуществить некоторые действия на вашем или смежных с вашим участках. Ваша застава находится в нашем с товарищем капитаном Рюмшиным ведении. Да и обстоятельства складываются таким образом, что нам с вами будет проще договориться.

— О чем это вы? — Спросил Таран.

Шарипов глянул на Нарыва. Напряженно вздохнул. Почему-то мне показалось, что он приготовился к самой нелегкой части нашего сегодняшнего разговора.

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться, — начал я, прежде чем сам Шарипов открыл рот.

Все в ленинской комнате посмотрели на меня.

— Разрешаю, — проговорил шеф.

— Я полагаю, товарищ капитан не просто так упомянул, что может свести ответственность старшего сержанта Нарыва лишь к дисциплинарному взысканию. Полагаю, что он готов сделать это отнюдь не по доброте душевной.

— Правильно полагаете, товарищ младший сержант, — кивнул Шарипов. — за это вы все будите кое-чем обязаны особому отделу. И когда мы попросим, поможете с расследованием, о котором я вам говорил.

Таран с сомнением поджал губы. Задумчиво опустил взгляд.

— О какой помощи речь, товарищ капитан? — Спросил он после недолгих раздумий.

— Об этом я не могу сейчас сказать, — выдал вдруг особист.

Таран нахмурился. Нарыв принялся непонимающе водить взглядом от шефа к особисту и назад. Я заговорил:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к капитану Шарипову.

— Разрешаю, — явно еще больше задумавшись над неожиданным заявлением Шарипова, протянул Таран.

— Товарищ капитан, правильно ли я понимаю, — начал я, — что вы хотите, чтобы мы согласились, сами не знаем на что, в обмен на то, что вы не станете вести дело товарища старшего сержанта Нарыва в сторону уголовной статьи?

— Правильно, — кивнул Шарипов.

— Если мы согласимся, о каком дисциплинарном взыскании для товарища Нарыва можно вести речь?

— Если товарищ Нарыв, к завершению расследования, все еще будет на срочной службе, полагаю, речь пойдет об отстранении от должности с разжалованием в рядовые. Если он все же решится на сверхсрочную службу — увольнение в запас.

Когда Нарыв услышал слова особиста, взгляд его сделался каким-то отсутствующим, словно бы стеклянным. Дрожащей рукой он убрал повлажневшую от испарины челку со лба.

— В противном случае — уголовный срок, — пожал плечами Шарипов.

— Потребуется ли участие личного состава заставы в вашем расследовании? — Спросил я.

Этот вопрос явно застал Шарипова врасплох. Я понял это по колкому взгляду, которым наградил меня особист.

Признаюсь, я думал, Шарипов откажется отвечать на него. Однако, к моему удивлению, Шарипов бросил:

— Да.

Прекрасно. Он пошел на риск.

Шарипов, видимо, понимал, что если он попросит помощи у заставы в своем странном «расследовании», то для Тарана, да и для всех нас, это будет аргументом против. Тем не менее особист рискнул.

У меня были мысли, почему Шарипов решился пойти на риск: он не надеялся получить помощи от наших соседей — соседних с Шамабадом застав.

Пусть особист и считал, что у него есть рычаг давления, но раз уж пошел на то, чтобы раскрыть некоторые детали плана, сам не был уверен в своем преимуществе. Не был уверен, что Таран сам согласится рискнуть. Возможно, даже предполагал, что шеф поступится Нарывом, чтобы не втягивать заставу в дела особого отдела. А риск, совершенно точно, в этом деле предполагался. И немалый.

Тогда я понял: мы можем поторговаться с особистом. И главное — не продешевить.

— Я все еще помню, товарищ капитан, чем закончилась подобное предприятие вашего бывшего коллеги Сорокина, — сказал я суховато.

— Мой бывший коллега повел себя самонадеянно, — Шарипов сплел пальцы перед лицом.

Возможно, это был всего на всего интуитивный жест. А может, таким образом, особист стремился скрыть эмоции, которые могли появиться у него на лице.

— Он понимал, на что идет, и чем это может для него закончится. Теперь все будет более продуманно, — продолжил офицер особого отдела.

Таран глянул на меня. Сначала в его взгляде отражалось какое-то едва уловимое непонимание, но когда я улыбнулся и многозначительно приподнял бровь, кажется, он догадался, в какую сторону я мыслю. Молодец, Таран. Подсказывать, лишний раз, не пришлось.

— Значит, застава должна будет оказать и вам, и разведке определенную поддержку, — сказал Таран.

— Да.

— Будет ли официальный приказ?

Взгляд Шарипова сделался холодным и злым. Он поспешил его спрятать, сделав вид, что рассматривает какой-то из документов, разложенных у него на столе.

— Нет, — кратко бросил особист.

Я заметил, как уголок губ Тарана едва заметно пополз вверх. На лице шефа на мгновение появилась довольная улыбка.

— Старший сержант Нарыв — очень ценный человек, товарищ капитан, — проговорил Таран, — он отличный специалист в своем деле, и я не хочу терять такого профессионала-инструктора.

— К чему вы клоните? — Начал Шарипов, и без ответа, явно понимая, что не он нас, а мы припираем его к стенке.

— Нам нужно, чтобы старший сержант Нарыв остался в строю в том же звании и в той же должности, — сказал я. А потом почувствовал на себе взгляд Нарыва. Глянул на старшего сержанта в ответ.

В его глазах читалась смесь удивления и благодарности.

— Младший сержант! Почему обращаетесь не по форме⁈ — Взорвался вдруг Рюмшин за спиной Хакима.

Видимо, он тоже чувствовал, что зря они с Шариповым попытались на нас давить. Знал, что наша помощь нужна им не меньше, чем нам их. Однако особисты явно хотели выйти из всей сложившейся ситуации в сильной позиции. И оба видели, как стремительно теряют такую возможность.

— Валентин, — обернулся к нему Шарипов. — Прошу вас, тише, товарищ капитан.

Особист снова посмотрел на нас троих.

— Если постараться, можно добиться простого понижения в звании, — сказал Шарипов.

— В таком случае, — пожал плечами Таран, — Нарыв все равно не сможет возглавлять отделение службы собак.

— Учитывая все обстоятельства и тяжесть вины, думаю, личный выговор вполне подойдет, — с улыбкой сказал я.

Шарипов вперил в меня хмурый взгляд. Эмоциональный по своей натуре Рюмшин раздраженно прыснул и даже всплеснул руками.

— Твой Селихов, товарищ старший лейтенант, больно наглый человек, — бросил Шарипов. А потом вдруг почему-то улыбнулся. — Все никак не отучишь его показывать клыки.

— Я убежден, товарищ капитан, что его не нужно ни от чего отучать, — сказал Таран, — более того, пытаться это сделать будет крайне опрометчиво с моей стороны, учитывая заслуги младшего сержанта.

— Пожалуй, тут я соглашусь, — Шарипов расслабил напряженное лицо и сдался. А потом обратился ко мне: — Я слышал, ты метишь в офицеры, Александр?

— Я делаю лишь то, что считаю нужным и важным именно сейчас. А там… поживем-увидим.

— Хороший ответ, — Шарипов кивнул. — В таком случае придание товарища Нарыва суду младших командиров я считаю достойным для него наказанием.

— Я думаю, что те сложности в службе, с которыми старший сержант Нарыв столкнется после этого, отрицательно скажутся на его способностях исполнять свои прямые обязанности, — возразил Таран.

— Анатолий, — вздохнул Шарипов, — я не пойму, кто у кого научился так наглеть: ты у Селихова или Селихов у тебя?

— Обвинения несправедливы, товарищ капитан, — вклинился я.

Тут Рюмшин не выдержал. Он забормотал что-то себе под нос и просто вышел из ленинской комнаты, не проронив нам ни слова. Все присутствующие проводили его взглядами.

— К чему ты клонишь, Саша? — Спросил Шарипов.

— Они не соответствую духу закона, — пожал я плечами, — потому как товарищ Нарыв не только не «испортил» военное имущество, но еще и поспособствовал тому, что в отряде в будущем появятся новые служебные собаки. Я думаю, ему еще и спасибо за это нужно сказать.

— Наглец… Во наглец, — развеселился Шарипов.

— Мне кажется, если особый отдел станет настаивать на личном выговоре, этого будет вполне достаточно, — пожал плечами Таран.

Шарипов задумался.

— Личный выговор — это более чем честное наказание, — вдруг заговорил молчавший до этого Нарыв.

Он просто просветлел, слушая, к чему идет дело.

— Я посмотрю, старший сержант Нарыв очень быстро у вас учится, — проговорил Шарипов. — Ну что ж. То, что мы замыслили — чрезвычайно важно. А еще рискованно. Если вы, товарищ старший лейтенант, согласитесь прямо сейчас, я пойду на ваши условия.

Мы с Тараном и Нарываом снова переглянулись.

— Товарищ капитан, сколько вам потребуется людей с нашей заставы? — Спросил я.

Шарипов ответил не сразу. Полминуты он размышлял. Думал, видимо, о том, стоит ли рассказывать нам такие сведения. Решившись, он проговорил:

— Усиленный наряд. Не меньше пяти бойцов. Возможно больше. Пока что сказать сложно.

— Выходит, мы рискуем жизнью как минимум пятерых бойцов, чтобы спасти одного от незаслуженного наказания, — я ухмыльнулся.

Шарипов покивал. Снова задумался. На этот раз думал он гораздо дольше. Даже сморщил лоб в складки.

— Толя, ты слышал, что в ближайшее время планируется перевооружение застав Московского погранотряда? — Наконец, сказал он.

— Слышал, но приказа мне не поступало, — ответил Таран.

— Скоро поступит, — кивнул Шарипов. — Вместе с ним обещают направить на некоторые заставы новую форму.

Шарипов состроил ученую мину, что при его грубой физиономии выглядело так, как если бы неандерталец принялся бы объяснять ядерную физику. После этого особист выдал:

— Экспериментальную форму для пограничников. Летнюю.

— Слышал о таком, — кивнул Таран. — Некоторые округа уже массово переодели. До нас никак не доберутся. А еще слышал, удачная получилась форма одежды.

— Вроде как достаточно удачная, — пожал плечами особист. — На некоторые наши заставы хотят ее привести. Но не на все. Не знаю, есть ли Шамабад в списке. Но у меня подвязки с замом по снабжению. Могу узнать. А если в списке нету вашей заставы, то попытаюсь добиться ее включения.

Шарипов взял длинноватую, будто бы театральную паузу и добавил:

— А еще, что б к вам новые автоматы побыстрее привезли.

Таран глянул на меня. Я ответил многозначительным взглядом. Едва заметно, так, чтобы Шарипов не увидел, кивнул шефу.

— Товарищ капитан, давайте так договоримся, — начал Таран, — если сдержите свое слово и продвинете нас в очереди — мы согласны вам помочь. Разумеется, с учетом того, к чему мы пришли относительно старшего сержанта Нарыва.

Шарипов размышлял недолго. Он почти сразу встал из-за стола. Выпрямился и одернул китель. Потом, стуча каблуками сапог, подошел к Тарану. Протянул ему грубую, толстопалую пятерню.

Таран тоже встал. Поджав губы и слегка кивнув, пожал суровую руку особиста.

— Вот и порешили, — будто бы облегченно выдохнул Шарипов. — Но имей в виду, товарищ старший лейтенант — я свое слово сдержу. А когда приду за помощью, и ты свое сдержи. Не подведи.

Видавший виды триста семьдесят седьмой Урал медленно выкатился за вороты заставы. Урча двигателем, остановился за ними, и часовой заставы тут же принялся закрывать тяжелые железные воротины.

Сказать, что Таран был впечатлен, значит, ничего не сказать. С суровым, но явно довольным лицом он наблюдал, как пограничники переносят сначала баулы с новой формой, а потом и деревянные ящики с совсем свежими АК-74. Все это добро прибыло к нам в полдень, и через двадцать минут, оно уже красовалось у заставского склада.

Никто и не предполагал, что Шарипов так быстро сдержит свое слово. Не прошло и недели, как на Шамабад привезли новую одежду и амуницию.

Вместе с большим грузовым Уралом приехал офицер-снабженец в звании лейтенанта. Вместе с водителем он прибыл на УАЗике и следил за разгрузкой. Ждал, когда Таран распишется в получении новых вещей и оружия.

Вечером того же дня, но уже на боевом расчете, случилась еще одна неожиданность. Вернее даже сказать, в конце боевого расчета.

— Младший сержант Селихов! Выйти из строя! — Скомандовал вдруг Таран.

Удивленные пограничники, расступились передо мной, и я сделал два четких шага, чтобы покинуть общий строй.

— Ко мне, — скомандовал начальник заставы.

Я догадывался, в чем причина того, что Таран приказал мне выйти. Все дело было в старшине.

Черепанов, стоящий весь боевой расчет на своем привычном месте, по левую руку от Тарана, держал в этот раз разряженный, новенький АК-74. Автомат, поблескивающий смазкой, казалось, только что сошел со станка.

От привычных мне семьдесят четверок его отличал цвет пластиковых приклада и цевья. Он оказался зеленым.

Я слышал о таких автоматах и даже как-то раз, в моей прошлой жизни, видел у одного погранца, с которым встретился на той стороне, «за речкой». Однако вблизи рассмотреть его оружие мне так и не довелось.

Шеф взял автомат из рук Черепанова.

— Начальство распорядилось выдать, — сказал он с улыбкой, — неси службу с гордостью, Селихов. Ты такое занятное оружие заслужил.

С этими словами он вручил мне автомат. Я взял свой новый АК-74. Мельком осмотрел его. На зеленом прикладе автомата с обеих сторон сделали выемки овальной формы. Антабку для ремня перенесли на левую сторону. Затыльник приклада из прочной резины получил оребрение. На цевье я заметил характерную выпуклость под ладонь, чтобы держать было удобнее. По сравнению с семьдесят четверкой, к которой я уже так привык, этот автомат казался легким и удобным.

— Увидел уже, Саша? — Тихо сказал Таран. — Вон там, на ствольной коробке.

Признаюсь, шеф меня заинтересовал. А ведь я, обратив внимание на новизну самого оружия, не сразу заметил небольшую, блестящую металлом плашку, приклепанную к ствольной коробке.

Плашка была немного неправильной, изогнутой формы и крепилась перед переводчиком огня.

На маленькой пластинке металла я прочел надпись, выгравированную красивым, стройным шрифтом: «Отличному пограничнику победителю в соцсоревновании. Конструктор М. Калашников».

Глава 23

— Дай посмотреть, а? Ну дай! — Шел за мной Стас Алейников, когда я нес автомат в оружейную комнату.

Почти сразу после боевого расчета, который, к слову, прошел сегодня на тридцать минут раньше, нас повели сдавать старое и принимать новое оружие.

Застава вооружилась новенькими АК-74. Радости на лицах молодых бойцов не было предела.

Они внимательно осматривали автоматы по дороге к оружейной комнате, взвешивали их в руках, выискивали незначительные мелочи, которыми хвастали друг перед другом, доказывая, что их новый Калашников гораздо лучше, чем у соседа, а то и у всей заставы.

— Ну дай глянуть, чего ты, Саша?

Я вздохнул, остановился. Сунул автомат Стасу. Тот тут же взял его в руки. Протянул:

— Зеле-е-е-ный.

— Зеленый, — с улыбкой ответил я.

Парни набежали, окружили меня плотным кружком.

— Отличному пограничнику победителю в соцсоревновании. Конструктор М. Калашников, — прочитал Стас надпись на наградной плашке моего автомата.

— Вот повезло же, — пробурчал Малюга, выглядывающий из-за плеча длинного как палка Алейникова, — сам Калашников ему поставил автограф.

— Какой Калашников? Это по кальке сделано! — Заявил несколько завистливым тоном Синицын.

— Ну и что, что по кальке? — Спросил Малюга, — а по кальке с чего?

— Да бог его знает с чего! — Упирался Синицын.

— Известно с чего! Со слов самого Михаила Тимофеича! Это ж он придумал так написать!

— А может, и не он! Тебе почем знать?

— Так тут написано: «М. Калашников»! Для слепых, таких, как ты! — Кивнул на мой автомат Малюга.

— Саша, а можно мне подержать? — Скромно спросил Вася Уткин.

Я взял автомат из рук Стаса, передал ему.

Вася осмотрел оружие. Глянул на свой автомат, который зажал под мышкой.

— Интересно, а как и мне такой заработать? — Мечтательно спросил он.

— Заработаешь еще, — я хлопнул его по плечу.

— Да Калашникову не до того, чтобы памятные надписи какие-то выдумывать! — Продолжал настаивать Синицын. — Он делом занят, в отличие от тебя!

— А награждать отличившихся бойцов, это что не дело⁈ — Припирался с ним Малюга, пока мы шли к оружейке.

— А сколько их у нас в Союзе⁈ Отличившихся-то? И офицеры, и солдаты! И еще бог знает кто! А значит, плашек надо много! Разных! И ты че думаешь, Калашников сам выдумывает все эти памятные надписи⁈ У него точно какой-нибудь заместитель для этого дела есть!

— Калашников автомат придумал! — Не отступал Малюга и потряс своей семьдесят четверкой. — он вон какой работоспособный! Че, думаешь, у него нету времени памятную надпись придумать⁈

— Калька!

— Сам ты калька!

Я снисходительно покачал головой. Улыбнулся их совсем детскому спору.

— А знаешь, чего Синицын завелся? — Тихо спросил у меня Стас, когда мы были в оружейной комнате и подошли к пирамиде.

— Понятия не имею, — я снял старый автомат, а потом поместил новый на его место.

— Потому что у него, у единственного на заставе была памятная надпись. Он ей гордился, сил нет никаких. Одно время, как бражки Тимощуковской напьется, так всем ей хвастается: «Посмотри, мол, какой я молодец». А иной раз, даже в наряде, всем его чуть не в морду пихал! Предлагал посмотреть!

— Вот! — Снял Синицын трепетно, словно сокровище, взял свой старый автомат и принялся… всем его пихать, — видали! Вот это памятная надпись! Тут даже моя фамилия есть!

Синицын стал возбужденно на всех зыркать и приговаривать:

Прочитать? Прочитать?

— Да уже сто раз читал, — сухо отмахнулся сержант Мартынов и поставил свой автомат на место.

— Вот! Слушайте!

Я заметил на деревянном прикладе его пошарпанного АК-47 широкую, блестящую медную планочку, наполированную чуть не до зеркала.

— Синицыну Д. П. От Комс. Орг. Хохотуйского сельсовета, — гордо провозгласил Дима Синицын.

— Да слышали мы все про твой Хохотуйск, — Вася Уткин тоже отмахнулся.

— У меня именная! Ребята с ячейки перед армией подарили! Шеф мне ее сам разрешил на приклад приладить! — Совершенно не замечая всеобщей иронии, продолжал хвалиться Синицын.

Улыбающийся во все тридцать два Стас подошел к нему, поманил пальчиком. Заинтересовавшийся Синицын приблизился, даже зачем-то подставил ухо.

— А что ты будешь со своей табличечкой-то теперь делать? Автомат-то у тебя уже новый, — хитровато спросил Алейников.

Синицын растерялся.

— Ну… Как что? Сниму со старого автомата. Прикручу на новый.

— Прям на шурупы?

— Прям на шурупы.

— Я те дам на шурупы! — Строго крикнул Черепанов, наблюдавший за солдатами в оружейнке.

Синицын аж вздрогнул.

— Ты че вздумал, Синицын, казённое добро портить⁈

— А на клей? — Вполне серьезно спросил Дима.

— Уши себе на клей посади! Лопоухие свои! Ты че к наряду не готовишься⁈

— Так, ужин же, — удивленно пожал плечами Дима. — У меня наряд только через два часа. Ночной.

— Так иди ужинать! А то щас быстренькой отправлю в конюшню, дерьмо лошадиное чистить!

— Есть, идти ужинать, — угрюмо сказал Дима и пошел на выход.

— И не забудь автомат сдать на склад! — Крикнул ему вслед прапорщик.

Сегодня была знаковая дата. По крайней мере, для меня. Наступило тринадцатое апреля — день, когда на Белой Скале в первый раз обнаружили пастухов, которые, в действительности, и небыли пастухами вовсе.

Тогда душманы начали организовывать на той стороне минометную точку. Потому, сегодня я ждал.

Мы вчетвером: я, Самипалов, Алейников и Сагдиев, рано утром шли в дозор по правому флангу. Сегодня нам доверили один из ближайших к заставе участков. И с него отлично просматривался невысокий холм Белой Скалы.

Сейчас мы спускались с заставы к системе, потом, пройдя сквозь ее ворота, путь нам уже лежал на вверенный участок.

Белую Скалу было видно даже отсюда. Ее обнаженный, каменистый склон резко обрывался в спокойный в этих местях Пяндж.

Предрассветные сумерки медленно расползались под лучами восходящего к все еще серому, но ясному небу солнца. Светило окрасило робкие облака, зависшие над ним и горизонтом в красивый розовый оттенок.

На Границе было тихо. Лишь река продолжала с гладким шелестом нести свои воды.

— А эта новая форма, ничего, удобная. — Проговорил Алейников и извлек из нагрудного кармана «погранцовки», сшитого под сигнальный патрон, измятый спичечный коробок. Добавил:

— Вон сколько карманов.

При этом Стас нацепил панаму, защелкнув ее поля на заклепки. Потом, сунув сигарету в зубы и подкурив, он гордо приподнял подбородок, видимо, стараясь казаться похожим на ковбоев из американских кинофильмов.

Потом Стас ухмыльнулся. Глянул на Семипалова.

Тот засунул свои магазины в накладные карманы брюк, по задумке, для этого и предназначавшиеся. Правда, теперь штаны его не хило так отвисли, и, кажется, он уже пожалел, что повторил такой «фокус», за Гамгадзе, который тоже ушел сегодня в наряд в новой форме.

Магазины смешно бряцали при каждом шаге Семипалова, а их вес заставлял несчастного постоянно подтягивать брюки.

Форма и правда оказалась удобной. Во многом походившая на афганку, в которую в скором времени переоденутся все мангруппы, вошедшие Афганистан в декабре этого, восемьдесят первого года, она была зеленого защитного цвета.

И хотя скоро на вооружение примут знаменитую камуфлированную «березку», мы все еще щеголяли привычными цветами формы одежды.

Разве что выглядеть стали более разномастно. Про Стаса, нацепившего свою «шляпу», я уже упоминал. Тоже сделал и Богдан Семипалов, только оставил поля открытыми. Мы с Сагдиевым ограничились пограничными фуражками.

— Ага, вздохнул Сагдиев, — только мне брак попался.

— Какой брак? — Удивился Семипалов.

Сагдиев снова вздохнул, смущенно отвернулся.

— Да дырки у меня.

— Где дырки?

— Ну… Там.

— Где?

— Там… — Темное лицо Сагдиева даже покрылось румянцем. — Я к старшине подходил, спрашивал. Говорил ему: замените, пожалуйста. А он мне: так и надо.

— Да где у тебя там дырки? — не выдержал любопытный Алейников.

Сагдиев вздохнул, шедший первым, обернулся к нам и встал в раскоряку. Показал мотню, в районе которой предусматривались крохотные вентиляционные отверстия.

Пограничники грянули дружным смехом. Я ухмыльнулся, сказал:

— Не переживай. Так и надо.

— Да ты что? — Удивился Сагдиев. — Нас чего, в рваную форму всех переодели⁈

— Это, дурья твоя голова, вентиляция! — Сквозь смех сказал Стасик. — Модная такая штука. Ну, что б хозяйство не запрело.

Сагдиев несколько мгновений глуповато поморгал. Потом его изумленное лицо медленно изменило выражение на улыбчивое и даже довольное.

— А-а-а-а… — Протянул он.

— Вот тебе и А-а-а-а! — Покачал головой лыбящийся Алейников.

Дозор шел как полагается. Выйдя на границу, мы растянулись в цепь, и я, как старший наряда, повел всех вдоль системы.

Шли спокойно. Привычным делом осматривали окрестности и КСП. Время от времени я останавливался. Слушал Границу. Бойцы, какие бы шутки они ни выкидывали по ходу, все как один изготавливались в этот момент к бою. Внимательно смотрели за моими действиями. Ждали указаний.

На Границе нынче было жарко. Пусть, пока еще и не в прямом, однако в переносном смысле точно. Нужно оставаться начеку.

Тем не менее чем выше заходило солнце, тем чувствительнее сменялась погода. Прохлада обернулась сыростью. Потом весенней афганской сухостью.

— Зараза… — Протянул Сагдиев, вернувшись от пограничного столба связи, где согласно правилам, докладывал на заставу, что все спокойно. — Беда братики…

Мы переглянулись.

— Времени девять тридцать два! Дежурный по связи и сигнализации передал!

Я нахмурился.

Дело было серьезное. Дежурный сообщил неровные «половина десятого», он указал еще и минуты. Использовал наш шифр. Это означало, что наряд собираются проверять.

Кто-то из начальства, или Черепанов, или сам Таран, потому что малахольного Пуганькова к такому делу пока не подпускали, проводил проверку нарядов. И сегодня пришел черед именно моего.

Проверка нарядов всегда была отдельной песней. Это своеобразное состязание между командным и личным составом заставы. И хотя одни постоянно пытались поймать других «на залете», а другие «не залететь», в конечном итоге, победитель всегда оставался один — служба. Ведь проверки повышали ее качество.

Офицеры и старшина постоянно проявляли в этом деле чудеса смекалки. А мы, в свою очередь, старались не отставать.

— А кто пойдет в проверку? — Спросил Алейников с придыханием и зачем-то отстегнул поля шляпы. — Не сказал?

— Да как же он тебе скажет? — Сплюнул Семипалов. — Не. Побоится…

— Хоть бы не Черепанов, — вздохнул Стасик.

Это да. Черепанов отличался особой изобретательностью в деле проверки нарядов. Чего только он не вытворял: привязывал тряпочки на системе, наблюдая, заметит ли его наряд; прятался в Шишиге, когда дозор выезжал на ней в дальние участки. Однажды, говорят, даже залез на дерево, чтобы оборвать свой след и обдурить караульную собаку. Исхитрялся, в общем, как мог.

— Все нормально, — сказал я, внимательно заглядывая в глаза каждому в наряде, — просто делаем все по инструкции. Точка.

— Интересно, почему мы? — С сомнением в голосе спросил Богдан и уставился на Стаса.

— А че ты на меня смотришь?..

— Да помню, как ты, в прошлом месяце, когда старшим был, решил участок до конца не доходить. Мол, чего тут случиться может? — Сказал Семипалов.

— Так правый фланг! Дальний участок!

— А вот, видать, шеф о твоих проделках узнал!

— Ну что я могу сказать? — я ухмыльнулся и пожал плечами. — Вам повезло, что сегодня ваш старший не Стас.

— А вы слыхали историю одну? — Спросил Стас, чтобы поскорее перевести разговор, — не знаю, где была, да и была ли, но говорят — правда.

— Какую? — Заинтересовался Семипалов, поддавшийся его уловке.

— Говорят, на одной заставе однажды пошел дозор по Границе. Вот примерно как наш. Только в ночь!

— Ну и че? — Вопросительно приподнял бровь Сагдиев.

— А то. Ну а за ними пошел замбой — лейтенант. Тоже проверкой. — продолжал Алейников. — Так и че? Нашел он их всех спящими, не доходя стыка.

— Разбудил? — Спросил Богдан.

— Какой там. Подкрался. И нассал одному из них на голову.

Погранцы снова рассмеялись. Стас, казалось, расхохотался громче всех.

— Ну и че? — Снова начал он, утирая слезы, — боец проснулся, матом кроет, мол, че такое? Наряд весь подорвался. Глядь! А перед ними замбой. Так они и встали как вкопанные. А замбой, сука такая злорадная, им и говорит: «Ох, как вы, парни, спрятались. Как в секрет засели! Я вас и не заметил!» А потом еще мощнее: начальник ихний на боевом расчете наряд этот построил и, сука, объявил им благодарность за отличную службу. Мол, напишет лично на каждого представление, на значок. Да еще и историю всю эту изложил. Во всех подробностях.

— Полагаю, больше они не спали, — ухмыляясь, сказал я. — Ну и мы «спать» не будем. За мной, бойцы. Шагом марш.

Так и пошли дальше. Двигались аккуратно. Осматривали Границу. Слушали ее. Дело облегчалось тем, что приказ не предписывал нам двигаться в дозоре с соблюдением мер маскировки. Потому шли спокойно, но чутко.

Ближе к стыку, почти на самом конце участка, я замер. Уставился на волнистый профиль КСП.

Наряд за моей спиной напрягся. Изготовился «к бою».

— Вот, значит, какая твоя уловка, товарищ прапорщик, — догадался я, осматривая пачку сигарет, брошенную на контрольно-следовой полосе.

И правда. Проверяли, дойдем ли мы до конца, или же нет.

Конечно, я, как старший наряда, никогда не вызывал у начальства пререканий. И проверка, скорее всего, была плановой. Но Черепанов — хитрый черт. Он может что-нибудь выкинуть и просто так. Искусства ради.

Я дал наряду команду прикрыть меня. Сам медленно пошел по КСП и остановился у пачки сигарет. Присмотрелся. Внимательно оглядел ее со всех сторон. Потом взял.

Это была пачка «Космоса», совершенно случайно потерянная кем-то посреди полосы. Совершенно точно, это был Черепанов. Таран действовал бы более прямолинейно.

Прапорщик, видимо, проверял, доберется ли сюда наряд, или плюнет, решив, что на близком к заставе участке, можно расслабиться.

— Все нормально, — сказал я и многозначительно добавил: — Сигареты кто-то потерял.

Как и ожидалось, когда мы добрались до стыка, там нас уже ждал Черепанов.

Хотя на проверку предписывалось выходить нарядом из двух человек, отважный прапорщик стоял один. Щеголяя новой формой, он сложил руки на груди и ухмылялся. Я заметил, что даже пистолета на границу старшина не взял. Его кобура на ремне пустовала.

— Товарищ прапорщик, — начал я рапорт, когда все мы стали «смирно» и я отдал честь, — пограничный наряд в составе старшего наряда младшего сержанта Селихова, рядовых Сагдиева, Семипалова и Алейникова выполняет Приказ на охрану Государственной границы Союза советских социалистических республик. За время несения службы признаков нарушения Государственной границы не обнаружено. Старший наряда младший сержант Селихов.

— Вольно, — буркнул Черепанов. — Ну что, как дела? Все нормально?

— Так точно, товарищ прапорщик, — улыбнулся я и достал пачку сигарет, — не вы потеряли?

Черепанов хмыкнул, взял свой космос и сунул в нарукавный карман.

— Свободны. Несите службу.

— Есть.

Я обернулся, приказал Сагдиеву доложить на заставу, что мы на стыке и все нормально. Попутно глянул на Белую Скалу, видневшуюся вдали. Холм на ней был пуст и безлюден. А это значило, что мой план работал.

* * *

— Почта? Мне? — Удивился Клим Вавилов, принимая у сержанта пограничной почты бедненький конверт.

— Да, тебе.

— Так мне некому…

— Мартынов! — Недослушав Клима, крикнул сержант, и Вавилов уступил Вите дорогу.

Отойдя от скучившихся в ожидании писем и посылок пограничников, он внимательно вчитался в имя отправителя.

Им значилась некая Мадина Якубова из кишлака Шохуни-Боло, что расположился не слишком далеко от заставы. Никакой Мадины Якубовы Вавилов не знал.

Да кто ему вообще мог написать? Лишь отец, да и тот сейчас в плену. Все никак не выторгуют его у душманья.

Повременив пару мгновений, Клим торопливо разорвал конверт. Достал грязноватый от карандашного грифеля тетрадный лист в клеточку. Принялся вчитываться в ровные строчки, выведенные карандашом.

Письмо оказалось коротким. И содержало в себе только небольшое стихотворение:

Темнота, тропа крутая,

шум и вспышки за спиной.

Где река шумит вскипая,

Повстречалась я с тобой.

В этот час я так просила…

Знала — ждут меня домой.

Ты нашел в себе те силы,

Что б вернулась я живой.

Помнишь наше обещанье?

Помнишь Пянджа ровный вой?

Если тоже ждешь свидания,

То ступай крутой тропой.

Глава 24

— Витя, можно я отойду? — Спросил Клим, топчась на месте от ночной прохлады.

Вокруг было тихо. Тихо, а еще страсть, как темно. Наряд старшего сержанта Вити Мартынова ушел сегодня далеко на правый фланг.

Дорогу они держали как раз через тот участок, где спасли Амину. Проходили по пограничной тропы, над тем самым местом на берегу, где Селихов и Ваня Белоус вели бой против душманов.

Клим не находил себе места, после того как получил то самое письмо от Амины. Душа у Клима была не на месте, и он думал, как ему попасть на ту самую тропу, с которой Вавилов отпустил девушку домой?

Вавилов даже помышлял о том, чтобы самовольно покинуть заставу прямо посреди ночи. Однако солдат просто трусил. Боялся пойти на такой отчаянный шаг. Возможные последствия пугали его.

Так, целых два дня и мучился Клим, не зная, как ему поступить.

«Может, просто забыть? — Гонял он постоянно мысли, — может оставить всю эту затею?»

Однако было что-то в этой странной девушке из Афганистана. Было что-то, что молодой, восемнадцатилетний парень не мог себе объяснить.

«А вдруг она в беде? Ведь зачем бы еще ей со мной связываться? — Размышлял он, стараясь сам себя обмануть, — что, если ей нужна моя помощь?»

Не мог себе признаться молодой солдат, что он просто хочет видеть эту девушку, совсем по другим причинам.

На третий день Климовых мучений удача ему улыбнулась. На боевом расчете он узнал, что его наряд отравляют на левый фланг.

Сердце Клима просто возликовало от этой новости. И парень даже слабо представлял почему. Вернее сказать, он даже не задумывался о сових чувствах. Правда, на пути стояло как минимум две преграды.

Первой стало то обстоятельство, что нужно было как-то оторваться от наряда. Найти предлог, чтобы спуститься по тропе к Пянджу. Другой же — старший сержант Мартынов.

Мартынов был жестким и суровым младшим командиром. Он не давал спуску ни бойцам, ни себе. Конечно, время от времени его могло «заносить», но случалось это не часто.

Например, Клим слышал, что однажды он весь наряд гонял бойца, которого невзлюбил.

Постоянно делал вид, что заметил признаки нарушителя границы, и бедолаге-младшему наряда каждый раз приходилось бухаться животом в грязь, занимая стрелковую позицию «лежа» и готовясь к стрельбе.

И как теперь Климу скрыть от Мартынова свои настоящие намерения? Он долго ломал голову, над этим. Потом все же кое-что придумал. План казался самому Климу крайне сомнительным, но он все же решил рискнуть. В голову больше ничего не лезло.

Удачный момент, чтобы его исполнить, подвернулся Климу, когда они дошли до стыка участка, где вбок от пограничной тропы спускалась та самая крутая дорожка.

Тогда один из бойцов побежал к розетке, чтобы доложить на заставу, что все спокойно. Пока наряд ждал его, Клим стал действовать.

— Куда собрался? — Сурово спросил Мартынов.

В темноте его глубоко посаженные маленькие глаза казались злыми черными дырами.

— Понимаешь, тут дело такое… — Замялся Клим. — Помнишь, мы с Селиховым с душманами схлеснулись? Это вот в этом самом месте у нас бой был.

Клим указал вниз, на поблескивавшую, в свете звезд, реку Пяндж.

— Помню. Ну и че?

Клим помялся пару мгновений, решаясь высказать свою ложь. По правде говоря, он почти не верил, что сержант купится на такую уловку. Да ничего лучше и убедительнее придумать он не смог.

— Отец мне подарил часы, — сказал Клим. — Наручные. Аккурат перед тем, как я в армию пошел. Командирские.

— И что? — С холодной подозрительностью во взгляде спросил Мартынов.

Клим знал, что на Границе этот человек всегда был чутким и внимательным, словно сторожевой пес.

— У них ремешок лопнул. Потому я стал носить часы в кармане. А тогда, в бою и вовсе потерял. Можно я тропу пробегу быстренько? Вон ту, что вниз уходит. Хоть чуть-чуть осмотрю ее. Вдруг найдутся?

По мрачному молчанию Мартынова, Клим медленно понимал — не сработало.

— У меня это единственная память от отца, — сказал Вавилов и грустно опустил взгляд.

Грустил он сейчас не о памяти отца. А только лишь о том, что план его так быстро провалился.

— Можно. Только один не пойдешь, — быстро бросил Мартынов, после недолгих раздумий. — Канджиев пойдет с тобой.

— С-спасибо, — изумился Клим, совсем не ожидавший такой реакции командира.

— На вот, — Мартынов, придерживая фуражку, снял с плеча подсумок со следовым ФАСом, — так сподручней будет. У тебя есть пять минут.

Мартынов поджал губы. Потом покивал горько и хлопнул Клима по плечу.

— Ничего, наши батю твоего не оставят. Рано или поздно вернется он домой.

— Спасибо, — тихо ответил Клим.

Почему-то в этот момент стало ему очень совестно перед Мартыновым, от своего обмана.

Спускаясь по тропе, пограничники торопились. Клим шел первым, светил себе под ноги Мартыновым фонарем. А еще думал, как отвязаться от Канджиева.

Он не знал, что найдет на тропе. Вряд ли Амина его будет ждать прямо сейчас. Однако Вавилов надеялся, что найдет от нее хотя бы какую-то весточку. И он нашел.

— Что такое? — Спросил Алим, когда Клим замер у большого плоского камня. — Нашел свои часы?

На плоской вершине большого валуна, выросшего в верхней трети тропы, покоился еще один камень — голыш поменьше.

Округлый, обточенный речными водами, он лежал тут совершенно неестественно. Так, будто его намеренно устроили прямо на большом камне.

— Не знаю, — бросил Клим, не оборачиваясь к Алиму. — Сейчас посмотрю.

— Помочь? — Канджиев спустился на два шага.

— Нет-нет. Постой там, — поторопился ответить Клим. — Посторожи меня. Мало ли что?

Ефрейтор пожал плечами, но послушался. Замер на месте, ловя чутким своим ухом тишину Границы.

Клим поднял камень. Посветил. Яркий луч следового фонаря тут же разогнал тьму вокруг маленького сырого листка бумаги, что таился под голышом. Листок был сложен в несколько слоев, и Вавилов быстро понял — это записка.

У Клима в груди все просто вскипело. Дрожащими руками он взял и медленно развернул записку, стараясь не выронить фонаря. На бумаге оказались всего несколько строк. А еще в нее завернули маленький обломок карандашика.

«Пишу тебе это тринадцатого апреля. Если хочешь увидеться, буду ждать тебя через четыре дня, у брода, под вашей заставой. Если решишься прийти, поставь под этими строчками крестик карандашом. Так, я узнаю, что ты согласен. Твоя А».

Клим в возбуждении поставил фонарь на валун. Вернул записку на место, быстро чиркнул крестик. Стал ее сворачивать и прилаживать камень, что укрывал ее, на место.

— Ты там что, Клим? — Алим не выдержал и стал спускаться к Вавилову.

Когда он тронул Клима за плечо, тот успел накрыть письмецо камнем.

— Ничего, — выдохнул Клим взволнованно. — Лишь показалось. Нету их. Часов. Потерял. Пойдем назад.

* * *

Апрель прошел быстро. Внутри пограничной рутины время всегда летит практически незаметно.

Казалось, еще вчера я стоял на плацу краснодарской девятки, а уже сегодня почти восемь месяцев минуло с того момента, как я получил свой второй шанс.

Афганская весна становилась все жарче. Разговоры ребят о грядущем дембеле — все чаще.

На заставе все было в пределах нормы: сработки, наряды, заставская жизнь.

Однако произошло и немало занятных событий.

Нарыв получил себе новую собаку — немецкую овчарку по кличке Альфа.

Молодая сука, как только прибыла на заставу, немного вредничала, однако Нарыв справился с ней довольно быстро. Регулярно стал брать ее на границу, чередуя с Радаром.

Танкисты тоже продолжали торчать у нас. Казалось, начальство про них будто бы просто забыло. Естественно, в действительности это было не так. Правда, даже у самих экипажей складывалось именно такое мнение.

С большинством танкистов: и солдат, и офицеров, мы сроднились. Задружили. Только экипаж, Сергея Симонова сторонился меня. Капитан Жуков, время от времени, награждал меня строгим взглядом.

Что касается Пуганькова и странноватой его супруги, бойцы прогадали, думая, что она быстро уйдет с заставы.

Нет, Светлана и дальше крутилась на Шамабаде, стараясь вести на редкость светскую для жены заставского офицера жизнь.

Она свободно гуляла внутри заставы, водитель, по просьбе Пуганького, часто возил ее в ближайшие кишлаки «погулять» и посмотреть окрестности. Девица даже пару раз умудрялась выбираться в Московский.

Правда, появились злостные и неподтвержденные слухи, что она ходит к кому-то налево, когда муж находится на службе и особенно, когда покидает заставу по каким-нибудь служебным делам.

Парни гадали, кто это мог быть. Кто-то грешил на Нарыва, кто-то на танкиста Серегу Симонова. Другие наговаривали даже на Черепанова. Последний, кстати, даже гонял личный состав по этому поводу. Так его возмутили заставские росказни. Однако без шума.

Таран же, понимая, что не может их пресечь, стал поговаривать, время от времени, что спровадит Светлану вон с Шамабада. Однако временил.

Слухи эти, известным делом, быстро дошли до самого Пуганькова. Оттого он делался все более злым и угрюмым. Но сидел мышкой. Не выносил сор из избы.

Сам я не столько обращал внимание на заставские слухи и сплетни, сколько на то, как дела на стороне наших «добрых соседей».

Двадцать пятого апреля, в кишлаке Комар случилась перестрелка. Мы били предупреждены, что ночью этого числа, группа бойцов из СБО «Дархад», вошла в кишлак.

Разведка подозревала, что там сидят душманы Юсуфзы. Сидят и что-то готовят.

Так и оказалось.

Как я потом узнал, среди местных скрывалась группа бандитов из семерых человек. Двоих захватили. Остальные были уничтожены.

Пограничники сводного отряда нашли в кишлаке пять минометов и большой боезапас мин к ним. Это означало — что своей запиской я все же запустил цепь событий, которые, в конце концов, привели разведку к кишлаку. А за разведкой уже следовали бойцы СБО.

Бой в кишлаке был ночью. На расцвете мы видели на вершины Белой Скалы наших, шурующих там в поисках тайников с оружием. Насколько я знал, на скале отыскали миномет и более десяти мин к нему.

Однако предотвратила ли операция «Дархадцев» нападение на Шамабад, я не знал. Единственным шансом это выяснить — дождаться того черного дня, когда Шамабад должен был сгореть.

Но теперь я четко понимал — душманы потеряли преимущество во внезапности и огневой мощи. Чтобы ни случилось в конце мая, дело пойдет совсем по другому пути, нежели в прошлой моей жизни. И я должен был готовиться к любому развитию событий.

Операция в кишлаке Комар повлекла за собой и другие последствия. Она затормозила переговоры с Юсуфзой по поводу оставшегося в плену прапорщика Вавилова.

Главарь бандитов, к слову, всячески отрицал, что в кишлаке взяли именно его людей. Клялся чуть не Аллахом, что все это — провокация, которую подстроили его враги из других бандформирований.

Ходили слухи, что Юсуфза даже передал нашему начотряду метрового толстолобика, в знак доброй воли.

Стоит ли говорить, что я ни капли не верил этому хитрому душману.

Этим днем было жарко. Солнце давно стояло в зените, а мы следовали за Системой, на левый фланг. Шли дозором на одном из близлежащих к заставе участков.

Я шел первым. Взял с собой Булата, который уже в не в первый раз выходил со мной на Границу. Пес проявлял настоящие чудеса послушания. Если сравнивать с тем, каким он был, когда я попал на Шамабад — так вообще небо и земля.

Мы остановились у розетки, чтобы доложить обстановку на участке. Вася Уткин достал трубку. Стал выходит на связь с заставой.

Скучающий Алейников лениво потянулся. Почесал шею.

Я отпустил Булата с поводка. Позволил ему обнюхать пограничную тропу, а еще свою, собачью. То есть — тропу инструктора.

— Я даже не знаю, — сказал Стас, давая подкурить радисту Гамгадзе, — скучно стало на Границе. Духи сидят там, у себя. Притаились. Носа не кажут.

— Скучно? — Посмотрев на Стаса, я вопросительно приподнял бровь, — попросись на кухню, Гие помогать. Он тебе скучать не даст.

— Чур меня, — наморщил нос Стас.

— Не, генацвале. Не вижу ничего скучного, — пробурчал Гамгадзе. — Я только с правого фланга вернулся. Три дня мы в горах сидели, в рабочей группе. Заставская койка после палатки, мне, ну как красивая мягкая женщина. Не нарадуюсь. Кажется, мне, брат, кто-то тут просто выброжает.

— Тоже мне… Выброжает… — Обиделся Стас. — Сработки эти меня уже достали. Дозоры заколебали. У половины парней одни только разговоры, что про дембель.

— А ты ж хотел на сверхсрочную? — Укоризненно сказал Вася Уткин, втыкая штекер в розетку.

— Да вот уже не знаю, — задумался Стас. — Надо ли оно мне? Может, махнуть на гражданку?

— Махни, если так хочется, — пожал я плечами и похлопал по бедру, чтобы подозвать Булата.

Пес, обнюхивавший камень на берегу Пянджа, поднял голову и навострил уши. Тяжелой, валкой трусцой побежал ко мне.

— Только готовься, что первые полгода будешь ходить, как потерянный. Отвыкший от гражданской жизни. А потом, до конца дней вспоминать это время. И гадать, не сделал ли ты ошибки.

— Я б лучше забыл, — ухмыльнулся Стас.

— Ну-ну, — хмыкнул я и потрепал Булата по холке, взял за ошейник.

— Вася! А кто там нынче дежурит? — Вдруг крикнул Стас. — Кто там дежурный связист?

— А, че? — Переговорив с заставой, отвлекся Вася.

— Говорю, кто связист дежурный⁈

— А! Так Тимощук!

Стас аж просветлел. Потом, хитро заулыбавшись и потопал к Васе.

— Дай-ка трубку.

Уткин уставился на Алейникова удивленными глазами.

— Ты дай-дай. Хочу переговорить с ним.

Ничего не понимающий Вася протянул Алейникову трубку для связи. Стас припал ухом к динамику.

— Прием, Тимощук! Ну, как тебе там сидится? Кто-кто. Конь в пальто! Я это. Стасик! А. Ну хорошо. Звоню тебе сказать, что у нас тут веселье!

Я хмыкнул, глядя на Стаса. Гамгадзе и Уткин удивленно переглядывались.

— Какое? Голые бабы! Вот какое! Прием, как слышно! Повторяю: голые бабы! — Веселился Алейников. — Не веришь? А они тут! Афганские, в речке купаются. Без мужиков! Ну и что, что холодно? Они всю зиму запревали, а как чуть-чуть потеплело, так высыпали купаться! Да. Мы в кустах сидим. Любуемся. Не веришь? Ну не верь. Потом спросишь у Васи…

С этими словами Алейников принялся подмигивать Уткину, да так, что казалось — Стаса просто взяла лицевая судорога.

— Потом у Васи Уткина спросишь! — Докончил он. — Все! Конец связи!

С этими словами он выдернул штекер из розетки и протянул трубку Уткину. Рассмеялся.

— И че это было? — Раскрыл рот Уткин.

— Да че? Шутка! Вот че. Тимощук, он же кто? Он развратник видный, вот кто. У него в прошлом месяце Черепанов карты с голыми бабами отобрал. Уж не знаю, где Тимощук их нашел. Пусть теперь там, в дежурке у себя, помучается.

— Жестоко, — улыбнулся я, когда мы пошли дальше по участку.

— А будет знать, как куревом не делиться! — Приосанился Стас. — У меня сигареты раз кончились, с дому еще не прислали, так я подошел к Темощуку попросить. А тот зажал, падла. Представляете?

Гамгадзе гундосо засмеялся. Мы с Васей промолчали.

— Ладно. Пойдем, — вместо ответа Стасу, сказал я. — У нас служба.

* * *

Если бы кто-то остался на том самом участке, откуда только что ушел наряд Селихова, уже минут через семь, услышал бы он торопливый топот, доносящийся со стороны узенькой тропинки, которой пограничники редко ходили к Системе.

Это был Тимощук. Громко топая сапогами, без оружия, примчался он посмотреть на «голых баб», о которых нарассказывал ему Алейников.

Тимощук подскочил к Системе, застыл по советскую ее сторону и всмотрелся вдаль через нити. Не меньше минуты таращился он на афганскую территорию, стараясь рассмотреть у того берега голых, купающихся женщин. Так и не найдя ни одной, Тимощук плюнул, выругался ядреным матом и понуро пошел назад, к Шамабаду.

* * *

— Тихо, — шепнул я, когда увидел, что Булат забеспокоился и глянул в заросли рогоза, которыми проросла заводь реки. Вода там была затхлой, почти стоячей. Болотные растения росли в ней как на дрожжах.

Остальные пограничники напряглись, ожидая моих указаний. Вася даже залег, направив оружие в заросли.

Я прислушался. Рогоз зашуршал. В его глубине что-то двинулось.

Булат нетерпеливо стал топтаться на месте, не сводя взгляда с зарослей.

Я вскинул автомат.

— Стой! Выйти с поднятыми руками!

Стас и Гамгадзе указали стволами своих семьдесят четвертых в рогоз. Стали упорно ждать следующего шага нарушителя границы.

Шуршание усилилось, и кто-то принялся продираться на берег реки. Шаги неизвестного громко захлюпали по воде.

Спустя мгновение, я, наконец, увидел нарушителя. Смог пробиться взглядом сквозь желтоватые стебли рогоза и заметить… Пограничную форму.

— Зараза… Ты че тут делаешь? — Опустил оружие Стас.

Остальные пограничники заклацали предохранителями. Я, внимательно сопровождая взглядом вышедшего к нам человека, тоже повесил автомат на грудь.

— А где твой остальной наряд? — Поднимаясь на ноги, непонимающе спросил Вася Уткин.

Напуганный до полусмерти Клим Вавилов, только что ступивший грязным от ила сапогом на берег, был бледен. Он растерянно улыбнулся и задрал руки, словно арестованный.

— Ну… Эм… — протянул он несмело. — Я…

— Что ты тут делаешь, боец? — По-офицерски строго спросил я.

Глава 25

— Я… Э… В рабочей группе, на соседнем участке, — повременив несколько мгновений, сказал Клим. — Там связисты на всем участке провод меняют. Заржавел. А мы стережем.

Стас с Васей Уткиным переглянулись.

— Ребята решили донку поставить, — разулыбался Клим, почесывая затылок, — искали, что наживить. Я предложил наловить лягушек в рогозе. Вдруг какая хищная рыбина клюнет?

— А че ж ты прячешься, как неродной? — Ухмыльнулся Стас Алейников, который, явно с первых слов поверил в россказни Вавилова.

— Да вы ж меня напугали! — Клим рассмеялся. — Я тут, один, без оружия, по кустам шурую, и тут на тебе! Кто-то топает вдали! Это когда Саша уже «стой» крикнул, я понял, что свои. Вот и вышел к вам.

Вчера на боевом расчете я действительно слышал о рабочей группе на правом фланге. В этом отношении Клим не врал. Да и в целом плел довольно складно. Правда, было одно «но» — в том, что он именно «плел», я совершенно не сомневался. Все потому, что я ясно понимал: он нервничал. Даже боялся.

Я видел, как торопливо бегает Климов взгляд. Как побледнело его лицо.

Боец выглядел словно кот, пойманный за хозяйской сметаной. Клим что-то скрывал.

— Ребят, вы в нашу сторону? — Клим пошел к моему наряду, — пойдемте вместе. Я с вами.

— А лягушки? — Спросил Вася Уткин удивленно.

— Да бог с ними. С лягушками. Так ни одной и не поймал. Всех распугал, когда вы меня нашли. Пускай парни червей где-нибудь накопают.

— Кто у вас старший наряда? — Спросил я холодно.

Пусть Клим и расслабился, когда услышал благосклонный тон остальных погранцов, но мой явно заставил его снова забеспокоиться.

— Ну… Комтех наш. Коля Бричкин.

— Он тебя отпустил?

— Т-так точно, — пожал плечами Клим.

Так. Что мы имеем? Явно врущий пограничник, у которого, тем не менее, имеется своя, довольно твердая и убедительная версия событий. У меня же — никаких прямых доказательств его лжи, кроме явного волнения. Вон как лоб вспотел. Блестит так, что можно солнечных зайчиков пускать.

Да только не пойман — не вор. Если начнешь сейчас давить, будет отпираться до талого. Точно как солдат, заснувший в карауле. Ты ему: «брешешь, зараза! Спал на посту!», а он одно свое талдычит: «вот, хоть четвертуй, товарищ майор, не спал и все тут!».

В такой ситуации без крепких доказательств никак не обойтись. Приходится, считай, за руку ловить, что б было бойцу, что предъявить.

Потому давить на Клима Вавилова не было никакого смысла. По крайней мере, сейчас. А вот присматривать — это дело другое.

Поведение его мне кое-что напомнило. Одну давнюю историю из моей прошлой жизни. Тогда один боец у меня связался с местной афганочкой. Задружил с нею, а, как был дневальным по автопарку, ночью, пока все спали, покинул пост и ушел с ней миловаться.

Надо ли говорить, что, когда я поймал его возвратившимся со свидания, выглядел он один в один, как Клим Вавилов сейчас.

Думаю, не стоит упоминания и то обстоятельство, что судьба дневального оказалась незавидной, после его неосмотрительного поступка.

Да только того я сразу за жабры взял, а с Климом так не вышло.

— Можешь у Коли сам спросить, Саша, если не веришь, — пожал плечами Клим.

— Ладно. Пойдем с нами. Дойдем до твоих вместе, — сказал я.

Так и пошли мы дальше по участку, а Вавилов с нами.

Минут через семь, Стас, шедший сейчас первым, подотстал, подождал Клима, болтавшего о чем-то с Васей Уткиным.

Я, следующий последним и следивший за рыскающим вокруг Булатом, увидел, как Клим дает Стасу прикурить. Как вынает он из кармана пачку сигарет, а вместе с тем, теряет какую-то бумажку.

— Клим! — Позвал его тут же Вася Уткин, перекрикивая порыв беспокойного речного ветра, — ты чего-то потерял!

Бумажка, упавшая пограничникам под ноги, тут же покорилась ветру, и ее понесло по пограничной тропе назад. Я быстро прижал ее сапогом.

Перепугавшийся не на шутку Клим побежал ко мне, придерживая фуражку.

Я опустился, достал из-под подошвы грязноватый листок. Он развернулся в полете, и на глаза мне попали какие-то стихотворные строчки, написанные от руки.

— Спасибо, Саша! — Громко топая, подбежал Клим, — слава богу, не потерял!

Я оторвал взгляд от стихотворения, сурово глянул на Клима. Пограничник побледнел.

— Ребят, ну вы че там? — Поторопил нас Стас Алейников.

— Саша, верни, пожалуйста, — глядя на меня заискивающими глазами, сказал Клим, — это письмецо для меня очень важное.

— Я вижу, — сказал я, возвращая записку.

Клим нервно сглотнул. Свернул ее грязноватыми пальцами и торопливо спрятал в карман. Тогда для меня все встало на свои места.

— Ты с ней видишься, не так ли? — Тихо сказал я.

— С кем? — Удивился Клим.

— Не включай дурака.

Во взгляде Вавилова мелькнул настоящий страх. И все же, ему хватило силы воли, чтобы спрятать от меня это чувство. Пусь и не очень умело.

— Саша, ты чего? С кем я вижусь? Ниче не пойму! А стихи я… я сам написал. Да только стеснялся кому-то показывать. Вдруг засмеют.

Пару мгновений я просто смотрел ему в глаза. Потом, сделав вид, что поверил, хлопнул Клима по плечу:

— Да ладно. Отличное стихотворение. Неплохо у тебя получается писать от имени девчонки.

Подкол заставил Вавилова зардеться.

— Лады. Смотри, больше не теряй свое творчество, — мрачно добавил я.

* * *

— Надеюсь, вы не против, Стоун, если говорить буду я? — Спросил Саид Абади, похлопывая по загривку небольшого, но выносливого коня гнедой масти.

— Я все равно не могу общаться с ними без переводчика, — суховато заметил Стоун, глядя на суровое Афганское солнце, взобравшееся настолько высоко, что даже в этом небольшом ущелье, сложно было найти тень, чтобы от него спрятаться.

— Я имел в виду, что хочу попросить вас не вмешиваться в разговор, — глянул на агента ЦРУ пакистанский разведчик.

Стоун поджал губы и стиснул поводья своей буланой кобылы, заставив ее захрапеть. Потом очень нехотя кивнул.

До операции по вторжению на пограничную заставу оставалось не так много времени.

ЦРУшника серьезно волновало, что все в этом деле пошло не так, как задумывалось изначально.

Саид Абади и правда оказался хорошим профессионалом. Он быстро договорился с Юсуфзой о проведении операции. Договорился в основном потому, что набрехал ему в три короба. Вдобавок как надо вооружил оставшихся в банде людей.

И пусть банда уже изрядно поредела, бандитов под началом Захид-Хана было еще вполне достаточно для того, чтобы натравить их на русских.

Используя обширную сеть связных, а также пропаганду, Саид умудрился обеспечить душманам неплохую поддержку среди местных. Добиться их помощи в переброске оружия на тот берег.

Кроме того, он сам, лично, составил план штурма пограничной заставы, которая должна была стать целью атаки.

В общем, работы было проделано изрядное количество. Никто не мог предположить, что все пойдет не по плану с самого начала.

От исхода операции зависела «целостность» задницы Стоуна. Потому, когда он узнал, что все попытки перебросить оружие и минометы на тот берег Пянджа провалились — ушел в запой на три дня.

Следующий ударом стало то, что русские зашли в кишлак Комар и уничтожили там скрытую ячейку душманов и сочувствующих им аборигенов.

Никогда раньше Стоун не употреблял наркотиков. Однако в прошлом, не раз и не два участвовал в операциях, с ними связанных.

Например, в послужном списке Стоуна было участие в «грязных воинах» — борьбе с коммунистами на территории Мексики.

Тогда в семьдесят пятом, Стоун вел переговоры с одним мексиканским наркокартелем. ЦРУ хотели, чтобы картель терроризировал лидеров местного рабочего движения. Взамен на это, разведывательное управление обещало «закрыть глаза» на провоз наркотиков на территорию США.

В тот раз Стоун преуспел. Однако здесь, в Афганистане, терпел неудачу за неудачей.

Даже тогда, в Мексике, он не притронулся к белому порошку. Хотя у специального агента было много возможностей сделать это.

Теперь же, нервы его настолько расшатались, что гашиш и виски стали главными друзьями Стоуна.

«Хорошо, что начальство не знает, — подумал Стоун, пряча красные глаза за солнцезащитными очками. — Сею минуту взяли бы меня за задницу».

С самого начала неудач на советско-афганской границе агент ломал голову — как советская разведка умудряется предугадывать все их шаги? Как они узнали о переброске оружия и смогли понять, что это не разовая акция, а масштабная операция? Как додумались, что в кишлаке сидит сеть агентов Абади? В КГБ у советов, что, и правда экстрасенсы сидят?

Кротов ведь среди связных Саида не было. Они с Абади проверили это. Складывалось ощущение, будто коммунисты просто знают, каким будет следующий шаг душманов. Знают и ставят мат даже, прежде чем Юсуфза успевал походить.

Переговоры о передаче пленных, что тоже устроил Саид, должны были дать бандитам время. Дать банде Захид-Хана передышку, чтобы те не сгинули под сапогами пограничных сводных отрядов, шедших за Юсуфзой по пятам.

И пусть, план с переговорами частично сработал, однако, дал он и обратный эффект. Юсуфза явно хотел договориться с русскими, а не воевать с ними. Саид предупреждал о возможности такого развития событий. Предупреждал, но считал его крайне маловероятным. Для обоих агентов стало неожиданностью, что все пошло именно по такому сценарию.

Что ж. Налет на заставу будет, в этом все равно нет сомнений. Вопрос только в том, чего Юсуфза сможет добиться? И Стоун полагал, что немногого.

Благо отказаться главарь бандитов тоже не может. Он до сих пор слишком зависит от американских и пакистанских денег. Перережь их поток — и можно считать, что Захид-Хану конец.

И все же, для Стоуна все было бы в высшей степени печально, если бы не одно обстоятельство, о которым он узнал не так давно. Эта новость его не слабо удивила. Более того, он нашел в ней надежду и возможность. Надежду спасти свою шкуру и возможность не загреметь в тюрьму.

Оставалось только приказать Юсуфзе сделать то, что было нужно Стоуну сейчас — передать этого русского, которого выторговали бандиты Юсуфзы у одной из соседних мелкий бандгруппировок.

— Ума не приложу, зачем они держат его у себя? — Задумчиво спросил Стоун, глядя на неширокую тропу, ведущую в ущелье, где они ждали Юсуфзу.

— Наверное, надеятся на богатый выкуп, — сказал Абади, расстегивая верхнюю пуговицу легкой льняной рубашки.

— Я тоже так думаю. Но эти засранцы даже не сообщили о том, кто попал к ним в руки, — проговорил Стоун.

— Я думаю, Уильям, они до недавнего времени и сами не знали. А когда поняли, кого держат в плену, решили не сообщать, считая, что это не ваше дело.

— Они ошиблись, — кисловато заметил Стоун.

— Они идут, — проговорил Саид.

В ущелье въехали четыре всадника. Душманов вел сам Юсуфза.

Неспеша, шагом, они подъехали к агентам.

— Я и мой друг мистер Стоун, приветствуют тебя, Юсуфза, — вежливо сказал Саид Абади и слегка поклонился.

Тоже нехотя сделал и Стоун.

Юсуфза, не слезая с коня, молча кивнул.

Стоун заметил у него за спиной новый советский автомат.

— Невежливо получается, — сказал главарь бандитов на Пушту, — мы вошли в ущелье только вчетвером. Я взял мало людей, а значит, доверился вам. Прискорбно видеть, что вы мне до сих пор не доверяете.

— О чем он говорит? — Шепнул Стоун Саиду.

Но тот только торопливо отмахнулся. Вместо этого сказал Юсуфзе:

— Что вы имеете в виду, Захид-Хан?

— Я имею в виду ваших людей. Они, словно летучие мыши, попрятались в скалах и держат нас на мушках. Я нахожу это невежливым.

Саид Абади помолчал несколько мгновений. Потом поклонился.

— Меры предосторожности. Сами понимаете, как в этих местах опасно сейчас.

— Прикажи им уйти, — сказал Юсуфза. — Иначе я не стану с вами говорить.

Абади покивал. Попросил Стоуна связаться со снайперами, засевшими на вершинах ущелья. Попросил, чтобы агент снял их с позиций.

Стоун некоторое время отпирался, но недолго. Он все же поддался на уговоры Абади и отошел, вручив Саиду поводья лошади. Каснувший гарнитуры в ухе, заговорил со своими людьми.

— Мы сделали, как вы просите, — сообщил Саид.

Юсуфза недоверчиво скривил губы. Спешиваться все же не стал.

— Если американец переживает, что я не сдержу своего слова — он меня не знает, — сказал Юсуфза. — Уговор, есть уговор. Мы пойдем на заставу шурави.

— Мы не сомневаемся в вашем слове, Захид-Хан, — сказал Саид, — и признаться, решили увидеться совершенно с другими целями.

— Что вы хотите?

Саид пару секунд помолчал, подбирая слова. К этому моменту вернулся и Стоун. Взял у Саида стремена своей лошади.

— Русский, которого вы взяли не так давно. Мы бы хотели обсудить условия его передачи в наши руки.

— Зачем вам прапорщик советской армии? — с холодом в голосе спросил Юсуфза.

Несколько мгновений Саиду понадобилось, чтобы понять, о каком прапорщике идет речь. Потом он торопливо заговорил:

— Нет-нет. Я говорю о советском разведчике, что находится сейчас у вас в плену.

Захид-Хан скривился от неприязни, захлестнувшей его. Надменно приподнял бороду.

— Я не люблю, когда за мной шпионят, — не стал он отпираться.

— Если дело в деньгах, назначьте цену, — пожал плечами Саид. — Американское правительство даст больше, сколько бы ни предложили шурави.

— Шурави мне ничего не предлагали за него, — отрезал Захид-Хан. — Более того — они не знают, что этот человек у меня.

— Это очень хорошо, — Саид улыбнулся, — Тогда мы можем обсудить условия передачи.

«Советы не знают? — Подумалось в этот момент Абади, — или лишь хотят, чтобы вы так думали?»

— Об этом не может быть и речи, — сказал Захид-Хан.

Теперь Саид нахмурил брови.

— О чем вы?

— Шурави нужен нам самим.

— Но зачем?

Захид-Хан повел широкими плечами. Поудобнее устроился в седле.

— Он единственный ключ к тому, чтобы преуспеть в налете на пограничную заставу шурави. Единственный шанс, при сложившихся обстоятельствах, ударить по неверным и изнутри, и снаружи.

— Что? Что он говорит? — Спросил Стоун, взволнованный тем, что не может понять ни слова.

— Потерпите немного, я скоро вам все объясню, — снова отмахнулся от него Саид. Потом обратился к Захид-Хану: — что вы имеете в виду? Как вам поможет пленный советский разведчик, который ни коим боком не связан с пограничными войсками советов?

— Он — несвязан, — ухмыльнулся Юсуфза, — а вот у его дочери с пограничниками кое-какие подвязки уже есть.

* * *

Прошло два дня, как мы нашли Клима в речном рогозе. Наряды у нас не совпадали, и поговорить с ним у меня не получалось. Однако я прошелся по всем ребятам, что ушли с ним на Границу в тот день.

Версия Клима подтвердилась почти полностью. И зацепок я не нашел. Тогда пришлось действовать в лоб.

Из головы у меня не шли те самые воспоминания о Системе, которая странным образом отключилась в день вторжения на Шамабад. Вся мозаика событий, что разворачивалась на моих глазах, медленно выстраивалась в единую картину.

— Приятного всем аппетита, — сказал я, выходя из столовой, где мы ужинали после боевого расчета.

Я недоел. Бросил еду, когда на выход пошел Вавилов. Я, отнеся тарелку с пюре и котлетами Гиви, последовал за ним.

— Клим. — Позвал я, когда мы оказались в коридоре.

Вавилов вздрогнул. Испуганно обернулся.

— Саша? Ты чего?

— Разговор есть.

Клим опасливо огляделся. Уперся взглядом в дверь канцелярии, что была в самом конце левого крыла.

— Какой разговор?

— О девчонке, с которой ты видишься.

Клим не просто побледнел. Он побелел. Его светлые короткостриженые волосы даже встали дыбом.

— Какой девчонке, ты чего? — Сглотнул Вавилов.

— Не притворяйся дураком, — покачал я головой, — я знаю, что это за девчонка. Знаю, что ты видишься с Аминой.

— Витя, что за бред?

— «Если тоже ждешь свиданья, то ступай крутой тропой», — я напомнил ему строки из стихотворения Амины, — я успел прочесть. Знаю, что это написала она. Можешь не отпираться.

— Ты про письмо? С чего ты взял, что оно от Амины? Я вообще не знаю, кто мне его прислал! Какая-то Мадина Якубова!

Я схватил Клима за ворот кителя, припер к стенке. Лицо Вавилова исказил страх. Он зажмурился и отвернулся, видимо, решив, что я его ударю. Бить я не собирался.

— Поклянись. Поклянись жизнью собственного отца, что ты с ней не видишься, — прошипел я холодно.

— Я… Я не… Нет…

— Ты не понимаешь, что ты творишь, Клим. Твои дела могут лишить жизни и тебя, и твоего отца.

— Ты… Что тебе надо?.. — Прохрипел Вавилов.

— Правды. Мне нужна правда.

— Хорошо! Хорошо! — Выдохнул Клим, повременив несколько мгновений. — Я встречался с ней! Всего один раз!

— Зачем? Что она тебе говорила?

— Просто… Просто свидание. Мы увиделись не надолго, она рассказала, как у нее дела, как здоровье ее деда. И…

— И что?

— Я спросил у нее про мины. Она сказала, что это не она. Что она вообще ничего не знает ни о каких минах!

Конечно же, я не поверил. Вместо этого спросил:

— Она о чем-то тебя просила?

— Нет! Мы просто хотели повидаться!

— Значит, еще попросит, — убежденно сказал я. — Когда вы видитесь в следующий раз?

Клим сжал губы добела, словно бы не позволяя самому себе ответить на прямой вопрос.

— Когда⁈

— Сегодня ночью, — снова выпалил он на выдохе. — Она придет сегодня ночью. Если бы мне назначили ночной наряд, то мы бы могли встретиться.

— Наряд тебе назначили, — покивал я. — И я в нем пойду старшим.

Клим удивленно округлил глаза. Уставился на меня.

— Я пойду к ней с тобой, — сказал я.

— Что? Зачем⁈ Ты хочешь ее задержать⁈ Она ничего такого не сделала!

— Я пойду к ней с тобой, — повторил я с нажимом. — Точка. Пойду, потому что мне нужно поговорить с Аминой.

Глава 26

— Чего тут твориться? — Строго сказал Черепанов, когда появился в коридоре.

Я глянул на прапорщика, застывшего в нескольких метрах от нас. На лице Клима зажегся настоящий ужас, когда он увидел прапорщика. Не зная, стоит ли ему что-то говорить, Вавилов просто застыл с приоткрытым ртом.

Я отпустил Клима, отошел. Сухо сказал Черепанову, не отрывая от него взгляда, сказал:

— Виноват, товарищ прапорщик.

Затем на глазах Черепанова подставил Климу сапог. Сухо добавил:

— Наступи.

У Черипанова аж глаза на лоб полезли. Не понимая, что происходит, он даже засопел. Не менее ошарашенный Клим сначала глянул на мою ногу, потом на меня и снова на ногу. Смешно заморгал изумленными глазами.

— Наступи, — повторил я терпеливо.

Клим подчинился. Медленно наступил мне на ногу.

Черепанов снял фуражку, пригладил светлые волосы.

— Я требую объяснений, товарищи бойцы, — мрачно спросил он.

— Я очень суеверный, — пожал я плечами. — А Клим мне ноги случайно оттоптал.

Черепанов вопросительно приподнял бровь.

— Что-то я за тобой, Селихов, никаких таких замашек раньше не замечал. Или ты от Канджиева такого нахватался?

— Потому что я своих убеждений никому в лоб не пихаю, но оттоптать ногу и не дать наступить в обратную — это выше моих сил, товарищ прапорщик, — с улыбкой проговорил я.

Черепанов покачал головой.

— Отставить весь этот цирк. Я не потерплю нарушений воинской дисциплины из-за каких-то там предрассудков. Вам ясно, товарищ младший сержант?

— Ясно, — беззаботно сказал я.

— Тогда ступайте готовиться к службе.

— Есть.

— Есть.

Мы с Климом пошли на выход. Черепанов же, бурча что-то себе под нос, направился дальше по коридору. Прежде чем выйти на улицу, я услышал удивленное «вот чертовщина», из уст Черепанова, а потом ухмыльнулся его словам. Обернувшись, увидел, как прапор украдкой плюет через плечо.

К двадцати двум часам погода совсем испортилась. Граница сегодня «дула» беспокойным речным ветром. Косой, упругий ливень хлестал по капюшонам наших плащ-палаток.

Я понимал, что такая погода продержится до самого нападения на Шамабад. Что майские дожди размоют дороги, и тогда подмога слишком сильно задержится, чтобы успеть прийти нам на помощь. В этом бою Шамабад может рассчитывать только на себя.

Наряд, только что покинувший заставу, спускался к Системе, чтобы пройти по эту ее сторону к нужным воротам, а дальше, уже по Границе на участок несения службы.

Алим Канджиев со Стасом Алейниковым шли первыми. За ними топал Вася Уткин. Мы с Климом следовали замыкающими.

— Ты ее прогонишь? — Спросил у меня Клим, надеясь, что шум дождя скроет наш с ним разговор, от посторонних ушей.

— Я уже сказал тебе, что хочу с ней поговорить.

Клим замолчал. Некоторое время слышны были лишь шум ливня и чавканье сапог по гравийной дорожке, превратившейся в настоящий ручей от воды, сбегавшей к Системе.

— Я тебе не верю, — сказал Клим наконец, — ты хочешь ее задержать. Я не стану с ней видеться. Хочешь — сдавай меня. Расскажи шефу, что я встречался с Аминой. Мне все равно.

— А если ей самой нужна помощь? — Бросил я.

Клим даже остановился, потянул меня за рукав.

— Что? О чем ты?

Я тоже замер. Обернулся к нему.

— Ты думал о том, что она тоже может быть в опасности?

— У нее все хорошо, — возразил Клим. — Я спрашивал и она…

— Может, она не хочет, чтобы ты знал.

Вавилов опустил глаза. Утер подбородок, по которому скатывались капли дождя.

Я не хотел делиться с Климом всеми моими мыслями или подозрениями. Это было бессмысленно. Сейчас Клим слишком слаб. Он не может трезво смотреть на вещи, а потому, скажи я ему хоть одно лишнее слово — это может обернуться бедой. Но вот пищу для размышлений, словно подкорму для чуткого карасика, ему подкинуть можно.

— Ты думаешь, она в беде? — Тихо спросил Клим.

— Я не знаю, — солгал я. — Потому и хочу выяснить.

Клим сглотнул. Мелко покивал.

— Э! Парни! Вы чего там⁈ — Стараясь перекричать шум дождя, позвал нас Стас.

— Сейчас! Идем! — Отозвался я и поторопил Клима: — пойдем. Служба не ждет.

— Стой, Саша…

— М-м-м?

— Ты ведь не причинишь ей вреда? — Спросил Клим, на удивление бесстрашно заглядывая мне в глаза.

Признаюсь, меня порадовал его решительный, твердый взгляд. Потому я и решил ответить:

— Нет. Я тебе обещаю, что, что бы ни случилось с Аминой, я сделаю все от меня зависящее, чтобы она оказалась в безопасности. Потому мне и нужна твоя помощь, Клим.

Он четко и отрывисто кивнул.

— Очень хорошо, — сказал я. — Тогда пойдем.

Пока мы шли вдоль системы, и потом, уже за ней, по пограничной тропе, из головы у меня не шли мысли о том, что девушка может не явиться сегодня на нашу сторону.

Дело тут было даже не в плохой погоде. Не в волнующемся Пяндже, который даже вброд пересечь нынче будет не так уж просто. Внутренний голос упорно мне подсказывал, что вместо нее, через Границу могут нагрянуть другие гости. Те, которых никто из нас не хотел бы видеть по эту сторону.

— Стоять! — Скомандовал я, когда мы двигались по пограничной тропе к нашему участку несения службы.

Наряд замер, по моей команде парни подошли ко мне. Все потому, что мы приближались к заводи и зарослям рогоза, в котором нашли Клима в прошлый раз.

По его словам, Амина должна была ждать его именно там.

Пограничники притихли, наградили его внимательными взглядами.

— С этого момента движемся, сохраняя маскировку, — сказал я. — Предельно скрытно. Далее, по моей команде прячемся в секреты и ждем.

— Что такое? — Удивился Стас. — Мы несем службу не здесь. Не на этом участке.

— Есть мысли, что тут нас может ждать засада.

Молодые лица пограничников сделались суровыми и серьезными.

— Откуда ты знаешь? Приказа нам не ставили, — возразил Стас.

— Если не выйдем на связь на нашем участке — будут неприятности, — сказал Алим.

— В таком случае мы должны сделать все предельно быстро. Боевая задача такая: оставаться в секрете и ждать приближения возможного нарушителя Границы. Дальше действовать по ситуации. Если нарушителем будет гражданский — себя не обнаруживать.

Погранцы переглянулись.

— В противном случае действовать по ходу, согласно моим приказаниям, — добавил я. — Всем ясно? Вопросы?

— Откуда ты знаешь, что тут пойдет, нарушитель? — Спросил Стас. — Ориентировки не было.

— Объяснять сейчас нет времени. Просто доверьтесь мне.

— Саша нас никогда не подводил, — немного мычаще проговорил Вася Уткин. — Я ему доверяю.

— Граница дует, — Алим поднял голову, подставил лицо дождю. — Волнуется. Значит, жди удара в спину. Я пойду за Сашей. Сделаю, как он приказывает.

— С тобой и не поспоришь, — вздохнул Стас, — действительно не подводил. Я бы даже сказал: наоборот. А… Черт с тобой. Не знаю, чего ты там задумал, но если попадешь впросак — будем вместе расхлебывать. У нас всегда как-то «вместе» получается.

Я улыбнулся. Кивнул Стасу. Скомандовал «за мной».

В шуме ветра и дождя мы сошли с тропы и стали медленно пробираться к рогозу по берегу.

Когда оказались метрах в двадцати, я приказал всем двигаться по-пластунски. Дальше — залечь.

А вот у Клима была другая задача. За сто шагов до брода я приказал ему вернуться на тропу и следовать по ней в одиночестве. Маневр был рискованный, но я на него пошел. У Клима тоже не было сомнений.

Так, мы и сидели, в секретах, ожидая, когда же Клим появится позади нас.

Он шел достаточно медленно. Однако очень скоро в темноте стало возможным разобрать его черный образ.

Клим ушел вперед нашей позиции, спустился на берег, замедлил шаг у волнующихся под ветром зарослей прибрежного рогоза.

Я взял их на мушку. Припал щекой к мокрому от дождя, упертому в плечо прикладу автомата.

Потом услышал сквозь рев непогоды неразборчивое Климово: «Амина?»

В следующий момент из зарослей выскочила пара вооруженных мужчин. Один тут же врезал Климу под дых, другой — стянул с него автомат.

Когда рядом с ними показался и третий, я открыл огонь. Хлопнуло. Пуля прошила душману грудь, и тот рухнул на мокрый песок, выгнувшись дугой.

В следующий момент по нам открыли ответный огонь. Духи стреляли не прицельно, считай, наугад.

Пули засвистели над головой. Кажется, они думали, что мы находимся гораздо дальше нашей настоящей позиции.

Ребята ответили короткими одиночными куда-то в кушири.

Я взял на мушку другого духа. Того, что схватил Клима. Хитрый душман прикрылся пограничником и втянул его в заросли.

— Сука! — Крикнул Стас, отправляя в направлении врага новую очередь, — а ведь если мы шли бы шагом, нас поснимали бы как голубей!

— Не отвлекаться! — Закричал я, — сосредоточится на бое!

Внезапно я увидел, как несколько черных теней показалось немного справа от зарослей рогоза. Они, увлекая за собой Клима, побежали вдоль самого берега, стараясь прикрыться ими, как дымовой завесой. Кажется, духи считали, что огонь ведется не с пляжа, а со стороны пограничной тропы.

— Уходят! — Крикнул Стас, — Надо предупредить наших!

Вася поднялся, встал на колено и задрал к небу руку с сигнальным пистолетом.

— Нет, стой! — Закричал я.

В следующим момент, раздался звук выстрела. Одежда на груди Уткина вздрогнула. Вася завалился набок.

Я не сказал больше ни слова. Выцеливая стрелка по вспышке, дал в заросли несколько одиночных. Стрелял низко, над самой землей. И попал. Попал, потому что душман разразился в своем укрытии длинной, отчаянной очередью, умирая в агонии.

Кусты задрожали. Когда его смерть спугнула остальных, еще двое выскочили из укрытия рогоза и дали деру по пограничной тропе.

Мы открыли по ним огонь. Хлопки наших автоматов затмевали шум дождя. Я увидел, как одна из темных фигур рухнула на тропу. Вторая затормозила, словно бы поймала пулю, но продолжила бежать.

— Сука,сука, сука! — Повторял Стас, подлезая к Васе.

Я поднялся на колено. Прислушался. Шум дождя снова застелил собой все иные звуки.

— Вася! Куда? — Стас принялся расстегивать Уткину китель, — куда ранили?

Вася молчал. Он только шумно дышал и похрипывал.

— Алим! ИПП! — Крикнул я, и Канджиев принялся доставать из Васиного подсумка перевязочный пакет.

— Стас! Доложить на заставу!

Алейников суетливо нашел сигнальный пистолет Васи, дал в воздух красную ракету. Потом кинулся к ближайшей розетке.

Я сел возле Васи. В темноте на его широкой голой груди почти невозможно было разобрать, куда попали.

Алим, наплевав на светомаскировку, достал и включил следовой фонарь. Стал разворачивать перевязочный пакет.

Я увидел в правой стороне Васиной груди крохотную, кровоточащую дырочку.

Васин взгляд блеснул в темноте. Уткин глянул на меня. Поднял руку, явно призывая, чтобы я ее стиснул.

— Все будет хорошо, — сказал я и крепко сжал его большую пятерню. — Ты не помрешь, Вася. Я тебе клянусь — не помрешь.

— Все… Хорошо… — свистяще выдохнув, сказал Вася, — Все… Хорошо, Саша. Помирать мне… не страшно…

— Сейчас я тебя перевяжу, — начал Алим, прикладывая ватную подушку к ране, — сейчас перевяжу. Будет не больно. Скоро на заставе уже будешь. В тепле. Там тебя вылечат.

— Я… Настеньке… Письмо не дописал… — Проговорил Вася и выплюнул кровь на подбородок, — Саша… Отправь… Как есть… Только не пиши ей, что со мной стало… Пусть думает, что я живой…

Я заглянул в глаза Уткину. В них не было страха. Лишь спокойная уверенность и… смирение.

— Ты сам его допишешь, — сказал я и встал. — Алим, не оставляй его одного.

— Есть.

Тут вернулся Алейников.

— Доложил. К нам идет подмога! Заставу подняли к бою!

— Отлично, — сказал я и положил Стасу руку на плечо. Начал тише, что б Уткин не слышал: — Васю надо скорее доставить на заставу. Иначе не протянет.

Стас кивнул.

— Потому займитесь этим. Идти тут недалеко. Вы успеете.

— А ты? — Удивился Стас.

— Я иду за Климом.

Лицо Алейникова изумленно вытянулось.

— Как⁈ В одиночку⁈ — Возмутился он. — Да их, небось, человек десять!

— Ждать наших времени нет. Духи уйдут. Значит, в одиночку, — ответил я решительно.

* * *

Клима грубо бросили на мокрый песок. Он сильно ударился спиной о какой-то камень и потерял фуражку.

Четверо душманов собрались вокруг него. Еще двое дежурили на берегу, всматриваясь в темноту пограничной тропы.

Страшные, со скрытыми лицами, они показались Климу призраками с того света, что пришли сегодня забрать его с собой.

Внезапно красная ракета взвилась вдали. Она зажглась в небе, осветив все вокруг кровавым огнем.

И хотя на миг Климу подумалось, что «призраки» не отбросят теней. Они отбросили.

Потом один из них опустился к Вавилову. Снял с лица куфию.

— Я тебя зна-а-а-ать, — протянул он, показывая черные в темноте, большие, словно конские зубы. — Твой отец быть у нас. Амина тоже быть у нас.

— Что?.. — Непонимающе пискнул Клим.

— Хочешь, чтобы они живые — делать, как я сказать. Иначе — смерть.

— Амина у вас?..

— Если шурави сделать все хорошо — Амина жить. Отец — тоже жить. Шурави тоже быть живой. Он забирать их, когда сделать все хорошо.

С этими словами душман улыбнулся. Его вытянутое лицо с длинной, но редковатой бородой, показалось Климу страшным. Словно бы дьявольским. Будто сам Сатана склонял пограничника на какой-то страшный грех.

— Шурави тоже быть живой, — повторил душман. — Но если шурави…

Он сделал такой жест, словно открывает и закрывает рот.

— Если шурави много говорить — все умирать. Если молчать и делать хорошо — все жить.

— Чего… Чего вы хотите? — На выдохе выпалил Клим.

Душман хмыкнул. А потом зловеще проговорил:

— Шамабад должен гореть.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Пограничник. Том 3: Шамабад должен гореть!

Content

Пограничник. Том 3: Шамабад должен гореть!

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene