Эвис: Заговорщик

Глава 1

Глава 1. Нейл ар Эвис.

Четвертый день второй десятины первого месяца лета[1].

Следы разбойного нападения я все-таки нашел. Правда, лишь на одиннадцатый день с момента выхода из Лайвена[2]. И совсем не там, где искал. То есть, не на Хандской дороге, а прямо на Гельдском[3] тракте, всего в четверти дневного перегона от Швита. Считай, в двух шагах от столицы. Естественно, нашел не случайно, так как, в отличие от воинов Разбойного приказа [4], добросовестно осматривал даже те места, в которых устраивать засады не стал бы ни один нормальный тать. Например, редкий кустарник по обе стороны от проезжей части в самом конце длинного подъема — место, где на дорогу в принципе нельзя было уронить подрубленное дерево. Или заросшую густой травой обочину на вершине небольшой возвышенности, просматриваемой на несколько перестрелов. Поэтому, обнаружив разбойничьи «лежки» в очередном «неудобном» месте, присыпанные дорожной пылью пятна крови и хорошо замаскированные следы каретных колес в густом подлеске, ничуть не удивился. Ибо искал именно таких, «ненормальных», способных напасть на хорошо вооруженный отряд, с легкостью справиться с парой десятков профессиональных воинов и нагло увезти награбленное в свое логово в карете! Вернее, искал их предводителя, бывшего десятника Пограничной стражи Шэнги Кровавого Орла, объявленного в розыск по обвинению в многочисленных разбойных нападениях, похищениях и убийствах граждан королевства Маллор.

Если верить розыскному листку, этот самый Шэнги был хитрым, как старый лис, и изворотливым, как змея. Прекрасно зная принцип поиска любителей поживиться чужим добром, он со своими людьми кочевал по королевству подобно труппе бродячих музыкантов. Правда, в отличие от последних, давал «представления» очень недолго, в течение десятины-двух. А потом исчезал, чтобы появиться где-нибудь очень далеко от места последнего ограбления, и продолжить заниматься «любимым делом».

Еще одной чертой, роднившей его с музыкантами, была тяга к славе: перед тем, как сорваться с насиженного места, эта тварь оставляла в брошенном лагере Кровавого Орла — как правило, одну из пленниц, которой аккуратно рассекали ребра у основания, разводили их в стороны, а легкие вытаскивали наружу.

Судя по все тому же розыскному листку, рубаки в этой шайке были не только знатные, но и очень удачливые: несмотря на то, что они грабили благородных, путешествующих с приличной свитой, своих теряли крайне редко. Поэтому-то за голову Шэнги и обещали целых тридцать золотых.

Честно говоря, на листки с его именем я облизывался уже год с лишним. Из двух с половиной, прошедших с начала его появления на большой дороге. Только за розыск не брался. Ведь ранее Кровавый Орел и его нелюди ни разу не оставляли след ближе, чем в пяти днях пути от Лайвена, а нестись Бездна знает, куда, зная, что шайка вот-вот переберется на другое место, было глупо. Впрочем, в успехе я сомневался и в этот раз. И когда срывал листок с доски объявлений у Разбойного приказа, и начиная с пятого дня поисков. Ведь каждые лишние сутки, потраченные впустую, уменьшали мои шансы найти Шэнги и заработать денег.

По следам кареты я рванул сразу после того, как внимательнейшим образом осмотрел место нападения, разобрался, как располагались люди Кровавого Орла перед началом боя, и восстановил картину произошедшего. Вернее, после того как нашел овраг, куда они побросали тела своих жертв, изучил характер ранений и понял, чем вооружены те, кого я сбирался догонять.

По лесу двигался чуть в стороне от колеи, дабы не нарваться на выстрел из спрятанного в траве или кустах арбалета и внимательно вслушивался в звуки леса. А краем сознания размышлял о том, что воины, способные с легкостью отправить к праотцам полный десяток вооруженных до зубов вояк вместе с десятником и при этом не потерять ни одного человека, заслуживают уважения. Не как личности, естественно, а как рубаки. Ну, и заодно подумывал о том, что идти за ними в одиночку несколько самонадеянно. Но так как крайняя нужда в деньгах никуда не делась, успокаивал себя тем, что след кареты совсем свежий, а значит, с достаточно большой долей вероятности этим вечером шайка будет праздновать завершение очередного дела. И старательно успокаивал себя тем, что стараниями отца изучил эти леса ненамного хуже собственного двора.

В общем, не ошибся ни с первым, ни со вторым: пьяный рев душегубов я услышал незадолго до того, как добрался до Медвежьего Урочища. А запах жарящегося мяса учуял эдак кольца[5] через четыре, когда описал солидную дугу по лесу и вышел под ветер к месту наиболее вероятного нахождения лагеря.

Следующие полторы стражи — с начала седьмой почти до конца восьмой — я зверел от ощущения собственного бессилия. Поэтому пытался занять себя чем угодно, лишь бы не слышать отчаянные крики насилуемых женщин и омерзительный гогот «расслабляющихся» нелюдей. С конца восьмой и до середины девятой, подобравшись к лагерю с подветренной стороны, искал места засидок стражников[6]. А последние кольца три, обпившись зельем кошачьего глаза, изучал расположение шалашей, запоминал особенности дыхания спящих в них мужчин и пытался распланировать каждый будущий шаг.

Естественно, уделил время и обоим бодрствующим разбойникам: рассмотрел, чем они вооружены, оценил рост, длину рук, легкость передвижения, подслушал беседу и обрадовался: эти душегубы оказались наказаны. Отлучением от вина и бессменным дежурством до рассвета. А значит, очередной смены можно было не дожидаться.

Злились тати жутко. Но хаяли исключительно свое невезение, кривые руки товарищей и шелест ветра в листве, помешавший им услышать какую-то там команду. А вот Кровавого Орла не только не ругали, но и не упоминали. Видимо, боялись, что мнение, высказанное товарищу, будет передано предводителю и вызовет его гнев.

К началу девятой стражи, когда угомонились даже два последних урода, насиловавших какую-то несчастную в самой дальнем шалаше, стражники как-то незаметно заговорили о бабах. Хотя нет, сначала они страдали из-за отсутствия возможности выпить, но в какой-то момент пришли к выводу, что за пьянку на посту Шэнги порежет их на тоненькие ленточки. А затем вспомнили, что прямого запрета «лакомиться» пленницами озвучено не было. И, слегка поколебавшись, решили, что «если по очереди и не забывать слушать лес, то можно».

Сказано — сделано: тот, который пониже и с клевцом, быстро, но почти бесшумно смотался к ближнему шалашу и вытащил наружу женщину лет эдак тридцати — тридцати пяти. Вне всякого сомнения, благородную, да еще и из Старшего рода[7]: будучи полностью обнаженной и с трудом удерживая равновесие из-за связанных за спиной рук и «локтевых[8]» пут на щиколотках, она двигалась с таким видом, как будто находилась не в руках разбойников, а на каком-нибудь званом вечере или на балу!

— Ну что, кра-асотка, ты га-атова выполнить сва-ае обещание, или ка-ак? — утащив ее подальше в лес, дабы лишний раз не испытывать судьбу, глумливо поинтересовался тип с топором за поясом и склонил голову с нечесаными патлами к правому плечу. — Ну, да-авай, вспа-аминай: вчера вечером ты да-ала слово, что уда-авлетва-аришь до звезда-ачек в глаа-азах всех, кто не тронет тва-аю дочь! Мы иё не трогали. Знаа-ачит, ты на-ам да-алжна! Са-агласна?

Женщина равнодушно кивнула.

— А не боис-ся? — добавил тип с клевцом, распуская завязку на мотне.

Она посмотрела на него, как на юродивого:

— Я рожала. Четыре раза. Дальше объяснять?

— Как она тибя, а, Клоп⁈ — негромко хохотнул «лесоруб». И, отодвинув куда более мелкого товарища широченным плечом, веско бросил: — Не та-арапись. Первым буду я!

Он ошибся: первым стал Клоп. Просто потому, что засмотрелся. Ну, и стоял так удобно, что я не смог к нему не подойти. Умер уродец тихо и быстро. Слишком быстро. Не почувствовав даже толики той боли, которую я бы с радостью дал ему ощутить в других условиях. Еще через миг умер второй. А благородная, почувствовав, что насильник вдруг обмяк и всем весом навалился на ее спину, недоуменно посмотрела через плечо. Но, увидев мой силуэт и унюхав запах крови, умудрилась не только не испугаться, но и сохранить внутреннее спокойствие — коротко кивнула, то ли поблагодарив, то ли показав, что понимает, что происходит. А когда я снял с нее здоровяка, встала с четверенек, выпрямилась и благодарно склонила голову.

— Простите, раньше не смог… — сгорая от стыда, виновато выдохнул я.

— Можете не извиняться, я прекрасно понимаю, что кого-то из них требовалось отвлечь… — без тени недовольства в голосе негромко сказала она.

Я почувствовал, что готов провалиться в Бездну, и опустил взгляд.

— На карету напало восемнадцать человек… — так же тихо продолжила она в стиле, больше напоминавшем доклад. — Двое ранены. Довольно серьезно. Лежат в шалаше, рядом с которым навалено трофейное железо. Далее, татями захвачено пять женщин, считая меня. А в центральном шалаше, с главарем этих ублюдков — моя дочь…

О том, что кто-то из разбойников ранен, я не знал, поэтому слегка скорректировал свои планы. А после упоминания о дочери отстраненно отметил, что у арессы есть очень веский мотив не создавать мне проблем на пустом месте.

— Если надо, могу помочь. Чем угодно… — закончив рассказ, предельно серьезно предложила она. Когда я отказался, пошарила за голенищами у «лесоруба», вооружилась засапожным ножом и опустилась на колени лицом в сторону разбойничьего лагеря. А через мгновение, каким-то образом почувствовав, что я пытаюсь решить, можно ли оставлять ее вот так, без присмотра, пообещала:

— Даю слово, что не сойду с места, пока вы не разрешите.

Не знаю, почему, но ей я поверил — кинул взгляд на пока еще темное небо и заскользил между стволов бесшумным «лесным» шагом. Ну, а перед выходом на поляну остановился, вслушался в многоголосый храп и решительно перетек к ближайшему шалашу.

Обстановка внутри оказалась простенькой, но не без намека на уют. Две здоровенные кучи лапника, застеленные, скорее всего, дорожными плащами. В изножье каждого «лежака» — самодельная стойка для оружия. В изголовье — чурбачок, использующийся то ли в качестве места для ножа, то ли как подставка под кувшин с вином и закуску. Вместо стен — полотнища ткани, видимо, взятой в обозе какого-то торговца.

Увы, разгульный вечер и слишком большой объем выпитого привнесли в изначальный порядок немного бардака: одна из стоек валялась на полу. Вторая использовалась, как вешалка для сапога. Левый чурбак изображал подушку. А правый — подставку под согнутое колено. Да и сами обитатели лежали несколько своеобразно, словно перед тем, как заснуть, пытались насладиться то ли созерцанием, то ли обнюхиванием грязных ног соседа.

Того, кто спал головой к выходу, я зарезал первым — лежал удобнее. Потом переместился ко второму, тоже легонечко толкнул и отправил на встречу с предками. Следующее жилище обошел, ибо там, кроме пары душегубов, спала и нервно дрожала во сне одна из несчастных пленниц. А мне очень не хотелось, чтобы она случайно проснулась. Третий шалаш, приютивший сразу троих мертвецки пьяных разбойников, посетил с тем же результатом, что и первый. А затем услышал шорох в логове Кровавого Орла…

…Бывший десятник Пограничной стражи не избавился от привычек, вбитых в ноги[9] во время службы, даже за два года вольной жизни. Спящий на ходу, толком ничего не соображающий из-за большого количества выпитого, он шел до ветру с полуприкрытыми глазами, но с мечом в руке, держа его отнюдь не как оглоблю, и привычно вслушивался в лес. Не разумом — он у него спал — а как настоящий зверь, чувствами. Поэтому насторожился шаге на четвертом. Нет, не из-за запаха свежей крови — шалаши, в которых я резвился до этого, располагались от него с наветренной стороны — а из-за чуть-чуть уменьшившегося количества храпящих. Или отсутствия в поле зрения стражников.

Огляделся по сторонам. Слегка присел, чуть-чуть отведя в сторону руку с мечом. Пару раз мотнул головой, чтобы побыстрее начать соображать, и с силой втянул ноздрями прохладный ночной воздух. Направление ветра тоже ощутил. Щекой. Поэтому начал разворачиваться через левое плечо в правильную сторону. Но немного позднее, чем стоило. Соответственно, прозевал и начало моего движения, и длинный, тягучий шаг к его спине.

«Тройной порез», связку из арсенала Теней, обычно использующуюся при снятии стражников, я исполнил раза в полтора быстрее, чем на манекене: зажал левой рукой открывающийся рот. Короткими, но глубокими ударами рассек связки на внутренней поверхности правого локтя и под правой мышкой. И закончил комбинацию горизонтальным резом под подбородком. А уже через пару ударов сердца осторожно опустил потяжелевшее тело на траву и рванул дальше, уже не выбирая, в какой шалаш влетать, ибо явственно ощутил, что некоторые разбойники, среагировав на негромкий звук падения меча и характерный хрип, начинают просыпаться.

Дважды успел с большим трудом, лишь с помощью Пресветлой[10] умудрившись упокоить слишком чутких нелюдей до того, как они начинали орать. Соответственно, с пленницами вел себя… хм… грубовато — вместо того чтобы освобождать их от пут, заталкивал им в рот первую попавшуюся тряпку и несся дальше.

Добив раненых, заглянул в шалаш покойного главаря. Так, на всякий случай. На мгновение замер над дочкой арессы, безвольно раскинувшейся на куче лапника, оценил ее возраст, ужаснулся слишком уж равнодушному выражению лица и совершенно пустым глазам, накрыл ее плащом со второй половины «ложа» и рванул к ее матери.

Благородная встретила меня в той самой позе, в которой я ее оставил, то есть, сидя на коленях с идеально ровной спиной и глядя в темноту. При моем появлении даже не поежилась, хотя моих шагов слышать не могла. А когда убедилась, что перед ней не разбойник, а я, вопросительно выгнула бровь.

— Я все, закончил. В смысле, все разбойники мертвы. А ваша дочь в шалаше Шэнги — лежит на спине, не шевелится и мертвым взглядом смотрит в потолок… — сообщил я, поразился ее внутреннему спокойствию и протянул плащ, прихваченный по дороге: — Это вам…

К моему удивлению, вместо того чтобы прикрыть наготу, сорваться с места и унестись к дочери, аресса встала и как-то уж слишком хладнокровно поинтересовалась:

— Она жива?

Я кивнул:

— Да.

Женщина удовлетворенно склонила голову и… отвесила мне поясной поклон:

— Спасибо, арр[11], я перед вами в неоплатном долгу! Могу я узнать ваше имя?

Я отказывался понимать, к чему все эти церемонии, если там, в шалаше, лежит ее истерзанная дочь. Тем не менее, представился:

— Нейл ар Эвис.

— Единственный сын Гаттора Молнии и Агнессы Шорез? — зачем-то уточнила аресса.

— Да.

— Я счастлива, что Пресветлая свела наши Пути[12]!

— Благодарю… — учтиво поклонился я, так как пришел к выводу, что она слегка повредилась разумом, и решил ей немного подыграть. И онемел, услышав следующую фразу:

— Я, Тинатин ар Лиин, урожденная ар Маггор, клянусь кровью рода и своей жизнью, что до своего последнего вздоха буду держать вашу руку!

Если бы я не видел выражения ее лица и не помнил, с каким достоинством эта женщина держалась перед насильниками, то, наверное, пришел бы к выводу, что надо мной тонко издеваются. Но утонув в предельно серьезном взгляде, вдруг понял, что и ночь, и лес, в котором мы находимся, и куча трупов неподалеку, и отсутствие на моей собеседнице одежды — абсолютно несущественные мелочи! Зато архаичная клятва, накладывающая на дающего воистину неоплатный долг — то, что действительно важно!

Пока я, сбитый с толку этим новым знанием, пытался решить, как бы потактичнее объяснить арессе, что помог ей и остальным пленницам совершенно случайно, ар Лиин взяла из моих рук плащ и набросила его себе на плечи:

— Вы не проводите меня к дочери? А то я почти ничего не вижу!

…Аресса провела рядом с дочкой от силы четверть кольца, а потом выскользнула из-под навеса и зачем-то отправилась по другим шалашам. Я ей не препятствовал. Во-первых, был занят, упаковывая свежеотрезанную голову Кровавого Орла в кожаный мех из-под вина. Во-вторых, помнил, что она благородная, которой даже для одевания требуется помощь служанок. И, в-третьих, решил, что освободить пленниц, про которых я, честно говоря, забыл, она сможет и без меня.

К моменту, когда я разобрался с «векселем на тридцать золотых» и, положив драгоценный мех рядом с кострищем, задумчиво огляделся, аресса Тинатин вдруг возникла рядом и аккуратно дотронулась до моего плеча:

— Ар Эвис?

— Лучше просто Нейл… — не совсем учтиво буркнул я.

— Арр Нейл, скажите, а у вас не найдется еще одного пузырька с зельем кошачьего глаза? Мне срочно надо найти дорожные сумки, чтобы забрать одежду… — тут она на мгновение замялась, — … и кое-какие отвары, а я практически слепа!

Желание озаботиться предотвращением беременностей и дурных болезней было более чем логичным, поэтому я полез в нагрудный карман и вытащил требуемое:

— Извольте! Кстати, могу я вам помочь чем-нибудь еще?

Она немного поколебалась, но все-таки кивнула:

— Вы меня очень обяжете, если разведете костер. Ведь нам придется мыться в ручье, а после холодной воды иначе не согреться.

Развел. Дождался, пока огонь основательно разгорится. И лишь потом сообразил, что не вижу и не слышу ни одну из трех служанок! Привычно поставив себя на их место, пришел к выводу, что желание заняться своим внешним видом вряд ли заставило бы меня оставаться по соседству с трупами насильников даже лишний удар сердца. Поэтому непонимающе нахмурился, скользнул к тому шалашу, в котором оставил самую первую, склонился к ней и… арбалетным болтом вылетел наружу, на бегу выхватывая меч.

— Если вы так задергались из-за Ниссы, Ратки и Кейр, то волноваться, право, не стоит: их прирезала я… — не отвлекаясь от процесса потрошения сумок, спокойно сообщила ар Лиин.

— Не понял? — не поверив своим ушам, тупо спросил я. А через мгновение, подлетев к женщине, сильным рывком за плечо развернул лицом к себе. — За что?

— Не «за что», а «для чего»! — не обратив никакого внимания на то, что плащ, едва прикрывавший наготу, свалился на землю, бесстрастно уточнила аресса. — Для того, чтобы они не смогли проболтаться о том, что моя дочь уже не невинна…

Меня затрясло от бешенства:

— Вы их убили только из-за этого⁈

Ар Лиин уставилась мне в глаза взглядом, холодным, как лед:

— Что вы, юноша из Странного рода, знаете об отношении остальных благородных к женщинам и о неписаных правилах, определяющих нашу жизнь в этом мире?

— Какое это имеет значение в данный момент? — с трудом удерживаясь от безумного желания снести ей голову, прошипел я.

— Самое прямое! В отличие от вас, мужчин, мы, женщины, не обладаем свободой воли, соответственно, от рождения и до смерти являемся чьей-либо собственностью. Да, нам посвящают песни и стихи, с нами флиртуют и нами восхищаются. Но перед тем, как взять в жены или меньшицы[13], обговаривают цену и условия владения…

О том, что в нашем мире женщины имеют статус вещи, я, конечно же, знал. Но, воспитанный в традициях Странного рода, относился к этому, мягко выражаясь, плохо. А чтобы не рвать себе душу, старался пореже вспоминать. Соответственно, монолог ар Лиин, полный лютой ненависти к сложившемуся положению вещей мгновенно вывел меня из себя. А женщина останавливаться не собиралась:

— Алиенне вот-вот исполнится шестнадцать, соответственно, уже на следующий день после достижения возраста согласия она превратится в товар. Мой супруг собирался взять за нее хорошую цену, поэтому и вез в Лайвен, ведь именно там, при дворе Зейна Шандора[14], отираются самые богатые благородные Маллора. Увы, доехать до столицы не получилось — мы попали в засаду, мужа убили, а нас притащили в эту глухомань. Что творили со мной, вы видели сами. А дочку… дочка была только с Шэнги. Но ей пришлось куда сложнее, чем мне. Из-за возраста, невинности и наивности… Пока понятно, правда?

Я через силу подтвердил.

— Повторю еще раз: мой муж погиб. Там, на дороге, даже не успев выхватить меч. А ведь он был не только благородным, но и главой Старшего рода. То есть, человеком, в чьих руках была сосредоточена вся власть в маноре Лиин и через кошель которого проходили все денежные потоки. Соответственно, я, еще вчера являвшаяся его старшей женой и хозяйкой рода, и лишь поэтому имевшая хоть какой-то статус в глазах мужчин, снова превратилась в вещь. Причем в немолодую, малопривлекательную и поэтому крайне дешевую. А Алиенна…

— Если мне не изменяет память, то у вашего покойного супруга есть младший брат! — перебил ее я.

Аресса пожала плечами:

— Да, есть. Юрген ар Лиин. После официального объявления о смерти Готта он станет главой рода и опекуном моей дочери. Значит, будет решать, кому ее можно продать и какую цену взять с покупателя. Алиенну он, можно сказать, любит. Ну, а меня… терпит. Поэтому у нее будет, пусть и не самое лучшее, но все-таки будущее, а у меня терпимое настоящее.

«У вас будет и будущее, и настоящее… — мрачно подумал я. — А у тех, кого вы походя прирезали, не будет ничего!»

— Теперь представим себе, что Нисса, Кейр и Ратка все еще живы. Первая являлась одной из меньшиц моего покойного мужа, и с его смертью потеряла даже тот невысокий статус в иерархии рода, который у нее был. Поэтому она сделает все, что угодно, лишь бы пристроиться к новому главе рода. Единственный шанс не отправиться в казармы к вассалам Юргена — стать его лилией[15], чтобы как можно быстрее понести и родить. Однако для того, чтобы занять столь теплое место, ей надо совершить невозможное — понравиться новой хозяйке рода, Оланне ар Лиин, которая ненавидит меня всей душой и всем сердцем. А единственная реальная возможность для этого — дать ей основания, которые позволят втоптать в грязь меня и мою дочь. Причем сделать это быстрее наших горничных, которым тоже надо как-то устраиваться в новой жизни. В общем, молчать они не будут. А ведь если хотя бы одна из них проболтается о том, что тут происходило, общество нас не простит. Ибо оно не прощает ничего, никому и никогда!

Я раздраженно шлепнул клинком по своей голени, и женщина заторопилась продолжить свою мысль:

— Вдумайтесь: стоит кому-то из этих трех сказать хотя бы слово правды, как мы с Алиенной мгновенно превратимся в отверженных. Нас вычеркнут из Бархатной Книги Маллора и Золотой Книги рода. А Юрген либо продаст нас в какую-нибудь «Усладу тела», либо выставит из поместья без копья в кармане. Ибо в противном случае потеряет право считаться равным другим благородным, после чего очень быстро окажется там, куда не выставил нас. То есть, на улице. Вместе с женой, всеми своими меньшицами, двумя сыновьями и дочерями. А настоящая причина такого изменения отношения окружающих — манор Лиин, приносящий очень неплохой доход — достанется тому, кто окажется самым первым, самым наглым или самым сильным. Да, чуть не забыла: даже если мы с Алиенной, оказавшись на улице, как-то доберемся до Торрена[16], то родители моей матери тоже не пустят нас на порог. Ибо правила, определяющие жизнь благородных, одинаковы во всех королевствах.

Почувствовав, что меня не убедила и эта часть монолога, аресса Тинатин сделала короткую паузу и понимающе вздохнула:

— Да, вы можете сказать, что три оборванные жизни куда важнее нашей бедности, и будете совершенно правы. Но я — мать; Алиенна — единственный выживший ребенок из тех четверых, которых я родила; и я больше не смогу иметь детей. Впрочем, даже если бы и могла, то все равно ради дочери сделала бы все, что угодно. Без каких-либо исключений…

«Помнишь, вчера вечером ты обещала, что удовлетворишь до предела всех тех, кто не тронет твою дочь⁈» — неожиданно для самого себя мысленно повторил я слова, которые сказал душегуб с топором. Потом вспомнил, как на них отреагировала аресса Тинатин, и стиснул пальцы на рукояти своего клинка — получалось, что эта женщина не лгала. Ни себе, ни им, ни мне.

Заметив, что я шевельнул мечом, ар Лиин криво усмехнулась, развернула плечи и чуть-чуть склонила голову к правому плечу. Так, чтобы мне было удобнее перерубить ей шею!

Страха в ней не было. И желания «расплатиться» за жизнь телом — тоже: она не кусала губы, не тряслась от страха и не отводила взгляда от «орудия казни». Наоборот, спокойно смотрела в глаза и ждала последнего удара. То есть, вела себя в разы достойнее всех тех мужчин, у которых мне когда-либо приходилось отнимать жизнь!

Такое поведение внушало уважение, поэтому я поставил себя на ее место, и очень быстро пришел к выводу, что ради дочери, вероятнее всего, сделал бы то же самое! Поэтому забросил меч в ножны и поднял с земли плащ:

— Ладно, их вы зарезали. А что мешает заговорить мне?

— Я знала ваших родителей… — чуть-чуть расслабив напряженные плечи, устало выдохнула она. — Отца — очень хорошо. Мать — чуть хуже. Да и о вас слышала. Многое…

— И?

Ар Лиин улыбнулась. Настолько холодно, что мне захотелось отшатнуться:

— Если бы на вашем месте оказался любой другой мужчина, я бы его отравила…

…Закончив с потрошением сумок, аресса Тинатин юркнула в шалаш дочери и пропала почти до рассвета. Я особо не расстроился — ее отсутствие в поле зрения позволяло чувствовать себя более-менее спокойно. Хотя нет, не спокойно, но я заставлял себя отвлекаться от тягостных мыслей, обыскивая трупы, собирая кошели, оружие и те трофеи, которые собирался довезти до города и продать.

Двадцать семь золотых, горсть серебра и штук сорок разномастных колец, ссыпанных в одну кучу, все-таки подняли настроение. Но не очень сильно и совсем ненадолго. А когда я принялся сортировать клинки, выбирая те, которые купят не за вес, а за качество, ар Лиин выскользнула из шалаша и подошла ко мне.

Посмотрев на ее лицо, я подобрался — незыблемое спокойствие, которое она демонстрировала до этого, куда-то испарилось. А ему на смену пришло самое настоящее отчаяние.

— Мне нужна ваша помощь… — умоляюще глядя мне в глаза, трясущимися губами прошептала она. — Дочка, кажется, сломалась!

— В каком смысле? — не понял я.

— В прямом! — глаза женщины полыхнули бешенством, но через мгновение снова потухли: — Она считает себя грязной и не хочет жить!

Я вспомнил мертвый взгляд Конопатой Лушки, подавальщицы из трактира «Сломанное Копье», на следующий день после того, как ее изнасиловала «троица неустановленных хейзеррцев», и разозлился. Вскинув взгляд к светлеющему небу, увидел перед собой ту же девчушку. Только уже болтающуюся в петле в ближайших к трактиру развалинах Пепельной Пустоши. Потом вспомнил о маме… и решительно встал:

— Что мне надо сделать?

— Разговорить… Отвлечь от прошлого… Добавить хотя бы капельку уверенности в себе…- негромко начала женщина, а потом сорвалась: — Да все, что угодно, лишь бы она отказалась от желания наложить на себя руки!

— Хорошо, я попробую… — кивнул я и скользнул к шалашу…

…За стражу с лишним, проведенную рядом с дочкой, аресса Тинатин расчесала ей волосы, стерла потеки крови из разбитого носа, переодела в дорожное платье, натянула на ноги сапожки и заботливо прикрыла плащом. Мало того, судя по состоянию ложа из лапника, она пыталась вытащить девушку наружу, однако не преуспела — ар Лиин-младшая лежала на спине перед самым входом, безвольно разбросав руки и ноги, и продолжала невидящим взглядом смотреть в бесконечность.

— Здравствуйте! — хрипло поздоровался я. Потом сообразил, что неуверенность в голосе не лучший способ кого-то расшевелить, прилег рядом с девушкой, закрыл глаза и негромко заговорил: — Знаете, аресса, жизнь ужасно непредсказуемая штука. Три года назад я остался круглым сиротой. Сначала родами умерла единственная меньшица отца, потом его отравили во время дежурства во дворце, а через четыре месяца убили маму. Вернувшись домой после третьих похорон, я поднялся в родительскую спальню, посмотрел на парадный портрет семьи и решил, что мне больше не для кого жить. Да, забыл сказать, что за десять лет до этого, во время одного из крупных набегов, шарты[17] сожгли наш родовой замок, располагавшийся под Тамором[18], вместе со всеми родственниками со стороны отца. А родственников со стороны мамы по ряду причин я родней не считаю. Слава Пресветлой, в тот самый момент, когда я был готов ухнуть в пучину отчаяния, моя рука легла на рукоять меча, и я обрел цель, которая поддерживала меня следующие месяцы. И этой целью была месть. Только вот оказалось, что она требует денег. Причем очень много. А доходов у меня не было никаких. Впрочем, тогда я о доходах не думал, так как был одержим единственным желанием — желанием уничтожить убийц. Поэтому искал их сам, оплачивал услуги тех, кто уверял, что поможет, и платил за любой слух или сплетню, касающиеся этого… убийства. А когда продал все оружие и доспехи, кроме фамильных, а вместе со всем этим коней, кареты, три четверти обстановки городского дома, да еще и влез в долги, вдруг понял, что мне не на что жить!

Тут я прервался, облизал пересохшие губы, скосил взгляд на бесстрастное лицо девушки и продолжил:

— Само собой, я задумался о заработке. И вдруг понял, что умею только одно — более-менее уверенно владеть мечом! Только вот от мысли завербоваться в Пограничную стражу у меня опускались руки, ведь пребывание на любой из границ Маллора лишало меня даже призрачной возможности участвовать в поисках убийцы мамы, а отказаться от мести я не мог. Просить милостыню, как вы прекрасно понимаете, мне тоже было невместно… В общем, как я пережил первые месяца полтора абсолютного безденежья, честно говоря, не понимаю даже сейчас. Помню, что сутками мотался по городу. Что стражами лежал на кровати родителей и вспоминал прошлое — тренировки с отцом, совместные обеды, редкие, но такие счастливые проездки за город верхом и многое другое. А однажды утром внезапно сообразил, что что-то ем, хотя уже давно ничего не покупал. Тогда я поднял голову, огляделся и увидел Генора, единственного слугу, которого не смог переманить или отвадить от нашего дома старший брат мамы, почему-то решивший, что после ее смерти наш городской дом должен достаться ему. Знаете, в тот момент я чуть не умер от стыда: старый воин, начинавший служить еще моему прадеду, не просто покупал продукты и готовил еду, но и заставлял себя подниматься на второй этаж, чтобы меня покормить. И делал это, еле переставляя израненные ноги и отдыхая чуть ли не после каждого шага из-за безумных болей в поврежденной спине!!!

— Он умер? — еле слышно выдохнула Алиенна, и я, открыв глаза, увидел, как по ее щеке скатывается слеза.

— Нет, жив. Когда чувствует себя более-менее хорошо, исполняет обязанности привратника и помогает моей ключнице[19] по хозяйству. Когда неважно — сидит на завалинке, смотрит, как я тренируюсь, и дает дельные советы. А когда плохо… когда плохо, я за него боюсь…

— Я бы тоже за такого боялась…

— … поэтому каждый раз, уходя из города, молю Пресветлую, чтобы он дожил до моего возвращения.

— Может, тогда не уходить?

— А как не уходить-то? В школу Теней, куда я мечтаю попасть, берут с восемнадцати. Полного совершеннолетия я достигну только в конце лета. А для того, чтобы на что-то жить нам троим, приходится охотиться за головами.

— Знаете, арр, а ведь и я молилась Пресветлой… — неожиданно призналась ар Лиин-младшая. — Все время, пока меня… терзали… И она прислала вас… Только слишком поздно…

— Главное, что прислала! — испугавшись того, что с каждой последующей фразой голос девушки становится все тише и тише, выдохнул я и успокаивающе дотронулся до ее руки. И лишь потом сообразил, что это прикосновение могло напомнить ей те, другие.

К моему удивлению она не испугалась, а даже чуть-чуть ожила. Только вот вопрос задала с таким болезненным интересом, что я поежился:

— А вам не противно ко мне прикасаться? Ведь я теперь грязная до безумия!

— Грязная не вы, а те нелюди, которых я убил! — куда более эмоционально, чем хотелось бы, рявкнул я. И тут же придумал аналогию, которая могла бы сгладить этот порыв и заставить девушку посмотреть на ситуацию иначе: — Если вы, взяв свежую булочку, заляпаете пальчики медом, сладкими станут они или вы целиком?

— Они, наверное…

— А когда вы вымоете руки, сладость останется?

— Но ведь тут совсем другое! — возмутилась она.

— Разве⁈ У тех тварей, которых я убил, грязь была в ДУШАХ: они получали наслаждение от чужой боли и чужого унижения! А у вас⁈ Подумайте, разве вы упиваетесь чужой болью или получаете удовольствие, забирая жизни невинных?

Алиенна отрицательно помотала головой:

— Нет, не упиваюсь. Но все равно чувствую себя грязной!

— Значит, испачкалась не ваша душа, а всего лишь тело. А его и можно, и нужно отмыть! — сказал я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал как можно более уверенно. — Чем быстрее — тем лучше! И пусть вода в ручье ужасно холодная, но после купания вы сможете согреться у костра, который я, кстати, уже разжег.

Девушка повернула голову и недоверчиво посмотрела на меня, благо рассвет, все увереннее вступающий в свои права, почти изгнал ночную тьму. Потом очень медленно перевернулась на бок, оказавшись почти вплотную ко мне, кажется, даже не заметив, что морщится от боли в истерзанном теле. Несколько долгих мгновений что-то искала в моих глазах, и… удивленно заключила:

— Странно, но вы действительно не брезгуете находиться рядом со мной!

— Я сказал то, что чувствую.

— Скажите, а вы действительно думаете, что эту грязь можно просто смыть⁈

— Да.

— Тогда позовите, пожалуйста, маму — мне надо к речке!

Маму, арессу Тинатин, звать не пришлось — стоило выбраться из шалаша, как она молнией метнулась ко мне и, встав на цыпочки, поцеловала в щеку:

— Спасибо!!!

Потом юркнула к дочери и что-то тихо забубнила.

Как ни странно, злость, которую я испытывал к этой женщине до разговора с Алиенной, куда-то исчезла, оставив вместо себя что-то вроде воспоминаний о сильной, но давно утихшей боли. И это новое чувство позволило начать нормально соображать.

Поставив себя на место ар Лиин-младшей и оглядев поляну «ее» взглядом, я ужаснулся и занялся делом. Подхватил под мышки безголовое тело Кровавого Орла, уволок его в ближайшие кусты и забросал прошлогодней листвой. Вернулся к кострищу. Вертя головой направо и налево, дошел до края оврага, убирая тела, валяющиеся между шалашами. Закончив с этим, обрушил сами шалаши, чтобы скрыть трупы, оставшиеся внутри. Подумав снова, подкатил к огню пару бревнышек, метнулся к сумкам со шмотьем, вытряхнул из них пару платьев попроще и застелил ими сидячие места для дам. Потом, покопавшись в вещах разбойников, нашел два больших котла и еще немного тряпок, сбегал к ручью, обустроил место для мытья и набрал воды. А когда вернулся к костру, подвесил котлы над огнем…

…Женщины выбрались на свет через пару колец. Старшая, успевшая облачиться в домашнее платье, выскользнула из-под навеса первой, встала, выпрямилась и подала руку младшей. А та, кутающаяся в широкий мужской плащ и очень нетвердо стоящая на ногах, эту помощь приняла. Привычно, но как-то уж очень бездумно. После чего нервно огляделась по сторонам и, увидев лужу крови чуть ли не под ногами, начала медленно оседать на землю. Хотя медленным ее падение в обморок казалось, наверное, только мне. И то только потому, что я предполагал нечто подобное и находился неподалеку. В общем, рванувшись к девушке со всей скоростью, на которую был способен, я в длинном выпаде дотянулся до ее подмышек, чуть-чуть придержал безвольное тело в той точке движения, в которой достал, после чего рванул его на себя и немного вверх. Затем подшагнул второй ногой так, чтобы она оказалась между бедер ар Лиин-младшей, прогнулся и дернул ее на себя. А через миг перехватил поудобнее и вскинул девушку на руки.

Она зашипела. Как мне показалось, не от возмущения, а от боли. Потом закусила губу и… вцепилась в мою шею мертвой хваткой!

— Аресса Тинатин, вы позволите донести вашу дочь до воды? — «шутливо» поинтересовался я у ее матери, стараясь, чтобы и тон, и то, что я говорю, хоть немного, да отвлекали несчастную девушку от пугающего окружения и моих прикосновений.

— Конечно, арр! — в том же стиле ответила ар Лиин-старшая. — Но только в том случае, если вы не будете торопиться и не сверзитесь со склона в компании той, которой собираетесь помочь!

— Кстати, аресса, если вас не затруднит, прихватите, пожалуйста, с собой во-он те котлы — думаю, мыться горячей водой вам будет куда приятнее, чем холодной!

— Что бы мы без… — начала было женщина, но вовремя прикусила язык и пошутила: — … безобразно разомлели и не захотели возвращаться?

— К сожалению, горячей воды не так уж и много… — вздохнул я, добравшись до края оврага и посмотрев вниз. — Так что вернетесь обязательно. И совсем скоро…

…Стоило мне поставить девушку на кучу тряпья и сделать первый шаг в сторону лагеря, как надежда на то, что недавний разговор вернул ар Лиин-младшей уверенность в себе, умерла в муках. Непонятно с чего решив, что я ухожу совсем, она изо всех сил вцепилась в мою руку и, зажмурившись, перепугано затараторила:

— Не уходите! Не уходите, пожалуйста!! Я не хочу оставаться одна!!!

Я попытался объяснить, что буду совсем рядом, в каких-то десяти-пятнадцати шагах, что прибегу при любом намеке на опасность, но девушка меня не слышала: трясясь, как осиновый лист на ветру, она повторяла одно и то же. При этом в ее глазах плескался запредельный ужас, а по грязным щечкам непрерывным потоком лились слезы.

Аресса Тинатин тоже пыталась ее успокоить — говорила, что им обоим надо помыться, а обнажаться в присутствии постороннего мужчины невместно. Что мытье не займет много времени. И что я действительно никуда не собираюсь уходить. Увы, без толку — ее дочку продолжало колотить. Тогда я вернулся обратно, ласково прикоснулся к плечу девушки и негромко спросил:

— А если я буду стоять спиной и позволю держать себя за руку, вам будет легче?

Аресса Алиенна торопливо кивнула, словно боясь, что я передумаю, и несмело пообещала:

— Да! Только вы стойте близко-близко, ладно?

— Ладно! — мягко улыбнулся я и, поворачиваясь к ней спиной, посмотрел на ар Лиин-старшую. А когда увидел, с какой болью та смотрит на дочь, невольно поежился.

«Не молчи!!!» — поймав мой взгляд, жестами попросила женщина и умоляюще сложила руки ладони перед грудью.

Я как можно незаметнее кивнул, уставился на приметный камень в самой середине склона, и отвел назад левую кисть:

— Вам хорошо, ведь сейчас самое начало лета! А папа таскал меня по лесам круглый год и в принципе не понимал, как воду можно считать холодной. По его мнению, холодным может быть только лед, а вода является теплой по определению. Гонял он меня нещадно, поэтому смывать с себя пот приходилось после каждой тренировки. И если с поздней весны и до конца осени это было очень даже приятно, то зимой откровенно пугало…

— Моя мама — из Торрена… — заполнила аресса Тинатин наступившую паузу. — И тоже привыкла к холоду с самого детства. Поэтому, пока я была мелкой, чуть ли не каждый день поднимала меня на крышу донжона и обтирала снегом. Зимой, естественно. А когда я начинала хныкать, говорила, что их мужчины не представляют себе мытья в бане без купания в проруби. Увы, это меня нисколько не успокаивало — я радовалась, что родилась женщиной, и что живу не среди сумасшедших полуночников[20], а среди нормальных маллорцев…

Рассказывая о своем детстве, ар Лиин-старшая не забывала и о деле: тоненькая ручка на моем запястье то дергала меня на себя, то толкала, то пыталась соскользнуть. При этом ее хозяйка ойкала, шипела от боли и все сильнее и сильнее стучала зубами от холода. Тем не менее, завершать водные процедуры не собиралась, видимо, пытаясь смыть даже воспоминания о чужих прикосновениях. А когда ее мать начинала говорить, что все, достаточно, с такой мольбой просила не торопиться, что у меня разрывалось сердце.

Когда рука на запястье окончательно превратилась в ледышку, и я понял, что без моей помощи девушка от ручья не отойдет, то перехватил ее пальцы своими и легонечко сжал:

— Аресса Алиенна, посмотрите на свою маму — вряд ли я ошибусь, если предположу, что она вся синяя. Вы ведь не хотите, чтобы она заболела, правда?

— Ой, мам, прости! — тут же затараторила девушка. — Вылезай из воды и скорее вытирайся! А я еще немно— …

— Может, «еще немного» перенесем на потом? — мягко перебил ее я. — Скажем, на вечер, когда мы выберемся из леса, доедем до постоялого двора и закажем вам огромную бочку с горячей водой?

…Уже через половину кольца дамы сидели перед костром, а я, вылив в один из котелков пару бутылок вина, грел его над огнем. Сообразив, что я пытаюсь сделать, ар Лиин-старшая, потратившая всю горячую воду на дочку и поэтому промерзшая до костей, благодарно прикрыла глаза. Младшей было не до вина. До тех пор, пока она не получила в руки кружку с парящим напитком и не услышала мое категоричное «Это надо выпить. Целиком…»

Выпила. И довольно быстро окосела. А через четверть стражи свернулась калачиком у меня под боком и мирно засопела.

Старшая оказалась куда крепче дочери, поэтому, уговорив все, что оставалось в котелке, лишь раскраснелась. И захотела поговорить — пересела ко мне поближе, обхватила колени руками и угрюмо уставилась в огонь:

— Спасибо. Без вас я бы не справилась…

Я пожал плечами.

— … и, пожалуй, не справлюсь. Поэтому вынуждена спросить: вы бы не могли проводить нас до дому? Не в Лиин, ближе! — почему-то решив, что я откажусь, зачастила она. — Я решила отвезти ее к своим родителям, в Маггор!

— А почему именно туда? — для того чтобы не молчать, спросил я.

— Там Алиенну никто, кроме моей мамы, толком не видел и не знает. Поэтому все странности спишут на подростковую стеснительность. А мама женщина мудрая, очень любит внучку и поможет всем, чем сможет.

Девушку мне было искренне жалко. Поэтому я согласился. Без всякого внутреннего сопротивления:

— Маггор недалеко — завтра к вечеру будем там. Если, конечно, выедем отсюда не позже полудня. Кстати, вон под тем полотенцем кошель с гербом вашего рода и кучка драгоценностей. Думаю, они вам еще пригодятся.

— Знаете, о чем я сейчас думаю? — не отрывая взгляда от огня, вдруг спросила аресса Тинатин.

— Откуда?

— Жалею, что толком не общалась с вашей матерью. Понимаете, я с ней познакомилась уже после того, как стала фавориткой короля. А она, являвшаяся наперсницей королевы Сайнты, считала, что я посягаю на собственность ее любимой подруги, и поэтому держала на расстоянии…

— А почему жалеете-то?

— Агнессу никогда не считали ослепительной красавицей или душой двора. Зато уважали за верность, острый ум, неизменные принципы и многое другое. Говоря иными словами, ваша мать была прямой, как меч, правильной, как… как ваш отец, и одной из немногих действительно благородных личностей во всем Маллоре! Эх, будь у меня возможность, я, не задумываясь, обменяла бы сомнительное счастье… хм… принимать ухаживания верховного сюзерена на возможность бывать в вашем доме хотя бы изредка. И хоть там ощущать себя личностью, а не вещью.

Не знаю, почему, но я был уверен, что она не лжет. Поэтому сглотнул подступивший к горлу комок и угрюмо кивнул:

— Да, родители у меня были настоящими. Плохо только то, что были…

Слава Пресветлой, сон ар Лиин-младшей оказался достаточно глубоким для того, чтобы она не почувствовала, что я встаю. И достаточно долгим, чтобы я успел не только собрать все, что понадобится в дороге, но и сбегать к месту, где люди Кровавого Орла бросили карету. Нет, я не был настолько наивным, чтобы надеяться в одиночку дотащить ее до тракта. Просто, по словам арессы Тинатин, именно рядом с ней разбойники бросили единственное женское седло, взятое женщинами рода ар Лиин в дорогу.

Кстати, услышав, что оно всего одно, я невольно закусил губу. Сообразив, что я задумался о том, каково придется ей, женщина пожала плечами:

— Я смогу. В каком угодно. Дочка — нет…

И я слегка успокоился. Как оказалось, зря: проблема была не в том, что по вполне понятным причинам провести сутки с лишним в мужском седле аресса Алиенна была не в состоянии, а в появившемся у девушки паническом страхе перед мужчинами.

Нет, мы, конечно же, догадывались, что она может начать их побаиваться. Поэтому все время, пока пробирались от Медвежьего Урочища до Гельдского тракта, объясняли, как надо себя вести в присутствии посторонних и чего ни в коем случае нельзя говорить или делать. Ну, и заодно раз двадцать повторили, что я всегда буду рядом, на расстоянии вытянутой руки, и она может ничего не бояться. Но стоило нам выбраться на дорогу и увидеть телегу, двигающуюся навстречу, как ар Лиин-младшая настолько перепугалась, что чуть не упала в обморок.

Прикосновение моей ладони к предплечью и успокаивающая чушь, которую я в тот момент нес, помогли: она выпрямила спину, гордо вскинула голову и развернула плечи. Правда, то, что она смертельно бледна, было заметно даже через плотную вуаль головного убора ее дорожного платья.

— Мужик. Один-одинешенек. Лет пятидесяти… — презрительно фыркнула аресса Тинатин, ехавшая по левую руку от дочери, и так близко, что правым бедром то и дело касалась ее колена. — Неужели ты думаешь, что он сможет хоть что-то противопоставить арру Нейлу, в одиночку справившемуся с восемнадцатью татями, вооруженными до зубов⁈

Я мысленно поморщился: чтобы отправить меня за Грань, хватило бы выстрела из арбалета. В упор. Скажем, из-под того же сена. Но говорить об этом ар Лиин-младшей явно не стоило.

Повернув голову и убедившись, что моя десница касается рукояти меча, а я совершенно спокоен, Алиенна немного расслабилась. Но ненадолго: когда мы подъехали к телеге шагов на сто, и она увидела черную всклокоченную бороду возницы, начинавшуюся от самых глаз и опускающуюся до середины груди, то рванула повод вправо. Так, что ее кобылка врезалась в моего жеребца. А девушка изо всех сил вцепилась в мое предплечье!

Пока мы проезжали мимо телеги и ее владельца, заблаговременно соскочившего с облучка и сложившегося в поясном поклоне, Алиенна дрожала, как осиновый листик на сильном ветру. И я бы не удивился, узнав, что при этом она еще и жмурится от ужаса. А дальше стало совсем «весело»: услышав перестук копыт и поняв, что нас кто-то догоняет, она чуть было не перепрыгнула мне на колени. Из женского седла! Не останавливая лошадь!

Удержать ее от падения удалось только чудом. Равно как и убедить в том, что к нам приближается самый обыкновенный гонец, спешащий куда-то по делам службы. В результате, гонца кое-как пропустили. Более-менее отошли от испуга. Проехали еще с десяток перестрелов и… по моей команде съехали на обочину:

— Кажется, имеет смысл немножечко срезать. Правда, придется ехать через лес, но тут он достаточно редкий.

— Чтобы выбраться прямо на Хандскую дорогу? — спросила аресса Тинатин, одновременно со мной заметившая показавшуюся вдалеке кавалькаду и сообразившая, что я не хочу позволять ее дочери терять лицо в присутствии других благородных.

— Ага. Где-то между Веллитом и Маггором. Правда, так получится чуть дольше…

…Это мое «чуть дольше» вылилось в трое суток крайне неспешного пути. Смирившись с тем, что без моей помощи арессе Алиенне точно не обойтись, я никуда не торопился. Поэтому через каждую половину стражи, проведенную в седле, устраивал небольшой привал, место для ночевки начинал искать задолго до заката, а по утрам давал ар Лиин-младшей выспаться. Как ни странно, абсолютно неустроенный быт обе дамы переносили вполне нормально и не возмущались, что приходится спать на кучах лапника, укрываться дорожными плащами, мыться в холодной воде и питаться остатками зачерствевшего хлеба, копченого мяса и сыра.

Нет, такому поведению арессы Тинатин я нисколько не удивлялся, так успел оценить ее железную волю и воистину выдающиеся способности к самопожертвованию. И регулярно убеждался в том, что для того, чтобы ее дочери было хоть чуть-чуть комфортнее, она готова на все. Не боясь исцарапать холеные руки, стаскивать к будущему месту ночевки нарубленный мною лапник. Бегать за водой в любое время дня и ночи и на любое расстояние. Накрывать на импровизированный стол и убираться после еды. По ночам вскакивать чуть ли не через каждые пол стражи, чтобы подкинуть веток в костер. И даже потрошить глухарей, которых я иногда умудрялся подстрелить.

Ее дочь, наслушавшись наших увещеваний, тоже старалась бороться с собой. Научилась отходить от меня на пять-шесть шагов, хотя обмирала от страха, как только я пропадал из поля зрения. Перестала бояться бегать по нужде в ближайшие кусты, правда, заходила в них лишь на пару с мамой, только в светлое время суток и лишь в том случае, если оттуда было видно меня. Позволяла отлучаться мне. Очень ненадолго. И почти не бледнела, услышав какой-нибудь резкий звук, птичий крик или волчий вой. Увы, с наступлением темноты вся ее «храбрость» куда-то пропадала: она вцеплялась в мою руку, как клещ, и не всегда разжимала пальцы даже во сне. А учитывая то, что засыпала она с очень большим трудом, неудобств доставляла… много.

Поить ее вином каждый вечер, чтобы побыстрее усыпить, мы с арессой Тинатин сочли неразумным. Тем более что единственной бутылки, имевшейся в нашем распоряжении, все равно не хватило бы. Поэтому ложе я устраивал одно. Общее. Ложился на край, спиной к женщинам, позволял Алиенне взяться за мой локоть и ждал, когда она забудется тревожным рваным сном. А еще мы говорили. Целыми днями, вечерами и иногда по ночам, когда ар Лиин-младшая просыпалась после очередного кошмара и долго не могла успокоиться. О чем? Да обо всем на свете. Само собой, стараясь не поднимать тех тем, которые бы могли напомнить ар Лиин-младшей недавнее прошлое. В результате большую часть времени обсуждали литературу, музыку и изобразительное искусство, по которым аресса Тинатин оказалась знатоком. Да еще каким — она с легкостью декламировала по памяти длиннейшие поэмы, ничуть не хуже бродячих менестрелей исполняла серенады или шуточные песни, великолепно описывала особенности техники ваяния скульпторов эпохи короля Лютца или признаки подделки картин мэтра Огана Великого. Что самое приятное, при этом она не вещала, не пыталась навязать свою точку зрения и нисколько не кичилась своими знаниями. Наоборот, умудрялась высказывать свое мнение так, чтобы ее собеседники не чувствовали себя неучами и ни на миг не теряли интерес.

Откровенно говоря, я ее зауважал. Нет, не простил, а просто оценил способности этой женщины по достоинству и понял, насколько опасным врагом она может стать даже для самых сильных и уверенных в себе мужчин. А еще окончательно поверил в то, что реши она меня отравить, сделала бы это без труда…

…В манор рода Маггор мы въехали с полуночи[21] где-то в середине четвертой стражи. Колец восемь-десять плелись по дороге между двумя бескрайними виноградниками, лишь с помощью Пресветлой обойдясь без встреч с вассалами родителей арессы Тинатин. Затем забрались на невысокий холм, полуденный склон которого от основания и почти до вершины порос лещиной, и остановились. Сначала ар Лиин-младшая, а за ней и мы с ее матерью.

Я с интересом оглядел величественный замок из черного камня, взметающий к небу ажурные башни и высоченные стены с вершины следующего холма. Затем переместил взгляд поближе, к довольно многолюдной ярмарке, раскинувшейся на перекрестке двух дорог, и задумчиво потер переносицу:

«Последние два перестрела до стен можно преодолеть где угодно. А вот объехать ярмарку, что по кукурузному полю, что втаптывая в землю пшеницу, может не получиться…»

Судя по закаменевшему лицу, аресса Тинатин думала о том же. А ее дочь… ее дочь, сжав поводья так, что побелели пальцы, вдруг сгорбила спину и виновато вздохнула:

— Я, наверное, не смогу: их там слишком много!

Ар Лиин-старшая некоторое время невидящим взглядом смотрела в землю перед собой, нервно теребя поясок, а затем, как обычно, взяла и наплевала на все приличия:

— Что ж, тогда сделаем так: ты с арром Нейлом останешься тут, на холме, а поскачу в замок. Вернусь с каретой. Той самой, которую ты в детстве называла дворцом на колесах. Вы сядете в нее, задернете шторы и будете держаться за руки. Договорились?

— А…

— Не волнуйся, я тут родилась и выросла… — мягко улыбнулась женщина. — И меня никто не обидит. А мнение тех, кто считает, что благородной невместно передвигаться без свиты, меня совершенно не беспокоит…

[1] В этом мире год длится четыреста восемь дней. Делится на четыре сезона по два месяца. Каждый месяц, кроме первого осеннего, называемого Долгим, состоит из пяти десятин. К Долгому добавляется неполная шестая, посвященная богу солнца Ати, и во время этих восьми дней, обычно приходящихся на конец уборки урожая, благородные проводят большинство торжественных мероприятий, а народ празднует конец старого года и начало нового.

[2] Лайвен — столица королевства Маллор.

[3] Хандская дорога — второстепенная дорога, проходящая через одноименный лес и ведущая от Гельдского тракта на север. Гельдский тракт ведет от Лайвена на восток, до самой границы одноименного королевства. Первая патрулируется вассалами благородных родов, чьи маноры к ней примыкают, а второй — воинами королевской армии, называемой Пограничной стражей.

[4] Разбойный приказ — аналог нашего министерства внутренних дел. Ночной приказ — служба внешней разведки и контрразведки в одном флаконе.

[5] Кольцо — мера времени, а также выделенная круговыми канавками часть мерной свечи. Приблизительно равно двадцати нашим минутам. Сутки делятся на стражи. В одной страже — десять колец. Отсчет страж начинается с рассвета. Соответственно, седьмая стража — поздний вечер. С восьмой по конец десятой — ночь.

[6] Стражник — тот, кто стоит на страже, то есть, часовой. Слова «час» в этом мире нет.

[7] Старшие рода — рода, которые ведут свою историю с легендарного Обретения Воли, поэтому обладают в обществе куда большим весом, чем Младшие, появившиеся позже.

[8] «Локтевые» путы — путы, позволяющие пленнику делать шаг длиной в локоть, то есть, сантиметров в сорок. При таком способе связывания самостоятельно передвигаться можно, а куда-то убежать — нет.

[9] Вбитых в ноги привычек — то есть, в подсознание.

[10] Пресветлая — богиня любви, справедливости и удачи.

[11] Ар — приставка перед фамилией благородного. Арр — уважительное обращение к мужчине. Аресса — к женщине. Приставки арр и аресса могут ставиться перед именем.

[12] Формальное приветствие в не самом подходящем месте и в не самое подходящее время.

[13] Меньшица — младшая жена. Обладает статусом члена семьи мужа, но стоит на ступень ниже старшей жены и ее детей.

[14] Зейн второй Шандор по прозвищу Гневный — король Маллора.

[15] Лилия — местное название наложниц. Как правило, ими бывают либо благородные из разорившихся родов, либо очень красивые девушки из купеческого сословия. Уход в лилии обществом не порицается, ибо считается вполне допустимым для благородных способом выживания. Но при этом лилии считаются вещью, и душой, и телом принадлежащей хозяину.

[16] Торрен — королевство на севере Маллора.

[17] Шарты — самоназвание кочевых племен Степи. При похищении женщин шарты сначала намеренно выбивают пленницам суставы, а затем связывают «промокашкой». При этом связки на плечах повреждаются — сопротивляться насилию или готовить побег с бездействующими руками практически невозможно.

[18] Тамор — город на юге Маллора, на границе со Степью.

[19] Ключник или ключница — аналог управляющего в поместьях или городских домах благородных. В иерархии слуг занимает первое место, и в отсутствие хозяев, членов их семей и сенешаля обладает правом карать и миловать. Символ этой должности — серебряный ключ, который носится на поясе.

[20] Полночь — сторона света. Полуночник — северянин.

[21] Здесь — стороны света. Полночь — север. Полдень — юг. Восход — восток. Закат — запад.

Глава 2

Глава 2.

Седьмой день второй десятины первого месяца лета.

Добраться до Лайвена с восемью заводными, увешанными переметными сумками, оказалось несложным. А вот въехать в город… Сообразив, что у всех этих лошадей и, главное, груза всего один хозяин, да и тот выглядит, скажем так, не очень состоятельным, мытарь, взимавший плату за въезд, как-то уж очень сильно обрадовался. Поэтому условным звоном небольшого колокольчика вызвал из караулки весь десяток стражников и сходу приказал меня задержать. При этом нагло «не заметив» родового перстня на моей правой руке!

Я взбесился. В смысле, вышел из себя, холодно оглядел все это вороватое «воинство», и, демонстративно возложив длань на рукоять меча, потребовал немедленно позвать старшего.

Ага, как бы не так — мытарь, решивший, что с таким количеством воинов за спиной стал бессмертным, ПОТРЕБОВАЛ предъявить к просмотру груз! Ну, я и «предъявил»: снял одну из сумок с последнего мерина и выкатил на дорогу четыре изрядно пованивающие головы. Ох, как они забегали! Четверо молодых и неопытных, немногим старше меня, «рубак», путаясь в ногах, принялись носиться туда-сюда и размахивать копьями. Видимо, изображая перестроение в боевой порядок. Что интересно, из этой компании в сторону ворот не посмотрел никто, хотя им должны были объяснить, что их первейшая обязанность не трясти мошну у народа, а в случае опасности не позволить врагу захватить надвратную башню. А вот шестеро ветеранов, дядьки годков за тридцать пять, повели себя куда увереннее: как бы невзначай передвинув щиты из-за спин на руки, они практически мгновенно разделились на три двойки. Одна оттеснила лишний народ и от меня, и от ворот. Вторая сместилась к открытой створке, встав так, чтобы, в случае чего, максимально быстро ее захлопнуть. А последняя, ни на миг не поворачиваясь ко мне спиной, рванула внутрь арки. Где разошлась к рычагам, с помощью которых можно было мгновенно уронить герсу[1].

Я смотрел на их маневры, как на возню детей в песочнице. Еще бы — окажись на моем месте любая Тень с заданием захватить этот проезд в город, десяток таких придурков ее бы точно не удержал.

Тем временем мытарь, как-то уж очень быстро потерявший цвет лица и со страхом поглядывавший на меня из-за спин «молодежи», визгливо поинтересовался, что это такое.

Я пожал плечами:

— Головы!

— Я вижу, что головы! — взвыл он. — Что они тут делают?

— Лежат!

— А по какому праву?

— Слушай, а тебя в детстве мама на пол не роняла? — стараясь, чтобы в моем голосе чувствовался неподдельный интерес, спросил я.

За моей спиной, куда оттеснили народ, желающий въехать в город, послышались приглушенные смешки. А законный потрошитель чужих кошельков аж побагровел от возмущения:

— Что⁈

Я повернулся к ближайшему стражнику и удивленно приподнял одну бровь:

— Он у вас не только тупой и забывчивый, но еще и глухой?

Воин усмехнулся в густые усы, но промолчал.

— Я-я-я… — набрав в грудь побольше воздуха, заверещал мытарь. Только вот слушать его вопли мне уже надоело — хотелось побыстрее продать трофеи, получить законное вознаграждение за голову Кровавого Орла и добраться до дому. Или заехать в заведение матушки Оланны и провести ночь с какой-нибудь из ее прелестниц:

— Слышь, ты, недоумок, я потребовал НЕМЕДЛЕННО ПОЗВАТЬ СТАРШЕГО!!!

«Недоумок» онемел от возмущения. А стражник, стоявший у правого рычага, наконец, догадался ударить в малый тревожный колокол. Слава Пресветлой, всего один раз.

Их начальник, через четвертинку кольца выскочивший из караулки, врубился в ситуацию за считанные мгновения. Подошел поближе, кстати, встав так, чтобы мне было неудобно его атаковать, а ему наоборот, оглядел с ног до головы и, увидев перстень, склонил голову в коротком, но уважительном поклоне:

— Доброго вам дня, арр! Как я понимаю, все это — на Псарню[2]?

— Не все, а только головы… — уточнил я. И, не дожидаясь следующего вопроса, выпростал из-под нагрудника бляху зарегистрированного в Разбойном приказе охотника за головами.

— А в каком месте они сидели, если не секрет? — с искренним интересом поинтересовался вояка. Не забыв жестом просигналить своим людям, что можно расслабиться.

— Чуть дальше Швита… — ногой закатив обратно в сумку первую голову, буркнул я.

— Неужто прямо на Гельдском тракте⁈ — не поверил он.

Я кивнул.

— И на что они надеялись?

Я пожал плечами — объяснять, чья это была шайка и сколько она пролила крови, не было никакого желания.

— Что ж, на всякую тупую башку — свой арбалетный болт! — сообразив, что я не расположен к светской беседе, подытожил десятник и любезно предложил сопровождающего. Дабы было кому присмотреть за последними лошадьми на оживленных улицах города. И чтобы хоть как-то загладить неудобство, доставленное мне не самым учтивым поведением его подчиненных.

Отказываться я не стал — дождался, пока выделенный мне парнишка передаст жуткое копьище товарищу и взглядом показал, на которую из кобылок ему забираться. Потом вскочил в седло и, наконец, въехал в город. Кстати, пошлину так и не заплатив…

…В течение следующих полутора страж я носился по оружейным лавкам и барышникам Нижнего города, сбывая трофеи. Продавал, предлагая чуть заниженную цену и не пытаясь заработать. Во-первых, потому, что здорово устал, а во-вторых, торговаться мне, благородному, было невместно. Впрочем, учитывая то, что на пути из Маггора в Лайвен я почти целый день провел в Медвежьем Урочище, где не только похоронил несчастных пленниц и забрал стреноженных лошадей, но и прихватил все, что можно было продать за нормальную цену, особо не расстраивался. Ибо денег набиралось порядочно. Кроме того, душу продолжала греть мысль о «векселе» ценою в целых тридцать золотых, все еще ожидающем превращения в звонкую монету.

Разобравшись с продажей последней партии добра — шести неплохих кольчуг, бахтерца и двух кожаных нагрудников — я вручил ожидавшему меня стражнику пару медных щитов[3] на пиво. Потом ответил коротким кивком на благодарный поклон и в поводу с единственной заводной кобылкой очень неплохих кровей, которую я решил подарить Майре, неспешно поехал в сторону Верхнего города.

Полуденные ворота в стене, разделяющей внутреннюю и внешнюю части Лайвена, преодолел без каких-либо проблем, так как там дежурила смена во главе со знакомым десятником. До Псарни тоже добрался достаточно быстро. А вот перед дверями в кабинет ее начальника завис на долгие полторы стражи.

За время ожидания я основательно пропах мертвечиной, так как поднял с собой не один «вексель», а две сумки по четыре головы в каждой, ибо был уверен, что получу не только награду, обещанную за голову Шэнги, но и премию за уничтожение его людей. Почему? Да потому, что «главный волкодав» королевства Маллор, Витсир ар Дирг по прозвищу Лайвенский Пес, был одним из ближайших друзей моего отца. И до сих пор считался другом рода Эвис. Впрочем, почему «считался»? Он помогал. В меру своих отнюдь не маленьких возможностей. И при этом умудрялся не задевать моего самолюбия!

Увы, стоило мне дождаться вызова и, волоча за собой сумки, войти в хорошо знакомый кабинет, как настроение стремительно ухнуло в пропасть. Вместо дяди Витта за тяжеленным столом из мореного дуба обнаружился Овьен ар Биер, двоюродный брат королевы Маниши, нынешней старшей жены Зейна Шандора. Или человек, умудрившийся всего за два года службы в Мытном приказе заслужить прозвище Чумная Крыса!

— Так-так-так… — оглядев меня с ног до головы и очень неприветливо поморщившись, пробормотал он. А про необходимость поздороваться благополучно «забыл». — И что это вы мне притащили?

Покидать кабинет, чтобы увезти «трофеи» в другой город, было уже поздно, поэтому я поставил «добычу» на пол и по-военному стукнул себя правым кулаком по груди:

— Головы, арр!

Крыса поморщилась. Что меня нисколько не удивило — воинское приветствие не требовало ни поклонов, ни пожеланий доброго дня, ни иных проявлений уважения, демонстрируемого собеседнику. А для людей вроде арра Овьена, крайне щепетильно относящихся к ущемлению своего статуса, такая простота должна была казаться чем-то вроде плевка в лицо.

— Головы? И чьи же?

Я достал из нагрудного кармана аккуратно сложенный розыскной лист, неторопливо его расправил и, сделав два шага вперед, припечатал правой ладонью к столешнице:

— Шэнги Кровавого Орла и его людей, арр!

Взгляд Чумной Крысы в мгновение ока выхватил из текста сумму, выделенную писцом красными чернилами, и на губах нового главы Разбойного приказа тут же зазмеилась крайне неприятная усмешка:

— Позволю себе вас огорчить: Шэнги Кровавого Орла мои палачи удавили не далее, как на прошлой десятине! Так что вы, наверное, ошиблись и зарубили кого-то похожего.

Услышав выделенное голосом слово «мои», я окончательно потерял надежду на то, что арр Овьен восседает в кресле главы Разбойного приказа временно. Поэтому продолжил изображать тупого служаку — вытащил из сумки нужную голову и опустил ее все на тот же стол. Только чуть-чуть в стороне от розыскного листка. И начал крутить, при этом «не подумав» озаботиться ни чистотой столешницы, ни сохранностью документов:

— Вот косой шрам на виске и еще один, в четыре пальца, поперек темени… Волосы черные с проседью… Правая залысина длиннее левой… Лоб узкий, над правой бровью родинка… А вот еще одна — на правой ноздре… Нос свернут влево… Вот сломанный левый верхний клык… Дырка на месте пятого нижнего зуба с правой стороны… «Раздвоенный» подбородок… Глаза… глаза, как видите, серые…

— Что вы себе позволяете? — запоздало завопила Крыса, но мне было уже все равно:

— Все приметы один в один повторяют те, что указаны в розыскном листке. Получается, что ваши палачи удавили не того, и имели наглость вас обмануть!

— Вознаграждение уже выплачено! — сделал он еще одну попытку послать меня куда подальше, но не тут-то было — удивленно изогнув бровь, я вперил в него тяжелый взгляд и, сделав акцент на своем имени, холодно поинтересовался:

— Могу я, Нейл ар Эвис, убедиться в этом лично, заглянув в книгу учета выдачи вознаграждений, лежащей во-он в том шкафу на второй полке сверху?

Арр Овьен растерялся! Ведь, несмотря на то что со дня смерти моего отца прошло уже три с половиной года, его имя все еще было на слуху — о Гатторе Молнии не забыли ни благородные, приближенные ко двору, ни сам король Зейн. А значит, я, сын человека, четырежды спасшего жизнь верховному сюзерену, и раз восемь предотвратившего покушения, мог серьезно обидеться. И потребовать справедливости у человека, заслужившего прозвище Гневный.

— Подождите, если мне не изменяет память, то у того татя, которого удавили, клык был целым! — начала выкручиваться Чумная Крыса. — И шрама на темени я что-то не припоминаю…

— А в розыскном листе эти приметы указаны! — уже понимая, что победил и изо всех сил стараясь удавить торжествующую улыбку, «хмуро» бросил я.

— Значит, тот себя оговорил! В смысле, сломался во время допроса… Что иногда случается… вернее, случалось… при моем предшественнике… — выдвинув из стола верхний ящик и без особой радости на лице доставая из него по одному золотому, продолжил арр Овьен. — Палачей уже пороли, дважды лишали половины месячного жалования, но дурные привычки, знаете ли, очень живучи!

— Кстати, а что в остальных сумках? Добро, награбленное Орлом и его шайкой? — с надеждой спросил он, закончив выстраивать третий столбик из монет.

— Головы его людей. В этих — семь. И еще десяток внизу, в переметных сумках, навьюченных на заводную лошадь. Их приметы в розыскных листах я, честно говоря, не искал, ибо очень устал. Но не удивлюсь, если они там найдутся.

Крысу чуть удар не хватил. Но вместо ужаса перед возможной потерей еще какой-нибудь суммы он сочувственно вздохнул:

— Тогда езжайте домой и хорошенько отдохните! А головы оставьте тут — я поручу кому-нибудь покопаться в архиве. Если соответствия найдутся, то вас, конечно же, об этом немедленно уведомят…

…К дому я подъехал уже в поздних сумерках и, услышав сначала радостное повизгивание Рыка, а затем и знакомый перестук клюки Генора, радостно заулыбался.

— Открывай ворота, старый, я сегодня верхом! — весело воскликнул я и спешился, чтобы не заставлять пожилого человека толкать массивную створку.

Заскрипел сдвигаемый засов, створка поддалась моему рывку, и в стремительно расширяющуюся щель выметнулась черная молния.

От первого прыжка в лицо я увернулся. Второй слегка подправил, заставляя пса снова пролететь мимо. А когда он развернулся и обиженно заскулил, присел на корточки и развел руки:

— Ну, иди сюда, звереныш! Дай, я тебя обниму…

Следующую четверть кольца я пытался возместить четвероногому другу хотя бы часть ласки, недополученной им за время моего отсутствия. Он отвечал тем же — вилял обрубком хвоста, подпрыгивал на месте и пытался улучить момент, чтобы облизать мне лицо. Зато, когда из дома вынеслась Майра и, сияя, бросилась ко мне, тяжело вздохнул и принялся делать вид, что очень занят присмотром за лошадьми.

Пожать широкую, как лопата, но уже не такую сильную, как в молодости, ладонь Генора я все-таки успел. А потом оказался закручен счастливым ураганом.

Зная, что первые мгновения после возвращения домой сопротивляться ключнице бессмысленно, я стоически перетерпел первый, самый жуткий приступ ощупывания, разглядывания и поглаживания. Затем дождался момента, когда она, наконец, удостоверится в том, что я жив, здоров и даже не поцарапан, и ласково потрепал ее по волосам:

— Я тоже соскучился! Как вы тут без меня?

Девушка растаяла. Но ответила, как всегда, коротко и по существу:

— Честно говоря, не очень: деньги практически закончились, и с продуктами беда. А тут еще и Рык волноваться начал…

— Четыре последние ночи кто-то наблюдал за домом! — объяснил Генор, взяв лошадей под уздцы. — Дело знает. И лежки выбирает с умом. В общем, как бы чего не вышло…

— Разберусь… — пообещал я, задумчиво оглядев двор и потерев пальцем переносицу. Потом снял с пояса один из кошелей и кинул его Майре: — А с деньгами все хорошо: охота выдалась более чем удачная!

Девушка поймала кошель, быстренько распустила стягивавший его шнур, заглянула внутрь и вытаращила глаза:

— Серебро⁈ Золотых на восемь-девять⁈

— В этом — на одиннадцать с лишним. И он у меня не один! — гордо уточнил я. Потом схватил ее за талию и закружил по двору: — Но и это еще не все: видишь вот эту каурую? Она твоя!

…Второй приступ ощупывания, разглядывания и поглаживания, как водится, Майра устроила в предбаннике. После того, как я, наскоро перекусив жалкими остатками имеющейся в доме еды, отправился смывать дорожную пыль и въевшийся в кожу запах мертвечины.

Пока раздевала, предельно внимательно осмотрела с ног до головы и не пропустила ни одного кусочка кожи крупнее медного щита. Старых шрамов аккуратно касалась пальцами и вздыхала. А при виде невесть где заработанных ссадин потемнела взглядом и пообещала смазать их заживляющей мазью. Естественно, после того как я вымоюсь. Потом усадила на табурет, быстренько привела отросшую шевелюру к своему идеалу и собственноручно побрила. Когда закончила, склонила голову к левому плечу и, оценив результаты своего труда, удовлетворенно хмыкнула. После чего затолкала в мыльню и заставила забраться в бочку с горячей водой.

Волосы мыла целую вечность, приятно разминая кожу головы сильными пальцами и прикрывая ладонью глаза тогда, когда смывала мыльную пену. Чуть позже собственноручно остригла отросшие ногти и добросовестно помыла. А стоило мне выбраться из бочки и, опрокинув на себя ведро с чистой водой, завалиться на невысокий столик, дорвалась до возможности ощупать меня от души — начала делать массаж.

Мяла так же добросовестно — чуть ли не стражу. И расслабила до состояния киселя. А когда почувствовала, что я уже почти ничего не соображаю, помогла встать, завернула в широченное полотенце, приятно пахнущее какими-то травами, и проводила до постели…

[1] Герса — подъемная решетка в надвратных башнях.

[2] Псарня — народное название штаб-квартиры Разбойного приказа. Кстати, сотрудников последнего в народе уважительно называют волкодавами или псами.

[3] Щит — медная монета. По размерам самая крупная из имеющихся в ходу.

Глава 3

Глава 3.

Восьмой день второй десятины первого месяца лета.

Следующим утром, не успев толком открыть глаза, я повел носом, ощутил запах ягодного взвара и, перекатившись на край кровати, вцепился в здоровенную кружку с любимым напитком, как всегда, обнаружившуюся на табурете.

— Майра, ты чудо! — с наслаждением уполовинив емкость, крикнул я, прекрасно зная, что она меня услышит. И не ошибся — не прошло и десятой доли кольца, как улыбающаяся ключница возникла на пороге спальни:

— Доброе утро, арр! Как спалось?

— Великолепно! — честно ответил я. — Свежие простыни, мягкая кровать, чистое тело. Что еще нужно молодому и не избалованному жизнью мужчине?

— Конечно же, плотно поесть и отправиться к девочкам матушки Оланны! — хихикнула она и исчезла. Чтобы вскоре возникнуть передо мной с вместительным деревянным подносом, уставленным тарелками.

Я принюхался к восхитительным запахам и почувствовал, как во рту начала скапливаться слюна:

— Пожалуй, соглашусь. Особенно с первой частью твоего утверждения!

— Со второй тоже согласитесь. Когда утолите голод и почувствуете томление… своей чувствительной души! — добродушно продолжила она, прекрасно зная, что на ее беззлобные шутки я никогда не обижаюсь.

— А что у нас на завтрак? — нетерпеливо спросил я, заметив, что она, продолжая издеваться, крайне медленно плывет от двери к кровати.

— Жареная курица, отварной рис, хлеб, сыр, блины и мед… — прежде, чем поставить поднос на табурет, перечислила ключница. И, увидев, что у меня вытягивается лицо, пожала по-крестьянски широкими плечами: — Встала пораньше, сбегала на рынок, приготовила…

— Ну и зачем? — возмутился я. — Я еще не тренировался, не умывался, и даже не бегал до ветру!

Видимо, возмущение получилось неубедительным, ибо девушка все равно почувствовала, что я ей искренне благодарен, и радостно затараторила:

— Первое утро после охоты! Какие в этот день могут быть тренировки? Легкую неумытость я переживу. Впрочем, вы все равно сейчас рванете умываться. Что касается третьей проблемы, то окно в шаге от кровати! А там до отхожего места всего ничего…

— Ладно, сдаюсь! — перестав строить из себя самодура, хохотнул я, выскочил из-под одеяла, ущипнул Майру за здоровую щечку и, натянув тренировочные штаны на голое тело, выскочил в окно.

Обратно вернулся тем же путем. Уже умытым. Ласково потрепал девушку по роскошной гриве, завалился на уже застеленную кровать, перевернулся на живот и навис над подносом:

— М-м-м, как вкусно пахнет!

— Я старалась… — довольно мурлыкнула ключница, выждала с четверть кольца, а затем сломалась: — Арр, ну начните же уже рассказывать! Иначе я сейчас лопну от любопытства!!!

Майра появилась в моей жизни случайно. Где-то через год после гибели мамы я очередной раз наведался на Пепельную Пустошь, мечтая наткнуться там на ублюдка, подобного тем, которые ее изнасиловали и убили. Наткнулся. И не на одного, а сразу на четверых — на совсем молодых «благородных», получающих удовольствие от издевательств над слабыми и беззащитными. Слава Пресветлой, я успел вовремя — привыкшие к безнаказанности двуногие скоты только-только вытащили будущую жертву из своей кареты, сорвали с ее головы какую-то тряпку, выдернули изо рта кляп и начали стращать. То есть, строить рожи, вспарывать ножами одежду и, конечно же, тискать прелести, сопровождая свои действия крайне глумливыми комментариями. Нет, она не сопротивлялась, так как прекрасно понимала, что любая попытка им помешать может быть расценена, как попытка поднять руку на мужчину, да еще и благородного, и закончится смертью на эшафоте. Но арры были пьяны и не очень хорошо держались на ногах, поэтому плохо контролировали свои конечности.

Кто из них задел лицо друга родовым перстнем и рассек до кости, я, честно говоря, не заметил, так как в тот момент бежал по другому берегу Мутной и рвал жилы, стараясь успеть до начала насилия. Зато увидел, как озверевший от вида собственной крови парень сбил несчастную девушку с ног и начал втаптывать ее в землю.

Как я перемахнул через речку, в памяти не сохранилось. И как летел к этим уродам — тоже. Зато запомнил во всех подробностях, как пластал их мечом. И ужас в глазах парня, который ее топтал, за миг до того, как его отрубленная голова, вращаясь и разбрызгивая по сторонам капельки крови, сорвалась с плеч.

С деньгами у меня в то время было хуже некуда — почти все, что зарабатывалось в Дуэльной школе, я отдавал ростовщикам, погашая долги. Поэтому оплатить услуги лекаря мне было нечем. Пришлось собственноручно сшивать изрезанные предплечья и рот, порванный до середины щеки, вправлять раздробленный нос и накладывать лубок на сломанную левую руку. Ну и, меняясь с Генором, проводить у ложа несчастной девушки стражу за стражей эдак с десятину, пока она металась в горячечном бреду. Но то ли лекари из нас были аховые, то ли мы чего-то недосмотрели, но нос сросся не совсем ровно.

Когда Майра оклемалась, я вручил ей один из двух серебряков, на тот момент имевшихся в кошеле, и проводил в купеческую слободу Нижнего города, к лавке, которой, по словам девушки, владел ее отец. Внутрь, само собой, заходить не стал, ибо не считал, что сделал что-то особенное. А поздним вечером того же дня, вернувшись с тренировки, обнаружил девушку стоящей перед калиткой. С моим серебряком, зажатым в правой, здоровой руке.

Нанимать служанку, зная, что доходов не всегда хватает на еду даже для нас с Генором, было бы подло, поэтому я честно объяснил девушке причину своего отказа. Она выслушала. Молча. Затем опустилась на колени и, глядя мне в глаза, негромко, но очень уверенно озвучила клятву Истинной Верности. А пока я пытался сообразить, что это было, встала и, обойдя меня, как какую-нибудь коновязь или колодец, спокойно прошла во двор.

Выгонять ее из дому в ночь я, естественно, не стал. Провожать — поленился. А с утра, проснувшись, вдруг обнаружил, что с кухни пахнет не подгорелым мясом или порядком поднадоевшей кашей из бобов, а чем-то восхитительно-аппетитным.

Несмотря на безумную работоспособность девушки и искреннее желание стать нужной, приняли мы ее далеко не сразу. Нет, уже через десятину и я, и Генор начали забывать, что еда бывает подгоревшей или невкусной. Что в доме может быть не убрано. И что одежда может оставаться грязной хотя бы сутки. Но начали считать Майру своей только после весьма неприятного события, случившегося примерно через год. Тогда, вернувшись с одной из своих первых охот за головами, я вдруг обнаружил, что девушка пропала. Вернее, узнал об этом от злого, как собака, Генора. Оказалось, что накануне Майра не вернулась из самого обычного похода за продуктами.

Несмотря на возраст и не самое лучшее состояние здоровья, старый воин сделал все, чтобы ее найти. Несколько раз обошел рынок, расспрашивая знакомых торговцев и всех тех, кто мог ее видеть. Обыскал Пепельную Пустошь, не поленившись раскопать пару свежих захоронений. Посетил все лавки Верхнего города и опросил стражу на воротах в Нижний…

Я, естественно, тоже не стал считать ворон, поэтому рванул к знакомому сотнику городской стражи. Как оказалось, не зря: Майра нашлась в грязной одиночной камере на самом нижнем этаже тюрьмы. Избитая до полусмерти и ожидающая судного дня, как воровка! Причем воровка, уже единожды избежавшая наказания из-за позднего срока беременности!

Дослушав объяснения писца, который вел дело, я потерял дар речи, сначала сообразив, в чем ее обвиняют, а уже потом доперев, что вора, пойманного на краже второй раз, отправляют на виселицу! Слава Пресветлой, определенные представления о работе Разбойного приказа у меня были, поэтому первое, что я сделал после этого — потребовал показать первый лист протокола о задержании. И, увидев там о-о-очень знакомую фамилию, сразу же рванул к Лайвенскому Псу. За справедливостью.

В общем, все оказалось предельно просто: день на пятый или шестой после моего ухода на охоту в Лайвен по какой-то надобности заявился Энвер ар Шорез, мой дядя по материнской линии. Вполне возможно, только для того чтобы в очередной раз попробовать «убедить» меня в том, что без его великодушной помощи и присмотра я в столице не выживу. Ну и, конечно же, уроню в грязь славное имя своих родителей. Естественно, убеждать собирался далеко не лично, ибо после определенных событий встречаться со мной не рисковал, а чужими руками и посредством лишения меня остатков комфортной жизни. Не успев въехать в город, он послал своих людей поинтересоваться новостями, надеясь, что те найдут причину, с помощью которых меня можно будет заставить одуматься. И, тем самым, позволят своему сюзерену наложить лапу на городской дом, доставшийся мне по наследству.

Выяснить, что у меня появилась новая служанка, его вассалам проблем не составило. Потом кому-то из них пришла в голову последовательность «умных» мыслей: служанка — это уборка. Уборка — это доступ во все помещения дома. А доступ во все помещения — это возможность найти и продать заинтересованным людям какие-нибудь важные документы. Скажем, свидетельство на право владения домом и прилегающей к нему территории.

Дождаться выхода служанки из дому и засунуть ее в карету оказалось проще некуда. А вот добиться «понимания» куда сложнее: услышав «крайне выгодное предложение», девушка почему-то не поняла своего счастья. И упрямо не понимала его до момента, пока сумма вознаграждения за «ненужные бумажки» не выросла с одного золотого до пятидесяти!

Поняв, что купить «эту дуру» не получится, мой милый родственник предложил ей менее приятное будущее — обвинение в краже драгоценностей у очень уважаемого лица, карающееся усекновением правой руки. Она опять «не поняла». И очень скоро оказалась в одиночной тюремной камере.

Дознаватели Разбойного приказа допрашивали ее в точном соответствии с законом. То есть, «не более чем по полторы стражи раз в сутки» в течение двух дней. Особо не усердствовали, так как прекрасно знали нрав своего начальника и не хотели оказаться на виселице за превышение служебных полномочий. Но, устав от ее упрямства — а Майра напрочь отказалась признаваться в том, что обманом выманила у моего дяди кольцо с алмазом, а затем попыталась сбежать — все-таки сломали ей нос и несколько ребер, а тело превратили в один сплошной синяк.

Вытащить девушку из тюрьмы удалось без каких-либо проблем: для того чтобы развалить дело, хватило осмотра Майры тюремным врачом, который со всей ответственностью заявил, что «девица, обвиняемая в повторном присвоении чужого имущества, не могла избежать наказания за первое преступление из-за беременности, так как до сих пор невинна…». А вот отомстить не получилось: к моменту, когда недавняя узница тюремных застенков оказалась под присмотром Генора, дядя успел узнать о ее освобождении. Поэтому срочно убыл в Реймс [1]«к какому-то старому другу». И с этого момента перестал появляться в столице…

…Я рассказал Майре практически все. Включая свои мысли по поводу арессы Тинатин и ее отношения к своей дочери и чужим жизням. В эпитетах особо не стеснялся, так прекрасно знал, что ключница скорее откусит себе язык, чем расскажет кому бы то ни было то, что узнает от меня. Потом перевернулся на спину, положил под голову подушку и вопросительно уставился на помрачневшую девушку:

— Ты со мной не согласна?

Она почему-то опустила взгляд и нервно вцепилась в символ своей должности — небольшой серебряный ключ, болтающийся на поясе. Но промолчать даже не подумала:

— Знаете, арр, я, наверное, покажусь вам чудовищем, но… я страшно завидую Алиенне!

— Почему⁈ — опешил я.

Взгляд девушки вдруг помертвел, а пальчики мелко-мелко задрожали:

— Попробую объяснить. Помните тот день, когда вы отвели меня домой? Ну, после Пустоши и лечения у вас?

Я кивнул.

— Так вот, вместо того чтобы обрадоваться, что я вернулась, мать начала обзывать меня распутной девкой, потаскухой и другими непотребными словами. А отец сбил с ног ударом кулака, отволок в сарай за волосы, связал, вбил в рот кляп и присыпал сеном. Слава Пресветлой, что младший брат, игравший под окном отцовского кабинета, услышал, как мама доказывает отцу, что вывозить из города меня обязательно надо живой, а удавить и утопить в болоте можно уже потом…

— Н-не понял⁈ — почувствовав, что зверею, перебил ее я. — За что тебя было убивать и топить в болоте⁈

— Да что тут понимать? Меня затолкали в карету чуть ли не за спиной отца в тот момент, когда он обсуждал с моим женихом поставки какой-то ткани. А значит я, куда-то пропав, сорвала их планы, где-то шлялась больше десятины, а потом имела наглость вернуться домой! Да еще с изуродованным лицом и рукой в лубке!

— Но ты же не перестала оставаться их дочерью?

Майра горько усмехнулась:

— Арр, ваш род действительно Странный: нас, девушек, считают товаром все, включая родителей. И даже обучение воспринимают, как вложение средств, которое повышает стоимость этого товара, и которое обязано приносить доход!

— Бред!

— Бред⁈ Меня держали в девках до девятнадцати лет, так как союз с теми, кто просил моей руки до этого, казался отцу невыгодным или предлагаемые за меня суммы были слишком маленькими! А незадолго до моего похищения он, наконец, сподобился договориться с одним из самых богатых купцов Ченга. Еще бы — продажа меня в пятые меньшицы давала возможность открыть пару лавок еще и в этом городе. Свадьбу решили играть через месяц после заключения договора. Чтобы не терять времени впустую, папа купил два места на новом рынке, поставил срубы и забил их товаром. А тут я куда-то пропала и разрушила все его планы…

— Чем разрушила-то?

Она посмотрела на меня, как на юродивого:

— Отец дал слово, что отдаст замуж свою дочь. Дочь пропала. Значит, помолвка сразу же расторглась, а лавка и товар остались жениху, чтобы тот молчал!

— С этим более-менее понятно. Но убивать-то зачем?

— Если меня не видят соседи, значит, свадьбу сыграли чуть раньше, чем собирались, я сразу же уехала к мужу и У ОТЦА ВСЕ ХОРОШО! Зато если я вернулась домой, да еще с разбитым лицом, значит, супруг меня избил до полусмерти и выгнал! А за что девушку выгоняют из дому сразу после свадьбы⁈

— Но ведь ссильничать-то тебя не успели! — с хрустом сжав кулаки, рявкнул я.

Майра горько усмехнулась:

— Да всем плевать, ссильничали меня или нет! Купцы ведут дела только с достойными, то есть, с теми, кто доказал, что ему можно верить на слово! А как верить на слово тому, кто не смог правильно воспитать собственную дочь⁈

Несмотря на то, что все это рассказывалось тихим голосом, в глазах девушки бушевал такой пожар из чувств, что я испугался. Нет, о том, что она не раз и не два помогала мне справиться с отчаянием, и поэтому надо бы ответить тем же, я не вспоминал. Просто почувствовал, насколько ей больно, и, неожиданно для самого себя приподнял правую руку. А Майра, не задумавшись ни на мгновение, тут же скользнула под нее и уткнулась носом в мою грудь. Правда, даже после этого все равно нашла в себе силы завершить свои объяснения:

— В общем, мать, которая готова за свою дочь на все, что угодно, мне нравится намного больше, чем такие родители, как мои…

Трясло ее жутко. Поэтому я прижал ее к себе и начал ласково поглаживать по волосам и спине:

— Я не считаю тебя чудовищем! И во многом понимаю арессу Тинатин. А еще и сам не так уж и сильно следую этим самым неписанным законам, которые, как оказалось, определяют жизнь не только благородных, но и купечества. Посуди сама: я — арр из пусть и Странного, но Старшего рода. Но мне плевать, что ты купеческая дочка, Генор простолюдин, а Рык вообще пес: я считаю вас частью своей семьи и готов ради вас на все!

— Я почувствовала ваше отношение к ним еще тогда, когда вы меня лечили… — еле слышно прошептала Майра. — Потому, сбежав из дому, пришла к вам. И лягу костьми, но сделаю все, чтобы всегда быть рядом.

— Знаешь, каждый раз, возвращаясь из Дуэльной школы, я стараюсь подойти к особняку с подветренной стороны, чтобы издалека унюхать запах твоей выпечки… — продолжил я говорить, ибо девушку продолжала колотить нервная дрожь. — У забора меня всегда встречает счастливое повизгивание Рыка. Потом, если Генор не спит, я радуюсь его рукопожатию и довольному кряхтению. А когда во двор выбегаешь ты, все то, что меня волновало до этого момента, словно на время отодвигается, а на душе становится тихо и спокойно.

— Мне тоже спокойно, когда вы дома… — шмыгнув носом, призналась она. — А когда вас нет, я не нахожу себе места…

— Кстати, Майра, у меня к тебе важное поручение! — предельно серьезным тоном сказал я, наткнувшись взглядом на аккуратно заштопанную дырку на ее порядком истрепавшемся платье. — Эта охота выдалась очень удачной, и даже с учетом того, что пятьдесят золотых придется отдать ростовщикам, денег останется порядочно. Поэтому сегодня, когда я уйду на вечернюю тренировку, ты отправишься по лавкам. Одеваться…

Что меня всегда восхищало в Майре, так это непоколебимая уверенность в моем праве распоряжаться ее судьбой. Любое приказание, совет или даже намек она принимала и душой, и сердцем, не оставляя в них ни уголочка для сомнений. При этом назвать ее глупой или наивной у меня бы не повернулся язык — девушка обладала очень острым умом, и в житейских вопросах часто находила правильные решения куда быстрее меня. Кроме этого, меня поражала ее способность мгновенно перестраиваться на рабочий лад с любого другого, невероятная обстоятельность и предельная добросовестность. Говоря иными словами, в каком бы настроении бы ни находилась Майра, почувствовав в моем голосе серьезные нотки, она тут же забывала про грусть, усталость или веселье и тут же вслушивалась в то, что я говорю. А когда я заканчивал озвучивать свои мысли, сначала досконально обдумывала, как максимально быстро и с наилучшим результатом добиться того, что мне требуется, а уже потом принималась за дело со всем пылом своей души. И всегда добивалась именно того результата, которого я ждал.

А еще Майра как-то умудрялась чувствовать самые незначительные оттенки моего настроения. И не только чувствовать, но и находить идеальные способы возвращать мне утерянную веру в себя, мягко гасить раздражение или злость. Да что там злость — через два месяца после ее недолгого ареста, в середине зимы, когда основная масса благородных разъехалась по манорам, а разбойники отправились проедать награбленное за теплое время года в города, я очередной раз оказался на грани потери лица. Тогда, промотавшись по лесам десятины четыре и не заработав ни золотого, я вдруг понял, что до весны мы не доживем. Продавать родовое оружие или драгоценности я был не готов, поэтому сунулся к ростовщикам, которым тогда был должен больше шестисот золотых, и получил отказ. А когда вернулся домой, мрачный, как грозовая туча, и, поднявшись к себе, завалился на кровать, то услышал, как открывается дверь, увидел Майру и выплеснул на нее все свое отчаяние.

Выслушав мой монолог, девушка, пожала плечами и сказала, что не видит никаких проблем заработать монетку-другую, и попросила принести из родового тайника самое крупное кольцо из тех, которые там имеются. А когда я выполнил просьбу, надела его на палец, закрыла лицо вуалью от дорожного костюма, выкопанного в сундуках с траченным молью тряпьем, и предложила использовать себя в качестве подсадной утки в охоте на все тех же разбойников, только промышляющих в столице. И на протяжении двух с лишним десятин каждую ночь изображала лилию, забытую подвыпившим хозяином невесть где и пытающуюся добраться до дома…

Слегка расстраивало только одно — девушка, моими стараниями переставшая считать себя вещью, решила, что та жизнь, которую ей подарила Пресветлая, закончилась на Пепельной Пустоши. Соответственно, теперь она целиком и полностью принадлежит тому, кто дал ей вторую, то есть, мне. И напрочь отказывалась менять эту точку зрения. В результате такого выверта сознания Майра делила все окружающее на две категории — нужное для того, чтобы сделать мою жизнь комфортнее и уютнее, и все остальное. Соответственно, первым пользовалась, а второе не замечала.

Уборка, готовка, стирка и все остальные домашние хлопоты, вместе взятые, следовали тенью [2]. А роль застрельщика [3] играло желание радовать мою душу так, как требовалось мне.

В общем, доверял я ей действительно, как самому себе. Поэтому, когда придавливала грусть или ныло сердце от тоски по родителям, я вваливался к ней в комнату, падал поперек кровати, клал голову на ее живот и целыми стражами невидящим взглядом смотрел в потолок. Или рассказывал, какими они были. Мог… нет, всегда получал удовольствие, обсуждая с ней свои планы и мечты, или выговариваясь, когда душа требовала чьего-то участия. Не стеснялся обсуждать даже девиц из заведения матушки Оланны. И настолько ценил искреннее участие ключницы, что, не задумываясь, при любой возможности отвечал тем же…

Как обычно, услышав про поручение, Майра мгновенно забыла про свои переживания и, приподнявшись на локте, деловито поинтересовалась:

— Что именно надо себе купить?

Я задумчиво потер переносицу, пытаясь понять, чего именно хочу. Вспомнил, каким шумным был дом до гибели родителей, представил, каким он может стать, если будет на то воля Пресветлой, и вдруг прозрел, сообразив, что отталкиваться надо именно от настоящего:

— Сейчас род Эвис состоит из трех человек — меня, тебя и Генора. Станет род сильнее или нет, не скажу, ибо будущего не прозреваю. Зато знаю, что у меня уже есть ближний круг, в который входит всего один человек — ты. И ключ на твоем поясе не просто символ того, что в отсутствие меня ты становишься первым лицом в этом доме, но и знак моего безусловного доверия. Да, тебе приходится готовить, стирать и убирать. Но как только у меня появится постоянный доход, всем этим начнут заниматься слуги, а ты будешь ими управлять. Только для того, чтобы ты начала ощущать себя ключницей Старшего рода, одного символа этой должности недостаточно. Поэтому будешь привыкать к своему статусу уже сейчас: найдешь лавку, в которой одеваются женщины твоего положения, подберешь себе несколько красивых нарядов и будешь носить их постоянно. И еще: на одежде экономить запрещаю! Ограничиваться одним-единственным платьем — тоже: купи несколько, чтобы было, из чего выбирать. А к ним приобрети красивую обувь и все то, что позволит приводить порядок волосы, лицо и руки.

Как ни странно, вместо того, чтобы обрадоваться возможности прихорошиться, Майра нахмурилась! Решив, что заставить ее полностью отвлечься от воспоминаний о предательстве родителей не получилось, я здорово расстроился. И попробовал вышибить девушку из этого состояния шуткой:

— Не вздумай забыть и о красивом белье — моя ключница должна быть идеальной как в платье, так и без него!

Майра даже не улыбнулась — задумчиво куснула себя за нижнюю губу и зачем-то посмотрела в окно:

— Обувь, белье и всякую мелочевку куплю сегодня. А вот платья не получится: если все делать по уму, то они должны быть в ваших родовых цветах. А такие можно сшить только на заказ.

Меня слегка отпустило:

— Тогда сегодня приобрети два-три обычных, на каждый день. И столько же, но уже в моих цветах, закажи…

…Как и предупреждал Наставник, Диор ар Тиер, мое новое отражение, оказался большим любителем считать ворон. То есть, вместо того чтобы давить меня взглядом или, на ржавую подкову[4], настраиваться на поединок, он с неподдельным интересом рассматривал лилий неугомонного Жеребца. Слава Пресветлой, не в упор, а через одно из зеркал, украшающих боковую стену фехтовального зала. Ну, и при этом, судя по мечтательным улыбкам и вздохам, то ли представлял себя в роли их хозяина, то ли раздумывал, стоит ли их перекупить.

Такое разгильдяйство следовало лечить, причем срочно, поэтому, услышав, как с уст мастера Элмара срывается команда «Бой!», я сорвался с места и, не тратя времени на финты или уводы, вбил деревянный клинок в незащищенное правое подреберье мечтателя. А когда арр Диор, начавший складываться пополам, изумленно вытаращил глаза и приоткрыл рот, чтобы возмутиться моему поистине безграничному коварству, подсечкой выбил в сторону выставленную вперед ногу и легонечко добавил рукоятью даги по затылку.

— Многоуважаемый ар Тиер! — ехидно ухмыльнулся Наставник, мгновенно оказавшись рядом с незадачливым поединщиком, корчащимся на полу. — Осмелюсь напомнить вам первое правило дуэлянта — всегда смотреть своему противнику в глаза, переносицу или середину груди!

— А я бы заодно озвучил еще и второе! — хохотнул Жеребец, отвлекаясь от манекена, на котором отрабатывал какую-то связку. И, красуясь перед своими женщинами, картинно изобразил клинком нечто замысловатое: — Бой начинается сразу после команды Наставника или секунданта, а не через сутки-двое!

— Я помню… — прохрипел мой несчастный соперник, через силу заставляя себя разогнуться и перевернуться на живот. — Просто ар Эвис оказался слишком быстр…

— В предыдущем бою он оказался слишком хитроумен. Во втором — коварен. А в самом первом «на удивление гибок и подвижен»! — не преминул поддеть его Элмар ар Сиерс. — Знаете, мне даже любопытно, какими эпитетами вы его наградите тогда, когда я поручу ему работать с вами, используя все известные грязные уловки.

Арр Диор, к этому моменту как-то умудрившийся подняться на четвереньки, потер пострадавшее место правой ладонью и, мучительно скривившись от боли, пробормотал:

— Откровенно говоря, пока не знаю, Наставник! Но буду иметь честь придумать. Если, конечно, доживу до этого дня.

Дальнейший монолог Наставника Элмара был цветист и многословен, как песня хорошего менестреля. Правда, все те сентенции, которые он изливал на беднягу ар Тиера, я слышал не одну сотню раз. Поэтому большую часть пропускал мимо ушей. Ибо прекрасно понимал, что смысл всего того, что говорилось, можно было передать одним-единственным предложением — «Хочешь выжить в реальном бою — будь готов ко всему!»

Но демонстрировать равнодушие или неуважение к другу рода и, заодно, своему единственному работодателю было бы редкой неблагодарностью, поэтому я стоял с каменным лицом и делал вид, что внимательно слушаю. А сам пытался понять, как выбить из великовозрастного ребенка, только-только порученного моим заботам, столь безграничную наивность.

Нет, маменькиным сынком арр Диор не являлся. Да и выглядел настоящим бойцом. Несмотря на обычный для чистокровного маллорца средний рост, он был достаточно широкоплеч, плотен и вынослив, чтобы с легкостью орудовать любимым полуторником. И двигался быстро и легко. Нельзя было придраться и к отсутствию достаточной силы духа: за первую половину тренировки я имел возможность убедиться, что он с легкостью переступает через усталость и боль, умеет выкладываться до последнего и не позволяет помыкать собой даже тем, кто заведомо сильнее. Впрочем, среди учеников Элмара ар Сиерса таковых было не сказать, что сильно уж много. Да и тот, кто ставил ар Тиеру технику работы мечом, постарался на славу.

На мой взгляд, единственной проблемой арра Диора являлось какое-то извращенное мировосприятие: явно переслушавший слезливых баллад о благородных воинах и перечитавший женских романов о возвышенной любви, он видел в окружающих лишь светлые стороны. И не допускал даже мысли о том, что человек, на лице которого играет добрая улыбка, в принципе способен ударить в спину. В результате, в учебных боях с равными по силе противниками, но по классическим дуэльным правилам, он побеждал в девяти случаях из десяти. А вот на грязные уловки и «неблагородные финты» не реагировал вообще. Поэтому тем, кто знал и умел использовать хотя бы одно «невместное» движение, проигрывал с треском. И каждый раз искренне удивлялся, что его противник «способен потерять лицо ради победы».

Самое забавное, что арр Торвар, отец Диора, по праву считался одним из самых опасных бойцов королевства. Тысячник Пограничной стражи, последние восемь лет не вылезающий с Полуденной границы Маллора, по слухам, относился к любому бою, как к последнему. И не чурался даже самых грязных финтов. А их, благодаря регулярным схваткам со степняками, он знал предостаточно. Увы, в результате какого-то внутрисемейного скандала мать арра Диора уехала из приграничного Тамора в столицу и забрала с собой сына. И ее супруг, оставшись на границе с меньшицами и тремя дочерями, смог навещать наследника лишь короткими зимами, когда степнякам было не до набегов.

Если верить утверждениям Жеребца, единственный наследник рода Тиер появился в Дуэльной школе после того, как в свой последний приезд в Лайвен [5] тысячник вдруг решил проверить, насколько хорош его сын, как мечник. И, очень неприятно удивившись, устроил его матери, Ситаре ар Тиер, основательный скандал. Только вот взять Склочницу глоткой не удавалось еще никому. Поэтому озверевший отец сорвал зло на бывшем учителе сына, чуть ли не с первой же связки отправив того за Грань. После чего усадил парня в карету, привез к мастеру Элмару и попросил не самого худшего наставника столицы найти для его наследника такое «зеркало», которое сможет «выбить в Бездну всю благородную дурь».

«Зеркал», или, как нас называли за глаза, «кукол», в Дуэльной школе ар Сиерса было четверо. Трое потомственных воинов из простолюдинов и я, официально считающийся кем-то вроде помощника Наставника, так как для благородных считался невместным даже такой вид заработка. Увы, в пятнадцать лет, оставшись круглым сиротой, я в принципе не представлял, на что буду жить. Поэтому принял предложение одного из двух ближайших друзей отца с благодарностью. Тем более что озвученные им условия подработки никак не задевали моей чести.

Взяв на себя ответственность за нового ученика, мастер Элмар сначала проверил его навыки сам, а затем начал обкатывать всеми тремя «зеркалами» по очереди. И в процессе обкатки, по словам все того же арра Дитмара, регулярно стращал беднягу перспективой занятий с личным помощником, «пока пребывающим на охоте за головами».

Ар Тиер пугаться не желал, хотя регулярно убеждался, что даже «простые зеркала» в учебных боях без правил уделывают его, как ребенка. Мало того, дождавшись моего появления и, по своему обыкновению, оценив лишь черты лица, рост и стать, он почему-то решил, что раз я благородный, значит, просто не могу оказаться таким зверем, каким меня ему описали. Ну, и вел себя соответственно. До начала учебных боев…

…Когда арр Диор окончательно пришел в себя и смог выпрямиться, я сначала даже обрадовался, так как увидел в его глазах твердую решимость победить. Для того чтобы дополнительно его мотивировать, я вместо даги взял в левую руку деревянный аналог воровской пики[6]. Обратным хватом. И взглядом показал, что готов к очередному бою.

Увы, «решимость», на которую я понадеялся, оказалась всего-навсего одним из вариантов той самой «благородной дури». Ибо все три комбинации, которые я позволил провести «отражению», могли восхитить разве что детей лет эдак до пяти. И наивных девиц. Ведь, кроме красоты исполнения хорошо отработанных базовых движений они не выделялись абсолютно ничем!

Наставник, наблюдавший за боем со стороны, пришел к тем же выводам, что и я. Поэтому посоветовал юноше не тратить силы на бессмысленную рубку воздуха. Тот не понял. Или не захотел понять. Пришлось снова демонстрировать всю непредсказуемость и грязь реального боя. Хотя нет, не всю — прикосновение моего сапога к мужскому достоинству ар Тиера перед последующим ударом «пикой» в печень было предельно легким. А та самая комбинация, эффектному завершению которой это касание помешало, не могла пройти по определению, так как выполнялась без каких-либо, даже самых примитивных, финтов.

Когда арр Диор смог оклематься и встать после этого поражения, я вдруг понял, что следующий его эпитет в мой адрес, вне всякого сомнения, будет позаимствован у любителей площадной брани. Только вот озвучивать те слова, которые крутились на языке, ар Тиеру помешало воспитание. Поэтому я был уничтожен негодующим взглядом, крайне выразительным зубовным скрежетом и очень недовольным сопением. После чего был вызван на поединок снова. Как я понимаю, чтобы вернуть лицо, потерянное в присутствии «прекрасных дам».

Увы, следующий бой не состоялся, так как арр Диор нарвался на отказ. Не от меня, а от Наставника — мастер Элмар, оценивший столь вопиющую беззащитность ученика перед примитивной, но действенной связкой, решил, что тратить время на поединки, не отработав отдельных движений, бессмысленно. И отправил его разучивать любой «нормальный» финт по моему выбору. С постепенным повышением скорости выполнения.

Отрабатывали до наступления темноты. Я — до легкой усталости, мой партнер — до сорванного дыхания и свинцовой тяжести в конечностях. Закончив, немного порастягивались, убрали на место учебное оружие с защитой и чинно раскланялись. После этого Арр Диор отправился мыться, а я — пообщаться с Наставником.

Увы, уделить мне достаточно времени мастер Элмар не смог, так как куда-то торопился. Правда, обрадовал, сообщив, что брал ар Тиера исключительно «под меня». Потом очередной раз предложил взять деньги вперед за будущие тренировки, вытряс короткий, без особых подробностей, рассказ об охоте и пообещал, что найдет время для нормальной беседы уже следующим вечером…

…Несмотря на конец лета и долгое отсутствие дождей, на улице оказалось довольно прохладно. А легкий ветерок, дувший с полуночи, ощутимо попахивал гарью — видимо, в Нижнем городе снова кому-то подпустили красного петуха. Привычно мазнув взглядом по лицам и фигурам всадников в цветах Тиеров, явно дожидавшихся Диора, я поправил перевязь с мечом, обошел роскошную карету с гербом ар Шеллов и неторопливо двинулся вниз по Серебряной.

Шел, как обычно, по самой середине улицы. И смещался в сторону только для того, чтобы уступить дорогу всадникам или какому-нибудь припозднившемуся экипажу. При этом старался держаться так, чтобы не схлопотать удар мешочком с песком по голове из какой-нибудь подворотни. Правда, берегся большей частью по привычке — здесь, в Верхнем городе, желающие пощипать одиноких прохожих встречались крайне редко. Ибо век грабителей, посягнувших на кошелек или жизнь обитателей этой части Лайвена, обычно заканчивался слишком быстро, причем чаще всего не на Лобном месте: в отличие от служащих Разбойного приказа, благородные чтили закон… своеобразно. Предпочитая творить суд собственноручно и воздавать за любое неуважение к их роду или вассалам сторицей. В результате жители городского дна боялись попасть в их руки больше, чем в руки волкодавов, а стражники Верхнего города порядком обленились и не жаловали его обитателей возможностями лицезреть себя без особой на то нужды.

На пересечении Серебряной и Поточной я привычно замедлил шаг и заколебался. Посмотрел на нависающий над горизонтом Полуночный Крест[7], почесал затылок и подумал: «А не заглянуть ли к матушке Оланне?». Но реально оценив свое состояние, понял, что платить целый золотой за ночь, большую часть которой наверняка просплю, глупо. Поэтому решил, что красотки никуда не денутся, а усталость и испортившееся настроение можно сорвать на Пустоши. И вытащил из нагрудного кармана зелье кошачьего глаза.

На этот раз дрянь, сваренная Майрой, обожгла горло и ударила в голову чуть слабее, чем раньше, но все равно вышибла слезы из глаз и «одарила» мерзостным вкусом во рту. Я перетерпел, через полторы сотни ударов сердца удовлетворенно порадовался тому, что непроглядная тьма в подворотнях начала ощутимо сереть. А еще через половину кольца, то есть, к моменту, когда добрался до пересечения Поточной и Сторожевого переулка, прибавил шаг, ибо ночь окончательно превратилась в светлые вечерние сумерки.

Слух обострился куда слабее, чем зрение, но теньканье пересмешника, обосновавшегося где-то в центре Пепельной Пустоши, я услышал задолго до того, как дошел до окраины Поместной слободы. Тем не менее, переступив через границу единственной части Верхнего города, которую никогда не посещала стража, на всякий случай остановился, проверил, как вынимается меч из ножен и пару раз подпрыгнул. Убедившись, что меня не слышно, подобрался и двинулся вперед. От тени к тени. Не делая ни одного резкого движения и ни на мгновение не замирая.

Шел по большому кругу. Так, чтобы не пропустить ни одного укромного уголка бывшей Золотой слободы. Слободы, выгоревшей то ли шесть, то ли семь лет назад, затем переименованной в Пепельную Пустошь и с тех пор ставшей местом для не самых законных развлечений некоторых… хм… благородных.

Как ни странно, не нашел никого. Если не считать за благородных пару бездомных псов да невесть как попавшую в Верхний город свинью. Расстроился. Но так, слегка. Поэтому, мельком оглядев площадку за развалинами некогда самого большого постоялого двора в Лайвене, быстрым шагом двинулся в сторону дома.

Через половину кольца я, перебежав Мутную по здоровенному бревну, валяющемуся поперек русла с прошлой весны, уже подходил к Служивой слободе. Обогнул по правому краю болотце, расположенное в сотне шагов от начала переулка Мечников, перескочил через канаву, заваленную каким-то мусором, перелез через забор особняка ар Витзеров и принюхался. Благо, как обычно, приближался к своему владению с подветренной стороны и основательно проголодался.

Как ни странно, ветер не пах ни жареным мясом, ни выпечкой, ни ягодным взваром. Кроме того, в моем доме не топилась баня! У меня мгновенно испортилось настроение, ведь если Генор из-за преклонного возраста и слабого здоровья иногда засыпал даже днем, то Майра приготовила бы мне ужин и согрела воду для купания даже будучи при смерти.

«Опять не вернулась из похода по лавкам?» — принюхавшись еще раз, спросил себя я. И насторожился, запоздало вспомнив о тех самых наблюдателях, о которых говорил Генор.

Нестись вперед, сломя голову, я, конечно же, и не подумал. Наоборот, нырнул в тень от каретного сарая соседей, краем сознания порадовавшись тому, что ар Витзеры до сих пор в опале у короля. И, все еще надеясь услышать радостное повизгивание Рыка, который просто не мог не почувствовать моего приближения, плавно переместился в тень от конюшни. Там снова принюхался, почувствовал запах крови и мысленно застонал, ведь по другую сторону забора, разделяющего наше поместье и поместье ар Витзеров, располагались только караулка, в которой жил Генор, и будка Рыка. А за жизнь любого из них я был готов изрубить на мелкие кусочки кого угодно!

Чтобы снять с себя все лишнее, потребовалось совсем немного времени. Чтобы настроиться на бой — и того меньше. И я неслышной и невидимой тенью двинулся обратно. Точнее, мимо каретного сарая и домика для обслуги в давно заброшенный и основательно заросший сад.

Подножие старого ореха, одна из ветвей которого нависала над нашим двором и поэтому в детстве исправно снабжала меня бесплатным лакомством, оказалось укрыто ковром из подгнивших плодов. Но для человека, родившегося в семье Тени[8] и научившегося правильно ходить раньше, чем читать, пройти по нему бесшумно проблемы не составило. Ну, и взлететь по стволу, добраться до середины «моей» ветви и внимательно осмотреть свое родовое владение — тоже.

А и во дворе, и в доме было тихо. Слишком тихо даже для полуночи. Да и лампа горела всего одна. Причем не в кухне и не в предбаннике, где ее могла оставить Майра, а в большой гостиной. Вероятнее всего, на столе, сдвинутом к двери для обслуги. Определенная логика в таком ее расположении была, ведь теперь свет, падающий из окон, освещал калитку и кусок забора далеко в стороне от ворот. При этом караулка, будка Рыка и обе тяжелые створки оказались в густой тени.

А еще твари, проникшие в мой дом, засыпали свежим песком площадку перед калиткой. На мой взгляд, зря: да, так они, вероятнее всего, скрыли следы крови. Но, тем самым, сдуру сообщили о том, что продолжают находиться внутри — отсутствие натоптанной тропинки там, где я каждое утро пробегал по пять десятков раз, трудно было расценить иначе.

«Что ж, главное, чтобы вы не сбежали…» — мстительно подумал я, оглядывая заднюю стену родового особняка. Затем спустился на крышу бани, бесшумно пробежал по ее коньку и взметнулся к никогда не закрывающемуся окну своей детской спальни…

…В доме пахло не травами и чистотой, а подгнившей кожей, маслом для смазки кольчуг, мужским потом и кровью. На втором этаже, то ли в покоях родителей, то ли в кабинете отца, негромко поскрипывал пол, а со стороны большой гостиной изредка слышался тихий шепот. Зато на третьем посторонних не было. Поэтому я взял с подставки некогда любимую дайру[9], ослабил нижний колок и осторожно снял с нее самую тонкую струну. Затем нащупал на подставке для оружия деревянный тренировочный нож и засапожником вырезал из него рукояти для проволочной удавки…

Бесшумно передвигаться по дому я научился лет в пять. Ибо уже тогда до безумия хотел стать таким же великим бойцом, как отец. И, подогреваемый его рассказами о тренировках в школе Теней, старательно учился быть неслышимым и незримым. Папа объяснял, как правильно ходить по лестницам и деревянным полам, как прятаться за гобеленами, украшающими стены в некоторых спальнях, в каждой гостиной и в большом зале, придумывал игры, во время которых я мог проявить нарабатываемые навыки — говоря иными словами, всячески поддерживал любые мои начинания. А еще учил думать и запоминать. Важное, не очень важное и то, что на первый взгляд никогда не пригодится. В результате годам к восьми я точно знал, что дверь в мою спальню не скрипнет, если ее чуточку приподнять стопой. Что пробираться в дом через окно отцовского кабинета и окна покоев родителей бессмысленно, ибо они намеренно сделаны «поющими» и «заедают». Что наступать на гвозди лестницы, ведущей с первого этажа на второй, не стоит: ступени подадутся вниз на добрую пядь, и в стопу воткнутся остро заточенные штыри, обычно прячущиеся под «шляпками» из подкрашенного воска. Поэтому с третьего на второй этаж я спустился абсолютно бесшумно. И ни разу не задумался, куда ставить ногу. Да и по коридору пролетел приблизительно так же. К большой гостиной, чтобы через щель между дверью и косяком посмотреть, кто и чем там занимается. Ну, и подтвердить или опровергнуть свои догадки.

Подтвердил. Ибо там действительно терпеливо ждали. Вероятнее всего, именно меня — один из двух ожидающих стоял у окна и, не шевелясь, смотрел во двор в щелочку между тяжелой шторой и стеной. Стоял правильно — не спиной ко мне, а вполоборота, прижавшись плечом к гобелену и постоянно касаясь правой ладонью рукояти короткого меча. Второй нашелся на диване, стоящем под парадным портретом отца. Лениво поигрывая кинжалом, ни на миг не отводил взгляда от дверного проема. Что самое неприятное, и этот держался правильно. То есть, был готов при любой неожиданности оказаться на ногах и ударить. Или уйти в перекат, выводящий в атаку. А вот цвет их волос и стати[10] этой парочки заставили задуматься: ну нечего было делать в моем доме чистокровным хейзеррцам аж через три с лишним года после гибели матери и через два после того, как я взял жизнями за ее жизнь!

Ломать себе голову над этим вопросом я не стал, резонно рассудив, что смогу выяснить причину чуть позже у того, кого оставлю живым и вдумчиво допрошу. Поэтому, спокойно повернувшись спиной к большой гостиной, заскользил по «тихим» половицам в сторону папиного кабинета.

В шаге от двери остановился, так как услышал скрежет, знакомый с детства. И кровожадно усмехнулся — тот, кто искал сокровища в полой ножке кресла, терял время впустую: даже в лучшие времена папа хранил в ней всего по одному медному копью[11]. Дабы в случае успешного «проникновения с ограблением» я смог гордо купить себе леденец на «честно украденные» деньги.

Вор оказался обидчив — обнаружив, что в тайнике нет даже завалящего векселя или долговой расписки, грязно выругался. Само собой, тихим шепотом. Потом отставил в сторону кресло и продолжил обыск: приподнял диван и, вероятнее всего, заглянул под него, простучал все четыре его ножки и переместился к книжному шкафу, вероятнее всего, решив проверить, не храню ли я векселя между томами или их страницами.

Я их не хранил. Ни между томами, ни между страницами. Ибо векселей у меня никогда не было. Но сообщать твари, проникшей в мой дом, об этом прискорбном факте я не собирался. А вот воздать сторицей за вторжение и кровь близких планировал. Поэтому стоял за створкой двери и ждал, пока он доберется до фолиантов по тактике.

Лежащими в самом правом углу шкафа тремя тяжеленными томами я заинтересовался лет в семь. Приволок табурет, взобрался на него с ногами и не смог приподнять даже самый верхний. Года через два вес был взят. Но, поворачиваясь слева направо (а по-другому снять огромную книгу с полки не представлялось возможным, ибо за спиной находился отцовский стол, а слева — стена), не удержал равновесие, и чуть было не уронил тяжеленный фолиант на пол. За что был наказан. Потом я, конечно же, прочитал все три, от корки до корки и не один раз. Но все, что связано с процессом перемещения их на стол, знал, как собственное имя. Поэтому, услышав характерный треск половицы под левой ногой вора, тут же скользнул в кабинет, в три длинных шага перетек в правый дальний угол и, накинув струну на шею вцепившегося в книгу коротышки, отработанным движением рванул ручки на себя…

…Выйдя в коридор, я плотно прикрыл дверь, чтобы запах свежепролитой крови не распространялся по дому как можно дольше. Постоял у двери в покои родителей, убедился, что там никого нет, и точно так же проверил свои покои. А вот у двери в комнату Майры замер, так как услышал знакомое сопение с присвистом — изуродованный нос девушки навсегда лишил ее возможности нормально дышать.

Сопела она размеренно и спокойно, поэтому я потянул на себя дверь без каких-либо колебаний. Тут же мысленно отметил, что ключница затаила дыхание, скользнул в комнату, неплотно прикрыл за собой створку и еле слышно прошептал:

— Не бойся, это я…

С «не бойся», пожалуй, поторопился — ритм дыхания девушки тут же вернулся в норму. Мало того, вместо того чтобы дергаться или изображать радость как-нибудь еще, она даже и не подумала шевелиться. Хотя лежала связанной по-шартски — на животе и сильно прогнувшись в пояснице из-за стянутых вместе рук и ног.

У меня потемнело в глазах от желания немедленно вернуться в большой зал и воздать хейзеррцам болью за боль. Но я его переборол, опустился на колени рядом с ключницей, очень осторожно ощупал ее плечи и облегченно перевел дух, обнаружив, что суставы на месте!

— Когда я перережу веревки и вытащу кляп, не вертись и не пытайся говорить. Поняла? — склонившись так, чтобы коснуться губами ее уха, приказал я. А когда она коротко кивнула, добавил: — Когда начнет восстанавливаться ток крови в руках и ногах, не позволяй себе стонать!

Девушка кивнула еще раз и повернула голову в мою сторону, чтобы было удобнее вытащить кляп. А я, увидев ее окровавленное лицо, снова взбесился:

— Что, опять сломали нос⁈

Девушка утвердительно мотнула головой.

— Ничего, я тебя буду любить какой угодно! — пообещал я. А еще через мгновение, заметив странную полосу на ее спине, прикоснулся к платью и обнаружил разрез от шеи и до середины бедер!

Вдохнул. Выдохнул. Сглотнул подступивший к горлу комок. Само собой, не забывая вслушиваться в тишину. Заставил себя успокоиться. Подставил правую руку под колени Майры, чтобы ноги не ударились об пол и, тем самым, не встревожили парочку в большой гостиной, а левой перерезал веревки. Потом позволил ее бедрам опуститься, раздвинул края разреза и… облегченно выдохнул: видавшие виды, но чистые белые панталончики с завязками над коленями оказались на месте и вроде бы были целыми!

Тем не менее, не очень приятный вопрос я все-таки задал:

— Насиловали?

Майра отрицательно мотнула головой, затем поморщилась и очень знакомо повела плечами — мол, кому я такая нужна?

— Мне нужна! — аккуратно прикрыв тканью голую поясницу, злобно выдохнул я. — Такая, какая есть! Поняла⁈

От девушки плеснуло радостью, а ее дыхание стало чуточку чаще.

«Раз не насиловали, значит, не воры. И пришли не ради добычи, а по мою душу…» — заставив себя отвлечься от мыслей о том, что Майре пришлось пережить в мое отсутствие, подумал я. Потом ласково потрепал ключницу по волосам, снова склонился к ее ушку и тихо спросил:

— Сколько их всего, знаешь?

Она кивнула.

— Трое? Четверо? Пятеро? Шестеро?

На слове «пятеро» ее голова снова мотнулась.

— Значит, двое ждут во дворе… — со злобным удовлетворением заключил я и снова прикоснулся губами к ушку: — Мне нужна твоя помощь. Слушай внимательно, что надо будет сделать…

Объяснял подробно и чуточку многословно. Одновременно разминая ей руки, чтобы ток крови в жилах восстановился быстрее. И мысленно радовался тому, что девушке хватает силы духа терпеть нешуточную боль. Когда закончил и с объяснениями, и с массажем, Майра сначала благодарно кивнула, а затем показала что-то непонятное: дернула плечами, покрутила головой вправо-влево и закончила тем, что приподняла задницу и мотнула ею в сторону кровати.

— Что это за насилие, если девушка не в койке? — недоуменно спросил я.

Она возмущенно фыркнула и изобразила, что бьется лбом об пол. Пришлось опускаться к ее лицу и пододвигать к ее рту свое ухо.

— В сгиб локтя орать не смогу — руки не слушаются! Крик в пол будет слишком громким и привлечет тех, кто во дворе. Поэтому подложите мне под лицо подушку, чтобы она глушила вопли, ладно?

…Первые мольбы прозвучали слишком тихо. Затем Майра вошла во вкус и добавила голосу как громкости, так и надрыва. Просьбы не трогать сменялись истошными криками. Крики — проклятиями. Проклятия — обещаниями всевозможных кар. А обещания — снова криками. При этом она явно представляла себе происходящее, так как начала перекатываться с боку на бок и постепенно отползать от воображаемого насильника. Ну, и для полной достоверности приподнимала таз и роняла его обратно, шлепая по полу животом.

Силе ее духа можно было позавидовать: мало того, что «благодаря» мне девушка была вынуждена заново переживать не самые приятные воспоминания, так она не могла не понимать, чем в худшем случае закончится для нее обман «незваных гостей». Впрочем, на последнее ей, кажется, было наплевать, так как, услышав поскрипывания половиц в коридоре, Майра вскрикнула особо жалостливо и громко:

— Нет! Не надо!! Пожалуйста, прекратите!!!

Возмущенный до глубины души хейзеррец мгновенно забыл о необходимости соблюдать тишину, влетел в комнату, вполголоса поминая покойника из библиотеки самыми последними словами, и умер, даже не успев потерять равновесия. Еще через несколько мгновений он не без моей помощи оказался на полу, а Майра, хладнокровно выдержав оговоренную паузу, вскрикнула снова.

Я тоже не остался в стороне — прикрыл дверь так, чтобы между ней и косяком осталась лишь тоненькая щель и, стараясь подражать голосу покойника, восхищенно выдохнул:

— О-о-о!!!

«Жертва насилия» заверещала еще активнее. И, для полного счастья как-то умудрилась задеть коленом ножку стоящего рядом стула. Сработало и на этот раз: буквально через пару ударов сердца со стороны большого зала послышались приглушенные проклятия, а чуть позже последний оставшийся в доме «гость» обозвал своих товарищей похотливыми скотами.

Убивать этого гостя я не стал, решив, что у меня скопилось слишком много вопросов. Поэтому ударом кулака в голову перевел его в бессознательное состояние, уложил на пол и надежно связал. Потом пришел к выводу, что способность самостоятельно передвигаться и жестикулировать ему уже никогда не понадобится, и засапожником перехватил пленнику связки под коленями и под мышками. После чего использовал по назначению еще и кляп.

Пока я обездвиживал жертву, Майра лежала тихо, как мышь. А когда закончил и выпрямился, вдруг тихо спросила:

— Арр, а вам не кажется, что они похожи на хейзеррскую боевую звезду[12]? Уж очень легко они зарубили Рыка…

— А что с Генором? — уже догадываясь, каким будет ответ, спросил я.

Девушка уткнулась лбом в пол и еле слышно выдохнула:

— Его тоже убили. Он успел стряхнуть со своей клюки ножны[13] и ударил кого-то из них, но куда ему до молодых и здоровых?

Мое сердце гулко ударилось в грудную клетку и остановилось. А потом словно провалилось в какую-то жуткую бездну. Сколько времени я простоял, ничего не видя и не слыша, не скажу. Просто в какой-то момент вдруг почувствовал, что где-то на краю сознания ощущаю редкие, слабые, но ритмичные удары. Кажется, по ногам. И не слышу, а чувствую чей-то горячечный шепот, обжигающий меня словами, которые почему-то находят отклик в моем напрочь замерзшем сердце:

— Арр, у ворот — еще двое убийц! Кровь Генора требует отмщения!!!

Через какое-то время я начал соображать. Нет, тоска по единственному человеку, последние три года хоть как-то связывавшему меня с тем прошлым, в котором были живы мои родители, никуда не делась. Но ее удалось отодвинуть куда-то в сторону. И начать упиваться будущей местью.

— Ты с-себе не предс-ставляеш-шь, как это меня радует! — прошипел я, скользнув к двери.

— Арр, вспомните, вы говорили, что месть должна быть холодной, а тот, кто берет кровью за кровь — бесстрастным!!!

— Это говорил не я, а мой отец… — уточнил я уже из коридора. И зачем-то процитировал: — «Месть должна быть холодной, как лед, а тот, кто берет кровью за кровь, спокойным и бесстрастным, как вечность. Ибо в противном случае месть может превратиться в глупый фарс или самоубийство…»

Что пискнула в ответ Майра, я, честно говоря, не услышал, так как вдруг понял, что не двигаюсь. То есть, стою на одном месте в паре шагов от комнаты ключницы и, загнав чувства в оковы воли, обдумываю, что требуется сделать для того, чтобы в фарс или самоубийство не превратилась моя схватка с хейзеррцами, оставшимися во дворе.

Обдумал и нашел решение. Перебрал еще с десяток вариантов будущих действий. Выбрал самый лучший и попытался представить, что может помешать ему реализоваться. А когда уверился, что очень немногое, вдруг понял, что Майра опять умудрилась сделать невозможное — не дала утонуть в пучине отчаяния и не позволила тупо убиться об сработанную пару хорошо подготовленных противников.

Хмыкнул. Решил, что месть никуда не убежит. Вернулся в комнату, из которой только что вылетел, опустился перед своей ключницей на одно колено и склонил голову в знак благодарности:

— Ты спасла мне жизнь. Я этого никогда не забуду…

…Один из двух бойцов, ожидавших моего возвращения во дворе, оказался подготовлен на уровне хорошей Тени. Нет, очень хорошей Тени! Что еще раз подтверждало версию Майры о боевой звезде. Он действительно работал. То есть, не просто стоял, уткнувшись взглядом в калитку и заклиная ее побыстрее открыться, а по-настоящему вслушивался в окружающий мир. Да и место за будкой привратника он выбрал правильно, встав именно так, как когда-то объяснял отец. Поэтому, почувствовав, что он ощутил мое приближение шагов с пятнадцати, я почти не удивился. Хотя мысленно отметил, что хейзеррец даже и не подумал шевелиться или подавать какой-либо знак напарнику.

Только вот он был в гостях, а я у себя дома. И не просто приближался к незваному гостю с подветренной стороны, не глядя в его сторону и усиленно стараясь раствориться в порывах ветра и шелесте листвы, а выходил в место, заранее подготовленное еще отцом. Точно зная, там меня не достанут, а я не промахнусь.

Добрался. Вскинул прихваченный из дома арбалет. Выстрелил вроде бы прямо в стену караулки. И, не дожидаясь результата, метнулся вперед. Само собой, выпустив из рук уже разряженное оружие.

Хейзеррец, прятавшийся как раз за ней, не мог знать, что некоторые участки стены — лишь имитация из нескольких слоев сначала проклеенной, а затем и покрашенной под дерево бумаги. Поэтому, услышав щелчок, сначала решил, я стреляю не в него. А потом стало слишком поздно — бронебойный болт, с легкостью прорвав фальшивое бревно, пробил темную тканевую накидку и кольчугу. И отбросил тело в нужную мне сторону.

Глотку ему я перехватил походя, чтобы не беспокоиться из-за возможного выстрела или броска ножом в спину. Но надежно — клинок не просто перерезал вены и артерии, но и чиркнул по позвоночнику. А я, продолжая движение, бросил метательный нож в силуэт, застывший в тени около внешнего края ближней створки ворот. И попал. В горло. Но отправил в полет второй. А затем третий. Правда, уже не в горло, а в нижнюю часть бедер, не прикрытую кольчугой. И тоже попал. А когда оказался на расстоянии удара, на всякий случай врезал сапогом по рукояти последнего, торчащего из раны в ноге. После чего вбил следующий нож в глазницу только-только начавшего оседать трупа…

…В дом я вернулся тем же путем, что и вышел. То есть, через окно. Так как допускал, что за парадной дверью меня может ждать какой-нибудь не очень приятный сюрприз вроде рассыпанного по полу чеснока[14] или настороженного арбалета. Двигался, ощущая себя куском льда: убедился в том, что Майра в порядке, краем сознания отметил, что она уже в состоянии самостоятельно передвигаться, раз сидит в нише рядом с дверью с заряженным арбалетом в руках. И позволил себе дорваться до вожделенного — отправился потрошить пленника. А так как методику допроса хорошо подготовленных профессионалов вроде Теней или «лучей» хейзеррских звезд отец в меня вбивал так же добросовестно, как и все остальное, был уверен, что вытрясу из своей жертвы все, что захочу.

Угу, как бы не так — оказалось, что за время моего отсутствия эта тварь не только пришла в себя, но и, перекатившись к ножке кровати, некоторое время билась об нее правой щекой. Полый зуб, о возможности существования которых я позорно забыл, сломался. А яд, заключенный в нем, быстро и надежно избавил хейзеррца от не самой приятной перспективы.

Пинать труп было бессмысленно, и я, в сердцах обозвав себя тупым и самонадеянным придурком, сделал единственное, что оставалось возможным в такой ситуации — зажег лампу, раздел тело самоубийцы и убедился, что под правой лопаткой имеется крошечная татуировка, изображающая цветок с пятью лепестками.

— Он что, как-то умудрился принять яд? — удивленно спросила Майра, заглянув в комнату и правильно оценив происходящее.

— Угу… — раздосадовано буркнул я. — Полый зуб, ножка кровати, отсутствие желания говорить. Кстати, ты была права — это была хейзеррская боевая звезда!

— То есть вы в одиночку положили пятерку незримых служителей Бездны⁈ — захлопав ресницами, восхищенно выдохнула она.

— Я в норме… — буркнул я, сообразив, что она не видит выражения глаз, поэтому «на всякий случай» пытается меня успокоить. Затем встал, повернулся к ней, разглядел обезображенное лицо и скрипнул зубами: — Собери-ка ты, краса моя ненаглядная, все, что нужно для того, чтобы привести твой носик в порядок. И пойдем в баню!

— Надо сначала вынести тела и замыть по— …

— Сначала твое лицо, потом все остальное! — рявкнул я, и девушка тут же сорвалась с места: метнулась к шкафу с вещами, вытащила оттуда свежую нижнюю рубашку и несколько полотенец, а затем достала из сундука с лекарствами какие-то баночки и бинты:

— Все, я готова!

— Умница! — похвалил ее я и вышел в коридор…

…Своим относительным спокойствием я не обманывался и прекрасно понимал, что держу себя в руках только потому, что еще не остыл после боя. Срываться или впадать в депрессию в мои планы не входило, поэтому я немного подумал и решил, что могу сосредоточиться на душевном состоянии ключницы. Увы, все более-менее нормальные способы поднять ее самооценку я перепробовал еще в то время, когда помогал девушке вернуть уверенность в себе после выхода из тюрьмы — тогда, увидев в зеркале свой дважды сломанный нос и опухшее лицо, Майра настолько расстроилась, что ушла в себя и ни за что не хотела возвращаться.

В общем, я пытался придумать что-то новое все время, пока ключница ополаскивалась. А когда она натянула на себя чистую нижнюю рубашку и кое-как высушила волосы, наконец, поймал нужную мысль. Вернее, поймал ее не после этой фразы, а когда увидел сгорбленную спину и понуро опущенные плечи:

— Нет, так дело не пойдет! Что это на тебе за тряпка? И как ты стоишь?

Девушка растерялась:

— Новое белье я купила, но одеть не успела! Из-за хейзеррцев, поглоти их Бездна!

— Хорошо, допустим, сегодня тебе действительно было не до обновок! Но ведь эта рубашка нормально стоять не мешает?

— Н-не поняла?

— Выпрямись, разверни плечи и представь, что у тебя на темени лежит медный щит! На темени, а не на затылке! — поправил я, когда она в меру своих сил попыталась изобразить предписанную позу. — У тебя очень красивая шея, восхитительно полная, высокая и упругая грудь, узкая талия, невероятно женственные бедра и длинные сильные ноги. А ты сгорбилась, как старушка, и зачем-то прячешь все это великолепие!

Кстати, описывая ее фигуру, я ничуть не преувеличивал. Ибо благодаря правильному воспитанию научился видеть красоту в чем угодно, поэтому искренне считал совершенными как душу Майры, так и ее тело. Мало того, я не раз и не два сравнивал стати своей ключницы с со статями девиц матушки Оланны, и в десяти случаях из десяти приходил к выводу, что она в разы красивее.

Почувствовав в моих словах искренность, девушка покраснела. Слегка. А потом приподняла подбородок и развела плечи еще чуть-чуть, отчего ее грудь натянула ткань рубашки, и темные соски начали просвечивать сквозь белую ткань:

— Так?

Я утвердительно кивнул, обошел ее по кругу и легонечко шлепнул ее по круглым, подтянутым и на редкость упругим ягодицам:

— А теперь подтяни попу и чуть-чуть расслабься, чтобы поза казалась естественной. Расслабиться — не значит горбиться: держи голову и спину! Во-о-от, получилось! Теперь запомни это состояние и всегда ходи именно так!

— Запомнить — запомню… — глухо сказала она. — Но толку? С моим лицом все это бесполезно…

— Ты помнишь, что я тебе сказал там, наверху? — мгновенно оказавшись перед нею и уставившись в глаза, полные слез, спросил я.

Она облизала пересохшие губы и неуверенно кивнула:

— Да! Что вы будете любить меня какой угодно…

— В этом утверждении есть что-то непонятное?

— Нет, но…

— Майра, я знаю, какая ты вот тут… — я легонечко прикоснулся пальцем к ребрам под ее левой грудью и мягко улыбнулся. — Я тебя действительно и люблю, и уважаю. Поэтому очень-очень хочу, чтобы ты перестала прятать в себе умную, достойную уважения и очень красивую женщину. И начала ощущать себя тем, кем являешься — вторым человеком в роду Эвис, и личностью, которая мне по-настоящему дорога!

Она несколько долгих-предолгих мгновений смотрела мне в глаза, затем решительно тряхнула мокрыми волосами и склонила голову с воистину королевской грацией:

— Я стану такой, какой вы хотите меня видеть. Обещаю!

— Договорились! — предельно серьезным тоном сказал ей я. Потом вдруг вспомнил сначала о смерти Генора, затем об арессе Тинатин и ее отношении к дочери, и неожиданно для самого себя озвучил вывод, который сам собой сложился в моей голове: — Знаешь, я только что понял одну очень важную вещь! Теперь, когда нас осталось только двое, я по-настоящему верю только тебе, а ты веришь только мне. Так?

— Так.

— Получается, что есть мы с тобой и весь остальной мир. И для того, чтобы нам было тепло и уютно, в нашем маленьком ближнем круге не должно быть места неискренности, расчету или обману. Поэтому наедине с тобой я всегда буду самим собой и очень хочу, чтобы ты вела себя так же. То есть, грустила тогда, когда тебе грустно, веселилась, когда сердце поет от счастья, и не боялась показаться глупой или смешной. Ведь я знаю, какая ты на самом деле, поэтому всегда пойму и успокою, разделю с тобой веселье или помогу. А вот для окружающих наш ближний круг должен выглядеть безупречно, чтобы любой, кто посмотрит на тебя или на меня, понял с первого взгляда: мы одно целое, неизмеримо выше, а он — лишь пыль под нашими ногами…

К моей искренней радости, она приняла всей душой и эти слова — подошла к зеркалу, приняла ту же позу, в которую я ее ставил, немножечко покрутилась, пытаясь увидеть в отражении что-то известное ей одной. А потом вернулась ко мне:

— Тогда мне придется очень многому научиться. Ведь я не умею ни правильно одеваться, ни правильно говорить, ни правильно ходить…

— Ты, главное, реши, что тебе это надо, и сделай первый шаг. А я помогу! — уверенно сказал я, понимая, что добился именно того, чего хотел. И мотнул головой в сторону стола для массажа: — А теперь укладывайся на спину — будем заниматься твоим многострадальным носиком…

[1] Реймс — королевство на северо-востоке Маллора.

[2] Следовали тенью — аналог нашего «шли фоном».

[3] Роль застрельщика, то есть, воина, который первым встречался с врагом.

[4] На ржавую подкову — аналог нашего «на худой конец».

[5] Лайвен — столица королевства Маллор.

[6] Воровская пика — заточка.

[7] Полуночный крест — созвездие, по которому по ночам определяют направление на север и приблизительное время.

[8] Тени — профессиональные диверсанты и убийцы, воины Ночного приказа королевства Маллор, аналога службы внешней разведки

[9] Дайра — струнный музыкальный инструмент, что-то среднее между мандолиной и гитарой. Используется дворянами для аккомпанемента серенадам.

[10] Хейзерр — королевство на западе Маллора. Чистокровные хейзеррцы отличаются огненно-рыжим цветом волос и относительно небольшим ростом. Впрочем, не внушающую уважения стать они компенсируют высокомерием.

[11] Копье — самая мелкая медная монетка.

[12] Боевая звезда — диверсионные группы Тайной службы королевства Хейзерр. Считаются незримыми, вездесущими и непобедимыми.

[13] В клюке — клинок скрытого ношения.

[14] Чеснок — примитивное, но действенное средневековое средство борьбы с пехотой и конницей. Представляет собой 4 коротких заточенных штыря, сваренных друг с другом таким образом, чтобы при любом положении один их них торчал вертикально вверх.

Глава 4

Глава 4.

Девятый день второй десятины первого месяца лета.

…Проснулся я ближе к полудню в омерзительнейшем настроении. Мало того, что половину ночи я перетаскивал трупы хейзеррцев в развалины на противоположной стороне Пепельной Пустоши и хоронил Рыка, так потом еще и помогал Майре готовить тело Генора к погребению. Впрочем, ключница тоже не бездельничала — пока я относил и сваливал тела в подходящую яму, она замыла все следы визита непрошеных гостей, приготовила поесть и нагрела достаточно воды, чтобы я смог нормально помыться. Потом проводила до спальни, поинтересовалась, не нужно ли мне чего-нибудь еще, и только тогда ушла. В баню. А значит, заснула намного позже меня.

Кружка с ягодным взваром стояла на обычном месте. На табурете, придвинутом к окну, нашлась стопка чистого белья. А дверь в коридор оказалась слегка приоткрыта, чтобы ключница могла услышать, когда я встану.

Гонять девушку по всему дому только для того, чтобы сказать ей спасибо за взвар, да еще и после такой тяжелой ночи, было бы свинством. Тренироваться не было ни сил, ни желания. Поэтому я уткнулся взглядом в потолок и… заставил себя встать с кровати, решив, что позволять себе уходить в прошлое, пока не предано земле тело Генора, недостойно настоящего мужчины.

Одевшись и сбегав в туалет, я попробовал заставить себя заняться делом. Бег не пошел: стоило добежать до караулки и наткнуться взглядом на завалинку, на которой обычно грел старые кости человек, служивший четырем поколениям Эвисов, как в глазах потемнело от бешенства, а кулаки сжались сами собой. Тем не менее, я сдержался — обошел дом, встал в центр тренировочной площадки, начал разминку и очень быстро понял, что вместо того, чтобы концентрироваться на выполнении движений, постоянно кошу взглядом на лавку, куда Генор садился тогда, когда чувствовал себя неплохо, и откуда комментировал каждую мою ошибку или удачную атаку.

Разозлился снова. И куда сильнее, чем во время бега. Не без труда заставил взять себя в руки и, поняв, что нормально не потренируюсь, поплелся на кухню. К единственному человеку, способному поднять мне настроение.

Добравшись до двери во владения Майры, я потянул на себя отполированную до блеска деревянную ручку, шагнул через порог и на миг растерялся, так как не сразу узнал в женщине, раскладывающей по тарелке полупрозрачные пласты копченого мяса и что-то грустно напевающей себе под нос, свою ключницу! И дело было даже не в новом платье, хотя определенный эффект добавляло и оно — изменилось куда более важное: осанка, пластика движений и, кажется, даже отношение девушки к окружающему миру. Причем изменилось настолько сильно, что на этом фоне в глаза не бросались ни опухшее лицо, ни фиксирующая нос повязка!

Услышав скрип петель, Майра развернулась на месте и приветливо улыбнулась:

— Доброе утро, арр! Как вы себя чувствуете?

— Растерян! — честно признался я. — Я знал, что ты изумительно красива, но даже не предполагал, насколько великолепно ты можешь выглядеть в правильно подобранной одежде!

— Скажете тоже… — смутилась она, но взгляд не опустила. И я с радостью увидел в глубине ее глаз удовлетворение. — Как вы собираетесь провести утро? Сначала тренировка, потом баня, потом завтрак, или как-нибудь еще?

— Разминки не получилось. Тренировки — тоже. Поэтому сначала баня, а после нее завтрак… — куда как менее радостно озвучил я планируемую программу, ибо настроение снова упало. — После завтрака съезжу на кладбище, договорюсь насчет серого возка[1] к закату[2] и заскочу к шорнику за женским седлом. Кстати, ездить с ним тебе приходилось?

Майра уверенно кивнула:

— Отец торговал такими седлами года два, если не больше. А меня заставлял демонстрировать их покупателям.

— Слава Пресветлой! — облегченно выдохнул я. — А то я, честно говоря, сомневался, что успею тебя научить.

— Потом, как я понимаю, поездка к Трем Дубкам?

Я отрицательно помотал головой:

— Нет, в Последнее Пристанище[3]: Генор был дорог не только мне, но и трем поколениям моих предков. Поэтому я хочу похоронить его рядом с семейным склепом…

— Я счастлива, что Пресветлая свела наши пути! — склонившись в поясном поклоне, выдохнула Майра. И это, давно избитое и потерявшее какой-либо вес выражение получилось у нее настолько искренним, что у меня снова, пусть и ненадолго, потеплело на душе.

Тем временем Майра, как раз закончившая раскладывать мясо по тарелке, накрыла его тонкой белой тряпицей, сняла с себя кухонный фартук, повернулась ко мне и грустно поинтересовалась:

— Что, совсем плохо, да?

Лгать человеку, которому обещал всегда оставаться самим собой, я не собирался, поэтому просто кивнул.

— Может, тогда имеет смысл навестить заведение матушки Оланны? — спросила она.

Представив себя, ублажающим плоть в то время, как тело Генора ждет прибытия Серого возка, я поморщился и отрицательно мотнул головой: чего-чего, а такого прощания старый воин точно не заслужил!

— И правильно… — видимо, придя к такому же выводу, что и я, вздохнула девушка.– Сейчас не лучшее время для веселья. Поэтому пошли в баню — несколько колец в горячей воде помогут вам немного расслабиться…

Я без лишних слов развернулся на месте и вышел в коридор. А уже через сотню ударов сердца забрался в бочку, прислонился к ее борту и закрыл глаза.

Увы, ни мытье головы, ни массаж шеи и плеч мне не помогли — я чувствовал прикосновения Майры словно издалека. А сам продолжал вспоминать Генора, родителей и то прошлое, которое потерял. Ухода ключницы вообще не заметил. Ее возвращения — тоже. Просто в какой-то момент услышал ее голос и заставил себя вернуться в настоящее:

— Извини, не услышал, что ты сказала.

— Я спросила, как вам мои покупки, арр? — повторила девушка.

Отрывать голову от края бочки было лениво, но я справился. Затем открыл глаза, кое-как сфокусировал взгляд на Майре, стоящей прямо передо мной, и…потерял дар речи: она предлагала мне оценить не платье, а нижнее белье! Причем намного более открытое, чем все те его разновидности, которые мне когда-либо доводилось видеть!

Материал, использованный для его пошива, был ненамного плотнее вуали. Полупрозрачное «нечто», прикрывавшее верхнюю часть тела, чем-то напоминало верх от платья, обрезанного чуть ниже груди и щедро украшенного кружевами. При этом плечи и ключицы оставались открытыми, аппетитную складочку прикрывал небольшой бантик, а сами полушария просвечивали сквозь белоснежные цветы, вышитые тончайшими нитями.

Низ был пошит приблизительно в том же стиле: короткие, по середину бедра, полупрозрачные панталончики крайне нескромно обтягивали формы моей ключницы, а кружева, бантики и цветы только подчеркивали их великолепие!

— Убила! Наповал! — далеко не сразу снова обретя способность связно излагать свои мысли, признался я. — Это белье идет тебе настолько сильно, что взгляд не оторвать!

Майра довольно пластично развернулась ко мне спиной, дала возможность полюбоваться цветами на ягодицах, и лукаво посмотрела через плечо:

— Второй комплект показывать, или продолжите любоваться этим?

— Конечно, показывать! — воскликнул я.

— Кстати, как именно я должна расценить это ваше «убила»? — ехидно спросила она, подошла к бочке и облокотилась на ее край так, что грудь оказалась лежащей на предплечье, покрытом шрамами. — Как признание невероятной красоты или такого же невероятного уродства?

— Ты восхитительна! И выглядишь намного красивее, чем папина меньшица Шелла, которую я когда-то считал идеалом! — честно признался я, продолжая любоваться Божественным Совершенством во плоти. — Кстати, что ты там говорила про второй комплект?

— Сейчас! — довольно улыбнулась она и исчезла.

…По сравнению со вторым комплектом первый можно было назвать образцом целомудрия. И пусть материалы, из которых он был пошит, были теми же, экономил их мастер просто нещадно! Поэтому верх и панталончики стали существенно короче, вырез — глубже, кружева пропали, а бантики сильно уменьшились в размерах. Более того, цветы, прикрывавшие самое сокровенное в первом комплекте, во втором превратились в совсем небольшие бутоны. Правда, стали чуть плотнее и обрели цвет. Но почему-то толком ничего не прятали. Тем не менее, ощущение вульгарности все это не оставляло. Наоборот, Майра выглядела живым воплощением красоты, невинности и чистоты!

— Третий комплект, небось, из одних узоров? — налюбовавшись очередным творением воистину великого поэта иглы и ножниц, пошутил я.

Ключница «сокрушенно» вздохнула:

— Нет, арр, такого белья в лавке мэтра Колина, к сожалению, не оказалось! Но если надо, то я обязательно его закажу и покажу!

— Майра…

Почувствовав в моем голосе серьезные нотки, девушка мгновенно перестала дурачиться и подошла поближе.

— Спасибо, ты только что сотворила маленькое чудо, на несколько мгновений вернув меня в прошлое! Знаешь, последний раз я наслаждался красотой совершенного женского тела ровно за год до гибели папы, когда он попросил Шеллу станцевать для нас «Времена года».

— А что мешало ей танцевать для вас потом? — почувствовав, что такая грусть мне приятна и пытаясь чуть продлить радующие меня воспоминания, спросила девушка.

— Она забеременела… — вздохнул я. — А потом умерла родами. Вместе с моей не родившейся сестричкой…

Ключница опустила ресницы, чтобы скрыть слезы, навернувшиеся на глаза.

— Не расстраивайся: Шелла была настолько добрым и светлым человеком, что воспоминания о ней греют душу даже сейчас… — мягко сказал я, потом заметил, что Майра начинает скисать, и мысленно обозвав себя придурком, повернул разговор в правильное русло: — Ты услышала слова, но не поняла, что творится в моей душе! А я хотел дать тебе почувствовать, что ты затмила красоту женщины, которую я все детство и юность считал Совершенством!

— Успокаиваете, да?

— Нет: ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел. Поэтому я действительно в восторге. И… могу сказать, что так быстро и качественно ты мне мозги еще не вправляла!

Эти слова заставили Майру расплыться в счастливой улыбке:

— Всегда пожалуйста, арр! Сами ж говорили — есть вы со мной и окружающий мир! Вы помогаете мне, я помогаю вам. А на всех остальных наплевать…

…Еще одно подтверждение ее готовности следовать придуманным мною правилам я увидел за половину стражи перед закатом, когда вывел из конюшни оседланных лошадей и подвел их к коновязи рядом с парадным входом. К этому времени мужики, приехавшие на сером возке, уже успели уложить тело Генора в домовину и до пояса накрыть его черным полотном, поэтому от нечего делать лузгали семечки и, сплевывая шелуху в кулак, лениво поглядывали по сторонам. Именно в этот момент на ступеньках появилась Майра. В длинном темно-зеленом платье с траурной лентой, повязанной на левом плече, в темно-зеленой маске, полностью скрывающей разбитое лицо, и с волосами, убранными в высокую замысловатую прическу, она выглядела настолько торжественной и строгой, что все присутствующие, включая меня, невольно подтянулись.

На кладбище ехали, как полагается двум благородным, пребывающим в трауре. Я впереди, а она слева и на полкорпуса сзади. И молчали. Но это нисколько не напрягало. Как минимум, меня — я всю дорогу чувствовал молчаливую поддержку спутницы, причем настолько сильно, что перенес прощание с Генором куда легче, чем рассчитывал.

Кстати, Майра привлекала куда больше заинтересованных взглядов, чем я. И неудивительно: во-первых, ехала в маске, а значит, по каким-то причинам не хотела быть узнанной. Во-вторых, не в карете, а верхом, то есть, показывала, что маска — лишь дань приличиям, а отношение девушки ко мне и к усопшему куда выше любых условностей. И, в-третьих, «скрывала» родовые цвета, а значит, старалась не афишировать наших с ней отношений.

Честно говоря, я побаивался, что в Последнем Пристанище, где редко бывает безлюдно, она, оказавшись в окружении благородных, растеряется и потеряет лицо. Как оказалось, совершенно зря: когда ко мне подходили, чтобы высказать соболезнования, она просто зеркалила мое поведение. То есть, если я кланялся, то она выказывала точно такое же уважение к моему собеседнику, приседая в реверансе. Если я кого-то благодарил кивком — величественно склоняла голову. А когда ограничивался формальным «спасибо», оставалась равнодушна и холодна, как лед.

Домой вернулись поздно, подавленные прощанием и некоторыми не очень приятными формальностями. Переоделись. Где-то с кольцо занимались кто чем — я расседлывал лошадей, а она готовила. После чего вместе накрыли на стол в малой трапезной и немножечко посидели, отдавая дань уважения памяти не самого плохого человека в Маллоре. Действительно «немножечко» — Майра выпила где-то половину бокала разбавленного водой красного вина. А я свое только пригубил. Сказал несколько теплых слов, вознес славословие Пресветлой и отправил ключницу собираться.

Увидев девушку, которая считанные кольца назад выглядела ровней любому благородному, в старом платье и с потрепанным узелком в руках, я почувствовал, что боюсь. Боюсь, что она вдруг пропадет из моей жизни так же внезапно, как это сделали Генор и Рык. И что я, оставшись совсем один, окончательно перестану понимать, ради кого или чего стоит держаться за этот мир.

Она, видимо, ощущала нечто похожее, так как подошла вплотную, дрожащими пальчиками прикоснулась к предплечью и уткнулась лбом в грудь.

— Ну что ты, искорка! — ласково поглаживая ее волосы и спину, тихо сказал я. — Я же не для того отправлял тебя за обновками, чтобы потом бросить?

Она промолчала.

— Про «мы с тобой и весь остальной мир» помнишь? — сделал я еще одну попытку.

— Я беспокоюсь о вас, арр! — выдохнула она.

— Зря: хейзеррские звезды толпами не ходят. И если пропала одна, то вторая появится не быстрее, чем через восемь дней!

— Почему именно через восемь?

— День на полет почтового голубя с сообщением и минимум семь, чтобы добраться от границы между королевствами до Лайвена…

— Тогда почему вы хотите, чтобы я ночевала не дома, а на постоялом дворе?

Вопрос прозвучал предельно серьезно. Но серьезности, грусти и боли за последние сутки было столько, что моя душа болела, не переставая. Да и прощание с Майрой добавляло не самых лучших ощущений. Поэтому, поняв, что нормальный ответ не порадует нас обоих, я вдруг очень захотел увидеть ее улыбку:

— Если ты останешься одна… в огромном пустом доме… на широченной кровати… и в новом красивом белье, то… мне придется вернуться!

— Открою страшную тайну! — грустно улыбнулась девушка. — Меня это нисколько не расстроит…

[1] Серый возок — аналог нашего катафалка.

[2] В Маллоре принято хоронить усопших на закате.

[3] Последнее пристанище — кладбище, на котором расположены семейные склепы Старших родов.

Глава 5

Глава 5.

Первый день третьей десятины первого месяца лета.

…Две бессонные ночи, проведенные у посольства Хейзерра, порядком озадачили: постоянная звезда охраны посла несла службу в обычном режиме! С чего я взял, что она постоянная? Первое, что я сделал, добравшись до посольства — это проник на территорию соседнего особняка, влез на крышу и погнул флюгер так, чтобы он не двигался на ветру. Не прошло и половины стражи, как рядом с ним бесшумно нарисовалась тень и, разобравшись, в чем проблема, растворилась в темноте.

Увидеть сравнительно небольшую фигурку бегущего кабана хейзеррцы не могли даже от забора — уж слишком далеко он находился. Значит, должны были среагировать только на изменение звукового фона. А привыкнуть к нему мог лишь тот, кто провел на этой территории значительное время и успел запомнить его особенности.

Этот вывод я перепроверял трижды, но так, чтобы вносимые мною изменения нельзя было собрать в некий общий образ. Результат оказался тем же: любая странность, которая могла быть признаком скрытого наблюдения за территорией, очень быстро замечалась и проверялась. А другие игнорировались.

Оценил я и уровень подготовки этой пятерки. И пришел к выводу, что все эти бойцы подготовлены лучше того, четвертого — всегда правильно прятались, правильно двигались и даже правильно дышали. Ну и, самое главное, эти воины несли службу в обычном режиме. То есть, днем отсыпались или сопровождали охраняемое лицо по одному ему известным делам. А после заката брали под свой контроль и основное здание, и прилегающую территорию в режиме два-два-один. В смысле, двое работали, двое страховали, а один отдыхал.

В итоге, к концу второй ночи наблюдения я мог с уверенностью утверждать, что звезда, которая наведывалась ко мне, прибыла из Глевина[1] или другого крупного города Хейзерра. И, вероятнее всего, не уведомила посла о своем появлении в Лайвене. Не могу сказать, что я обрадовался. Скорее, запутался еще больше. Ибо понимал, что допрос какого-нибудь сотрудника посольства, скорее всего, не даст ничего, кроме дополнительных проблем. Поэтому, поколебавшись, отказался от этой мысли и поплелся домой. Из-за тягостных раздумий как-то позабыв про то, что там пусто, а за Майрой надо идти на постоялый двор.

Вспомнил я об этом только тогда, когда забрался во двор особняка Витзеров и не учуял запаха взвара. Сначала разозлился на свою глупость, потом решил, что раз все равно нахожусь у дома, то можно обойти его вокруг и поискать следы очередных гостей. И ведь нашел! Целых две цепочки!

Прокравшись по ним до своего забора, удивился крайне неудачному выбору места для его преодоления, последовал примеру лучей очередной боевой звезды, но в стороне, и вскоре понял, что никакие это не лучи — либо парочка начинающих воров, либо двое беглых слуг.

Разбирательство с тем, кто прятался в каретном сарае, решил оставить на потом, поэтому проник в дом через окно, разбитое вторым «гостем», и, ощутив запах немытого тела, крови и пота, рванул в сторону малой трапезной, в которой поскрипывали половицы.

Когда я возник в дверном проеме, «гость» как раз садился. Но не на обтянутое не самой дешевой тканью кресло, а на деревянный подлокотник. Лица и фигуры я не разглядел, так как он был в дорожном плаще с капюшоном. Зато оценил неуверенность движений, вызванную либо ранением, либо болезнью, соответствующий запах и совсем не внушающий уважение рост.

Доставать меч не стал — прислонился плечом к косяку и негромко поинтересовался:

— Кто ты такой и что тебе надо в моем доме?

Гость дернулся, как от удара, далеко не сразу сообразил, что не один, и тупо переспросил:

— В вашем?

— Да, в моем!

Гость, вернее, гостья — если судить по тоненькому голоску — растерянно спросила:

— А разве он принадлежит не Гаттору ар Эвис?

— Отец погиб. Три с половиной года назад. А я его наследник…

Она потеряла сознание после первых двух слов. Нет, не изобразила его потерю, а грохнулась на пол, чуть не разбив себе голову об угол стола! Тем не менее, ее пульс я проверял с ножом в руке. Присев так, чтобы меня было неудобно бить. И лишь будучи твердо уверенным в том, что это не игра и не способ подобраться на расстоянии удара, откинул с лица женщины капюшон.

«Слишком много хейзеррцев на одного меня!» — мрачно подумал я, увидев грязные и нечесаные огненно-рыжие патлы. Потом обратил внимание на впалые щеки, воспаленные глаза и сухие, обложенные губы, и рванул за нюхательной солью, ибо хорошей пощечиной мог привести в сознание лишь незваного гостя-мужчину. А к женщинам привык относиться крайне предупредительно.

Соль не понадобилась — пока я бегал в комнату к Майре и обратно, хейзеррка пришла в себя. И заговорила, еще не успев открыть глаза:

— Гаттор не мог погибнуть просто так! Он был быстр, как молния, и мечом в руке не сражался, а жил…

Я угрюмо пожал плечами:

— Его отравили.

Женщина закрыла глаза, поиграла желваками, сгорбила спину и словно умерла: слезы скатывались по ее щекам одна за другой и оставляли на серой, обветренной коже грязные потеки. А исцарапанные и измазанные непонятно чем пальцы правой руки мелко-мелко тряслись.

— Вы его знали? — услышал я собственный голос словно со стороны. И почувствовал, что готов провалиться сквозь землю, увидев, насколько сильную реакцию вызвал в ней обычный, в общем-то, вопрос. Она… словно заледенела, по ее щекам мгновенно перестали течь слезы, а глаза затянула пелена безумия!

— Я? Да… знала… — через вечность заговорила она, почти не шевеля губами и делая огромные паузы между словами. — Очень давно… Очень…

Еще через вечность ее правая рука с огромным трудом поднялась к вороту потертого дорожного платья и кое-как выпростала из-под него тоненький кожаный шнурок с болтающимся на нем кольцом Души. Причем не обычным, по серебряку штука, а с нашим родовым! С гербом, именами, выписанными красивой вязью, и символом клятвы, данной Пресветлой!

Признаюсь, я растерялся. То есть, сначала какое-то время смотрел на это кольцо, как на ядовитую змею, готовящуюся ужалить, так как в своих мечтах был готов принять меньшицей[2] разве что Шеллу. И почувствовав, что пауза слишком затянулась, озвучил то, что должен был сказать сразу же, как увидел этот Дар:

— Душа к душе, кровь к крови, жизнь к жизни! Могу я узнать ваше имя, аресса?

Она настолько удивилась тому, что я ограничился лишь формальным приемом в род, но не заявил на нее свое право, что на какое-то время вернулась из прошлого в настоящее и уставилась на меня широко открытыми глазами:

— Вы что-то сказали?

Я повторил. Слово в слово. И клятву, и свой вопрос.

— Зачем вам это, арр? — с болью во взгляде спросила она.

— Мой отец взял на себя ответственность за вашу жизнь и ваше будущее! И я подтверждаю его решение… — чтобы немного протянуть время и собраться с мыслями, буркнул я. А потом плюнул на условности и ляпнул то, что думал: — А навязывать статус меньшицы в нашем роду, вполне заслуженно именуемом Странным, не принято!

— Найтира ар Улеми… — после небольшой паузы представилась гостья. Потом криво усмехнулась и поправилась: — Вернее, с недавнего времени не ар Улеми, а просто Найтира!

— Нет, не так! Вы — Найтира ар Эвис и никак иначе! Носите это имя с честью! — предельно жестко поправил ее я, слегка разозлившись за такое вопиющее нарушение протокола церемонии принятия в род. Но, еще раз оценив состояние женщины, продолжил значительно мягче: — А теперь, когда мы разобрались с новым статусом, позвольте отвести вас в баню: я поставлю греться воду и ненадолго отъеду. А когда вернусь, перелью ее из бака в бочку для омовений…

Женщина собралась с силами и встала. Затем некоторое время собиралась с духом и, наконец, виновато вздохнула:

— Я вам рассказала далеко не все. Во-первых, я пришла не одна, а с дочкой, которая в данный момент лежит на сеновале в вашем каретном сарае. А во-вторых, мы сбежали из дому, и нас наверняка ищут. Очень добросовестно. Поэтому, не исключено, что доберутся и до вашего дома!

— Как зовут дочку?

— Вэйлиотта ар…

— … Эвис! — «правильно» закончил я. И тут меня осенило: — А за вами могли послать боевую звезду?

Моя новая родственница до смерти перепугалась:

— А что, она сюда уже добралась⁈

— Угу. И третий день гниет на Пепельной Пустоши…

…До постоялого двора «Бойцовый петух», из-за своеобразной вывески чаще называемого «Пьяной курицей», я долетел менее чем за кольцо. Кинул поводья своего Черныша подскочившему мальчишке, потребовал оседлать кобылку Майры, вломился в здание, взлетел на второй этаж, по дороге чуть не сбив с ног уж очень медлительного водоноса, и постучался в комнату своей ключницы:

— Это я, открывай!

Ворвавшись в комнату, сгреб со стола узелок с вещами — благо, девушка была уже одета и ждала, — и мотнул головой в сторону выхода:

— Поехали, мы очень торопимся!

Майра тут же подобрала юбки и рванула следом. Чтобы уже через несколько десятков ударов сердца оказаться в седле.

Вообще со стороны она, наверное, смотрелась довольно странно — девушка, одетая в жуткое тряпье, но восседающая на дорогущей лошади и в женском седле. Но меня в тот момент это волновало меньше всего: с самого момента выезда из дому я раз за разом повторял про себя одни и те же слова «…нас уже ищут. Очень добросовестно…». А еще пытался найти хоть какой-нибудь выход из создавшегося положения и рвал себе душу, понимая, что отвертеться от переселения в Пограничье в этот раз не удастся. Кроме того, я бесился из-за того, что только что принял в род двух благородных, которых даже не знал. И, тем самым, поставил Майру в подчиненное им положение!

Пару медных щитов выскочившему из здания хозяину я кинул, не задумываясь. Точно так же обрадовал пацана копьем. И, жестом приказав девушке следовать за мной, вынесся на улицу.

По дороге домой я крутил в голове те же мысли. А когда спрыгнул с коня перед воротами и потянул на себя створку, наконец, додумался до единственно верного решения. И, придержав кобылку Майры, обратился к ее хозяйке:

— Значит, так: сейчас ты надеваешь самое лучшее платье, причесываешься и готовишься демонстрировать свой статус. И только почувствовав, что являешься вторым человеком в роду, идешь в баню. Кстати, ключ на пояс вешать не надо! Поняла?

Девушка кивнула, с моей помощью спешилась и рванула в сторону дома, явно сообразив, что случилось что-то серьезное. Я поводил лошадей по двору, чтобы не запалить, а где-то через кольцо услышал перестук каблучков.

Накинув поводья на коновязь, я вломился в дом, догнал Майру, уже подходившую к двери в баню, придержал девушку за плечо и переступил через порог первым. Затем сделал еще несколько шагов и посмотрел в зеркало, в котором отражался дверной проем.

Майра не подвела — вплыла следом с грацией королевы, заняла место за моим левым плечом и превратилась в ледяную статую.

— Аресса Найтира? Аресса Вэйлиотта? — дождавшись, пока хейзеррки встанут с лавки и утвердятся в вертикальном положении, начал я. — Позвольте представить вам арессу Майру ар Эвис, мою правую руку и второе лицо в иерархии нашего рода!

Лица «своей правой руки» я в тот момент не видел. А хотелось бы. Чтобы оценить реакцию купеческой дочки на столь неожиданное введение в Старший род, да еще и в настолько высоком статусе.

Тем временем хейзеррки церемонно присели в реверансе. Затем старшая произнесла все положенные слова, а младшая просто кивнула, так как из-за сильной слабости была вынуждена вцепиться в руку матери, чтобы не упасть.

Дождавшись, пока они снова утвердятся в вертикальном положении, я представил их Майре как самых обычных членов рода. И вдруг понял, что веду себя так, как когда-то учил отец. То есть, делаю все, чтобы каждая из женщин точно знала, какое место в иерархии рода ей определено. Соответственно, с самого первого мига знакомства с остальными была лишена каких-либо иллюзий по поводу своего положения. Ведь именно это, по уверениям главы рода с самыми странными отношениями между членами семьи, и должно было стать тем самым основанием, с которого можно было начинать строить прочные отношения!

«Лучшее — враг хорошего. А люди завидущи, и в принципе не умеют довольствоваться малым. Поэтому лучше сначала дать немного, а потом поощрить, чем одарить многим, а потом забрать лишнее у того, кто не справился…» — оглядев обеих хейзеррок, вспомнил я слова отца. И мысленно скривился: по моим ощущениям, и его бывшая возлюбленная, и ее дочь были бы рады любому статусу. А Майре был важен не статус, а возможность быть рядом со мной.

— Арессы Найтира и Вэйлиотта, вы можете сесть и расслабиться! — решив, что все приличия соблюдены, и можно перейти на нормальное общение, буркнул я. — Майра, ты быстренько переодеваешься во что-нибудь попроще, помогаешь новым членам нашего рода привести себя в порядок и, заодно, разбираешься с состоянием их здоровья и имеющимися потребностями. В частности, с необходимостью покупки одежды, обуви и так далее. С любыми вопросами — немедленно ко мне! Ясно?

— Да, арр! — коротко кивнула «моя правая рука» и исчезла. А аресса Найтира, слегка покачиваясь от слабости, подошла ко мне и очень тихо спросила:

— Извините за несколько нескромный вопрос, но по определенным причинам я не могу его не задать. Скажите, арр, а насколько вы доверяете арессе Майре?

— Как самому себе! — твердо сказал я.

— То есть, я могу ей показать даже это? — она повернулась ко мне спиной и оттянула вниз ворот дорожного платья вместе с кружевами грязной нижней рубашки.

Я невольно сглотнул — верх ее спины оказался исполосован плохо зажившими ранами и исчерчен сплошной сетью из старых шрамов от ударов батогами и кнутом!

— Вы можете показывать и рассказывать ей все, что посчитаете нужным: ни одно слово из услышанного и ничего из увиденного в моем доме на сторону не уйдет! — чуть более распространенно повторил я. — Главное — не забывайте о том, что от меня у нее тайн нет.

— Тогда у меня еще один вопрос… — приведя одежду в относительный порядок, хейзеррка повернулась ко мне лицом. — Вы бы не могли уделить мне немного времени для разговора? Естественно, в любое удобное для вас время?

— Никаких планов на сегодняшний день у меня нет. Поэтому, как будете готовы, попросите Майру привести вас в кабинет… — сказал я, и, услышав звук приближающихся шагов, коротко кивнул: — А сейчас я вынужден вас покинуть…

…Майра заглянула в отцовский, вернее, уже мой, кабинет через стражу. Убедилась, что я не занимаюсь ничем серьезным, закрыла за собой дверь и грациозно опустилась на краешек ближайшего кресла.

— Пока мы одни, оставайся самой собой, ладно? — попросил я. — А то у меня такое ощущение, что ты проглотила копье или черенок от лопаты.

Девушка кивнула, пересела в кресло, стоящее с противоположной от меня стороны стола, поставила локти на столешницу и устало потерла ладонями лицо:

— Даже не знаю, с чего начать…

— Начни с чего-нибудь.

— Попробую… — кивнула она. — Итак, обе истощены так, что страшно смотреть. По моим ощущениям, нормально ели в лучшем случае дней десять-двенадцать тому назад, а потом перебивались чем попало. Обе больны. Говорят, не смогли оплатить паром, поэтому переплыли реку, держась за бревно, а затем сушили одежду на себе. Старшая еще ничего, держится, а с младшей заметно хуже. У обеих были платяные вши. Но волосы на их головах я несколько раз промыла отваром чивиссы, на телах заставила удалить, а одежду сожгла. Так, что там дальше? Ах, да, у старшей не спина, а один сплошной рубец от ударов кнута, розог и батогов. Свежие раны воспалены. Кроме того, у обеих слезятся глаза и очень сильно стерты ноги. И самое главное: старшая сказала, что лекарям их лучше не показывать. А потом добавила, что вы знаете, почему…

— Сама вылечить сможешь?

— Все, кроме шрамов.

— Тогда лекарей в Бездну! — решил я. — Далее, раз их вещи ты сожгла, значит, одеть им совсем нечего, так?

Майра утвердительно кивнула:

— Ага, кошели с деньгами у них украли еще в Хейзерре. Потом где-то отняли и сумки с вещами. А чтобы пройти в Нижний, а потом и в Верхний город, им пришлось отдать мытарям родовые кольца.

— Купишь им все, что нужно? По тому же принципу, что и для себя?

— И белье такое же⁈ — «ужаснулась» Майра, но как-то уж очень устало.

— Можно попроще — разглядывать их я не собираюсь. Да, кстати, встань, пожалуйста! — потребовал я, а когда она выполнила приказ, обошел стол кругом, взял ее правую руку и надел на указательный палец кольцо с гербом рода: — Душа к душе, кровь к крови, жизнь — к жизни! Майра ар Эвис, носи это имя с честью!

Девушка попыталась опуститься на колени.

— Ты — Эвис! — придержав ее за талию, веско сказал я. — Даже перед королем — лишь реверанс!

— Поняла! — пару раз куснув нижнюю губу, сказала она. — А что я должна сказать или сделать?

— Повторить ту фразу, которую я озвучил в самом начале, возложить мою руку себе на голову, сказать, что клянешься быть достойной, и добавить что-нибудь от души и сердца.

Повторила, возложила, поклялась и сказала, что и так, и так принадлежит мне. А когда почувствовала, что церемония закончилась, вдруг жалобно улыбнулась:

— Ну, какая из меня аресса, арр? Я ж ничего не знаю и ничего не умею!

— Во-первых, наедине можешь обращаться ко мне на «ты» или по имени без приставки «арр». Во-вторых, ты в моем ближнем круге, поэтому в иерархии рода всегда будешь второй. И, в-третьих, ты с честью выдержала два важных экзамена — поездку на кладбище и малую церемонию принятия в род. Значит, справишься и с любыми другими проблемами…

— Я боюсь сделать что-нибудь не то! — призналась девушка.

— Есть я и ты. А на остальных наплевать! — напомнил я. — Поэтому не бойся никого и ничего: что бы ты ни вытворила, окружающие утрутся, ибо будут иметь дело со мной! Кстати, где наши дамы сейчас?

— Найтира порывалась с тобой поговорить, но еле стояла на ногах, поэтому я их накормила… в меру, напоила лечебными отварами и отправила спать. В гостевые покои… — четко доложила Майра. — В ближайшие полторы стражи не проснутся, поэтому, пока есть время, я могу побегать по лавкам!

— Сколько тебе потребуется денег?

— Золотых пять. От силы: я еще те не потратила…

— Тогда сделаем так — я сейчас быстренько проеду по ростовщикам и раздам, наконец, все оставшиеся долги. А когда вернусь, убежишь ты. Далее, чтобы у тебя не было лишних вопросов, озвучу то, что мне уже известно. Итак, обе спящие красавицы не так давно сбежали из Хейзерра. Почему сбежали, я пока не знаю. Зато знаю, что они целенаправленно шли к моему отцу, который когда-то вручил Найтире кольцо Души. Кольцо родовое, именное и с символом клятвы Пресветлой. Кстати, его я видел своими глазами, и у меня нет сомнений в том, что оно подлинное! О том, что отца уже нет, хейзеррка не знала. А когда я ей об этом сообщил, упала в обморок — видимо, любит до сих пор. Или надеялась, что он ей поможет, а поняв, что его нет, до смерти испугалась. И последнее — боевая звезда, которая к нам наведывалась, почти наверняка была послана за ними. Теперь выводы. Первый, более-менее хороший: до возможного появления второй звезды осталось не четыре дня, а чуть больше десятины. Значит, как минимум две трети этого времени можно жить спокойно и в этом доме. Вывод второй, чуть похуже: сидеть в Лайвене и изображать мишень однозначно не стоит. Поэтому мне придется придумать, где и как жить дальше, а тебе надо будет озаботиться покупкой всего того, что может пригодиться в дороге. И третий, совсем плохой: я пока не представляю, куда можно уехать!

— Совсем-совсем? — убито спросила она.

— Совсем-совсем… — угрюмо подтвердил я. А потом счел разумным объяснить поподробнее: — Нет, на первый взгляд, варианты есть. Например, продать дом и куда-нибудь перебраться. Однако продать особняк действительно быстро можно только дяде. Но этого я не сделаю даже под страхом смерти, значит, этот выход отпадает. Жить в Лайвене, снимая другой дом, и дорого, и глупо — у меня слишком много знакомых, а наши гостьи слишком заметны, поэтому нас рано или поздно найдут. Далее, можно рвануть куда-нибудь на окраину Маллора. Но постоянный доход можно будет иметь, только в том случае, если я вступлю в Пограничную стражу. А с этим все не так-то просто. Ведь если при вступлении я назову свое настоящее имя, то начну служить в звании либо десятника, либо полусотника и получу возможность жить не в казарме, а где-нибудь поблизости и с вами вместе. Однако это тоже не вариант: списки с именами всех новобранцев обязательно отправляются в Лайвен, а проглядеть их, если знать, кому дать денег, не так уж и сложно…

— А вступление в стражу под вымышленным именем — это служба обычным солдатом и жизнь в казарме… — понимающе продолжила Майра.

— Угу… — подтвердил я. — Нравы на Окраине куда проще, чем в столице, поэтому три женщины, две из которых молоды, а одна ослепительно красива, обязательно привлекут внимание. А внимание — это проблемы. Часто — серьезные. Кроме того, первый контракт заключается на три года, а значит, в школу Теней я попаду не скоро… Хотя с этим я бы, пожалуй, смирился…

— Ты забыл озвучить еще один вывод… — буркнула очень сильно помрачневшая Майра: — Вернее, не вывод, а, скорее, догадку: вполне возможно, что Вэйлиотта твоя сводная сестра!

…Аресса Найтира проснулась где-то через половину стражи после моего возвращения из поездки по ростовщикам. Ждать, пока вернется Майра и привезет ей одежду, то ли побоялась, то ли не захотела, поэтому, наплевав на приличия, завернулась в одеяло и отправилась меня искать.

Услышав шлепки босых ног и скрип «поющих» половиц, я догадался, что она жаждет пообщаться, вышел в коридор и пригласил женщину в кабинет. Усадил ее в кресло, сам сел сбоку, чтобы не смущать, и сказал, что внимательно слушаю.

Женщина заговорила практически сразу, видимо, заранее обдумав свою речь и определившись, что стоит озвучивать, а что нет. На мои вопросы отвечала довольно подробно, причем даже на те, которые вынуждали открывать душу или краснеть. И это мне, определенно, понравилось. В отличие от той картины их с отцом общего прошлого, которую она описывала.

Если очень коротко, то из ее рассказов получалось следующее: где-то за три года до моего рождения отец, в то время являвшийся не телохранителем короля, а обычной Тенью, был отправлен в посольство Маллора в Хейзерре. Чем именно он там занимался, Найтира, естественно, не знала. Да и не хотела знать — просто увидела его каком-то приеме и потеряла голову. Не удержался от того же и он. А через какое-то время решил, что готов связать с этой девушкой жизнь и вручил кольцо Души. Встречались они что-то около семи месяцев, ожидая момента, когда моего отца отзовут обратно в Лайвен: откуда-то узнав, что глава рода Улеми никогда не отдаст свою дочь за маллорца, папа пообещал девушке ее похитить.

Увы, этим планы так и остались планами — буквально за пару десятин до похищения отец Найтиры откуда-то узнал о ее влюбленности и отправил девушку в родовой замок. А моему отцу вменили в вину развращение благородной, сообщили о том, что ее казнили, и как лицо, обладающее дипломатической неприкосновенностью, выставили из королевства.

Через какое-то время у Найтиры родилась девочка. Глава рода, неожиданно для себя ставший дедом и возмущенный этим фактом до глубины души, начал срывать на дочери свою злость. И иногда увлекался настолько, что бедняжку приходилось лечить чуть ли не по полгода. Из замка не выпускал, считая, что такой развратной твари, как она, место только в клетке.

Когда Вэйлиотта подросла, и из угловатого подростка вдруг превратилась в довольно симпатичную девушку, он вдруг понял, что внучку можно использовать в своих целях. Поэтому принялся убеждать ее в своей любви. Девочка, с самого рождения наблюдавшая, как дед истязает Найтиру, не поверила во внезапно вспыхнувшие чувства и выполнять его волю не пожелала. Правда, озвучивать свое решение поостереглась, предпочтя уговорить мать сбежать из замка. Тем более что частенько слышала от Найтиры рассказы о мужчине ее мечты, и знала о существовании кольца.

О том, какими путями они с дочкой добирались до Лайвена, хейзеррка рассказать не успела, так как услышала какой-то непонятный звук и, перепугавшись, унеслась проведывать дочку. Я не воспрепятствовал. Наоборот, помня, что взвалил на себя ответственность за них обеих, неторопливо вышел в коридор и двинулся следом, дабы навестить вновь обретенную сестру.

Вэйлиотта действительно не спала: лежала на кровати, подтянув одеяло чуть ли не до прелестного носика, и испуганно смотрела на мать. Увидев меня, почему-то покраснела. И этот ее румянец в сочетании с огненно-рыжими волосами, огромными зелеными глазами на исхудавшем лице и россыпью конопушек почему-то вызвал у меня улыбку:

— Аресса Найтира, скажите, почему ваша дочь так меня боится? Неужели я такой страшный?

— Лучше не Найтира, а Найта. Дочка — Вэйль. И без всяких аресс, ладно? — попросила хейзеррка. — Впрочем, если вы предпочитаете обращаться к нам полными именами, арр, то я с радостью приму вашу волю!

— Хорошо, договорились — Найта, скажите, я настолько страшный?

— Вы не страшный… — робко ответила не старшая, а младшая. Потом собралась с духом и заговорила нормально: — Просто с рождения и до побега из родового замка меня окружало не так много людей. А мужчин, которым можно было бы доверять, среди них не было вообще.

— Надеюсь, что я смогу изменить ваше мнение о мужчинах в лучшую сторону… — предельно серьезно сказал я и, услышав знакомый перестук каблучков в коридоре, легонечко толкнул створку двери от себя: — Майра, мы тут!

Ключница вплыла в покои, как королева Маниша в Большой Зал Приемов, чинно склонила голову, приветствуя собравшихся, и повернулась ко мне:

— Арр, мне нужна ваша помощь!

— Дамы, некоторое время вам придется обходиться без меня! — сообщил я хейзерркам и вышел в коридор.

— Я купила все, что надо. Вещей получилось многовато. Наняла извозчика. Он ждет у ворот. Все не утащу… — доложила она коротко и по существу. А когда мы спустились на первый этаж, в сердцах добавила: — Кстати, я редкая дура: когда ты озвучивал выводы, не додумалась до очевидного!

— А чуть поподробнее можно?

— Ищут кого? Чистокровных хейзеррок! Они какие? Рыжие! Значит, эту парочку надо что? Перекрасить! А при необходимости куда-то выйти просто сделать им кожу лица чуть темнее и тщательно замазать конопушки!

— Действительно, очевидно! — согласился я, на ходу переворачивая родовой перстень гербом вниз, дабы не вызвать в извозчике нездорового любопытства. — Только ты не дура, а умница. Ведь додумалась? Додумалась! Черную краску купила? Купила! Красить погонишь прямо сейчас? Прямо сейчас!

— Откуда вы… ты знаешь, что я купила краску и что собиралась их покрасить еще сегодня? — удивленно воскликнула она.

— Майра, искорка моя, одна из черт характера, за которую я тебя очень уважаю, называется обстоятельностью: перед тем, как что-то делать, ты обязательно думаешь. Вторая — добросовестностью: все, что делаешь, ты делаешь очень хорошо…

— А третья есть, или на этом все хорошее в моем характере заканчивается? — запрыгнув на подножку и протянув мне две здоровенные корзины, забитые каким-то тряпьем, с лукавой улыбкой спросила она.

Я вцепился в рукояти, дождался, пока она навалит сверху еще несколько свертков, а остальное заберет сама, развернулся и неторопливо зашагал к калитке. Естественно, продолжая разговор:

— Третья черта — надежность: сказала, что купишь хейзерркам

менее прозрачное белье, значит, в этом можно не сомневаться…

[1] Глевин — столица королевства Хейзерр.

[2] В этом мире после смерти главы рода его преемник наследует не только титул и манор, но и всех супруг покойного, за исключением собственной матери — она обычно получает статус старшей хозяйки рода. Принимать их не обязательно — он имеет полное право их продавать, дарить и т.д.

Глава 6

Глава 6.

Второй день третьей десятины первого месяца лета.

На тренировку я выбрался с рассветом. И, хоть пребывал в отвратительном настроении, все-таки заставил себя начать заниматься, чтобы занять себя делом и хоть как-то восстановить душевное равновесие после довольно тяжелого вечера и почти бессонной ночи.

Что случилось вечером? Да на первый взгляд ничего: после перекрашивания огненно-рыжих шевелюр в угольно-черный цвет и последовавшей за ним примерки обновок весь наш резко увеличившийся род переместился в комнату к Вэйлиотте и устроил, как выразилась Майра, небольшие посиделки.

Сначала просто болтали о всякой ерунде — обсуждали холодное начало лета, неспокойные дороги, обнаглевших мытарей и так далее. Потом Найтира слегка перебрала пусть и разбавленного, но все-таки вина, и вдруг ни с того ни с сего заговорила об отце. Рассказала, по большому счету, немногое — описала две его дуэли, на которые любовалась из-за занавесок наемной кареты без гербов, и свои впечатления о его тренировках. Майра, тоже отдавшая должное этому самому красному, почему-то сочла себя уязвленной и гордо сообщила, что я не так давно в одиночку вырезал сначала шайку из восемнадцати человек, а потом и целую боевую звезду.

Хейзеррки настолько впечатлились, что попросили подробного рассказа. Обсуждать свои действительные и переиначенные достижения я не захотел, поэтому предложил попеть.

Пока я искал ту самую струну, которой задушил первого «незваного гостя» и приводил в порядок дайру, Майра с Найтирой сначала слегка погрызлись, а потом все-таки нашли общий язык. Правда, петь ей вторая в роду Эвис строго-настрого запретила. До полного выздоровления. И в качестве компенсации за столь суровое наказание исполнила три очень красивые баллады и одну шуточную песенку.

Нет, веселиться мы с Майрой были не расположены, так как еще не отошли от похорон Генора, не забыли Рыка и не придумали выхода из сложившейся ситуации. Но понимая, что за время, прошедшее с момента побега хейзеррок и до встречи со мной, Найта с Вэйлью пережили довольно много неприятного, старались дать им хоть небольшую возможность отвлечься. И дали. Совсем небольшую. Ибо к концу восьмой стражи я проявил свой злобный нрав и разогнал всех дам по постелям.

Хейзеррки засопели чуть ли не раньше, чем опустили головы на подушки. А Майра, как обычно, отправившаяся со мной в баню, дождалась, пока я залезу в бочку, приволокла к ней табурет, устроилась поудобнее и совершенно трезвым голосом заявила:

— Знаешь, я не думаю, что Найта пытается тебя использовать. Да, о многом умалчивает, так как боится за дочку, но при этом искренне пытается говорить только правду. И делает это даже тогда, когда невыгодно!

— То есть, ты цапалась с ней не просто так? — запоздало догадался я.

— Я не цапалась, а пыталась разобраться, с кем нам предстоит жить… — грустно улыбнулась девушка. — Кроме того, я прекрасно понимаю, что ты, взяв этих хейзеррок в род лишь из уважения к отцу и врожденного благородства, уже ни за что от них не откажешься. Даже теперь, когда знаешь, что в смерти Генора косвенно виноваты Найтира с Вэйлиоттой, а их появление в твоем доме поставило под угрозу и твою, и мою жизнь.

— Ну да, не откажусь… — подтвердил я, так как не так давно обдумывал то же самое.

— А я за тебя беспокоюсь. По-настоящему. Поэтому сделаю все, чтобы понять, что у этих ар Эвис на душе и на сердце…

Вот с этим самым ощущением тепла, которое мне перед уходом подарила Майра, я и пытался заснуть. И не смог: чувствуя, что время утекает, как вода сквозь сито, я всю ночь строил планы на будущее. В результате чего пришел к выводу, что единственным более-менее приемлемым вариантом выживания все-таки является отъезд. Ну, или бегство. В приграничный Тамор, где родился и начинал служить мой отец. И в котором не могло не остаться ни одного его сослуживца.

«На пару-тройку месяцев безбедной жизни денег нам хватит с запасом… — решил я перед тем, как задремать. — А за это время я что-нибудь обязательно придумаю…»

Утром принятое решение тоже показалось логичным. Но надежд на то, что «что-нибудь обязательно придумается», стало существенно меньше. И мне требовалось срочно выбить из головы порядком поднадоевшие мысли.

Бегать — особо не бегал, так как каждый раз, оказываясь рядом с караулкой, начинал злиться. Поэтому после третьего круга вдоль забора взял в руки самое тяжелое тренировочное оружие, какое у меня было, и, постепенно разогреваясь, начал рубиться с четверкой воображаемых противников. Тревожный перестук копыт нескольких лошадей услышал, когда настолько взвинтил темп, что практически перестал думать и превратился в придаток к мечу и даге. Поэтому не сразу сообразил, что кроме как ко мне, всадникам, собственно, ехать и не к кому.

«Босые ноги. Штаны. Голый торс. Две деревяшки — меч и дага. А еще кусок веревки вместо пояса…» — подумал я, взлетая по стене в окно собственной спальни. Метнулся в сторону. На всякий случай, чтобы не провоцировать арбалетчиков на выстрел. И, уже подскочив к стойке с кольчугой, услышал звонкий голос Майры:

— Да продлит Пресветлая ваши дни, аресса! Могу я узнать цель вашего визита… чуть ли не в первую стражу?

Коротенькая пауза, прозвучавшая в столь «учтивом» приветствии, заставила меня заторопиться — шутки шутками, а некоторые благородные даже за такую тонкую издевку могли выйти из себя и натворить дел. Потом до меня дошло обращение — «аресса», и я, метнувшись ко второму окну, выглянул в щель между портьерой и стеной.

В общем, можно было и не выглядывать — в этот момент собеседница моей ключницы, видимо, закончила объяснять причины своего визита, так как Майра пригласила ее в дом… без согласования со мной! Правда, одну. То есть, без свиты и воинов сопровождения.

Причину столь вопиющего проступка второго человека в роду я понял сразу, как только гостья прошла через калитку и подняла голову, чтобы оглядеть дом: это была Тинатин ар Лиин собственной персоной. Серая от дорожной пыли, с порядком ввалившимися щеками и мрачная, как грозовая туча.

Уже надетая кольчуга вернулась на стойку, меч отправился туда же, а я, скользнув к шкафу, быстренько облачился в самый парадный из чисто домашних нарядов. То есть, надел белую рубашку на голое тело, обычный, не родовых цветов, камзол, плотные штаны и легкую обувь. Само собой, не забыл и пояс с коротким кинжалом, ибо совсем без оружия я, глава пусть и Странного, но все-таки Старшего рода, выглядел бы куда невместнее, чем голым.

Пока я приводил себя в порядок, Майра забалтывала гостью в малом зале для приемов. Учтиво, без каких-либо шуток и завуалированных насмешек, зато с проскальзывающим в некоторых фразах уважением.

Услышав тихий скрип ступенек под моими ногами, эта на редкость умная и догадливая девица не стала ловить ворон, а сделала именно тот вывод, на который я и намекал. То есть, закончила очередной короткий монолог и сообщила, что я почти освободился, поэтому не далее, чем через четверть кольца буду иметь честь принять гостью в своем кабинете…

…Переступив порог, аресса Тинатин сложилась в самом глубоком поклоне уважения, который я когда-либо видел. Нет, не присела в реверансе, а именно поклонилась. Мало того, простояла в таком положении несколько довольно долгих мгновений, и только потом позволила себе и выпрямиться, и поздороваться.

Я тоже ответил приветствием. Заметно более учтивым, чем предписывал этикет, но без особых перегибов. А еще краешком сознания отметил, что Майра унеслась в сторону кухни, и порадовался тому, что у меня вот-вот появится возможность утолить жажду.

Тем временем аресса Тинатин успела не только оценить жест доброй воли, но и начать короткий монолог, воспевающий невероятную широту моей души, воистину маллорское гостеприимство, уют родового гнезда и еще много-много всего того, что уважающий себя гость обязан высказать радушному хозяину.

Я ответил почти тем же самым. Естественно, сразу после того, как сел сам и предложил ей располагаться там, где удобнее. А она вдруг наплевала на остатки гордости и… опустилась на колени!

Я растерялся. Майра, пытавшаяся занести в кабинет поднос с выпечкой и взваром — тоже. А ар Лиин-старшая, явно слышавшая звук ее шагов, даже не подумала изображать, что просто оступилась. Наоборот, опустила голову и вытянула перед собой обе руки в архаичном жесте, который обычно истолковывался фразой «я отдаю себя в вашу волю»!

Я встал. Вернее, вскочил. Аккуратно поднял женщину с пола, усадил в ближайшее кресло, собственноручно налил ей взвара и вложил кружку в ладони. Затем взглядом попросив Майру удалиться и закрыть за собой дверь, присел перед гостьей на корточки и тоже наплевал на этикет:

— Рассказывайте. Чем подробнее — тем лучше…

— Я не знаю, что делать, арр! — глядя на меня абсолютно сухими глазами, в которых плескалось какое-то запредельное отчаяние, призналась она. — За первые трое суток после вашего отъезда Алиенна не поспала и одного кольца. Да что там «поспала» — все эти три дня ее трясло от любого шороха и скрипа; от звуков шагов в коридоре она забивалась в ближайший угол и начинала умолять ее не трогать; от мужских голосов во дворе либо падала в обморок, либо впадала в истерику. Я стала поить ее успокоительными отварами, но оказалось, что страх проходит только тогда, когда Алька вообще перестает соображать! Однако сразу после пробуждения возвращается, и иногда намного более сильным, чем был. Видимо, из-за непрекращающихся кошмаров. В общем, как только я сообразила, что все это — полумеры, то поручила маме держать ее на отварах до моего возвращения и поехала к вам…

Я прикинул, какие расстояния аресса Тинатин была вынуждена преодолевать за день, учитывая то, что минимум трое суток провела рядом с дочерью, и мысленно хмыкнул: на такое был способен не каждый мужчина. А она тем временем продолжала:

— Мой отец — человек очень жесткий. Услышав, что его внучка впала в такое состояние после того, как вы в считанные мгновения зарубили прямо перед ней аж восемнадцать разбойников, он решил вылечить ее сам. Слышали принцип «лечи подобное подобным»?

Я кивнул.

— Так вот, он выволок из темницы какого-то проворовавшегося приказчика, чтобы самолично отрубить ему голову в присутствии моей девочки и тем самым доказать, что смерть преступника — это совсем не страшно. Ну и пошел за Алиенной, чтобы пригласить ее на казнь. Только до приглашения дело не дошло — услышав его бас, раздающийся из коридора, дочка потеряла сознание. На два с лишним кольца…

— Так, вы уже не говорите, а хрипите! — почувствовав, что она на пределе, перебил ее я. — Сделайте маленькую паузу, выпейте взвара, а потом продолжайте. И не бойтесь, я от вас не убегу!

Она выпила больше половины кружки. Кажется, даже не почувствовав вкуса напитка. А затем вопросительно посмотрела на меня — мол, говорить уже можно, или еще нет?

Я прикрыл глаза, представил лицо ее дочери и понял, что не могу хотя бы не попытаться ей помочь. Поэтому снова уставился в воспаленные глаза Тинатин и вздохнул:

— Ладно, суть проблемы я понял. Теперь скажите, чего вы хотите от меня?

Ар Лиин-старшая подалась вперед, словно пытаясь снова упасть передо мной на колени, и я был вынужден придавить ладонями ее бедра:

— Аресса, я знаю, что вы ради дочки сделаете все! И давно убедился, что ваше «все» — это действительно все. Поэтому, пожалуйста, просто объясните, чего вы от меня хотите, а я скажу, смогу я это сделать для вас и вашей дочери, или нет!

— Если бы вы знали, как сильно я боюсь услышать ваше «нет»… — призналась она после довольно продолжительной паузы.

— Может, имеет смысл сделать небольшой перерыв? Сходите в баню и освежитесь, переоденьтесь во что-нибудь посвободнее, позавтракайте, отдохните от дороги…

— Нет, баня и все остальное — когда-нибудь потом! — дико перепугавшись, затараторила она, потом взяла себя в руки, выпрямила спину, собралась с духом и, наконец, решилась: — Арр Нейл, пока вы находились рядом с Алиенной, дочка была более-менее нормальной. Да, боялась так же, как и сейчас, но стоило вам позволить ей взять себя за руку, как девочке становилось заметно легче. Кроме того, пока мы добирались до Маггора, она спала каждую ночь. И пусть иногда хныкала во сне или просыпалась из-за кошмаров, но спала!

— Было такое… — подтвердил я. — Мне даже показалось, что еще несколько дней — и она начнет забывать…

— Не перебивайте пожалуйста!!! — взмолилась ар Лиин-старшая. — А то я так никогда не договорю!

— Простите…

— Мне вас не за что прощать, наоборот, я обя— … Так, я опять отвлеклась! Скажите, арр, сколько времени вы выслеживали шайку Шэнги Кровавого Орла?

— Чуть больше десятины.

— А какую сумму заплатил Разбойный приказ за его голову?

— Тридцать золотых.

— Не знаю, сколько можно было заработать на продаже оружия, коней и других трофеев, взятых вами с боя, но вряд ли больше пятисот золотых, верно?

Я кивнул.

— И вряд ли я ошибусь, сказав, что такие выгодные охоты бывают далеко не каждый месяц?

— Не ошибетесь.

— Так вот, в уровне вашей подготовки, как мечника, я имела честь убедиться лично. Поэтому хотела бы вас нанять в качестве телохранителя для дочери. И готова платить вам ежемесячно по пять сотен золотых!

— Это слишком много! — возразил я, но наткнулся на умоляющий взгляд и замолчал.

— К сожалению, за четыре дня, проведенных рядом с ней в замке Маггор, я убедилась, что, оставаясь среди людей, моя дочь никогда и ничего не забудет. Поэтому придумала следующее: в сутках езды от замка моих родителей есть небольшая охотничья заимка. Место на редкость глухое — даже в зрелые годы, будучи большим любителем охоты, отец наведывался туда от силы два-три раза в год. По этой же причине на постоянной основе там никто не живет, а порядок поддерживают изредка наезжающие слуги. Тем не менее, на заимке очень даже неплохо: кроме трехэтажного здания для хозяев и гостей есть колодец с кристально-чистой водой, баня, два домика для слуг, конюшня, небольшая кузня и так далее. Ну, и что самое важное, в основном доме, больше похожем на маленькую крепость, очень уютно и тепло даже зимой. Так вот, если вы сочтете возможным принять мое предложение, то мы бы могли пожить там месяц-полтора… или может, два. Втроем. То есть, вообще без посторонних…

После этих слов ар Лиин сделала совсем коротенькую паузу, облизала губы и решительно продолжила:

— Да, я понимаю, что совсем без слуг жизнь будет не очень комфортной, но обещаю, что заменю собой и кухарку, и прачку, и личную служанку, и лилию. Само собой, если не побрезгуете…

Я онемел. Особенно от последней фразы. И ляпнул первое, что пришло в голову:

— А почему вы не хотите взять с собой пару-тройку женщин?

Моя собеседница горько усмехнулась:

— После того, как в маноре моего покойного мужа узнали о его смерти, практически все наши бывшие слуги в панике изыскивают любые возможности занять достойное место в новой иерархии рода. Поэтому, не задумываясь, обменяют любую мою тайну на благосклонность Юргена. А вассалы моего отца точно так же будут сливать все, что узнают о нас с Алиенной, своему сюзерену. Который, повторюсь, очень жесткий человек. А его реакции на правду я боюсь до дрожи в коленях!

— Столь долгое отсутствие в маноре покойного мужа вам боком не выйдет?

— Кому я там нужна? — горько усмехнулась женщина. — Да, брат Готта относится ко мне терпимо, зато его жена меня ненавидит! Раньше, когда мой и ее статус были несопоставимы, она просто завидовала и копила злость. А сейчас, дорвавшись до власти, будет стремиться при любой возможности тыкать меня носом в новое положение. Впрочем, мое отсутствие ее устроит куда больше, чем возможность унижать. Ведь в таком случае она будет ощущать себя единственной и несравненной хозяйкой всего манора постоянно, а не вспоминать о том, кем была раньше, при каждой нашей встрече.

— А ваши родители?

— Мама меня любит, поэтому будет помогать при любой возможности. Но против воли моего отца не пойдет. А он считает, что раз отдал меня замуж, значит, теперь я отрезанный ломоть, о котором можно не вспоминать…

— Давайте так… — предложил я после того, как оклемался от ее откровений и оценил открывающиеся перспективы. — Прямо сейчас я не скажу вам ни да, ни нет. Дело в том, что у меня есть определенные обязательства перед близкими. И прежде, чем принять какое-либо решение, я считаю должным выслушать их мнение. Поэтому вам создадут все условия для того, чтобы вы привели себя в порядок и хоть немного отдохнули. А когда вы закончите, мы снова встретимся, и я озвучу свое решение. Согласны?

Аресса Тинатин посмотрела на меня, как на юродивого:

— Арр Нейл, вы, наверное, меня недостаточно хорошо поняли: там, в лесу, я приняла на себя неоплатный долг перед вами, а сегодня, в самом начале разговора, полностью отдала себя в вашу волю! Говоря иными словами, я буду выполнять любые ваши желания до конца своих дней со всем пылом, на который способна, а значит, приму любое условие, которое вы поставите передо мной и сегодня, и завтра, и когда-либо еще. И это не попытка вами манипулировать, а плата за то, что вы УЖЕ спасли жизнь моей дочери. Мало того, даже если вы сегодня скажете мне «нет», я все равно буду держать данные вам клятвы и чувствовать бесконечную благодарность…

— Майра! — позвал я, почувствовав, что любая фраза, которую я скажу сейчас, будет звучать фальшиво. А когда дверь распахнулась, и на пороге появилась моя бывшая ключница, приказал: — Зайди и закрой за собой дверь!

Она повиновалась.

— Аресса Тинатин, имею честь представить вам Майру ар Эвис, мою правую руку и человека, которому я безграничнодоверяю!

Слышать любые, даже самые завуалированные намеки ар Лиин умела куда лучше меня, поэтому сказала все положенные слова, присев в реверансе намного глубже, чем требовалось. Майра ответила тем же. И тоже искренне.

Дождавшись конца их расшаркиваний, я поймал вопросительный взгляд «правой руки» и распорядился:

— Проводишь арессу Тинатин в баню и обеспечишь ее всем необходимым. Затем соберешь всех Эвис в малом зале и позовешь меня. Выполняй…

…Перешагнув порог малого зала через половину стражи, аресса Тинатин сделала пару шагов и замерла, разглядывая стоящих перед ней хейзеррок. Впрочем, после обретения нового цвета волос и втирания в кожу какого-то крема, сделавшего лица женщин значительно темнее, выглядели они, скорее, смесками. То есть, потомками уроженок Маллора или Реймса, попавших под набег шартов, но по какой-то причине не угнанных в полон. Я выждал некоторое время, чтобы попытаться понять по лицу этой умной и на редкость наблюдательной женщины, поверила она в этот маскарад или нет, но не преуспел. Поэтому жестом пригласил ее усаживаться в заранее поставленное перед диваном кресло, сел сам, дождался, пока Майра займет место за моим левым плечом и заговорил:

— Аресса, вы не будете возражать, если мы обойдемся без лишних слов и телодвижений, предписываемых правилами этикета?

— Буду только рада… — хрипло ответила ар Лиин-старшая и нервно стиснула пальцами подлокотники.

— Перед вами мой род в полном составе — аресса Майра ар Эвис, аресса Найтира ар Эвис и аресса Вейлиотта ар Эвис.

— Слава Пресветлой, что све— … — начала было ар Лиин-старшая, но наткнулась на мой взгляд и испуганно замолчала.

— В принципе, я готов принять ваше предложение, но с несколькими условиями. Условие первое: весь мой род отправляется со мной и находится на вашей заимке до тех пор, пока там буду находиться я. Условие второе: о том, что мы будем там жить, не должен знать никто, кроме вашей матери. А ответственность за ее молчание вы берете на себя. Условие третье: расходы на проживание и питание трех, изначально не оговоренных в нашем договоре, женщин, ложатся на мои плечи. И последнее, четвертое: я оставляю за собой право уехать с заимки в том случае, если между вами, вашей дочерью и этими тремя арессами начнутся любые взаимные недопонимания, интриги или склоки.

— Да, и еще… — жестом попросив ар Лиин-старшую чуть-чуть подождать, добавил я. — Учитывая то, что слуг там не будет вообще, хочу, чтобы наше совместное проживание строилось на принципе «каждый делает ВСЕ, что может». Говоря иными словами, не считает, кто и сколько чего сделал для него лично, чтобы потом ответить тем же, а просто делает. От души, с полной самоотдачей и с радостью. Вот теперь все. Логика основных условий и уточнения понятна? Они вас устраивают?

Аресса Тинатин радостно мотнула головой и, как мне показалось, еле сдержала ликующий крик:

— Я согласна со всем! Целиком и полностью.

— Тогда, если у вас нет каких-нибудь пожеланий, уточнений или дополнений, я бы хотел назначить выезд на завтра, предложить вам, аресса Тинатин, отпустить своих людей, и провести эту ночь в моем доме, а сейчас начать тренироваться в хлопотах по хозяйству, покормив ужасно голодного меня. Да, чуть не забыл: еще не выздоровевшей арессы Вэйлиотты последний пункт не касается…

…Следующие две стражи я носился по Лайвену, как ошпаренный. Сначала съездил к мастеру Элмару, извинился перед ним за то, что не смогу заниматься с арром Диором, так как вынужден надолго уехать из столицы. И, набравшись наглости, попросил его изредка посылать кого-нибудь приглядывать за моим домом. Наставник сначала встревожился, но когда я сказал, что собираюсь взять сразу несколько розыскных листов, чтобы за лето и осень успеть собрать срочно понадобившуюся крупную сумму, расслабился. Пообещав, что сделает все от него зависящее, чтобы до моего приезда дом не разобрали по бревнышкам.

Из Дуэльной школы я рванул в Разбойный приказ, где половину стражи отирался среди знакомых волкодавов с пачкой розыскных листков в руках. И не только отирался, но и пообсуждал наиболее вероятные места засидки самых известных шаек, похвастался победой над Шэнги Кровавым Орлом и так далее. А когда решил, что мой визит отложился в памяти как минимум у половины присутствующих, поехал в гильдию наемников. Где нанял небольшой отряд для сопровождения на участке пути от Лайвена до Швита.

Сразу после беседы с представителем наемником поехал на рынок, где сторговал у разных барышников пять неплохих лошадей: по одной для Найты с Вэйлью и трех заводных. Кроме того, прикупил у шорников мужских седел, ибо был искренне уверен в том, что езда по лесу в женском седле ничем хорошим не закончится. Потом ненадолго заехал домой, и уже в компании Майры отправился за покупками.

Деньги летели, как листва с деревьев поздней осенью: на трех женщин требовалось три комплекта… всего, на что падал глаз — костюмов торренских наемниц, дорожных и домашних платьев, кофточек, юбок, сапожек, поясков и кучи мелочей, для части которых я не знал даже названий. Впрочем, из-за трат я особо не напрягался, так как аресса Тинатин еще перед завтраком приволокла в кабинет мешок с оплатой моих услуг за первый месяц, и легла костьми, но отказалась его забирать.

В процессе любимого женского развлечения я поддразнивал Майру, ибо после решения основной проблемы чувствовал безумное облегчение. Сначала купил ей разноцветный леденец на палочке и долго веселился, наблюдая за тем, с каким детским восторгом она наслаждается его вкусом. Чуть позже затащил ее в лавку ювелира и подобрал там недорогой, но на редкость красивый комплект из золотых сережек и цепочки с небольшим кулоном. Кстати, к украшениям пришлось докупить еще и зеркальце, чтобы девушке было удобно рассматривать всю эту красоту по дороге. Но удовольствие, которое она при этом получала, того стоило.

Чуть позже на пару с нею же, не вылезая из седел, посмотрел выступление акробатов. А после того, как Майра сообразила, что две гибкие и уж слишком «стройные» фигурки, которым с особым пылом рукоплещет толпа, принадлежат девушкам, никак не мог согнать с лица улыбку, слушая ее ворчание в адрес тех недоумков, «которые готовы бросаться на любую кость».

Когда переметные сумки на всех новых лошадях, которых мы использовали, как заводных, наполнились, пришлось отвезти покупки домой и снова выехать в город за «самым главным» — за продуктами. И заглянуть к портным, которым Майра заказала платья в моих родовых цветах. После того, как она примерила и забрала обновки, договорились слегка подшутить над всеми оставшимися дома женщинами, включая арессу Тинатин. А потом, чтобы не обидеть невниманием ар Лиин-младшую, добавили к этому списку и ее. Ну, и прикупили каждой по кухонному фартуку с белоснежным поварским колпаком, по паре смешных домашних тапочек из волчьего меха и по только-только вошедшему в моду банному халату. Кстати, халат взяли и для меня, хотя я усиленно сопротивлялся: единственная и несравненная хозяйка рода Эвис безапелляционно заявила, что сразу после переезда на новое место жительства озвучит приказ, строго-настрого запрещающий посещать баню без этого крайне необходимого вида одежды.

Ужаснувшись нарисованным ею перспективам, я сдался. А после покупки совершенно не нужной мне вещи снова поволок девушку в лавку ювелира, так как вспомнил, что не выдал хейзерркам родовые кольца по причине отсутствия оных.

Пока мастер, отложив в сторону все дела, трудился над моим заказом, Майра, отпросившись, ускакала к мэтру Колину и пропала почти на половину стражи — пополняла запасы белья, которого, по ее мнению, для двухмесячного пребывания «в какой-то глухомани» у нее и у новых членов нашего рода было недостаточно.

В общем, домой вернулись уже в сумерках. И, сразу после того, как оттащили покупки в большую гостиную, были отловлены, умыты и усажены кушать. Благо стол в малой гостиной уже ломился от приготовленных блюд, а Найта, Вэйль и аресса Тинатин успели основательно проголодаться…

Глава 7

Глава 7.

Третий день третьей десятины первого месяца лета.

…Как я и предполагал, дольше всего в дорогу собирались хейзеррки. Ведь, кроме всего прочего, им требовалось нанести на лица тот самый затемняющий крем, а младшей упиться лечебными отварами и хорошенечко закутать горло. Если бы не Майра, поднявшая эту парочку задолго до рассвета, а потом в меру своих сил помогавшая им прятать слишком запоминающиеся приметы, из дому мы бы выехали в лучшем случае в конце второй стражи. А так кавалькада из пяти всадников и трех заводных лошадей выдвинулась в сторону ворот в Нижний город с первыми лучами восходящего Ати[1].

Первым, как и полагается, ехал я. С каменным выражением лица, возложив десницу на рукоять родового меча и хмуро поглядывая по сторонам. Сразу за мной — аресса Тинатин, все еще не сумевшая поверить в то, что я согласился, и поэтому то и дело расплывающаяся в растерянной, но счастливой улыбке. Кстати, и она, и сонные, а поэтому хмурые Найтира с Вэйлиоттой, следующие за ней, вели в поводу основательно нагруженных заводных лошадей. Ну, а Майра, замыкавшая кавалькаду, так же, как и я, двигалась «налегке». И, стараясь как можно добросовестнее исполнять возложенные на нее обязанности, не отрывала взгляда от наших спутниц и груза.

До Восходных ворот Нижнего города добрались незадолго до конца первой стражи и, выбравшись на Гельдский тракт, сразу же оказались в кольце наемников. Приветливо кивнув десятнику и, тем самым, показав, что договор в силе, я серией коротких, но емких жестов объяснил воинам, что от них требуется, а уже через пятую часть кольца убедился, что выбрал именно тех, кто мне нужен.

С этого момента изрядно подросшая кавалькада стала выглядеть иначе. Впереди, в перестреле от основной группы, двигался дозор из двух всадников. Само собой, не считая ворон, а предельно добросовестно исполняя свои обязанности. Точно такой же дозор ехал и в половине перестрела за нами. А оставшиеся шесть человек, выстроившиеся в две колонны по трое, прикрывали моих дам справа и слева.

Двигались быстро, даже очень: устраивали привалы не раз в стражу, а раз в полторы-две. Поэтому стены Швита увидели где-то за три с половиной кольца до наступления темноты. И остановились на первой же развилке. Пока я расплачивался с десятником, арессы, почему-то решившие, что сопровождать нас будут до заимки ар Маггоров, ощутимо напряглись. Но оказались достаточно благоразумными, чтобы в присутствии посторонних не пытаться выяснять, что, собственно, происходит. Молчали и тогда, когда наемники, почти одновременно ударив кулаками по нагрудникам, развернулись и двинулись обратно: гордо восседали на своих кобылках и «равнодушно» поглядывали по сторонам.

Когда десять пар лишних ушей отъехали на перестрел и скрылись за поворотом дороги, я изволил объяснить мотивы своего поступка:

— Не знаю, догадываетесь вы или нет, но у любой шайки, орудующей на дорогах, имеются осведомители. То есть, люди, за определенную долю в добыче сообщающие обо всем, что может представлять интерес для грабителей. Осведомителем может быть кто угодно — конюх, которому вы кинули лишнюю монетку, чтобы он добросовестнее обиходил вашего скакуна, молодка, стоящая на обочине и торгующая мясными пирогами, мальчишка, который за медное копье покажет вам объезд мимо низины, затопленной поднявшейся речкой. Понять, кто таковым является, а кто нет, не представляется возможным, поэтому любая поездка — это риск. Четыре молодые и красивые женщины, восемь породистых лошадей и куча забитых до предела переметных сумок под охраной одного-единственного мужчины, в глазах и осведомителей, и разбойников — свежевыпеченная булочка, политая медом, зажатая в руке юной хромой сиротки. Не знаю, как вам, а мне совсем не хочется, чтобы на нас напали какие-нибудь уроды, желающие поживиться чужим добром или жаждущие женской ласки. Поэтому отсюда и до охотничьей заимки мы будем добираться напрямик.

Услышав эти слова, аресса Тинатин изо всех сил стиснула поводья своей лошадки и заиграла желваками — она, имевшая возможность сравнить скорость передвижения по лесу с безумной скачкой одвуконь по нормальной дороге, мгновенно поняла, что добраться до любимой дочки так быстро, как она рассчитывала, не получится. И ухнула в бездну отчаяния. Хорошо — молча, почти не демонстрируя чувств.

— Воины, которые нас сопровождали, уверены, что мы направляемся в замок рода Биер, то есть, свернем вот на эту дорожку и уже через пару колец и будем в безопасности. А других лиц, которых мог бы заинтересовать наш отряд, я надеюсь, мы в пути не встретим… — спокойно и размеренно продолжил рассказывать я. — И если все получится именно так, как запланировано, то я буду счастлив. Ибо еще меньше, чем нападения в пути, я мечтаю о нападении на заимку, на которой женщин будет уже пять: в отличие от боя на дороге там у нас не будет даже призрачной надежды на то, что случится чудо, и на помощь нам подоспеют охранники какого-нибудь каравана. А ведь отдельно стоящие здания могут не только захватить, но и сжечь…

Под этим углом ар Лиин-старшая о пребывании на заимке, видимо, не думала, так как смертельно побледнела.

— … поэтому вам придется немного потерпеть. Ведь отсутствие комфорта, ночевки в не самых подходящих для этого местах и другие мелкие неудобства куда приятнее внезапного визита толпы похотливых скотов какой-нибудь тихой ночью, не правда ли?

Тут проняло всех. Без исключения — видимо, арессы достаточно ярко представили себе обрисованные мною перспективы и очень захотели затеряться в лесу как можно быстрей.

Особенно порадовало понимание в глазах арессы Тинатин. Да, ни в малой гостиной, перед тем как принять озвученные мною условия договора, ни потом, в пути, она не пыталась выяснить причины, заставившие меня настоять на предельно жестком сохранении тайны нашего местопребывания на весь период «лечения» Алиенны. Но наверняка не раз и не два задавалась этим вопросом. А тут получила объяснение. Простое, логичное и служащее интересам ее дочери. Ну, а мне не пришлось говорить, что основной причиной, побудившей меня принять такие меры безопасности, было желание лишить очередную хейзеррскую боевую звезду любой возможности нас найти. Ибо этих воинов я опасался куда больше, чем разбойников…

…Где-то через пятую часть кольца после завершения этого монолога наша основательно уменьшившаяся кавалькада въехала в поворот, ведущий к манору нового начальника Разбойного приказа. А еще через какое-то время свернула с обочины, вломилась в придорожные заросли, проехала эдак с половину перестрела и остановилась.

Не теряя ни мгновения, я показал спутницам здоровенный куст, за который они могли сходить по нужде, а сам, привязав повод Черныша к ближайшему дереву, унесся обратно. Заметать следы. Замел, вернулся к дамам, дал команду двигаться дальше, а через какое-то время расстроено сообразил, что ехать до заимки мы будем долго и с приключениями. Ибо четыре женщины, абсолютно не приспособленные к передвижению по лесу — это небольшой кошмар. А они же, но с заводными лошадьми в поводу — кошмар большой, так как с ними у моих дам не получалось передвигаться ни более-менее быстро, ни тихо, ни в строго определенном направлении. А на участке, где пришлось спешиться и идти пешком, они начали падать, натыкаться на какие-то сучки, цепляться одеждой за все, что можно и нельзя, подворачивать ноги и даже теряться! В общем, несмотря на то что от места, где мы съехали в дороги в лес, до поляны, на которой я рассчитывал провести ночь, было совсем недалеко, до нее мы добрались уже в густых сумерках.

Слава Пресветлой, сообразив, что их мытарства закончились, три «мои» арессы не попадали на месте, а потребовали поручить им какие-нибудь обязанности. А ар Лиин-старшая, уже набравшаяся некоторого опыта походной жизни в прошлом путешествии, без лишних слов метнулась к заводным лошадям, быстро достала из помеченного вьюка два котелка и рванула к ручейку за водой.

Я только порадовался: несмотря на все старания держать свои чувства в предельно жесткой узде, аресса Тинатин продолжала нервничать из-за каждого кольца, потраченного «зря». И все глубже и глубже погружалась в бездну отчаяния. А хоть какое-то, но дело должно было ее отвлечь.

В итоге общими стараниями где-то за треть стражи поляна превратилась в более-менее благоустроенный лагерь. К этому времени Вэйль, в связи с болезнью освобожденная от выполнения всех общественных работ, успела пригреться и забыться неглубоким сном на первом же оборудованном спальном месте. А три бодрствующие дамы принялись готовить немудреный ужин. Что особенно приятно, вместе и дружно. Только вот вели себя совершенно по-разному.

Когда было нечем себя занять, аресса Тинатин замирала, устремляла в огонь невидящий взгляд и, судя по угрюмому выражению лица, оказывалась мыслями рядом со своей дочерью. При этом ей было плевать на шелест ветра в листве, уханье филина и любые другие звуки — она не знала, как там ее кровиночка, и злилась из-за невозможности оказаться рядом с ней. Найта жалась к костру, даже когда чем-то занималась. Видимо, неосознанно стараясь отгородиться огнем от ночного леса, с которым у нее явно были связаны не самые приятные воспоминания. Услышав какой-нибудь резкий звук, вздрагивала, встревожено поглядывала на дочь, а потом не без труда заставляла себя успокоиться. Ну, а Майра сияла, как Ати[2] в ясный летний полдень. Ей нравилось буквально все: запах сгорающих в огне деревяшек и игра языков пламени; изредка доносящийся до нас волчий вой и стрекот цикад; аромат жарящегося на костре мяса и перспектива спать на куче лапника. Мало того, пытаясь увидеть и ощутить все, что ее окружает, она то замирала в неподвижности, склонив голову к плечу и остановившимся взглядом уставившись в одной ей видимую точку, то, наоборот, начинала ерзать на месте, изнывая от желания поделиться со мной своими мыслями. А еще очень часто втягивала опухшим носиком свежий ночной воздух и с наслаждением прикрывала глаза.

Когда дожарилось мясо, и женщины, растолкав Вэйлиотту, расселись вокруг расстеленного на траве покрывала, наблюдать за Майрой стало еще интереснее. Исходящую соком ягнятину она не ела, а вкушала. Причем с таким удовольствием, что то и дело вызывала у меня улыбку. Умяв свою порцию и увидев, что я выкатываю из золы запеченные картофелины, пододвинулась поближе и, разобравшись, как именно их надо есть, ткнула в первую попавшуюся обломком какой-то ветки. Тут сохранить лицо в чистоте ей не удалось — подбородок и правая щека украсились черными и очень симпатичными пятнами. А уж когда девушка поняла, что в лесу не возбраняется пить взвар лежа и из глиняной кружки любого размера, она тут же перебралась на ближайшую кучу лапника и разлеглась там в такой вальяжной позе, что я не выдержал и рассмеялся.

Майра не обиделась. Наоборот, сделала очередной глоток, покатала жидкость на языке, блаженно зажмурилась, а через пару мгновений тряхнула волосами:

— Ну не былая я в лесу раньше, не была! Ни в дневном, ни в вечернем, ни в ночном! Нет, с дороги его я, конечно же, видела. Но ведь вид издалека никогда не сравнится с возможностью завалиться на кучу еловых лап, и в темноте, перед пылающим костром, наслаждаться чем-нибудь ужасно вкусным…

— Сегодня у тебя будет возможность понаслаждаться не только взваром! — с ехидной улыбочкой пообещал я. Стараясь удерживать ее внимание на себе, чтобы у нее не пропало радужное настроение из-за кривых улыбок, промелькнувших по губам старших аресс, и горьких взглядов, которые они старательно прятали за густыми ресницами: — Во-первых, сладкий сон на куче еловых лап частенько прерывает храп окружающих…

— Я не храплю! — возмутилась Найта, а потом, увидев, что все взгляды скрестились на ней, смутилась.

— … утренняя роса на лице и всем, что не прикрыто плащом, радует как-то не очень. Особенно в самом начале лета…

Тут все, кроме арессы Тинатин, опять ушедшей в себя, очень похоже поморщились.

— … а предрассветная свежесть заставляет не очень мелодично стучать зубами!

— Арр Нейл… — сразу после этих слов подала голос ар Лиин-старшая. — Что у нас с соблюдением правил этикета во время перехода по лесу?

— На мой взгляд, чем меньше в походах лишних телодвижений и слов, тем удобнее.

— Тогда… нормы приличия, конечно, вещь хорошая, но, может быть, имеет смысл взять и сдвинуть все кучи лапника в одну? Ну, или хотя бы в две. А то ведь действительно замерзнем!

Ее предложение было принято более чем благосклонно, поэтому все следующее кольцо я с большим интересом наблюдал весьма познавательное представление под названием «борьба женских страхов с их же принципами в глухом ночном лесу». Так как очень хотел понять, смогут ли эти четыре дамы ужиться вместе.

Первым делом они выяснили, где именно буду спать я. Это было вполне логичным, ибо я был главой рода и единственным мужчиной в отряде, а значит, мои желания должны были учитываться первыми. Когда я сказал, что выбрал для себя правый край «большого ложа», они начали переглядываться. Вернее, обе хейзеррки и аресса Тинатин одновременно посмотрели на обладательницу второго по весу статуса в иерархии отряда — на Майру. Ведь у нее было минимум два варианта выбора места — рядом со мной, как самой приближенной ко мне личности, либо по другую сторону ложа, как лица, обязанного брать на себя ответственность сразу после меня.Ключница тут же изъявила желание спать рядом. Причем я был уверен, что она рассматривала возможность лечь с другого краю, но решила, что беречь меня от соседства с абсолютно чужими женщинами куда важнее, чем их охрана от непонятно каких опасностей.

С тремя последними местами определялись куда дольше. Вэйль, как самая юная и больная, пробуждала в старших арессах материнский инстинкт, поэтому они, переглянувшись, единогласно решили уложить ее посередине. А потом начали играть в гляделки: Найта откровенно побаивалась ночного леса, и при этом недостаточно хорошо меня знала, чтобы спать пусть и через одного человека, но все-таки рядом. Ар Лиин-старшая, наоборот, предпочла бы лечь ко мне поближе. Но чувствовала страх моей «родственницы» перед темнотой и помнила условия заключенного нами договора, поэтому была готова на любые уступки, лишь бы я не расценил ее поведение, как нарушение данного слова. Поэтому, поняв, что мать Вэйлиотты никак не определится с решением, Тинатин сделала вид, что жаждет спать с краю, и кинула на выбранное место свой плащ.

Такое стремление идти друг другу навстречу мне понравилось, поэтому натягивать бечевки со сторожками я отправился с легкой душой. А когда вернулся и обнаружил, что следы поздней трапезы убраны, а все дамы, кроме самой юной, смиренно ждут, пока я дам команду ложиться, почувствовал, что меня окончательно отпустило…

…Ночь тянулась, как еловая смола в руках любопытного мальчишки. Сначала Вэйлиотте приснился какой-то кошмар, и она, негромко вскрикнув во сне, перебудила только-только задремавших старших. Чуть позже забеспокоились лошади. И я, накрыв сладко спящую Майру своим плащом, отправился шарахаться вокруг лагеря. Целую стражу вслушивался в ночь и пытался понять, что же встревожило животных. Увы, так и не разобрался. Поэтому, как только лошади угомонились, вернулся обратно и лег.

Только прикрыл глаза, проснулась Тинатин. Перебравшись к почти прогоревшему костру, она долго грела зябнущие руки над еле тлеющими углями и, кажется, тихо плакала. На ложе вернулась под утро. Но, забравшись под плащ, продолжила изредка вздыхать. И заснула перед самым рассветом. А когда я, наконец, перестал за нее волноваться и позволил себе задремать, открыла глаза Майра.

Привыкшая вставать ни свет ни заря, и поэтому просыпающаяся мгновенно, девушка сразу же сообразила, что спит не дома. Ничуть не застеснявшись того, что лежит, обнимая меня за шею и закинув ногу на мое бедро, позволила себе немножечко полениться. А потом выбралась из-под плащей и на цыпочках двинулась к тем кустам, за которые я распорядился ходить до ветру.

Вернулась, слегка пританцовывая от холода, быстренько разожгла костер и первым делом поставила на огонь котелок с водой. А когда заметила, что я встаю, страшно расстроилась, что не успела приготовить мне взвар.

Короткую — всего на пять колец — тренировку я провел на крошечной полянке в нескольких десятках шагов от нашего лагеря. Отзанимался настолько добросовестно, что вспотел, и вместо умывания был вынужден окунуться в ручей целиком. К костру рванул, натянув штаны прямо на мокрое тело. Майра, давно привыкшая к тому, что по утрам я занимаюсь именно в таком виде, а передвигаться предпочитаю бегом, даже глазом не моргнула: протянула парящую кружку, а пока я пил, быстренько вытерла подогретым над огнем полотенцем. Аресса Тинатин, успевшая не только проснуться и встать, но и привести себя в порядок, тоже не особенно удивилась — скользнула по мне бесстрастным взглядом и продолжила нарезать сыр. Зато для обеих хейзеррок лицезрение мокрого полуголого мужчины оказалось серьезным испытанием: старшая, в момент моего появления на поляне пытавшаяся напоить дочку каким-то не очень приятно пахнущим отваром, откровенно испугалась. А младшая повела себя иначе — оглядела меня с ног до головы из-под полуопущенных ресниц, слегка порозовела и нехотя отвела взгляд в сторону.

Завтрак прошел, можно сказать, в тишине и спокойствии. Не выспавшиеся, а потому мрачные хейзеррки и аресса Тинатин ели без особого аппетита. Но вели себя по отношению к окружающим более чем предупредительно. Немножечко полюбовавшись на их смурные лица, я дождался момента, когда с едой было покончено, и жестом потребовал внимания:

— Вчера каждая из вас имела возможность почувствовать все прелести передвижения по лесу и сделать некие выводы. Я тоже сделал. Эти самые выводы. И хочу их озвучить до того, как мы соберемся и продолжим наш небольшой и далеко не военный поход. Итак, вывод первый: на тех участках пути, на которых можно не идти, а ехать, скорость движения отряда еще более-менее ничего. Но стоит спешиться, как мы практически останавливаемся. И проблема тут не в том, что вы не умеете правильно ходить или недостаточно выносливы, а в том, что ваша одежда в принципе не предназначена для передвижения по не облагороженному садовниками лесу. Говоря иными словами, вам мешают ваши же платья. Вернее, их широченные подолы, которые не только метут землю и собирают всякий мусор, но и цепляются за все, за что можно зацепиться. Тратить полторы десятины на то, что можно пройти от силы дней за пять, я считаю неправильным, поэтому хочу, чтобы вы переоделись.

В глазах всех женщин, кроме Майры, появилось непонимание.

— Как вы, наверное, догадываетесь, в лесу я не первый раз. Поэтому, готовясь к этому походу, догадывался, что вам придется нелегко. И прикупил походные костюмы торренских наемниц. Не надо краснеть и падать в обморок — они намного удобнее, чем платья. А что выглядят несколько непривычно, так вы не на званом вечере и не на балу!

Обе хейзеррки стояли красными, как спелое яблоко. И смотрели в землю. Ар Лиин-старшая лишь чуть-чуть порозовела. И только Майра выглядела совершенно спокойной.

— Надеюсь, мои объяснения достаточно логичны? — почувствовав, что первые две дамы колеблются, поинтересовался я, добавив в голос жесткости.

— Да, арр! — хором отозвались женщины.

— Тогда вперед, переодеваться…

…Выстроившись в одну коротенькую, но невероятно кривую шеренгу, дамы выглядели так, как будто их выгнали голышом на какой-нибудь помост и заставили танцевать перед многотысячной толпой. Пришлось заставить их думать о том, что действительно важно:

— Майра, подойди!

Та мгновенно вышла из строя и замерла в шаге от меня.

— Сейчас я объясню, как правильно носить то, что вы на себя нацепили. Начнем, пожалуй, с головных уборов. Небольшие поля на шляпках, которые вы, согласно последней моде, решили носить слегка набекрень, служат для того, чтобы насекомые, изредка падающие с веток, не оказывались у вас под одеждой. Впрочем, если кто-то считает, что красота требует мелких и не очень мелких неудобств, то можете не обращать внимания на мое ворчание и носить головные уборы так, как вам заблагорассудится…

Шляпки троицы, наблюдавшей за тем, что я делаю с Майрой, тут же оказались в правильном положении, а краснота на щеках чуть-чуть спала.

— Кошмарные зеленые платки без вышивки, кружев и монограмм, зато большие и плотные, служат приблизительно для той же цели. Поэтому носят их не в нагрудном кармане, а повязывают вокруг прелестных шеек. А верхние части ваших новых костюмов, называемые куртками, при движении по лесу обязательно застегивают. Ибо красивое декольте, безусловно, радует мужские взоры, но только в том случае, если нежная кожа в этой области не усыпана укусами разной степени расчесанности!

Представили, прониклись и снова покраснели, но торопливо повязали платки на шейки и застегнулись.

— Кстати, ткань курток, как вы, наверное, уже обратили внимание, тоже достаточно плотная. Поэтому натянуть их нижний край ни на щиколотки, ни на колени, ни на… хм… самую верхнюю часть бедер не получится! В общем, прекращайте их оттягивать и переведите взгляд чуть пониже. Скажем, вот сюда… — тут я повернул Майру к ним боком и ткнул пальцем в ее бедро. — Шнуровка, идущая по внешней стороне ноги от колена и до пояса, служит для того, чтобы ширину штанины можно было менять. То есть, перед тем, как взобраться в седло, ее нужно подтягивать, дабы на внутренней поверхности бедра не образовывалось складок, которые могут его натереть, а перед движением пешком, соответственно, ослаблять. Далее, штанины в сапожки не заправляют, а носят навыпуск, чтобы летом не собирать голенищами разнообразный мусор и все тех же насекомых, а зимой — снег…

К концу этой части объяснений дамы чуть-чуть расслабились и перестали не только прятать от меня взгляды, но и сутулиться.

— Переходим к самому главному… — я повертел Майру вокруг себя, задумчиво поглядывая то на ее грудь, то на задницу, потом присел на корточки и ткнул пальцем в сапожок: — К обуви. Не знаю, успели ли вы обратить внимание на то, что сапожки всем вам слегка велики, или нет, но куплены они такими не зря. Дело в том, что во время длительных пеших переходов на ногу лучше мотать вон те белые тряпочки, которые вам показались ненужными. Они называются портянками и куда лучше защищают стопы от потертостей, чем носки…

…Через пару колец, когда дамы сочли, что научились мотать портянки, и свыклись с мыслью о том, что о платьях придется на время забыть, мы, наконец, занялись сборами. И к концу стражи двинулись в путь.

Привал после первого и очень короткого — на два кольца — пешего перехода показался им лишним. Но оказалось, что портянки сбились почти у всех и вот-вот начнут натирать ноги. Перемотали снова, поблагодарили за заботу и зашагали дальше. Еще через стражу, оценив, насколько удобнее передвигаться по лесу в торренских костюмах, убедившись, что я не пялюсь на их «кошмарно» обтянутые тканью ноги, и сообразив, что ходить до ветру во время привалов стало куда удобнее, слегка повеселели. Тем временем мы поднялись на Столовую гору — здоровенную и совершенно плоскую возвышенность, заросшую травой и мелким кривым кустарником — и я, остановив отряд, объявил, что дальше мы будем не идти, а ехать.

О том, что шнуровку можно подтянуть, вспомнили все. И снова напряглись — как же, требовалось бесстыдно обтянуть бедра! Но после того, как я поинтересовался у самых пугливых, нравится ли им потертости на самых нежных местах, перестали дурить. И, приведя штаны в нужное состояние, забрались в седла и следом за мной поехали к далекому горизонту…

…Обедали лежа, чтобы дать натруженным ногам немного отдохнуть. И за все время трапезы, кажется, ни разу не вспомнили о том, что их бедра обтянуты штанинами, и что валяться в такой позе перед мужчиной, не являющимся мужем, невместно. Я мысленно посмеивался, и пытался представить, как они отреагируют на сообщение о том, что большую часть второй половины дня мы будем ехать, а не идти. Увы, уже через четверть стражи после выезда с места большого привала начала портиться погода.

Сначала я почувствовал духоту. Присмотревшись к цветочному ковру под ногами, обратил внимание на то, что пушистые шапки одуванчиков начали сжиматься, а цветки вьюнка позакрывались. Увидев издалека небольшой муравейник, подъехал поближе и убедился, что его обитатели нескончаемым потоком ломятся внутрь. На дождевых червей, повылазивших на поверхность почвы и ласточек, летающих над землей, смотреть не было никакой необходимости, поэтому я повернул Черныша по направлению к далекому лесу и жестом приказал спутницам следовать за мной.

Расстроился, не без этого: мест, в которых можно было более-менее комфортно пережить действительно сильный дождь, в округе было немного. А оставаться на продуваемом всеми ветрами плоскогорье однозначно не стоило. Так что пришлось ускоряться, наплевав на риск въехать в какую-нибудь ямку и покалечить лошадь.

Увы, уже через четверть кольца стало понятно, что как бы сильно мы ни торопились, к той полянке, к которой я стремился, добраться все равно не успеем. Пришлось еще раз менять направление движения, въезжать в густой еловый бор и останавливаться прямо среди хвойных великанов со стволами в три-четыре обхвата.

Сразу после остановки, описав слегка встревоженным спутницам ближайшие перспективы, я поручил им самостоятельно обиходить лошадей, а сам, подхватив оба котелка, унесся за водой. К ручью, находившемуся не так уж и близко. Вернувшись, восхитился: арессы, недолго думая, наломали еловых лап и, сложив их рядом с «будущим кострищем», тискали кусок парусины, пытаясь понять, как его приспособить в качестве крыши над головой.

— Крыша нам сегодня не понадобится… — веско сообщил я, поставив котелки рядом с переметными сумками.

— Вы решили дать нам возможность ощутить всю прелесть купания в струях проливного дождя? — пошутила ар Лиин-старшая, а сама при этом старательно прятала глаза, в которых плескалось отчаяние.

Я мечтательно закатил глаза:

— Интересное предложение! Так и представляю себе…

— … синие губы, сопливые носы и хоровой кашель! — рассмеялась Майра. — Восхитительный образ! Я бы тоже на такое посмотрела…

— А если серьезно? — не поддержав нашего веселья, подала голос Найта.

— А если серьезно, то крыш тут много и на любой вкус! — улыбнулся я, приподнял нижнюю лапу самой здоровенной ели и нырнул под нее. — Вернее, много уютных зеленых шалашей, внутри которых постелен мягкий и толстый ковер из иголок, потрясающе пахнет хвоей и достаточно места, чтобы не толкаться локтями.

Самая любопытная особа в отряде тут же нарисовалась рядом, огляделась и вынесла вердикт:

— А что, действительно уютно! И пахнет здорово…

После такого заключения место будущей ночевки начало стремительно преображаться. Сначала ствол обложили переметными сумками. Затем быстренько выбрали место для объединенного ложа и застелили его тем самым куском парусины, который дамы собирались использовать в качестве крыши. Соорудили подушки из свертков с вещами, набросали плащей, используемых, как одеяла, а у изножья организовали импровизированный стол.

Работали с душой и очень споро, поэтому, когда небо вдруг почернело, а где-то неподалеку ударил первый гром, дамы ощутимо побледнели и с визгом влетели в уже обустроенное убежище. Я присоединился к ним чуть позже — сначала проверил, насколько хорошо стреножены и привязаны лошади, а затем убедился, что мои пугливые спутницы нигде ничего не забыли…

…Ужинали всухомятку, лежа и под шелест дождя. Я и Майра ели с нешуточным аппетитом, хейзеррки так, клевали по крошке, а аресса Тинатин давилась едой, так как смотрела куда-то перед собой невидящим взглядом и все сильнее и сильнее падала духом. Доев, три «мои» дамы вспомнили про сбитые ноги, и какое-то время помогали друг другу смазывать потертости мазью для заживления ран. А я, почувствовав, что ар Лиин-старшая близка к срыву, вытащил бутылку вина, выбил из горлышка пробку и, ополоснув ближайшую кружку под струями дождя, наполнил ее ярко-алым и довольно крепким напитком.

— Это надо выпить! — вложив кружку в руки арессе Тинатин и еле шевеля губами, приказал я, воспользовавшись возможностями, появившимися в моем распоряжении благодаря двум клятвам.

Как я и предполагал, женщина кочевряжиться не стала. Сомневаться — тоже: поднесла емкость ко рту и сделала пару глотков.

— Это — тоже… — воткнув бутылку в ковер из иголок прямо перед ней, так же тихо добавил я. — И можно особо не тянуть.

Она некоторое время смотрела мне в глаза, затем что-то поняла и благодарно кивнула. Я тоже ответил коротким кивком. Затем завалился на спину и, прикрыв глаза, провалился в прошлое…

…- О чем думаете, арр? — раздалось над самым ухом через вечность.

Я повернул голову направо, наткнулся на шалый взгляд основательно подвыпившей ар Лиин-старшей и на миг испугался того, что бутылки крепкого вина ей оказалось многовато. Потом, не ощутив в ее поведении ничего из ряда вон выходящего, слегка расслабился. И даже отметил совсем не маллорскую голубизну[3] ее глаз. После чего сообразил, что раньше почему-то не обращал на это внимания.

Еще чуть позже до меня дошло, что говорит она почему-то шепотом. Но стоило оглядеться, как оказалось, что обе хейзеррки спят, а Майра, чуть приподняв нависающую над головой еловую лапу, мечтательно смотрит в темноту.

Пока я приходил в себя, размышлял и оглядывался, глаза арессы Тинатин погасли. И я, сообразив, что она приняла мое молчание за нежелание общаться, ответил на заданный вопрос. Стараясь, чтобы мой голос звучал не очень грустно:

— О том, что жизнь — очень странная штука…

— В каком смысле? — явно обрадовавшись тому, что я не стал ее игнорировать, спросила она.

— В самом прямом. В глубоком детстве, толком не успев научиться ходить и говорить, мы учимся строить планы на день, десятину, месяц, год, десятилетие. Горим душой, добиваясь их воплощения, или ленимся, надеясь, что все образуется само собой, не важно. Главное, что мы постепенно привыкаем жить не настоящим, а будущим. «Вот я вырасту… — думает какой-нибудь мальчишка, — … и стану великим воином!» «А я, когда вырасту, буду блистать на балах… — вторит ему ровесница. — Или вообще, влюблю в себя короля и стану его старшей женой!» Планов много, разной степени серьезности, но вся проблема в том, что ни у кого из нас нет, и не может быть уверенности в том, что наша жизнь не закончится уже завтра…

— Ну да, так оно и есть… — глядя куда-то сквозь меня, с горечью в голосе поддакнула женщина. — Живем, надеясь на то, что вот-вот, уже через день-два, наступит тот счастливый миг, когда мы, наконец, обретем то самое, долгожданное и самое настоящее счастье! Не понимая того, что счастье — вот оно, рядом: улыбается, глядя тебе в глаза, плачет от боли в разбитой коленке или спит, тихонечко сопя и уткнувшись носиком в подушку…

— Мне иногда кажется, что жить надо не будущим, а настоящим. То есть, текущим мгновением… — поняв, что она закончила высказывать свою мысль, продолжил я. — Радоваться тому, что дышим, что можем протянуть руку тем, кто дорог, и почувствовать ответное рукопожатие, что способны подарить им немного радости или порадоваться их вниманию к нам… не когда-нибудь потом, а прямо сейчас!

— Я тоже предпочитаю будущему настоящее… — внезапно призналась Майра и переползла поближе. — А еще прямо перед тем, как вы заговорили, я слушала лес. И вдруг подумала о том, что никогда не купалась в струях проливного дождя! Потом представила себе, как это может быть захватывающе, и поняла, что будь снаружи чуточку потеплее, с удовольствием бы попробовала. А сейчас мне стало грустно — вдруг у меня больше никогда не будет такой возможности, и через много-много лет, вспоминая молодость, я буду давиться слезами из-за того, что не решилась и не попробовала этого тогда, когда достаточно было сделать один решительный шаг⁈

Ар Лиин-старшая уставилась на нее широко открытыми глазами:

— А ведь вы правы, аресса!!!

— Лучше просто Майра. Хотя бы тут, в лесу! — попросила моя «правая рука». — Человека можно уважать, обращаясь к нему по имени и на «ты». А можно называть «аром» или «арессой», кланяться в пол или приседать в глубочайших реверансах, при этом презирая или ненавидя!

— Я с тобой согласна и в этом. И буду рада, если вы с арром Нейлом… — тут она посмотрела на меня, — … будете называть меня просто Тиной. И обращаться на «ты».

— Нейл… — коротко кивнул я, показывая, что согласен, чтобы ко мне обращались по имени.

На губах Тины заиграла очень добрая, очень благодарная и очень приятная улыбка. Правда, уже через миг она сменилась лукавой. А в глазах вдруг появились бесшабашные огоньки:

— Кстати, по поводу купания в струях дождя: Майра, а меня в компанию примешь? Я тоже хочу, чтобы когда-нибудь, вспоминая прожитую жизнь, могла порадоваться хоть чему-нибудь светлому!

Майра изумленно посмотрела ей в глаза, сообразила, что Тина не шутит, повернулась ко мне и аж задрожала от предвкушения:

— А вы не будете против, если мы… это…

— Если ваше «это» обойдется без восторженных криков на весь лес, которые перебудят не только Найту с Вэйлью, но и всю живность в округе, то развлекайтесь! — улыбнулся я. — Только сначала приготовьте по два больших полотенца и еще одну бутылку вина…

Что они творили под проливным дождем, я, естественно, не видел. Ибо с того момента, как разрешил им делать все, что угодно, лежал, закрыв глаза. Зато слышал радостное повизгивание, пробивающееся сквозь шелест дождя, шлепки босых ног по влажной земле и не верил своим ушам. Зато, когда дамы вернулись под защиту еловых лап, быстренько вытерлись, оделись, устроились по обе стороны от меня и принялись сушить волосы, я вдруг почувствовал, что они по-настоящему счастливы…

[1] Ати — и бог солнца в местной мифологии, и название светила.

[2] Ати — бог солнца.

[3] Жители Маллора чаще всего кареглазы. А голубые глаза, как и светлые волосы — признак уроженца королевства Торрен.

Глава 8

Глава 8.

Четвертый день третьей десятины первого месяца лета.

— Смотрю, и вам не чуждо желание поразвлечься! — ехидно поддела меня Тина, когда я, мокрый с ног и до головы, после утренней тренировки проскользнул в наш «шатер» и, забрав у Майры полотенце, принялся ожесточенно вытираться.

— Конечно, не чуждо! — подтвердил я. Потом состроил соответствующее выражение лица и добавил: — Просто я робкий и стеснительный, соответственно, стараюсь найти время, когда меня никто не видит и не слышит!

Женщина запрокинула голову и жизнерадостно рассмеялась, продемонстрировав полные розовые губки и красивую дугу из здоровых белых зубов. Хихикнула и Вэйль. Только опустив голову, спрятав лицо от взглядов окружающих за водопадом иссиня-черных волос и делая вид, что рассматривает прошлогоднюю шишку.

— А ты, я смотрю, усиленно ленишься? — поинтересовался я, демонстративно «оценив» взглядом вальяжную позу, в которой возлежала ар Лиин-старшая.

— Лошади напоены и нако— … — стремительно перевернувшись на живот и встав на четвереньки, начала, было, аресса. Но заметила смешинки в моих глазах и облегченно перевела дух: — Вы меня до смерти перепугали!

— Ты меня тоже! Когда бесшумно подкралась со спины и целую вечность строила коварные планы…

Тина слегка покраснела, но нашла в себе силы шутить дальше:

— А что мне оставалось делать? Проснулась, огляделась — а единственный защитник таких слабых и совершенно не приспособленных к жизни в лесу, женщин, как мы, куда-то сбежал! Решила страшно отомстить, схватила первую попавшуюся по руку деревяшку и рванула на поиски…

— … а убивать не стала, так как искала слишком долго и успела остыть? — «догадалась» Майра.

— Неа, из самой обыкновенной жалости: решила, что ты уж очень сильно расстроишься!

— Поняли, Нейл, кого надо благодарить за то, что вы сейчас будете наслаждаться этим божественным напитком⁈ — лукаво улыбнулось «мое доверенное лицо» и вручило кружку с холодным, но все равно вкусным взваром.

— Радоваться тому, что ты у меня есть, еще больше просто невозможно! — ничуть не кривя душой, ответил я. Уполовинил кружку, ласково растрепал волосы засиявшей девушке и мысленно усмехнулся, увидев в глазах прислушивающейся к разговору Найты растерянность.

Почувствовав мой взгляд, хейзеррка смутилась. Но все-таки решилась озвучить свои мысли:

— Ничего не понимаю: мы, вроде бы, торопимся, за шатром из еловых лап, вроде бы, продолжает лить задерживающий нас дождь, а вы веселитесь, причем от всей души!

— Мы вчера слегка подумали… — начала Тина.

— … и нам понравилось! — захлопав густыми ресницами, тут же поддакнула Майра. — Поэтому мы подумали снова…

— … и пришли к выводу, что жить надо не завтрашним, а сегодняшним днем! — приняв, как должное это шутливое дополнение, закончила ар Лиин-старшая и посерьезнела: — То есть, не рвать душу из-за того, что мы все равно не в состоянии изменить, решать проблемы лишь по мере появления возможностей и наслаждаться всем, что может доставить удовольствие, тогда, когда и хочется, и можется!

— Арессы, могу я попросить вас ненадолго отвернуться? — поинтересовался я, почувствовав, что начинаю остывать, и, решив, что не мешало бы переодеться в сухое.

Хейзеррки мгновенно выполнили мою просьбу. А Майра, забавно пробежав на четвереньках к заранее приготовленной стопке с чистым бельем, приволокла мне исподнее.

— Начинаю расстраиваться по поводу того, что заснула слишком рано… — продолжая разговор, призналась Найта.

— И я тоже… — в унисон ей пискнула Вэйль.

— Да-а-а, вы бы смогли получить море удовольствия! — хихикнула Тина.

— Не море, а лужу. Но большую-пребольшую!! — уточнила Майра и рассмеялась.

— Лужа удовольствия — это гораздо больше, чем полное его отсутствие! — неожиданно для всех храбро заявила младшая хейзеррка. — Поэтому в следующий раз, когда соберетесь в нее окунуться, будите, не задумываясь!

После этих слов расхохотались не только Майра с Тиной, но и я.

— Хорошо, как скажешь! — справившись с приступом веселья, кивнул я. Потом обратил внимание на ее заметно округлившееся и порозовевшее лицо и обрадовался: — О-о-о, судя по всему, ты уже пошла на поправку?

— Ага! — кивнула она. — Чувствую себя на-а-амного лучше!

— Тогда, может, имеет смысл плотно позавтракать?

…Во время завтрака Майра с Тиной продолжили развлекаться. Шутили напропалую, настолько хорошо подыгрывая одна другой, что я, не зная, когда и где эти дамы встретились в первый раз, решил бы, что они ближайшие подруги и общаются не один год. Младшая хейзеррка тоже не оставалась в стороне. И пусть подавала голос намного реже спевшейся парочки, зато почти каждая ее фраза получалась настолько едкой или острой, что в глазах ее матери появлялось опасение.

Сама Найта, вроде бы, тоже старалась поддерживать общее веселье, но получалось у нее откровенно неважно. То ли из-за беспокойства о дочери, то ли потому, что прошлая жизнь приучила ее бояться последствий своих слов. Тем не менее, ближе к концу второй стражи, когда порядком надоевший дождь практически закончился, а небо начало стремительно светлеть, чуть-чуть расслабилась даже она.

Я обрадовался. Про себя. А вот Майра — нет. Так как в какой-то момент что-то шепнула Найте на ухо, дождалась подтверждающего кивка и, сообщив нам, что им надо отойти до ветру, выскользнула из-под еловых лап.

Не было их не сказать, чтобы уж очень долго, но когда они вернулись обратно и, отложив в сторону мокрые плащи, улеглись на свои места, я заметил, что старшая хейзеррка стала реагировать на шутки дочери заметно спокойнее…

…Окончательно развиднелось где-то к середине второй половины дня. Только вот срываться в путь в это время было уже бессмысленно. Во-первых, потому, что за оставшуюся часть светлого времени суток, да еще и по размякшей земле мы бы прошли не такое уж и большое расстояние. А, во-вторых, обустраивать лагерь на какой-нибудь мокрой поляне ни мне, ни моим спутницам не хотелось. Поэтому я озвучил решение остаться в «шатре» до завтра. И облегченно перевел дух, увидев, что Тина пережила это известие вполне нормально. То есть, расстроилась, но вместо того, чтобы уйти в себя и начать упиваться отчаянием, нашла дело — со всем пылом души принялась помогать Майре долечивать Вэйлиотту.

Что с Вэйлью творила эта парочка… нет, не так: чего эта парочка с нею только не вытворяла! Поила лечебными отварами и натирала стопы жутко вонючей мазью; заставляла, сидя на коленях и упираясь руками в бедра, вжимать подбородок в шею, с силой вытягивать вниз язык и сводить глаза к переносице[1], в четыре руки разминала ей спину, предварительно смазав свои ладони чем-то разогревающим, и так далее.

Я веселился. Найта не отрывала изумленного взгляда от Майры с Тиной, и, кажется, окатывалась верить, что все это происходит на самом деле. А Вэйль с радостью позволяла «лекаркам» делать с собой все, что угодно, как бы странно и смешно это «что угодно» ни выглядело со стороны, и при этом, без всякого сомнения, получала удовольствие!

К вечеру, когда верхний слой хвойного ковра в бору слегка подсох, а небо начало стремительно темнеть, я оставил дам одних и снова убежал тренироваться. Ибо счел, что последние дни уделял себе слишком мало времени и начал превращаться в развалину. От души размявшись и почувствовав, что и тело, и дух, наконец, вернулись в более-менее приличное состояние, я ушел в себя и принялся неторопливо, но вдумчиво и крайне добросовестно оттачивать один из наиболее тяжело дающихся боевых комплексов — «Атаку Четырех Ветров».

Как ни странно, получалось чуть легче, чем обычно: если раньше за один проход с начала и до конца я раза три-четыре терял равновесие и не менее пяти-шести раз выполнял удары недостаточно чисто, то теперь «плыл» в худшем случае дважды, а «пластал воздух» от силы раза три. При этом двигался я достаточно быстро, хотя отрабатывал «Атаку Четырех Ветров» отнюдь не на плоской, как столешница, поверхности тренировочной площадки!

Приближение кого-то из своих я услышал издалека. Чуть ли не с момента, когда желающая пообщаться выбралась из «шатра» и ломанулась в моем направлении. Нет, двигаться она старалась тихо, и я бы не удивился, узнав, что всю дорогу до меня прошла на цыпочках. Но получалось так себе — от хруста ветвей и прошлогодних шишек под ее ногами поднялись в воздух все птицы в округе.

Отвлекаться от тренировки я не стал, решив, что раз гостья особо не торопится, значит, ничего страшного не произошло. Поэтому в тот момент, когда она подошла к полянке, ограничился изменением направления атаки. И, повернувшись лицом на звук шагов, обрадовался тому, что пришла именно Майра.

Выбравшись из-под деревьев, девушка деловито выбрала место посуше, бросила на него небольшое полешко, накрыла его каким-то свертком и опустилась сверху. Так же спокойно, как это делала дома, когда заканчивала все дела по хозяйству и приходила на задний двор посмотреть, как я тренируюсь. Вопросительно выгнутую бровь заметила мгновением позже и отрицательно помотала головой:

— Нет, все в порядке. Просто соскучилась…

Тренироваться в ее присутствии было куда приятнее, чем в одиночку. Поэтому я с наслаждением прошел «Атаку Четырех Ветров» еще раз пять, а потом вдруг сообразил, что за этой фразой скрывалось куда больше, чем казалось на первый взгляд: там, дома, она всегда была среди своих. То есть, ей не требовалось изображать второе лицо рода ни передо мной, ни перед Генором. Не было нужды следить за своей речью и искать второе дно в том, что говорят ей. А с момента выезда из Лайвена была вынуждена постоянно контролировать свое поведение, соответственно, должна была измучиться. И жаждать хоть на миг, но снять с себя постепенно прирастающую маску!

— Ты у меня умница… — закончив очередной проход «Атаки», похвалил ее я. — Все это время вела себя безупречно…

Она улыбнулась. Но с легкой грустью:

— Старалась изо всех сил. Но чем дальше — тем больше чувствую себя тупым ребенком.

— Почему⁈

— Как ни пытаюсь разобраться в Тине, так убеждаюсь, что она в разы умнее меня!

— Это не только ум, но и опыт… — вложив в ножны меч с дагой, уточнил я и, встав на кулаки, принялся отжиматься. — Причем опыт жизни при дворе. А моя мама говорила, что слабых там съедают. Или втаптывают в грязь в считанные дни.

Несколько мгновений девушка обдумывала эту мысль, а затем задумчиво пробормотала:

— Знаешь, а ведь Тина очень похожа на тебя!

— Чем?

— Отношением к тем, кто ей дорог. Вдумайся, у тебя «мы с тобой и окружающий мир», а у нее «она с дочкой и все остальные». Разницу видишь?

— Неа! — согласился я, а сам вспомнил, как додумался до этого утверждения и мысленно восхитился способности Майры видеть главное. Затем встал и потряс руками, чтобы расслабить забившиеся мышцы. — А что ты скажешь по поводу Найты и ее дочки?

— Вэйль наивна, как ребенок. Но при этом далеко не дура. А еще у нее есть характер. Конечно, не такой, сильный, как у Тины. Зато куда жестче, чем у матери.

— Даже так? — удивился я.

— Угу! Найта ведомая. Все, что ее попросит сделать тот, кого она уважает, будет сделано обязательно. А вот решиться на что-нибудь серьезное без чьего-нибудь толчка или поддержки она, скорее всего, побоится. При этом она далеко не размазня — если что-то не по ней, умрет, но не сделает…

— Пожалуй, соглашусь и с этим! — кивнул я: — Если бы Найта была лидером, то не стала бы терпеть издевательства отца столько лет. И ждать, пока подросшая дочь настоит на побеге из дома.

— Кстати, Майра, а в свертке, на котором ты сидишь, случайно не полотенце? — поинтересовался я кольца через полтора, когда закончил тренировку и решил сбегать ополоснуться.

— Ага, два! А еще мыло и чистое белье.

— Что бы я без тебя делал? — скользнув к ней и подав руку, чтобы помочь встать, спросил я.

— А я без тебя? — без тени улыбки во взгляде спросила она и, сорвавшись с места, вдруг побежала по направлению к речушке, чуть-чуть забирая влево, чтобы выбежать к водопаду и омуту под ним.

Бежала, смешно подпрыгивая, слегка семеня и почти не работая руками. Тем не менее, старалась, хотя из-за темноты толком ничего не видела. Поэтому я «не успел» ее догнать, и на берег, поросший кустами черники, выбежал вторым.

— Красиво! — замерев в двух шагах от небольшого обрыва и оглядевшись по сторонам, восхищенно выдохнула девушка. — Пол стражи назад, когда я пришла сюда за водой, речушка выглядела совсем обычной. А сейчас, ночью, она почему-то кажется черной лентой, кем-то забытой в еловом бору. А еще вон там, на середине плеса, в зеркале воды отражаются звезды! Видишь?

— Угу… — закончив раздеваться, буркнул я и с места прыгнул в омут.

Донырнув до дна, вцепился в какую-то корягу. Медленно сосчитал до полутора сотен и, с силой оттолкнувшись ногами, вынырнул на поверхность. С наслаждением вдохнул теплый, пахнущий хвоей воздух, открыл глаза и изумленно развернулся на месте, услышав тихое, но безумно счастливое повизгивание:

— Пресветлая, как же это здорово-о-о!!!

Нет, то, что Майра последовала моему примеру и влезла в воду голышом, меня нисколько не удивило — для девушки, которая искренне считала себя моей и душой, и телом, в этом не было ничего особенного. Меня убило другое — она, выросшая на легендах о Преддверии Бездны и Древнем Зле, должна была до смерти испугаться «черной и бездонной» глубины! Должна была, но почему-то не испугалась!

Посмотрев на нее еще раз, я попробовал ощутить самые яркие оттенки тех чувств, которые она испытывает, и, восхитившись безумной смеси детского восторга и изумления, успокоился, решив, что Странный род — это странные люди. Поэтому в несколько длинных гребков подплыл к Майре, дождался, пока ее восторги слегка поутихнут, и ехидно поинтересовался:

— Это ты так пытаешься жить сегодняшним днем⁈

Девушка убрала с лица мокрые волосы и посмотрела на меня таким восторженным взглядом, что я не смог не улыбнуться.

— Ага! Никогда не думала, что прыжок в бездонный омут в ночной тьме может так захватывать дух!!!

— Дух может захватывать очень многое!

Майра распахнула глаза еще шире, хотя я был уверен, что это невозможно:

— Например⁈

— Набери побольше воздуха, опустись под воду с головой, вцепись в какой-нибудь камень или корягу, закрой глаза и попробуй полностью расслабиться…

Она тут же последовала совету — зачем-то приподнялась на цыпочки, вдохнула, смешно надув щеки, потом зажмурилась и присела. Расслаблялась или терпела в течение тридцати восьми ударов сердца. А когда выскочила из воды, как притопленная деревяшка, то, толком не успев отдышаться, начала выплескивать на меня свои эмоции:

— Сначала мне было страшно до безумия: черная вода, жуткий шум в ушах и холод, медленно заползающий в душу! Но потом, когда я вспомнила твои слова и расслабилась, оказалось, что тьма, которая меня окружает, ласковая; в шуме водопада при желании можно услышать чарующую мелодию; вода очень даже приятная, а душу вымораживает не холод, а страх… но только до тех пор, пока боишься!

— Образно и очень красиво… — восхитился я. — Знаешь, мне даже завидно, так как там, под водой, я не чувствую и половины того, что ощущаешь ты.

— Ничего, научишься! — хихикнула она, а затем посерьезнела: — Нейл, а ты можешь научить меня плавать⁈ Пусть не этим летом, а следующим — но научи, ладно? А то мне очень хочется двигаться в воде так же свободно и легко, как это делаешь ты!

— Научу… — пообещал я. — А теперь, когда мы приняли одно из самых важных решений в твоей жизни, может, все-таки помоемся?

Майра кивнула, повернулась ко мне спиной и, осторожно ощупывая дно пальцами ног, двинулась к берегу. А когда добралась, вышла из воды так грациозно, что я ею невольно залюбовался.

— Ты красива, как радуга во время теплого летнего дождя! Или как белоснежное облачко в ярко-синем небе… — восхищенно выдохнул я, когда она достала из свертка с вещами мыло и, ничуть не стесняясь своей наготы, двинулась обратно. — И мне очень нравится тобой любоваться!

— Захвалишь! — смутилась она, вошла в воду по середину бедра и позвала: — Плыви сюда и поворачивайся спиной — буду тебя мылить…

Окажись на ее месте любая из девушек матушки Оланны, я бы потерял голову от одного вида ее обнаженной груди или лона. А тут, вынырнув из воды буквально в шаге, я ощутил не желание, а спокойную радость. Ведь Майра была своей. Такой же, как папа, мама или Шелла для меня-подростка. А еще человеком, которому я безгранично доверял и чьим доверием по-настоящему дорожил. Поэтому спокойно повернулся к девушке спиной, закрыл глаза, дождался прикосновения маленькой ладошки с зажатым в ней мылом и тихо спросил:

— Есть мы с тобой и весь окружающий мир. Чувствуешь?

— Ага… — счастливым шепотом ответила она. — И славлю Пресветлую за то, что она свела наши пути…

…Утром следующего дня, вернувшись к «шатру» после тренировки и омовения в речушке, я обнаружил перед уже разожженным костром двух страшно довольных женщин с мокрыми волосами, чуть менее довольную, но тоже ополоснувшуюся Найту и нахохлившуюся Вэйль. Устроившись на седле, вне всякого сомнения, поставленном во главе «стола» моей неугомонной «правой рукой», я жестом пригласил дам присаживаться и, поймав взгляд младшей хейзеррки, сочувственно поинтересовался:

— Что, не дали помыться?

— Неа… — обиженно выпятив нижнюю губу, вздохнула она. — А сами так визжали, что я чуть не умерла от зависти!

— Тина, а около вашей заимки есть озеро или речка? — спросил я у женщины, сияющей, как новенькая медная монета.

— Есть пара озер. Одно в нескольких стражах езды верхом, второе раза в три подальше… — зябко поежившись при слове «озеро», четко доложила она. — И речка. Совсем близко. Но вода в ней уж очень холодная.

— Отлично! — благодарно кивнул я и повернулся в Вэйлиотте: — Чем быстрее выздоровеешь — тем быстрее рванем купаться! Задача понятна?

— Я выздоровею ОЧЕНЬ быстро! — пообещала она, выделив интонацией слово «очень». А потом, посмотрев на встревоженную ее словами мать, показала ей язык…

…Сборы заняли совсем немного времени, и вскоре наш маленький отряд покинул гостеприимный бор. Ехали довольно резво, благо плоскогорье позволяло. Дамы изредка перешучивались. А я, привычно вслушиваясь и вглядываясь в окружающий мир, пытался понять, сколько времени мы сможем провести на заимке без визитов хотя бы в ближайшую деревню.

Нет, меня волновала не проблема с питанием: чего-чего, а продуктов мы с Майрой взяли предостаточно, поэтому, даже не охотясь — а охотничья заимка просто не могла стоять в месте, где нет дичи, — могли бы прожить месяца два, а то и больше. Беспокоило то, что и обе хейзеррки, и Тина с дочкой были горожанками. То есть, с детства привыкли к комфорту, наличию прислуги, праздному времяпрепровождению и развлечениям. А значит, рано или поздно должны были устать от неустроенности, необходимости готовить, убирать и стирать своими собственными руками, а также от серости и однообразия такого существования.

«Человек без работы — преступник!» — как-то сказал мне отец. А когда я удивился и потребовал объяснений, усмехнулся: — «Посмотри на себя. Когда тебе нечего делать, ты начинаешь маяться от безделья и придумывать себе занятия. Привычки к тренировкам, чтению книг, изучению этикета, танцев и всего того, чем тебя мучает мать, есть далеко не у всех. И хорошая фантазия тоже. Поэтому большинство людей, оказавшись без дела, стараются реализовать самые примитивные желания. Например, находят возможность напиться до потери способности нормально соображать, затем сцепляются с такими же гуляками, как они, или отправляются по бабам. В лучшем случае такое времяпрепровождение заканчивается головной болью, разбитым лицом, сломанным носом или парой выбитых зубов. В худшем — пожаром в трактире, смертью на дуэли, изнасилованием какой-нибудь несчастной или убийством прохожего. Поэтому, каким бы количеством людей тебе не пришлось командовать, всегда грузи их так, чтобы каждый вечер они мечтали только об одном — упасть в постель и провалиться в сон! Запомнил?»

Запомнил. И очень хорошо. Поэтому не собирался пускать жизнь на заимке на самотек.

Определиться с делом, способным занять все свободное время Майры, оказалось несложно. Девушке, в одночасье шагнувшей из купеческой дочки в благородные и одновременно ставшей вторым лицом в иерархии Старшего рода, требовалось изучить этикет, запомнить гербы и родовые цвета хотя бы самых крупных родов Маллора, научиться правильно говорить, правильно двигаться, правильно танцевать и много чего еще. А вот с делами для обеих хейзеррок и Тины с дочерью голову я поломал порядочно. Но в итоге смог не только придумать занятия для каждой по-отдельности, но и увязать все свои идеи в нечто общее.

Если я правильно понял рассказ Найты, то большую часть своей жизни Вэйлиотта была нужна только матери. Значит, полноценного образования получить просто не могла, и ее можно было смело грузить на пару с Майрой. Тинатин имело смысл использовать, как наставницу — с ее умом, кругозором и памятью она была просто обязана справиться с обучением далеко не самых тупых и бесталанных девиц. Уровня образования старшей хейзеррки я не представлял, поэтому определил ее на роль помощницы «старшего преподавателя», ибо ничего лучшего просто не придумал. А сам решил сосредоточиться на занятиях с Алиенной. Хотя бы до момента ее «выздоровления». После чего собирался передать ее в руки Тины с Найтой и контролировать процесс обучения со стороны.

Еще через пару колец, продолжая мыслить все в том же направлении, я вдруг сообразил, что воспринимать учебу на износ, как развлечение никто из женщин не сможет. Наоборот, устав учиться, они обязательно захотят отдохнуть. Пришлось ломать голову дальше:

«Дайру с собой не взяли. Значит, пение и танцы отменяются. Впрочем, с танцами было бы не очень хорошо даже при ее наличии: четыре жаждущие потанцевать женщины при одной играющей уматывали бы меня в легкую…»

Додумать эту мысль мне не дала Вэйль — подъехала практически вплотную и дотронулась своим коленом до моего:

— Простите, что отвлекаю от раздумий, арр, но за нами, кажется, следят…

…Девушка не ошиблась, за нами действительно следили. Двое. Либо охотники, либо лесовики[2]. И не просто следили, но и следовали за нами, плавно перетекая от дерева к дереву в глубине леса и лишь изредка приближаясь к опушке, чтобы удостовериться, что мы продолжаем ехать в том же направлении. Шли ходко, но правильно, не тревожа птиц и никак не проявляя своего присутствия. Поэтому в том, что нас действительно преследуют, я убедился только через стражу, во время очередного привала. И здорово удивился, как девушка, выбравшаяся из родового замка деда только во время побега, умудрилась их обнаружить раньше меня.

Скрывать от спутниц этот неприятный факт я счел неразумным. Поэтому, дождавшись пока они справят нужду в указанном мною месте, вернутся обратно и попадают в траву, чтобы немного расслабить натруженные ноги, присел на корточки рядом с ними и коротко, но емко описал наши будущие действия.

Испугались все. Но, увидев, что я совершенно спокоен, справились со своими страхами и нашли в себе силы в точности выполнять мои требования на протяжении всего дня. И хотя перешучиваться перестали, изменения в их поведении были не особенно сильными. А значит, их можно было запросто списать самую обычную усталость.

На ночевку устраивались, как в предыдущие дни — пока Тина и Найта обихаживали лошадей, я нарубил с десяток дрынов и целую гору лапника, с помощью Майры и Вэйлиотты построил один большой шалаш, обустроил ложе на пятерых и так далее. Потом мои помощницы занялись приготовлением ужина, а я сбегал за водой к небольшому родничку, проверил, как стреножены лошади, перевязал узлы, которыми поводья были привязаны к деревьям, и побродил по ближайшей округе, чтобы уложить в памяти расположение оврагов, пней и всего того, то могло пригодиться ночью.

Вернувшись к костру, перекусил вместе с дамами, а когда окончательно стемнело, вместе с ними забрался в шалаш, и, накрывшись плащом, «украшенным» листиками, ветками и пучками травы, уполз из-под дальней части навеса в лес…

…Несмотря на то, что я знал, что и как должны будут вытворять мои спутницы для привлечения внимания преследователей, на первый стон удовольствия, раздавшийся из нашего шалаша, отреагировал не так, как собирался. То есть, замер на месте и прислушался. Правда, вместо того чтобы ломиться к поляне, дабы посмотреть, что там творится, так же плавно продолжил двигаться дальше. А вот охотничкам, наверное, поплохело. Ведь после сладострастного стона Майры не менее чувственно застонала и Тина. Хотя нет, ее хриплый, исполненный неги стон получился намного чувственнее, чем у хозяйки рода Эвис. Видимо, из-за наличия соответствующего опыта.

Следующие половину кольца дамы озвучивали нечто несусветное. Причем настолько правдоподобно, что даже мне, занятому серьезным делом, пару раз захотелось поучаствовать. Потом со стороны поляны раздался треск сломавшейся ветки — один из наблюдателей добрался до ее края и увидел полуобнаженные прелести Майры, мелькающие в сполохах костра. Я тут же изменил направление движения так, чтобы проползти по дуге за его спиной и попытаться определить, где находится его товарищ.

Товарищ нашелся быстро: он лежал, пялился на происходящее в шалаше и захлебывался слюной в каком-то шаге от первого! Такое их взаимное расположение очень порадовало. Но еще эдак с пару сотен ударов сердца я лежал в неподвижности и изо всех сил вслушивался в лес за нашими спинами.

Убедившись, что звуков приближения третьего не слыхать, я бесшумно переполз поближе к охотничкам и чуть не расхохотался в голос: за этот, не такой уж и длинный отрезок времени оба наблюдателя настолько погрузились в созерцание увлекательного зрелища, что приподнялись на локтях, напрочь забыв о том, что прячутся!

Брать настолько удобно расположенных противников можно было добрым десятком способов, но я выбрал самый простой — перебросил нож в левую руку, прыгнул на спину тому, кто лежал справа, и вогнал клинок за левую ключицу. После чего метнулся к второму противнику, только-только начавшему переворачиваться, вышиб в сторону руку, на которую он пытался опереться, и, упав на колено, ударом кулака в челюсть отправил мужика в беспамятство.

Следующие действия выполнял, толком не задумываясь, ибо продолжал слушать лес: оттащил «пленника» к ближайшему дереву и встал так, чтобы ствол оказался у меня за спиной. Затем вынес ему оба плечевых сустава, перехватил ножом связки под коленями, воткнул в рот загодя подготовленную тряпку и лишь потом принялся приводить беднягу в сознание.

— Зря вы нас преследовали… — страшным шепотом сообщил я, когда мужчина открыл глаза. — Так что я в своем праве!

Тот сфокусировал взгляд на моем лице, затем увидел окровавленный нож, которым я тыкал в его щеку, и попробовал отшатнуться. А потом заорать.

Не получилось ни то, ни другое. А я продолжал давить:

— Заорешь — выколю оба глаза, солжешь — отрежу большой палец на правой руке. Солжешь снова — большой палец на левой[3]! Ты меня понял⁈

Тот торопливо кивнул.

— Может, для лучшего понимания сначала лишить тебя, например, уха?

Голова замоталась из стороны в сторону, а во взгляде появилась мольба.

— Сколько вас было? — рывком вытащив тряпку, спросил я.

— Д-двое!

— Решил, что большие пальцы тебе не нужны⁈ — «гневно» зарычал я и ткнул острием клинка в тыльную сторону ладони.

— Я не лгу, нас было двое, я и Корс! — с трудом удержавшись от крика, испуганно затараторил он. — Мы братья, и охотимся парой с самого детства! Вот и вчера…

— Зачем вы пошли за нами⁈

— Мы не хоте— …

Нож взрезал кожу и начал погружаться в плоть:

— Зачем⁈

— Корс увидел, что вы проезжа— … — начал, было, он, но увидел, как окровавленное лезвие метнулось к его глазу, и перестал изворачиваться: — Я, я вас увидел! И я предложил свести хотя бы пару лошадей!

— А потом? — проколов нижнее веко и продолжая потихоньку давить на рукоять, спросил я.

Мужик сглотнул и отвел взгляд:

— Пощадите, арр!

— Что, понравились мои женщины?

Увидев выражение моего лица с расширенными от зелья кошачьего глаза зрачками, он истошно завыл. А уже через миг захрипел «вторым ртом», появившимся под подбородком.

— Надеюсь, вы уже одеты и готовы к небольшому переезду? — перевернув охотника лицом вниз, вытерев нож о его одежду и выпрямившись, спросил я. Достаточно громко, чтобы меня услышали. А услышав многоголосое «да!», выбрался на поляну, подошел к Тине и попросил ее уделить мне немного времени.

Та встревожено оглядела меня с ног до головы, а затем, не сказав ни слова, двинулась туда, куда я показал взглядом.

Отошли. К противоположному от охотников краю поляны. Чуть-чуть углубились в лес и остановились. Она повернулась ко мне лицом и замерла. А я мысленно вздохнул и… опустился на одно колено:

— Аресса Тинатин, я хочу принести вам свои извинения!

— Н-не поняла? — растерялась женщина.

— Первого охотника я убил еще до того, как узнал, что они против нас злоумышляют. Соответственно, лишил жизни человека, на ком еще не было вины…

Глаза женщины полыхнули пониманием, но с ее губ не сорвалось ни одного звука.

— Убил — и не почувствовал ни капли раскаяния. Ибо считал, что близких мне людей иначе не защитить. А потом понял, что в Медвежьем Урочище вы сделали то же самое. В общем, хочу сказать, что был неправ, и что мне стыдно!

Вместо того чтобы усмехнуться, позлорадствовать или, хотя бы, принять мои извинения, аресса Тинатин порывисто шагнула ко мне, вжала мою голову в свою грудь и горько вздохнула:

— С ума сойти, Нейл, какой же вы еще мальчишка!!!

[1] Симхасана (поза льва из хатха-йоги) — одно из лучших упражнений для лечения и профилактики респираторных заболеваний, в частности ангины.

[2] Лесовики — собирательное название людей, промышляющих сбором орехов, смолы, лечебных трав, ягод и т.д.

[3] Мужчина без больших пальцев на руках считался инвалидом, так как не мог пользоваться ни оружием, ни инструментами, ни сельскохозяйственным инвентарем.

Глава 9

Глава 9.

Шестой день третьей десятины первого месяца лета.

Подъезжать к замку Маггор с полуночи и так же близко, как в прошлый раз, я счел неразумным. Поэтому сразу после въезда в манор родителей Тины мы по большой дуге двинулись на восход. И, основательно поплутав между Нирвскими холмами, заросшими почти непроходимым лесом, вышли к основанию одного из двух зеленых хвойных «языков», подступавших почти к самому замку.

Ар Лиин-старшая, с самого рассвета чувствовавшая себя, как на иголках, тут же выкопала из переметных сумок дорожное платье с плащом и унеслась переодеваться. А Майра и обе хейзеррки, споро привязав лошадей к ветвям ближайших деревьев, без какой-либо помощи с моей стороны наломали себе лапника и попадали сверху.

Усталость не изображали — вымотались на самом деле. Ибо большую часть дня передвигались пешком и по жутким неудобьям. Кроме того, из-за непривычных и постоянно растущих нагрузок у них последние два дня очень неслабо ныли мышцы. В общем, выглядели — живописнее некуда. Только вот при виде всей этой красоты любого поборника традиций наверняка хватил бы удар. Вместо благородной бледности лица всех трех аресс «ужасали» загаром, а носы шелушились. Вместо того чтобы отдыхать в исполненных неги позах, дамы изображали звезды, раскинув «лучи» так, как удобнее. А вместо изысканных охотничьих нарядов с шапками, вуалями, длинными юбками и плащами красовались в совершенно непотребных костюмах торренских наемниц! Кстати, к последним арессы успели привыкнуть. Причем настолько, что Тинатин, выплывшая из-за двух сросшихся стволами деревьев в дорожном платье, крайне неохотно положила свой рядом с Майрой. А когда с моей помощью забралась в седло, недовольно поморщилась:

— Да-а-а, насколько же, оказывается, неудобно ходить и ездить в том, что определено правилами приличия!

Остальные дамы устало поддакнули. Потом Майра заставила себя встать на ноги, подошла к ар Лиин-старшей и ласково дотронулась рукой до ее колена:

— Не рви себе душу попусту! Мы уже здесь, значит, с твоей дочкой все будет хорошо…

Что именно Тина ответила моей ключнице, я не услышал, ибо в этот момент обходил кобылку. Зато заметил результат их короткой беседы — плечи всадницы развернулись, спина выпрямилась, а во взгляде прибавилось уверенности и спокойствия.

Не такое уж и большое расстояние до опушки мы с ней преодолели за две трети кольца. Потом я пообещал женщине, что вернусь на это же место к закату, и ободряюще улыбнулся. А она благодарно кивнула и сорвала кобылку в карьер.

Дождавшись, пока ар Лиин-старшая скроется за угловой башней замка, я вернулся в лес, добрался до остальных дам и разрешил им расслабиться. А следующие две стражи маялся от безделья, охраняя их сон. Когда начало темнеть, разбудил Майру, с трудом достучался до ее разума, убедив в том, что хоть кому-то надо поглядывать по сторонам во время моего отсутствия, и поплелся к опушке, привычно слушая лес.

К месту встречи подошел за четверть кольца до назначенного срока и вскоре услышал приближающийся перестук копыт. Чуть-чуть ускорившись, добрался до опушки и увидел небольшой крытый экипаж, запряженный парой невероятно красивых вороных. Ну, и кобылку Тины, следующую за ним на длинном поводе.

Увидев мой силуэт, отделившийся от ствола ели, возница демонстративно отвернулся в другую сторону. Тем не менее, умудрился остановить экипаж так, что дверца оказалась прямо передо мной.

— Гнат, иди-ка, прогуляйся по направлению к замку! — донесся до меня властный женский голос, после чего грузный, лет эдак сорока пяти-пятидесяти, мужчина тут же покинул козлы и зашагал в предписанном направлении.

Пара десятков ударов сердца — и резная дверца с гербом рода Маггор распахнулась наружу. Еще через пять в проеме возникло темное пятно — колено, прикрытое десятком нижних юбок и угольно-черным бархатным платьем.

Я скользнул вперед, дождался, пока скрытая подолом стопа нащупает подножку и выставил руку на уровне своего лица.

— Благодарю! — оперевшись на нее, произнесла высокая, сухая и на редкость желчная торренка, величественно ступившая на усыпанную еловыми иглами землю. Правда, в ее голосе я услышал не благодарность, а раздражение. Или неплохо скрываемый гнев.

Я поздоровался и поклонился. Настолько учтиво, насколько был способен. Но получил предельно формальный и на редкость холодный ответ:

— Здравствуйте.

Потом бабушка Алиенны внимательно оглядела меня с ног до головы и недовольно поморщилась:

— Дочь, а ты точно уверена в том, что это твое решение — не невероятно редкая глупость?

Тинатин, выбравшаяся из экипажа сразу после матери, гневно раздула ноздри и прошипела:

— Мама, мы, кажется, договорилис-с-сь!

Старуха не обратила на ее возмущение никакого внимания — подошла ко мне практически вплотную, уставилась в глаза немигающим взглядом и заявила:

— Молодой человек! Несмотря на то, что я благодарна вам за желание чем-то там помочь моей внучке, считаю своим долгом предупредить: мы, Маггоры, умеем не только дружить, но и ненавидеть!

— Мама, хватит!!!

— Помолчи, дочь! Я все равно скажу то, что считаю нужным. Вне зависимости от того нравится это кому-то или нет! — рявкнула старуха, снова посмотрела мне в глаза и злобно оскалилась: — Поэтому, прежде чем что-то делать, хорошенечко подумайте, не расстроят ли вас возможные последствия!

Терпеть неприкрытое хамство даже от женщины в возрасте я не собирался, поэтому изобразил намек на поклон и опустил десницу на рукоять меча:

— Будь вы мужчиной, я счел бы это оскорблением, вызвал вас на дуэль и зарубил. Но вы женщина, поэтому ограничусь двумя короткими предложениями: я делаю только то, что считаю достойным. Вне зависимости от советов, намеков или угроз окружающих!

— И правда Эвис! — удовлетворенно хмыкнула старуха и превратилась в премиленькую бабульку: — Ты, паренек, не обижайся на меня, старую — я настолько люблю своих девок, что готова перегрызть за них глотки кому угодно!

— Даже тем, кто пытается им помочь? — язвительно уточнил я.

— Хм, а ведь уел! — неизвестно чему обрадовалась она. А потом все-таки ответила на вопрос: — Нет. Тем, кто делает им добро, я отвечаю тем же.

— Что ж, значит, у нас с вами много общего, соответственно, в будущем мы найдем достаточно приятных поводов для продолжения знакомства… — бесстрастно сказал я.

— Не ершись, Эвис! — примирительно улыбнулась она. — Поставь себя на мое место и скажи, захотел бы ты посмотреть на того, кому доверяешь своих кровиночек?

— Безусловно! — согласился я. — Но сказать, как этот «просмотр» должен выглядеть в моем представлении, пожалуй, не смогу. Ибо об этом еще не думал.

Как ни странно, после этих слов старуха не задала мне ни одного вопроса и не дала ни одного совета. Более того, она согласилась с тем, что если мы хотим за ночь пройти хотя бы часть пути до заимки, то хорошо бы поторопиться. Поэтому отошла в сторону, чтобы мне было удобнее забраться в экипаж. И совершенно спокойно отнеслась к тому, что я выбрался наружу с ее внучкой на руках, забыв расправить чуть-чуть задравшийся подол платья.

Тратить время на пустопорожние разговоры при прощании она тоже не стала — позволила дочке себя обнять, коротко «клюнула» ее сухими старческими губами в лоб и легонько толкнула по направлению к кобылке. А меня одарила намеком на улыбку и тяжело, но уверенно ступила на подножку…

…Когда мы с Тиной, наконец, добрались до поляны с Майрой и обеими хейзеррками, я нес ар Лиин-младшую на одном упрямстве. Опустив девушку на мгновенно освободившееся ложе, некоторое время пытался разогнуть сами собой сгибающиеся руки, а затем попросил дать мне чего-нибудь попить. Выхлебал половину фляги, немного отдохнул и переоделся в сухое. Затем раздал своим спутницам по склянке с зельем кошачьего глаза и приказал собираться.

Дамы безропотно выпили, кое-как собрались, выслушали короткую речь, в которой я озвучил правила движения по ночному лесу, и, привычно заняв свои места в колонне, двинулись на полночь.

Не особенно длинный — в две с половиной стражи — переход, позволивший нам покинуть плотно заселенную часть манора, добраться до Вергетского леса и основательно углубиться в «непроходимую чащу», дамы выдержали с большим трудом. Поэтому, когда мы, наконец, добрались до места ночевки, попадали наземь чуть ли не до того, как услышали мою команду.

Для того чтобы заставить их встать с холодной земли и переодеться в сухую одежду, потребовалась половина кольца уговоров и один начальственный рык — только после этого спящие на ходу женщины кое-как поднялись на ноги и поплелись к переметным сумкам со своими вещами.

Пока они переодевались, я рубил лапник и чуть ли не бегом стаскивал его в кучу, прекрасно понимая, что второй раз их не подниму. Успел. То есть, к моменту, когда Вэйлиотта, отмучившаяся первой, мешком свалилась на только что брошенный на ложе кусок парусины, по соседству с ней смогли бы поместиться от силы два человека. Когда рядом с ее безвольным телом попадали Тина и Найта, я как раз подтаскивал охапку лапника под четвертое место. Ну, а для себя и Алиенны, все еще мирно спящей поперек холки Черныша, я организовывал места уже без беготни. Потом обихаживал лошадей, собирал и рубил сухостой для утреннего костра, строил над спящими женщинами небольшой навес и многое другое. А когда закончил со всеми неотложными делами, прилег и прикрыл глаза, тут же почувствовал, что меня тормошат.

Естественно, я сразу же схватился за меч и попытался вскочить. Но услышал тихое «это я, Майра!», расслабился и не без труда заставил себя открыть глаза.

— Прости, что разбудила, но тебе лучше перебраться к дочке Тины! — посоветовала девушка, убедившись, что я в состоянии нормально соображать. — Она начала хныкать во сне и, думаю, вот-вот проснется.

Оглядевшись и обнаружив, что лежу не рядом с Алиенной, а под боком у Майры, я мысленно «восхитился» новой привычке, переполз к мелкой и снова провалился в сон. А еще через миг — правда, за этот миг ночь успела смениться предрассветными сумерками — в меня вцепились опять. В правый локоть. И легонечко потянули на себя.

— Арр Нейл, скажите, что вы мне не снитесь! Пожалуйста-пожалуйста! — умоляющим голоском попросили над ухом, и я, опять открыв глаза, увидел перед собой страшно помятое и заспанное, но невероятно счастливое личико дочери Тины.

— Не снюсь! Честно-пречестно! — поддразнил ее я и чуть не оглох от довольного визга.

Следующий вопрос — «А вы надолго?» — был задан через вечность, когда все, кто проснулся от ее визга, понатягивали на головы «одеяла» и решили, что можно спать дальше. Наивные: услышав мое «На месяц, а то и больше», дочка Тины заверещала так, что напрочь лишила меня остатков слуха, а их — последних иллюзий по поводу возможности продолжения отдыха.

Для того чтобы перевернуться с живота на спину, требовалось как-то разжать мертвую хватку тоненьких, но сильных пальчиков. Рисковать здоровьем было страшновато, поэтому я предложил Алиенне почти равноценную замену — левую кисть. И уже через несколько мгновений, устроившись поудобнее, взглядом поманил к себе Майру, хлопочущую около костра.

За считанные удары сердца, потребовавшиеся хозяйке рода Эвис для того, чтобы пройти разделяющий нас десяток шагов, эта умница успела не только оценить мою расслабленную позу и как-то почувствовать настроение, но и выбрать правильную линию поведения. Поэтому, оказавшись рядом, по-свойски опустилась на ложе возле моего правого бедра и мило улыбнулась.

— Знакомьтесь! — без всяких там «аресс» обратился я к Алиенне. — Это Майра, моя правая рука, человек, которому я доверяю, как самому себе, и чьим доверием очень сильно дорожу.

Такой необычный способ представления был принят вполне нормально: вместо того чтобы вскакивать на ноги, приседать в реверансе и с предельно серьезным выражением лица произносить положенные слова, ар Лиин-младшая ограничилась тем, что выпрямила спину, уважительно склонила голову и сказала одну-единственную фразу:

— Я бы умерла от гордости, если бы такие слова когда-нибудь сказали обо мне!

— В этом нет ничего невозможного… — с очень располагающей улыбкой сказала Майра, прилегла рядом со мной и… жизнерадостно хихикнула, увидев, как глаза Алиенны становятся размером с медный щит, а лицо стремительно покрывается румянцем.

Я тоже ухмыльнулся, проследив направление взгляда девушки и сообразив, что ее так ошарашило:

— Это костюм торренской наемницы. Удобен, прочен, незаменим в лесу и в горах, а также очень красив. Кстати, если есть желание увидеть, как он выглядит целиком, посмотрите на вашу маму!

Тина, до этого момента восседавшая на противоположном краю ложа и с напряжением прислушивавшаяся к нашему разговору, тут же оказалась на ногах и, сделав вид, что за какой-то надобностью направляется к костру, прошла мимо дочери. Та онемела — видимо, не представляла, что ее мать, наверняка казавшаяся девушке идеалом благородной, может облачиться в настолько «развратную» одежду.

Тем временем ар Лиин-старшая, внимательно отслеживавшая реакции дочери, деловито пожала плечами:

— На мой взгляд, Найта и Вэйль выглядят в таких костюмах куда интереснее…

— Не-не-не, на меня сейчас лучше не смотреть! — затараторила старшая хейзеррка, включившаяся в игру. — Я сонная, растрепанная и помятая, поэтому оценивать костюм лучше на Вэйльке!

— Найта и Вэйль. Обе — Эвис… — тихонько прокомментировал я и вместе с развернувшейся на месте Алиенной уставился на младшую хейзеррку. И порядком удивился, заметив, насколько она изменилась после того, как выздоровела: копна угольно-черных волос, волнами опадающих на плечи, стала выглядеть гуще. Во взгляде появилась уверенность в себе, а в уголках глаз — искорки сдерживаемого смеха. Личико порозовело и округлилось. Губы стали ярче и сочнее. Добросовестно расстегнутый ворот куртки демонстрировал верхнюю часть груди весьма приличного объема, а штаны с затянутой шнуровкой — очень и очень аппетитные бедра!

— Красиво! — через какое-то время признала мелкая. — Но ведь это же ужас как…

— … удобно! — «поддакнул» я, а когда растерянная девушка непонимающе уставилась мне в глаза, объяснил: — Понимаете, лес — это не только зеленое море, которым можно любоваться из окна вашей спальни, но и лезущие в глаза ветки, колючки, пытающиеся оцарапать кожу, и насекомые, так и норовящие ее прокусить. Если вы пробежитесь в платье хотя бы вокруг этой поляны, то очень быстро поймете, что подол, так красиво стелющийся по полу во время движения по коридорам или залам вашего родового замка, а также пышные рукава, предназначенные неизвестно для чего, цепляются за каждую ветку. Плотно зашнурованный корсет мешает нормально дышать. А туфельки на высоком и остром каблучке проваливаются сквозь ковер из иголок и застревают в земле!

— Если оценивать одежду под этим углом, то такой костюм, пожалуй, действительно удобнее любого платья! — неуверенно согласилась она. — Но оказаться в нем под оценивающими взглядами я, пожалуй, не рискну!

— Ближайшие месяц-полтора рядом с вами буду находиться только я, ваша мама, Майра, Найта и Вэйль… — сообщил я. — Взгляд кого из нас пятерых вы считаете оценивающим?

…Охотничья заимка действительно напоминала небольшую крепость. Высокий — в два с лишним моих роста — глухой забор с небольшими башенками по всем четырем углам можно было преодолеть, лишь открыв мощные ворота, способные выдержать несколько ударов тарана. Первый этаж «донжона» был совершенно глухим, жители второго могли смотреть на окружающий мир только через узкие бойницы, а окна были лишь на третьем. Но и они в случае опасности могли полностью перекрываться ставнями, больше похожими на большие пехотные щиты. Признаков наличия на крыше крепостных стрелометов я не обнаружил. Зато оценил венчающие ее зубцы в форме ласточкиного хвоста и дополнительной бойницей посередине.

При ближайшем рассмотрении оказалось, что тот, кто строил эту заимку, был очень добросовестной личностью. Либо чего-то опасался: и забор, и «донжон», и вспомогательные постройки, разбросанные по территории, были пропитаны смесью глины, соли и извести[1]. А воду из колодца можно было набрать, не опасаясь случайной стрелы, так как он был надежно укрыт широкой двускатной крышей.

Зато внутри «донжона» внешней суровостью и не пахло. Даже на первом, «общем», этаже стены были затянуты роскошными гобеленами, изображающими сцены охоты, и увешаны головами и чучелами всевозможных представителей животного мира. Массивные, но основательно устаревшие диваны и кресла радовали седалища мягкой, хорошо выделанной кожей. Масляные светильники и подсвечники блестели полированной бронзой. А здоровенный стол, рассчитанный человек на двадцать, и тяжелые стулья с высокими спинками потрясли бы самых пристрастных ценителей прекрасного вычурной резьбой.

На втором этаже, предназначенном для проживания гостей, было еще роскошнее. Все шесть покоев — по три с каждой стороны центрального коридора — были трехкомнатными. В гостиных имелись небольшие столы, стулья, оружейные стойки, мягкая мебель и зеркала. В женских комнатах — шкафы для одежды и обуви, сундуки для вещей, столики с зеркалами для ухода за собой и мягкие пуфики. В спальнях, кроме широченной кровати с балдахином, пары кресел, ковров и картин обязательно присутствовал небольшой столик с мерной свечой и камин. А еще сдвижной ростовой щит, в «мирное» время закрывающий бойницу и прикрытый довольно большим зеркалом.

Обстановка третьего этажа в принципе соответствовала обстановке второго, разве что вместо шести отдельных покоев тут было только пять. А освободившееся место занимал небольшой и очень уютный «семейный» обеденный зал с большим камином и горой прекрасно выделанных звериных шкур на полу.

Несмотря на все это великолепие и обилие в нашей компании благородных дам, вселение в комнаты прошло очень спокойно и мало чем отличалось от подготовки к первой ночевке в лесу. То есть, стоило мне объявить своими единственные средние покои третьего этажа, как в смежные справа ввалилась Майра, в смежные слева — Тина с Алиенной, а самые дальние от лестницы заняли Найта с Вэйлью.

Следующие пару страж — с обеда и до позднего вечера — мы занимались хозяйством. Обе хейзеррки взяли на себя наведение чистоты и порядка на третьем этаже и в бане. Ар Лиин-старшая на пару с Майрой занялись кладовыми и кухней. А я с моральной поддержкой мелкой, хвостиком бегавшей за мной, обиходил лошадей и разместил их в стойлах, перетаскал дрова из поленницы в баню и кухню, растопил печи, поднял сумки с вещами в обеденный зал, а с продуктами — отнес в кладовые и так далее. Последним запланированным на день серьезным делом — рассыпанием «чеснока» под стенами, в самых удобных для скрытого наблюдения местах на опушке леса и в начале всех тропинок — занималась Алиенна: я таскал с собой мешки с «колючками» и говорил, куда и по сколько штук кидать. А дочка Тины не только выбирала «самые правильные» места, но и добросовестно прятала остро отточенные штыри под опавшей листвой, комками мха и пучками травы.

С «севом» на прилегающей к заимке территории закончили уже после заката и с чувством выполненного долга рванули на очень уж вкусные запахи, доносящиеся из «крепости». Увы, вломиться в «донжон», вбежать на третий этаж, рухнуть в свои кресла и дорваться до еды нам коварно не дали: Найта с Вэйлью отловили нас еще на крыльце и погнали к колодцу мыть руки. Когда мы предстали перед злобными привратницами чистыми и слегка задубевшими, нас обругали за «кошмарный» внешний вид и отправили переодеваться. А опрятно одетых и жаждущих оценить кулинарные способности дежурных хозяек заставили ждать целое кольцо, пока те носили приготовленную еду на стол!

Праздника или пира из ужина не получилось: отдав должное густой мясной похлебке и поклевав кукурузной каши с сыром, до смерти уставшие благородные дамы настолько осоловели, что начали засыпать прямо в креслах. Даже не пригубив очень неплохого красного вина. И лишь Майра, привыкшая заниматься хозяйством от рассвета и до заката, выглядела бодрой и довольной жизнью. Поэтому когда я поднял на руки Тину, отнес ее в спальню, положил на кровать и удалился, хозяйка рода Эвис взяла на себя самое сложное — разула и раздела спящую женщину, а потом накрыла ее одеялом.

Такое разделение обязанностей очень неслабо ускорило процесс. Поэтому вскоре мы уложили постель последнюю, Алиенну. Правда, одетой, так как побоялись ее испугать. Потом спустились во двор, сели на крыльцо и почти целую стражу любовались звездным небом…

[1] Смесь глины, соли и извести в определенных пропорциях в средневековье служила аналогом современных огнеупорных пропиток, так называемых антипиренов.

Глава 10

Глава 10.

Седьмой день третьей десятины первого месяца лета.

…Испуганный вскрик мелкой и скрип петель и приближающийся топоток босых ног я услышал ближе к рассвету, когда досматривал невесть который по счету сон. Не успел я открыть глаза, спрыгнуть с кровати и обернуть чресла одеялом, как дверь в спальню распахнулась, и ворвавшаяся в комнату Алиенна со всего размаху врезалась мне в живот.

— Все хорошо, я тут и никуда не делся, слышишь? — ласково поглаживая ее по волосам и мелко-мелко трясущимся плечикам, негромко сказал я. — Я рядом, спал за тоненькой-претоненькой стеной…

Смысла того, что я ей говорил, девушка точно не понимала. Но вскоре после того, как я повелительным жестом выставил ее встревоженную мать из своей спальни, начала реагировать на голос — чуть-чуть расслабила руки, обхватывающие мою талию, перестала дрожать, как былинка на ветру, и вжиматься лицом в грудь.

Я не останавливался — перебирал пальцами волосы, легонечко массировал напряженную шею и говорил, говорил, говорил. Долго, по моим ощущениям, кольца полтора, если не два. Как оказалось, не зря — ее начало отпускать. А меня наоборот — когда ее перестало колотить, я вдруг сообразил, что стою практически голым, а значит, в тот момент, когда Алиенна начнет соображать, могу ее испугать куда больше, чем приснившийся кошмар!

— Скажи, в этой комнате тебя кто-нибудь или что-нибудь пугает? — спросил я, когда понял, что она начала понимать то, что слышит.

Через некоторое мелкая отрицательно мотнула головой.

— А в доме?

На этот вопрос девушка ответила сразу. Так же.

— А в ближайших окрестностях заимки?

Тут Алиенна задумалась. Надолго. Видимо, не могла прийти к однозначному ответу.

— Странно, что ты колеблешься… — «удивился» я. — Ведь на много-много перестрелов вокруг этого домика нет ни одной живой души.

— Знаешь… — продолжил я после небольшой паузы, — … для того, чтобы понять, что бояться тут нечего, достаточно взять меня за руку, подойти к окну и внимательно вглядеться в ночной лес. И понять, что его обитателям нет дела до людей!

Ласковый голос и уверенный тон сотворили чудо: Алиенна окончательно расслабилась, расцепила кольцо рук, взяла меня за запястье и, послушно повернувшись к окну, сделала первый робкий шаг. Я скользнул следом, но чуть в сторону и дотянулся до рукава куртки, с момента вселения в эти покои висевшую на спинке кресла. Быстренько вдел левую, свободную руку в рукав, накинул куртку на плечи и попросил девушку перехватить меня за другое запястье, так как «открывать створки правой будет удобнее».

Выглянув в открытое окно и уставившись во тьму, Алиенна зябко поежилась, качнулась назад и вжалась спиной в мой живот:

— Н-нет, ночной лес меня все-таки пугает!

— Знаешь, еще не так давно Майра смотрела на окружающий мир так же, как ты, то есть, со стороны и словно издалека. Но однажды ночью, оказавшись рядом со мной на берегу небольшой речки, она вдруг захотела подойти поближе и почувствовать, каков он на самом деле. Тогда я посоветовал ей сделать «кошмарную вещь».

— Какую? — тихо спросила мелкая.

— Набрать в грудь побольше воздуха, опуститься под воду с головой, вцепиться во что-нибудь под ногами, закрыть глаза и полностью расслабиться!

— Я бы умерла от страха! — призналась девушка и вжалась в меня еще сильнее.

— Майра тоже боялась… — позволив себе чуть-чуть покривить душой, сказал я. — Но она мне верит. Может быть, даже больше, чем самой себе. А еще знает, что я никогда не посоветую ей ничего плохого. Поэтому попробовала. А буквально через пару десятков ударов сердца поняла, что мир невероятно красив!

— Я тоже вам верю! — торопливо выдохнула Алиенна.

— Да, веришь, но по-другому: в тебе, кроме веры, есть сомнения, страхи и много чего еще. А в ней — только она одна!

— Это как?

— Если я спущусь во двор, подойду к окну Майры, позову ее и скажу «Прыгай!», то она сиганет вниз, не задумавшись ни на мгновение. А все остальные, включая тебя, спросят, зачем мне это надо, поинтересуются, точно ли я смогу их поймать, предложат пару других, менее опасных способов спуститься, или вообще откажутся…

Девушка зябко поежилась:

— Верить настолько сильно страшно!

— Мне кажется, ты не понимаешь, что такое страх… — вздохнул я. — Вот смотри, если я предложу тебе взять в левую руку очень острый нож, а затем начать его подбрасывать к потолку и ловить, то ты испугаешься, верно?

— Ну да!

— Испугаешься потому, что владеешь левой рукой хуже, чем правой, и не умеешь жонглировать ножами, а значит, имеешь все основания предполагать, что порежешься о лезвие! Согласна?

— Ага.

— В то же время мой меч, который сейчас лежит у изголовья кровати, совершенно не пугает, несмотря на то что он, в отличие от ножа, создан для убийства. И знаешь, почему? Да потому, что ты точно знаешь, что он не опасен, ибо я на тебя не нападу! Если вдуматься в суть того, что я сказал, получится, что страх — это напоминание твоей души твоему разуму о том, что ты чего-то не умеешь или не знаешь! Задумайся — забравшись на лошадь первый раз, ты боишься упасть и покалечиться. Появляется навык верховой езды — получаешь удовольствие от скачки наперегонки с ветром и не думаешь о возможном падении. Оказавшись на каком-нибудь балу первый раз, боишься показаться деревенщиной. Появляются знания и опыт — чувствуешь себя королевой…

Мелкая задумчиво хмыкнула и посмотрела на меня через плечо.

— А теперь еще раз посмотри на лес и скажи, какое из животных, которые в нем водятся, может на тебя напасть?

— Многие: волк, медведь, кабан, лось…

— Вспомни о том, что сейчас лето, а значит, в лесу полно еды, и перечисли еще раз… — мягко попросил я.

— Медведь или лось… — неуверенно пробормотала она, а потом добавила: — И только в том случае, если я не уступлю им дорогу!

— Видишь, добавили немного знания — и страха стало меньше! — ободряюще улыбнулся я. — А теперь представь, что ты воин, великолепно владеющий рогатиной и ножом! Какой зверь тебя испугает с такими навыками⁈

— Никакой!

— Делаем вывод: до тех пор, пока мы не рассмотрели твой страх в упор, он казался огромным-преогромным, а теперь — съежился и усох, так?

Алиенна хихикнула:

— Ага!

— Делаем вывод: для того, чтобы справиться со своими страхами, надо двинуться им навстречу, максимально приблизиться и внимательно рассмотреть! А когда окажется, что они куда мельче, чем казались издалека, просто перешагнуть…

Девушка стремительно развернулась на месте и уставилась мне в глаза:

— Это касается всех-всех-всех страхов⁈

Я утвердительно кивнул:

— Да. Просто для того, чтобы перешагнуть через некоторые, требуется что-то узнать или чему-то научиться.

Она задумалась. Потом снова повернулась к окну и уставилась в ночную тьму. Мою руку, правда, не отпустила. Смотрела долго — эдак с пятую часть кольца. А потом начала расслабляться. Вся — от шеи и плеч до пальчиков, сомкнутых на моей руке:

— Сейчас, когда я смотрю на лес вашим взглядом, он совсем другой и кажется не таким жутким!

— Умница… — похвалил ее я и с улыбкой предложил: — А хочешь попробовать переступить через еще один маленький страх?

— А я точно смогу? — неуверенно спросила она.

— Вне всякого сомнения!

— Хорошо, я вам верю! Что надо сделать⁈

— Отпустить мою руку хотя бы на сто ударов сердца и все это время смотреть либо наружу, либо в какой-нибудь угол. А я за это время постараюсь одеться…

…Мелкая ушла к себе в комнату половину стражи спустя, окончательно успокоившись и наболтавшись до умопомрачения. Одна. Довольно уверенным шагом. И даже закрыла за собой дверь. Подождав эдак с четверть кольца, но так и не дождавшись ни скрипа двери, ни шлепков босых ног по полу гостиной, я, не раздеваясь, завалился на кровать и закрыл глаза. А уже через миг, услышав рядом с собой какой-то посторонний звук, снова их открыл. И понял, что уже позднее утро.

Шевелиться, а тем более вставать и идти тренироваться, было откровенно лень. Поэтому я ограничился тем, что повернул голову вправо, убедился, что по комнате носится Майра, а не кто-нибудь еще, и с наслаждением потянулся.

— Уже проснулся? — мгновенно развернувшись ко мне лицом, спросила она. А когда я изобразил неопределенное движение кистью, с сочувствием поинтересовалась: — Небось, опять лег ни свет, ни заря?

— Угу… — «жалобно» поддакнул я.

Девушка тут же плюхнулась на край кровати и запустила пальцы в волосы на моем затылке:

— Давай, я тебя немного пожалею!

— Лучше «много»! — нагло заявил я, переполз к ней поближе и закрыл глаза: — Поэтому не останавливайся, пока я не скажу «хватит»!

Майра жизнерадостно рассмеялась:

— Как скажешь. Только я на твоем месте сняла бы куртку…

Я вздохнул.

— Рассказывай! — тут же посерьезнев, потребовала она. При этом разминать верхнюю часть шеи не перестала.

— Мне надо посоветоваться. С тобой и с Тиной.

— Она уже встала. Могу позвать.

— Лучше через половину кольца… — расстроено буркнул я. — Надо хотя бы умыться…

…Ар Лиин-старшая перешагнула порог моей гостиной сразу после того, как я, вернувшись со двора, удобно устроился на диване. В простеньком платье, купленном нами с Майрой, без украшений и с распущенными волосами она выглядела настолько по-домашнему и просто, что я невольно улыбнулся.

— Я тоже рада вас видеть! — не совсем правильно истолковав мою улыбку, сказала она, затем кинула взгляд на Майру, расслабленно полулежащую в кресле, и устроилась по соседству с ней приблизительно в той же позе.

— Месяц-полтора, которые мы планируем тут прожить, можно провести по-разному… — собравшись с мыслями, начал я. — В праздном безделье, тратя время только на минимально необходимые работы по хозяйству, или с пользой для себя и окружающих. Скажу прямо: безделье меня не устраивает, так как оно ведет к скуке, а скука часто приводит к разного рода конфликтам. Поэтому я хочу, чтобы мы занимались делом. Но прежде, чем объяснить, каким именно, хочу задать вопрос: насколько я могу тебе доверять?

Женщина вспыхнула, гордо выпрямила спину, раздула ноздри и… застыла, устремив невидящий взгляд в стену над моей головой. А через несколько мгновений поняла, почему я задал этот вопрос:

— Ну да, если подумать, то окажется, что ни одна из озвученных мною клятв не накладывает на меня обязательств, ограничивающих… скажем так, мою возможную болтливость!

Я утвердительно кивнул.

— Что ж, тогда скажу так: первая клятва, которую я вам дала, без ежедневного служения теряет смысл. Поэтому, переложив ответственность за жизнь дочери на плечи ее мужа, я попрошусь к вам в род. И в тот же день дам вам клятву истинной верности. Впрочем, если этого недостаточно…

То, что она озвучивает решение, от которого ни за что не отступится, я почувствовал сразу. Представив ее одной из Эвис, понял, что не чувствую внутреннего сопротивления. Поэтому кивнул:

— Достаточно.

А когда заметил, что напряжение в глазах женщины не только никуда не делось, но и стало в разы сильнее, ответил на незаданный вопрос:

— Я приму тебя в род. Тогда, когда ты этого захочешь. Поэтому считать себя ар Эвис можешь уже сейчас.

Благодарностью, которая появилась во взгляде Тины после этих слов, можно было захлебнуться. Но забывать о насущных проблемах я не собирался, поэтому встал, подошел к Майре и положил руку на ее плечо:

— Второй человек в моем роду и девушка, которую я бесконечно люблю и уважаю — принятая. И стала таковой совсем недавно. Ее новый статус ненамного ниже моего, значит, ей, как хозяйке рода Эвис, рано или поздно придется выйти в свет. Что такое свет, ты, Тина, знаешь намного лучше меня. Поэтому я бы хотел, чтобы с твоей помощью эта девушка превратилась в благородную даму не на словах, а на деле. То есть, получила все необходимые знания, наработала навыки и манеры. Работоспособности и упорства ей не занимать. Желания учиться — тоже. Да и основа неплохая — она из купеческих и умница, каких поискать…

— Сделаю все, что смогу! — пообещала ар Лиин-старшая.

— Это еще не все. Грузить учебой надо и твою дочь, и Вэйльку. Но уровень знаний у трех этих красавиц разный. Значит, тебе придется сначала разобраться в том, что они реально знают и умеют, а уже потом думать, чему их можно учить одновременно, а чему — по-отдельности.

— Логично.

— Далее, взваливать все на себя одну даже не вздумай: ближе к обеду подойди к Найте, — к тому времени я с ней уже переговорю, — выясни, чем она сможет тебе помочь, и раздели обязанности так, как посчитаешь правильным.

— Сколько времени в день должны идти занятия?

— С завтрака и до обеда! — подумав, решил я. — После обеда хлопоты по хозяйству. После ужина личное время. А последние два дня каждой десятины мы будем посвящать отдыху: конным прогулкам, поездкам по окрестностям и всему, что вы сможете придумать для своего и моего развлечения.

— Неплохо! — уважительно сказала «пока еще ар Лиин».

— И еще: став твоей ученицей, Майра остается вторым человеком в роду. Значит, она будет определять, кому и чем заниматься по хозяйству, а также сможет отменить любое твое решение без объяснения причин. Впрочем, последнее крайне маловероятно: я не помню ни одного случая, чтобы эта девушка совершала необдуманные поступки.

По губам Тины скользнула грустная улыбка:

— Нейл, я хочу войти в ваш род отнюдь не для того, чтобы когда-нибудь выбраться на первые роли — поверьте, борьбы за место под ликом Ати мне хватило за глаза! Я жажду другого: настоящего, а не старательно демонстрируемого уважения, простого человеческого тепла в отношениях и уверенности в том, что более никто не использует меня в своих грязных и низменных целях. Кстати, я только что сообразила, что у вас есть все основания сомневаться и в моей верности, и в способности держать единожды данное слово. Поэтому хочу кое-что рассказать.

Майра качнулась вперед, чтобы встать и выйти, но Тина отрицательно мотнула головой:

— Нейл тебе доверяет. Значит, от тебя мне скрывать нечего.

Потом собралась с духом и заговорила:

— Замуж меня отдали сразу по достижению возраста согласия. Готт ар Лиин, мой покойный муж, был старше на семнадцать лет и, кроме себя самого, любил только власть. Увы, я, воспитанная большей частью в торренских традициях, поняла это далеко не сразу. Поэтому оправдывала его равнодушие и частые вспышки жестокости, от всей души старалась стать ему хорошей женой и делала все, чтобы пробудить в себе любовь. Когда он решил перебраться в Лайвен, я, дура, обрадовалась, решив, что таким образом он пытается загладить вину за то, что незадолго до этого сломал мне руку. Оказалось, что я ошибаюсь: Готт, жаждавший любой ценой войти в ближний круг короля Зейна, просто-напросто узнал, что тот расстался со своей последней фавориткой, и захотел подложить под него меня! Я упиралась два месяца, отказываясь верить, что человек, давший брачные обеты перед лицом самой Пресветлой, способен их преступить. Но когда поняла, что либо сдохну от побоев и оставлю трехлетнюю дочку одну, либо выполню его волю, согласилась…

Рассказывая, Тина все глубже и глубже уходила в себя и в какой-то момент почти перестала сдерживать рвущиеся наружу эмоции:

— Года через четыре или пять эта тварь снова решила подложить меня под нужного ему человека. К этому времени я успела родить еще дважды. Сыновей, ни один из которых не прожил и десятины, ибо во время беременности ублюдок-отец частенько бил меня смертным боем. И окончательно уверилась, что нормального будущего у меня не будет. Поэтому на предложение проявить благосклонность к казначею короля я ответила категорическим отказом. А когда Готт сбил меня с ног ударом кулака, поклялась кровью рода и своей жизнью, что после следующего удара сделаю все, чтобы его отравить. Он испугался, так как увидел в моих глазах свою смерть, и сразу же превратился для меня в пустое место! Нет, я продолжала играть ар Лиин в присутствии посторонних и выполняла обязанности хозяйки рода, но мужа от себя отлучила. И посвятила себя дочери…

Глава 11

Глава 11.

Восьмой день третьей десятины первого месяца лета.

Нормально выспаться мне не удалось и на следующее утро: не успело небо за окном начать светлеть, как дверь в спальню тихонько отворилась, и на пороге снова возникла мелкая. На этот раз она не тряслась от страха и не пыталась спрятаться от кошмара в моих объятиях: шагнув в комнату и плотно прикрыв за собой дверь, девушка бесшумно подошла к кровати, села на пол, прижавшись к ней боком, положила правую руку на одеяло и тихонько спросила:

— Вы ведь уже проснулись, правда?

— Правда! — отозвался я. — Что, опять кошмары замучили?

— Неа. Просто у меня появилось несколько вопросов. Но днем вас постоянно кто-то или что-то отвлекает, а мне нужно обдумывать появляющиеся мысли, слышать ваш голос, чувствовать самые слабые оттенки эмоций и… держать за руку!

Я пододвинулся к краю кровати и опустил рядом с локтем девушки правую ладонь.

— Спасибо! — благодарно выдохнула она и вцепилась пальчиками в запястье.

— И что у тебя там за вопросы?

— Вчера я целый день вспоминала то, что вы говорили про страх, и пыталась принять эти слова сердцем. Сначала не получалось совсем — мне казалось, что вы просто старались меня успокоить, и поэтому подбирали подходящие примеры. Потом я заметила, что Майра, моющая окна, изредка поглядывает в сторону леса, представила себя на ее месте и вдруг поняла, что про ее веру вы недорассказали очень и очень многое!

— И о чем же я, по-твоему, умолчал?

Алиенна уставилась в окно невидящим взглядом и тихонько вздохнула:

— Сначала я представила себе ночь, пару десятков нападающих, уже ворвавшихся в дом, и вас, сражающегося во дворе. Падающее тело очередного врага, появившееся мгновение, во время которого можно спасти кого-нибудь из нас, тот самый крик «Прыгай!!!» и…

— … и поняла, что спасти я смогу только ту, которая выполнит приказ без промедления? — догадался я.

— Ту, кто верит слепо и всей душой! — уточнила она. — Потом до меня дошло, что слепая вера может спасти кого-то и во время пожара, при ограблении, в потасовке на постоялом дворе. А еще через какое-то время пришла к выводу, что совсем не обязательно придумывать что-то страшное. Совет взрослого ребенку «брось эту ягоду!» тоже спасает. От отравления или других неприятных последствий…

— Да, так оно и есть! — внутренне расслабившись, согласился я. — Жаль, что далеко не каждому можно доверять, да еще и настолько сильно.

— До этого я тоже додумалась. И расстроилась почти до слез… — призналась она. — Но потом сообразила, что у меня есть целых три человека, которым я могу слепо верить, и успокоилась.

— А кто третий? — поинтересовался я.

— Майра! Ведь если она так верит вам, а вы — ей, то она не может быть плохим человеком!

— За Майру большое спасибо, но вывод не совсем верный… — негромко сказал я, перевернулся на живот и устроился так, чтобы смотреть Алиенне в глаза. — Я сейчас попробую объяснить достаточно сложную мысль, а ты постарайся сначала вдуматься в то, что я говорю, а уже потом делать выводы. Ладно?

— Я постараюсь! Честно-честно! — пообещала она и заерзала от нетерпения.

— Эта девушка живет в моем доме уже не один год. За это время случилось достаточно много и хорошего, и плохого для того, чтобы я смог разобраться в ней, а она во мне….

— То есть, и у вас, и у нее появились очень веские основания для такого уровня доверия?

— Именно! — подтвердил я. — Поэтому теперь мы делим мир на две части: в одной находимся мы с Майрой, а в другой все остальные. Кстати, точно так же воспринимает мир и твоя мама: для нее ты важнее всех остальных людей, вместе взятых. При этом ни она, ни мы с Майрой не считаем тех, кто не входит в наш ближний круг, плохими. Просто готовы принять в него только тех, кто сможет доказать, что является таким же, как мы. И сумеет врасти в наши души…

— … причем в обе? И не на словах, а на деле? — уточнила мелкая.

— Умничка! — искренне похвалил ее я. — Откровенно говоря, я боялся, что ты обидишься.

— А на что мне обижаться-то? — удивилась она. — Все хорошее, что было между нами, исходило от вас. Вы спасли меня… в лесу, вы отвезли меня в Маггор, вы согласились на время покинуть свой дом и терпеть неудобства ради того, чтобы помочь мне справиться со своими страхами, а я только принимала помощь, и не более! Соответственно, у меня есть все основания слепо верить вам, а вам мне пока не с чего…

Несмотря на предельную логичность ее утверждений, легкая обида в ее голосе все-таки чувствовалась. А уж грусти в глазах было просто немерено. Представить себя на ее месте и ощутить, каково ей должно быть сейчас, оказалось совсем просто, поэтому я попробовал ее успокоить:

— На самом деле и в этих твоих рассуждениях есть маленькая, но довольно серьезная ошибка. Прежде, чем попасть в чей-то ближний круг, человек последовательно входит или не входит еще как минимум в два. То есть, сначала вызывает или не вызывает симпатию, а затем, точно так же, уважение. При этом далеко не каждый из тех, кто уже понравился, делает следующий шаг — большинство тех, кто нам чем-то симпатичны, остаются просто знакомыми. Меньшая заслуживает уважения. И лишь единицы из тех, кого мы уважаем, умудряются заслужить настоящее доверие.

— Почему? — не поняла мелкая, и тут же ответила сама себе: — А, ну да: красивое лицо еще не повод для того, чтобы доверить сердечные тайны, а место в десятке лучших клинков королевства — не повод для слепой веры!

— Правильно! — кивнул я. — А теперь скажи, приехал бы я сюда, если бы не чувствовал к твоей маме глубочайшее уважение, а к тебе, как минимум, симпатию?

Она не обиделась и на это:

— Неа!

— Получается, что и ты, и твоя мама уже сделали какие-то шаги по пути, который ведет в мой ближний круг. А я, вполне возможно, уже на пути в ваш. Получится у нас стать еще ближе или нет, знает одна Пресветлая. Но лично я останавливаться не собираюсь.

Мелкая «обиженно» выпятила губу:

— Вам везет, вы уже в моем!

Потом перестала дурачиться и предельно серьезно заявила:

— … но и я сделаю все возможное и невозможное, чтобы оказаться в вашем.

Следующие несколько мгновений она меняла позу. Сначала разомкнула пальцы на моем запястье, села на колени лицом к кровати и пододвинулась к ней как можно ближе. Потом положила на одеяло согнутую в локте левую руку, правой схватила мою, подтянула ее так, чтобы длань оказалась на ее левой ладошке, тут же накрыла ее правой и прижала этот «слоеный пирог» подбородком:

— Знаете, мне безумно нравится, как вы объясняете. Во-первых, у вас каждый раз получается подобрать именно тот образ, который позволяет «увидеть» то, о чем идет речь. Во-вторых, все, что вы говорите, просто, логично и понятно. И, в-третьих, во время наших разговоров я чувствую себя полноправным участником беседы, а не малолетней дурой, которой пытаются вдолбить в голову то, что известно даже грудничку!

— В этом нет моей заслуги! — признался я. — Так отвечали на вопросы мои родители. А я запомнил. И теперь пытаюсь им подражать.

— Значит, вы оказались очень хорошим учеником! — с улыбкой подытожила она и снова посерьезнела: — Второй вопрос, который меня беспокоит, касается страхов…

На этот раз в ее голосе появилось нешуточное напряжение, поэтому я тоже подобрался:

— Я тебя внимательно слушаю.

— Если я вас правильно поняла, то боятся все. Просто некоторые находят в себе силы перешагивать через свои страхи, а некоторые нет, так? — явно побаиваясь моего ответа, спросила Алиенна.

— Так… — согласился я.

Девушка поежилась, облизала пересохшие губки и заставила себя задать следующий вопрос:

— А разве нет страхов, которые нельзя было бы преодолеть?

— Страх смерти — один из самых «больших», согласна? Однако любая нормальная мать, оказавшись в безвыходной ситуации, без колебаний пожертвует жизнью ради своего ребенка. А часть воинов, поднимающихся на стены осажденного города перед штурмом, о нем даже не задумываются.

— Хм…

— С сильной волей не рождаются: в глубоком детстве она слабенькая. А потом мы учимся ею пользоваться. Так же, как ложкой, иглой для вышивания или мечом…

— То есть, прежде чем бороться с большими страхами, можно потренироваться на маленьких и средних? — глядя на меня расширенными глазами, спросила она.

— Да. Скажем, для того, чтобы перестать бояться подбрасывать ножи, можно для начала потренироваться с деревяшками той же формы и веса.

Мелкая задумалась. А потом, видимо, придя к какому-то выводу, резко подалась вперед и взволнованно затараторила:

— Но ведь если почти все, что мы умеем, вкладывается в нас родителями и наставниками, то можно научить и справляться со страхами, верно?

Я утвердительно кивнул:

— Верно.

— И… вчера вы помогли мне сделать самый первый шаг?

— Не первый, но помог.

Алиенна еще раз облизнула пересохшие губки и робко спросила:

— Арр Нейл, а вы можете меня не только подталкивать, но и целенаправленно вести… туда, куда считаете нужным⁈

— Я обещаю, что буду идеальной ученицей! — почему-то решив, что я откажусь, взволнованно затараторила она. — Я буду верить слепо, как Майра, никогда не оспорю ни одного вашего решения и обязательно добьюсь тех целей, которые вы передо мной поставите!

— Мои представления о том, что хорошо для тебя, могут не совпадать с твоими… — сказал я для того, чтобы дать девушке еще немного времени на раздумья. — Поэтому не исключено, что очень скоро мои требования станут казаться тебе глупыми или невыполнимыми, ты начнешь считать меня черствым или жестоким, а жизнь под моим руководством — кошмаром.

— Исключено: я хочу этого всем сердцем, поэтому выполню любое ваше требование, каким бы безумным оно мне не казалось! Только… — тут она сделала маленькую паузу и на редкость тяжело вздохнула: — … только не запрещайте мне приходить к вам по утрам и держать за руку, ладно?

…Алиенна вышла на крыльцо «донжона» с первыми лучами Ати. Как я и просил, с собранными в хвост волосами, в белой рубашке, в штанах и в сапожках. По ступенькам спускалась, опустив взгляд, еле передвигая ноги и сутулясь. Но через несколько мгновений все-таки собралась с духом и, наконец, решилась посмотреть мне в глаза:

— Арр, я готова!

Румянца стыда, залившего ее лицо, шею и верх груди я «не заметил» — развернулся на месте и приказал следовать за собой. По дороге к воротам молчал. Пока открывал навесной замок на калитке, сдвигал засов и распахивал ее настежь — тоже. А когда вышел за стены заимки, негромко заговорил:

— Итак, сейчас мы с тобой немного пробежимся. Задач у тебя две: следить за дыханием и пытаться как можно точнее повторять каждое мое движение. Поняла?

Алиенна кивнула.

Я объяснил, как правильно дышать, как работать руками и ставить ноги, уточнил, на что обращать внимание в первую, а на что во вторую очередь, затем демонстративно согнул руки в локтях и медленно побежал по дороге в сторону леса. Чтобы через сто пар шагов перейти на шаг:

— Не смертельно?

Она снова покраснела, но отрицательно помотала головой.

— Отлично! Сейчас мы чуть-чуть восстановим дыхание и пробежим очередные сто пар. Только теперь я задам темп бега и чуть-чуть отстану, чтобы посмотреть, как ты ставишь ноги, как работаешь руками и как дышишь. А вперед выбегу только перед очередным переходом на шаг…

Она чуть не умерла от стыда, но возражать не стала. И делала все, что я сказал, все время пробежки. На пятой сотне сбила дыхание и начала уставать. К двенадцатой взмокла. К семнадцатой вымоталась так, что еле переставляла ноги. Но все равно старалась дышать носом хоть иногда, держать руки на уровне груди и во время моих «уходов» за спину поддерживать заданный темп.

Округлять число сотен до двадцати я счел неразумным. Поэтому после восемнадцатой остановился и обратился к ученице:

— На сегодня бега хватит. Поэтому обратно мы пойдем шагом. Правда, достаточно быстро. А когда доберемся до дому, еще половину стражи посвятим упражнениям для укрепления тела. Но это будет потом, а сейчас я хочу, чтобы ты посмотрела туда, откуда мы прибежали, и обратила внимание на то, что заимки отсюда не видно.

Алиенна послушно остановилась, кинула взгляд в сторону нашей «крепости» и поежилась.

— Теперь повернись ко мне спиной и попробуй представить себе огромный лес, который нас окружает. А в самой его середине две маленькие песчинки — тебя и меня…

Девушка немного поколебалась, но все-таки повернулась лицом к опушке.

— Ты слышишь мой голос, знаешь, что я рядом, и вместо того, чтобы бояться, пытаешься открыть лесу душу… — продолжил я говорить, заметив, что ее начинает колотить. — Посмотри, в переплетении веток на вершине дерева, растущего прямо перед тобой, можно увидеть гнездо. И хотя отсюда птенцов не разглядеть, не так уж и сложно представить маленькие пушистые комочки с широко раскрытыми клювами и зажмуренными глазами. А на соседней ветке — их суетящуюся мать, собирающуюся лететь за очередным червяком или кузнечиком…

— Представила… — через какое-то время сказала Алиенна.

— А теперь закрой глаза и улыбнись этим птенцам… Теплому ветерку, который качает их гнездо, как колыбельку… Ати, который вот-вот поднимется над лесом и начнет согревать этих крох своими лучами…

— Теперь представь себе какую-нибудь речку… — продолжил я, увидев, что спина и плечи девушки немножечко расслабились. — Перекат с искрящейся водой, семейку бобров, которые деловито таскают с берега небольшие ветки, чтобы достроить начатую еще весной плотину. И маленького бобренка, который, мечтая им помочь, сражается на берегу с палкой в три своих роста…

После этих слов мелкая склонила голову к левому плечу, словно прислушиваясь к лесу.

— А теперь почувствуй себя тем самым ветерком, который только что качал гнездо-колыбельку, потом взъерошил усы на мордочке бобренка, а сейчас, здороваясь с тобой, игриво шелестит листвой…

— Если представлять все так, как вы говорите, то лес кажется добрым… — тихо сказала девушка. — И тогда закрывать глаза почти не страшно!

— Открой их, оглядись по сторонам, снова закрой и снова улыбнись. Лесу, Ати, маме, мне. И попробуй почувствовать, как мы улыбаемся тебе в ответ…

Договорив, я бесшумно скользнул вперед и вбок, посмотрел на лицо Алиенны и мысленно хмыкнул — она действительно улыбалась. Спокойно, открыто и, кажется, без страха…

…Всю основную часть тренировки, которую я устроил Алиенне на крыше «донжона», она выкладывалась так, как будто от каждого выполняемого движения зависела по меньшей мере жизнь. Вдумчиво и предельно добросовестно разминала суставы и связки, делала вращения и махи, училась правильно передвигаться и правильно дышать. Но никак не могла справиться со своим стеснением. Особенно во время упражнений, во время выполнений которых рубашка слишком сильно обтягивала грудь, когда грудь колыхалась или требовалось делать что-то такое, что не вписывалось в обычные представления о допустимом.

В итоге, во время махов ногой назад с упором на колено и обе руки, сообразив, что с каждым повторением упражнения ее стеснение только усиливается, я решил, что с ним надо что-то делать. Поэтому дождался, пока девушка закончит, присел перед ней на корточки и поинтересовался:

— Скажи, твоя кобылка красивая?

Она непонимающе нахмурилась, не сообразив, какое отношение кобылка может иметь к тренировкам, затем вспомнила о данной клятве и решила просто отвечать на вопросы, поэтому утвердительно кивнула.

— А мощный, полный сил волкодав, возлежащий рядом с надвратной башней и глядящий на проходящих мимо людей?

Она зажмурилась, видимо, представляя себе эту картину, и снова кивнула.

— А могучий бык, которого с трудом удерживают на месте несколько взрослых мужчин?

Тут она ответила сразу:

— Да!

— Как ты думаешь, что делает красивыми твою кобылку, этого пса и быка?

Алиенна растерялась:

— Не знаю…

— Правильно развитое тело, уверенность во взгляде, легкость движений и много чего еще.

— Хм…

— А теперь скажи, ты краснеешь, когда видишь их красоту?

Ее опять бросило в жар:

— Нет!!!

— Значит, красоту животных, растений и птиц оценивать можно, а красоту людей… страшно?

Ее ответ был таким тихим, что я его еле услышал:

— А разве это тоже страх⁈

— Конечно! Ты боишься, что кто-то увидит твой интерес, восхищение или другие чувства, поэтому теряешься. Этот страх тоже надо перешагнуть, поэтому я даю тебе задание на день: как можно внимательнее рассмотри свою маму, Майру, Найту и Вэйль, а потом попытайся понять, что делает красивой каждую из них…

…После того, как мелкая отзанималась и на подгибающихся ногах поплелась в баню мыться, я, наконец, смог заняться собой. Сначала умотал себя упражнениями на скорость и силу, затем сбегал за родовым мечом и почти половину стражи отрабатывал любимую связку отца — выхватывание меча из ножен с последующим рубящим ударом в шею противника. Первое кольцо повторял связку крайне медленно, стараясь, чтобы клинок двигался предельно плавно и по идеальной траектории. Потом постепенно начал добавлять скорости и силы, и в итоге дозанимался до пятен в глазах и гудения в перетруженных предплечьях.

В баню спускался страшно довольным собой. А когда унюхал запах пирога с яблоками, сорвался на бег, чтобы побыстрее помыться, одеться, вломиться на кухню и снять пробу. Желательно несколько раз. Увы, мои планы не вынесли столкновения с реальностью. Нет, помыться мне удалось быстро. И навестить кухню тоже. Но оказалось, что пирога там уже нет — его кто-то коварно похитил и уволок в обеденный зал! Покосившись на дверь, ведущую наружу и даже качнувшись в ее сторону, я вдруг понял, что пробовать пирог не побегу, ибо до ужаса соскучился по Майре. Поэтому подошел к ней, помешивавшей здоровой деревянной ложкой кукурузную кашу, и ласково растрепал волосы:

— У меня такое ощущение, что я тебя не видел целую вечность!

— У меня тоже… — грустно сказала она, прильнула ко мне и потерлась щекой о плечо.

— Бегал и тренировался с Алиенной, мылся один, завтракать буду в толпе… — «пожаловался» я. — Потом уйду в лес ставить силки и устраивать ловушки для незваных гостей…

— А меня утащит Тина и будет терзать до обеда… — в унисон мне поддакнула она. И неожиданно сорвалась: — Только зачем — никак не пойму: какими бы изысканными ни были мои манеры, смотреть будут не на них, а на лицо!

— У-у-у, девушка, а ведь тебя припекло намного больше, чем меня! — расстроившись, буркнул я, развернул Майру к себе, заглянул ей в глаза и ужаснулся, обнаружив в них жуткую неуверенность, очень сильную усталость и, почему-то безнадежность. — И это меня очень расстраивает…

Она опустила взгляд и виновато вздохнула. Пришлось придумывать аргументы, которые она могла услышать, и выбирать самые весомые:

— Во-первых, ты умудрилась забыть о том, что я считаю тебя Совершенством. Во-вторых, не видишь очевидного: я, глава Старшего рода, не совершаю необдуманных поступков. Значит, подняв тебя на вторую ступень в иерархии рода, прекрасно представлял все последствия этого решения. И, в-третьих, почему-то не понимаешь, что я тобой по-настоящему горжусь. Поэтому с огромным удовольствием представлю королю Зейну, покажу тебе Сад Роз королевы Сайнты и всю ту часть жизни благородной дамы, которую ты еще не видела.

— Нейл, ты чего⁈ — с болью в глазах воскликнула она. — Ну, какая из меня, в Бездну, спутница главы Старшего рода? Возьмешь с собой Найту или Вэйль. Решишь, что их показывать нельзя — ту же Тину или ее дочку…

— Ты бы променяла Генора, доживавшего последние годы своей жизни и израненного с ног до головы, на воина помоложе и поздоровей? — не на шутку обиделся я. — А меня, главу захиревшего рода без манора и вассалов — на какого-нибудь советника короля?

— Что за глупости? Ни за что! — возмущенно воскликнула она, потом сообразила, что я имел в виду, покраснела и уткнулась лицом мне в грудь: — Прости. Просто ты занят днями и ночами, а я хандрю…

— У меня нет никого ближе тебя. Да и вряд ли будет. Поэтому выброси из головы все эти глупости, разверни, наконец, плечи… и вспомни про кашу, а то она вот-вот подгорит!

Майра ойкнула, развернулась к кастрюле, а я склонился к ее ушку и добавил последний штрих:

— Я соскучился и пришел. Что мешает тебе делать то же самое?

— А если я вообще перестану выходить из твоей комнаты? — грустно улыбнулась она.

— Я расстроюсь! — честно «признался» я. — Но лишь потому, что придется мыться одному…

…На завтрак Майра явилась при полном параде — в темно-зеленом платье с золотыми вставками, с волосами, поднятыми и уложенными в затейливую прическу, и в подаренных мною украшениях. Выглядела она настолько великолепно, что Тина сделала ей комплимент, а обе хейзеррки одобряюще улыбнулись.

Села по правую руку от меня, как и подобает второму человеку в роду, в шутливой форме назначила ответственной за смену блюд Вэйльку и с легкостью влилась в разговор. А я, пододвинув к себе тарелку с кашей, сначала щедро напихал в нее кусочков сыра, а затем, заработав ложкой, принялся с интересом разглядывать остальных дам.

Оказалось, что всего за одну ночь, прошедшую со времени последнее совместной трапезы, в их отношениях между собой наметились изменения. Алиенна, обычно сидевшая между мной и своей матерью, перебралась к Вэйльке и что-то вполголоса с ней обсуждала. Тина, обычно уделявшая Майре чуть больше внимания, чем Найте, теперь с одинаковым удовольствием говорила с обеими. А мое доверенное лицо в шутливых перебранках стала частенько принимать сторону младшей хейзеррки.

Кстати, последняя, куда быстрее матери привыкнув к нашему обществу, очень быстро и легко приняла все неписанные правила поведения. Например, называла всех, кроме меня, по имени и на «ты» и такое же обращение к себе считала нормальным. С радостью бралась за любую работу по хозяйству и никогда не вспоминала про свое происхождение. Совершенно не задурялась правилами этикета, касающимися одежды, поэтому при необходимости без какого-либо стеснения надевала штаны. И не возмущалась, что я тренируюсь полураздетым. А еще она оказалась очень остра на язык. И иногда ляпала такое, что в улыбке расплывалась даже Алиенна, а куда более смешливые Майра и Тина смеялись до слез. При этом не язвила, не пыталась уколоть, а просто веселилась. Кроме того, выздоровев и нормально отъевшись, она из тощего, изможденного и невзрачного подростка превратилась в настолько красивую и гармонично сложенную девушку, что я даже «посочувствовал» ее деду, потерявшему такой великолепный инструмент для реализации своих планов.

Единственным человеком, чье настроение и состояние души меня беспокоило практически постоянно, была Найта. Так как, кроме непреходящей грусти по моему отцу и такого же постоянного беспокойства о своей дочери, она постоянно дергалась из-за мыслей о мстительности арра Харзаха, возможного визита в Лайвен очередной боевой звезды и нашего общего будущего.

Последнее, само собой, волновало и меня. Ведь я прекрасно понимал, что наше бегство на эту заимку — мера временная, и, рано или поздно мне придется решать, где и как дальше жить роду. Или разбираться с главой рода Улеми. Только обдумывать проблемы я предпочитал спокойно, без лишних эмоций, а не погружаясь в бездну отчаяния, как это делала Найта…

…Когда и тарелки, и кружки всех собравшихся за столом окончательно показали дно, а все разговоры стали крутиться вокруг будущего занятия, я объявил завтрак законченным, первым встал из-за стола и вышел из обеденного зала. Ломиться в лес объевшимся я счел неразумным, поэтому спустился в подвал, ввалился в небольшую оружейную, и, перебрав имевшееся там охотничье оружие, принялся приводить его в рабочее состояние.

Проверил и хорошенько смазал все восемь исправных арбалетов, отложил в сторону два десятка связок болтов, несколько силков, очень неплохой лук с двумя колчанами стрел и шесть самых приличных ножей. Потом пошарил по сундукам, выгреб из них разнообразное железо под будущие ловушки, и нашел мешок чуть подржавевшего чеснока. А когда закончил, прихватил четыре арбалета, четыре тетивы и столько же связок болтов, неторопливо пошел вверх по лестнице, и вскоре услышал спокойный голос Тины:

— … тратить время я не буду, поэтому во время занятий вы запомните и научитесь делать только то, что пригодится в реальной жизни. Через месяц-полтора, когда в ваших головах уложится самое необходимое, придет черед и для того, что сегодня я назвала лишним — моды наших бабушек, тонкостей взаимоотношений не самых влиятельных родов Маллора и соседних королевств, а также….

Следующей части ее монолога я не слышал, так как занимался делом — проверял, как открывается окна и насколько плотно закрываются ставни с бойницами в единственных незанятых покоях нашего этажа, раскладывал два арбалета, тетивы и четыре связки болтов на столе гостиной.

Пока шел от этих покоев к покоям Майры, услышал еще один кусок объяснений, в котором Лиин-старшая описывала какие-то тонкости подготовки благородных дам к выходу в свет. Перечислив десятка четыре деталей их, женских, туалетов, она объяснила, на что намекает наличие или отсутствие каждого из них, а затем полезла в такие дебри сочетаний их цветов, форм и размеров, что я искренне обрадовался тому, что являюсь мужчиной.

Пока я спускался в оружейную за оружием и болтами для комнат хейзеррок и обеих ар Лиин, а потом поднимался обратно, «подслушал» кусок ответа Майры, как я понял, пытавшейся описать наряд, который она наденет на какой-то званый ужин. А затем многоголосый хохот и подробное перечисление тех ошибок, которые она допустила, с язвительными комментариями.

Подниматься наверх только из-за ножей поленился. Поэтому, сложив силки и железо в два здоровенных мешка, умотал в лес. Где и пропадал до середины четвертой стражи.

Вернувшись в «крепость» и закрыв за собой калитку на засов и висячий замок, обнаружил, что с кухни уже пахнет обедом, а из конюшни доносится веселый смех. Заглянул, полюбовался на идеально вычищенные стойла и чумазые лица чем-то довольных женщин, и сообщил, что вернулся голодным…

…После очень сытного обеда, когда, откинувшись на спинку кресла, я неторопливо потягивал взвар, а Вэйль с Алиенной носились на кухню и обратно, унося грязную посуду, Майра ненадолго пропала. А когда вернулась в зал, то потребовала тишины, вручила каждой даме по свертку и сказала, что это подарки «начинающим хозяйкам от главы рода Эвис и его правой руки».

Первый предмет — поварской колпак, лежащий сверху — «начинающие хозяйки» встретили веселым смехом и шутливыми советами по поводу блюд, приготовление которых каждой из них срочно требуется освоить.Домашние тапочки тут же нацепили и сочли нужными. А на банные халаты отреагировали по-разному. Тина и Вэйль мгновенно накинули их себе на плечи, покрутились на месте, любуясь, как развеваются полы, и заявили, что вечером их обязательно надо будет примерить. Найта свой развернула, кажется, только из уважения ко мне и к Майре. После чего сказала, что он красив, но слегка коротковат, и положила на соседнее кресло. А мелкая, покраснев до корней волос, спряталась за спину мамы. Откуда и поблагодарила.

Как оказалось, фраза про «примерить» была не сотрясением воздуха, а предупреждением о намерениях. Где-то через стражу после ужина, когда мы с Майрой, чисто вымытые и пахнущие душистым мылом, полулежали в креслах предбанника, не торопясь, прихлебывали чуть подостывший взвар и болтали о всякой ерунде, к нам ввалились ар Лиин-старшая и младшая хейзеррка. Возникнув на пороге, они заявили, что отдыхать без них абсолютно безнравственно, потребовали оставить что-нибудь попить и ушли мыться. А через некоторое время вышли обратно. В халатах! И попадали в свободные кресла!

Честно говоря, я ненадолго потерял дар речи. И совсем не из-за подаренного им предмета одежды — плотная ткань не просвечивала, запахнутый халат демонстрировал куда меньшую часть груди, чем вырез на любом бальном платье, а достаточно длинные полы скрывали ноги до середины голени. Нет, меня удивило другое — спокойствие, которое демонстрировали обе дамы. И непоколебимая уверенность в том, что ношение этой вещи в моем присутствии совершенно нормально…

Глава 12

Глава 12.

Девятый день третьей десятины первого месяца лета.

…Ввалившись в мою спальню и обнаружив на любимом месте кресло, Алиенна шепотом поблагодарила за заботу, забралась в него с ногами, вцепилась в мою руку и затихла. Я, умудрившийся неплохо выспаться и поэтому достаточно бодрый, оглядел ее «традиционный» наряд из одеяла поверх нижней рубашки, отрешенно отметил, что он открывает куда больше, чем так испугавший девушку банный халат, и свободной рукой подложил себе под голову вторую подушку. Задавать какие-то вопросы не стал, так как чувствовал, что мелкая собирается с духом, чтобы сказать что-то важное.

Ждать пришлось не особенно долго — не прошло и десятой части кольца, как Алиенна, наконец, собралась с мыслями и повернула головку в мою сторону:

— Я выполнила ваше задание, арр! И сделала выводы. Довольно странные…

— Расскажешь? — спросил я.

Она неуверенно поерзала:

— Расскажу, но выводы действительно странные… и некоторые могут звучать… не очень приятно. Ничего?

— Ничего, я постараюсь почувствовать те ощущения, которые ты попытаешься передать, и не буду цепляться к недостаточно удачным формулировкам.

— Спасибо, тогда я попробую… — облегченно выдохнула она и решилась: — Знаете, арр, при ближайшем рассмотрении ни одну из тех женщин, которых вы поручили мне рассмотреть, вроде бы нельзя назвать красивой. У Найты тяжеловатые бедра и… э-э-э… нижняя часть спины!

— Называй ее попой. Или задницей: эти слова меня не пугают… — улыбнулся я.

Она смутилась, но кивнула — мол, приняла к сведению — и продолжила:

— А еще у нее совсем небольшая грудь и коротковатая шея, зато очень красивое лицо и невероятно узкая талия! У Вэйлиотты слишком тонкие руки и чуть плосковатая попа. Зато потрясающе красивые бедра, грудь и лицо. У Майры слишком широкие плечи, руки в рубцах, шрам на лице и сломанный нос. Зато фигура выше всяких похвал. А у мамы… у мамы не очень длинные и чуть рыхловатые ноги, тяжеловатый подбородок и потерявшие форму грудь с попой, зато очень красивая спина, руки, губы и глаза. Но если не сосредотачиваться на отдельных деталях, а судить по общему ощущению, то красивыми выглядят все! И… у меня почему-то сложилось впечатление, что их красота зависит не столько от особенностей фигуры, сколько от внутренней уверенности в себе, осанки и взгляда!

— Правильно! — похвалил ее я. — А как ты дошла до этого вывода?

— Заметила, что Найта бывает разной. Когда спокойна — выглядит величественной. Но не холодной, а просто немного отстраненной. Однако стоит ей задуматься о чем-то неприятном, как эта величественность куда-то девается, и Найта становится похожей на безумно уставшую и потерявшую всякую надежду… — только не обижайтесь, ладно? — … старуху!

— Не на что обижаться. Так оно и есть… — успокоил ее я.

— Вэйль кажется яркой и свежей, как только что срезанный цветок. Когда она веселится, в ней чувствуется столько тепла, что хочется оказаться рядом и погреться в огне, который не обжигает, а греет. Когда она серьезна, держит на расстоянии чуть ли не морозным холодом. А грустной становится похожей на брошенного щенка и вызывает желание пожалеть…

— Похоже! — согласился я.

— Майра похожа то на ледышку, сверкающую под лучами Ати, а при приближении обжигающую жутким холодом, то на спокойную текучую воду, то на костер, способный осветить самую темную ночь и согреть в самый лютый мороз.

Я улыбнулся:

— Верно!

— А мама… мама может быть разной! — поняв, что обижаться я не собираюсь, намного бодрее продолжила она. — Я попросила показать те образы, которые она привыкла изображать, и оказалось, что их больше десятка! Беззаботная девчонка и безутешная вдова, откровенная дурочка, способная только мило улыбаться, и загруженная проблемами хозяйка манора, добродушная простушка и желчная стерва…

— Значит, красота может быть разной, так? — спросил я. — И она больше зависит от того, что в душе и в глазах, чем от лица и фигуры?

— Получается, что так… — чуть-чуть растерянно ответила она.

— А что, по-твоему, ее может испортить? — попросил я.

— Неуверенность в себе, злость, высокомерие — в общем, все недобрые и нехорошие чувства! — сразу сообразив, что я имел в виду, перечислила она.

— Правильно! — снова похвалил ее я и задал следующий вопрос: — А теперь скажи, себя ты разглядывала?

Алиенна опустила голову, покраснела, но все-таки ответила:

— Да.

— И к каким выводам пришла?

— Если в моих глазах нет страха, я не прячу взгляд, а стою, развернув плечи и вскинув голову, то смотрюсь очень даже неплохо! — после приличной паузы тихо сказала она. А потом еще тише добавила: — Только такой меня, наверное, никто и не видит.

— Что ж, значит, с сегодняшнего дня ты будешь стараться ходить именно так. Сначала наедине со мной, потом еще и с мамой, а когда привыкнешь — с Майрой, Вэйлью и Найтой. Задача — научиться справляться со своей неуверенностью, не стесняться себя и не прятать взгляд. А взгляды окружающих встречать доброй или уверенной улыбкой!

Мелкая поежилась:

— А я точно смогу?

— Встань и попробуй! — сдуру предложил я, забыв, что она завернута в одеяло.

Встала. Гордо вскинула голову, опустила руки вдоль тела и ойкнула, обнаружив, что стоит в одной нижней рубашке, а одеяло уже на полу. Покраснела до корней волос — при свете мерной свечи цвет лба, щек и шеи казался куда насыщеннее, чем днем — но осталась стоять. А через несколько мгновений зажмурилась, затаила дыхание и… слегка развернула плечи:

— Так?

— Чуть-чуть меньше напряжения, особенно на лице. Ты должна поверить, что красива. И захотеть себя показать!

Девушка, не открывая глаз, склонила голову сначала к правому, а затем к левому плечу так, как будто смотрела на себя в зеркало. Затем перенесла вес на правую ногу, развернула плечи, выпрямилась и, почувствовав, что ее грудь приподнялась и натянула рубашку, испугалась собственной смелости.

— Вот теперь хорошо! — стараясь, чтобы в голосе прозвучало как можно больше искренности, сказал я. — А если убрать с лица робость и открыть глаза, будет отлично! Но этим можно заняться и в следующий раз. Поэтому хватай свое одеяло, заворачивайся в него и возвращайся в кресло.

— Я, кажется, поняла! — открыв глаза, радостно выдохнула Алиенна и, покачивая бедрами, медленно пошла к дальней стене!

Четыре шага вперед, плавный поворот на месте и пять шагов обратно — за время, потребовавшееся для такой короткой «прогулки» в походке девушки появилась если не женственность, то что-то похожее на нее. Потом ученица остановилась, без какого-либо стеснения подняла одеяло с пола, накинула его на плечи и вернулась в кресло:

— Знаете, вы опять оказались правы: стеснение — это тот же страх. Стоило его перешагнуть один-единственный раз, как оказалось, что чувствовать себя красивой по-настоящему приятно! Кстати, а можно вопрос?

— Задавай!

— А вы совсем-совсем ничего не боитесь?

Я еле удержал рвущуюся на лицо улыбку:

— Ну почему же, боюсь!

— Чего, например? — подавшись вперед, как-то уж очень тихо спросила она. — Только без шуток, ладно? Я хочу понять.

— Если без шуток, то боюсь случайно обидеть тех, кого уважаю… — вздохнул я. — И боюсь за них же. За Майру, за твою маму, за тебя…

— Спасибо! Особенно за слово «уважаю»! — предельно серьезно сказала она, затем сжала своими пальчиками мою ладонь и заторопилась: — Скоро рассвет, а мне еще готовиться к тренировке…

…Результаты очередной маленькой победы Алиенны над своими страхами заметил не только я, но и Майра. Когда ученица появилась на крыльце в том же облачении, что и вчера, но спустилась по ступенькам, развернув плечи и не опуская взгляда, моя «правая рука» добавила ей еще немного уверенности в себе:

— Вот сейчас ты держишься правильно! И на тебя очень приятно смотреть.

Мелкая смутилась, но очень быстро справилась с собой и благодарно улыбнулась:

— Спасибо, мне было очень важно это услышать. Особенно от тебя!

Когда мы вышли за ворота и побежали, Алиенна держалась куда расслабленней и спокойней, почти не дергалась из-за моих взглядов и поэтому меньше уставала. Во время короткой остановки после двадцатой «сотни» она не только стояла, закрыв глаза, и слушая лес, но и решилась подойти к зарослям малины. А когда обнаружила несколько спелых ягод, то повернулась ко мне с таким счастьем в глазах, что не передать словами.

Во время основной части тренировки ученица продолжала ломать себя с удвоенной силой: не показывала боли в мышцах и старалась втихаря сделать хотя бы на пару повторений больше, чем требовалось. А вот краснеть — краснела. Особенно когда выполняла упражнения, лежа на спине.

— Как ты думаешь, если я попрошу Майру сделать это же упражнение, она застесняется? — спросил у нее я после одной из очередных вспышек неуверенности в себе.

Алиенна покраснела еще сильнее и отвела взгляд в сторону. А через пару мгновений заставила себя снова посмотреть мне в глаза:

— Нет.

— А почему?

— Она уверена в себе…

— … и во мне! — кивнул я. — А ты?

— Поняла, сейчас исправлюсь! — немного по-детски убежав от необходимости отвечать на заданный вопрос, протараторила она и, снова сцепив пальцы на затылке, продолжила скручивать корпус.

Исправилась. Потом вошла во вкус и к концу тренировки раскраснелась от гордости собой и удовольствия. Ее поползновения позаниматься еще немного я решительно отмел, так как прекрасно понимал, что уже полученной нагрузки более чем достаточно. Объяснил причины своего отказа, улыбнулся тени легкой обиды, мелькнувшей в глазах девушки, и посоветовал от души прогреть мышцы в горячей воде.

Она поблагодарила. И за совет, и за тренировку, нехотя ушла с крыши, а я взялся за мечи. В состояние безмыслия ушел неожиданно легко и чуть ли не на первой же учебной связке. Краем сознания восхитился, быстро, но добросовестно пробежал по всем остальным, затем прислушался к своим ощущениям и понял, что могу замахнуться даже на «Жалящего Аспида[1]». Причем не на «детской» скорости, как ее иногда в шутку называл отец, а где-то на половине боевой.

Сделал первый переход с атакой в верхний уровень, скрутил бедра, пропуская мимо себя встречный удар, скользнул к следующему воображаемому противнику с «падением» в предельно низкую стойку и почувствовал, что могу!

…Рваный ритм, безумные сочетания атак и перемещений, удары из крайне неудобных как для меня, так и моих противников положений сжигали выносливость, как пламя костра сухую бересту. Поэтому уже через два кольца я «выгорел» полностью. И, вывалившись из состояния безмыслия, долго стоял в центре крыши, пытаясь восстановить сорванное дыхание и потраченные силы.

По лестнице спускался, как немощный старикашка — контролируя равновесие на каждом шагу из-за того, что ноги подгибались от слабости. Почти так же ковылял по двору. И изрядно обеспокоил своим видом возвращающуюся из туалета Тину:

— Что с вами, Нейл⁈

— Опять перестарался с «Аспидом»! — уверенно заявила Майра, выглянув из окна кухни на скрип двери «донжона».

Ар Лиин-старшая непонимающе уставилась на нее:

— С чем⁈

— Какая-то безумная последовательность боевых связок для меча и даги или двух ножей… — объяснила моя ключница, пропала из окна, а через несколько мгновений вышла во двор через дверь. — Придумана отцом Нейла. Требует невероятной гибкости, скорости, силы и высочайшего контроля равновесия. Пока получается не очень.

Объяснение было емким и предельно точным, поэтому я ограничился подтверждающим кивком и продолжил ковылять в сторону бани.

— И долго он будет в таком состоянии? — встревожено спросила Тина.

— Да нет! — махнула рукой Майра. — Сейчас отмочу его в горячей воде, разомну мышцы, и оклемается.

Успокоенная женщина мило улыбнулась и унеслась по своим делам, а я, сопровождаемый «правой рукой», наконец, ввалился в предбанник и чуть не рассмеялся в голос, увидев еще одного «немощного старикашку». Вернее, старушонку — Алиенну, расслабленно полулежащую в самом мягком и глубоком кресле с закрытыми глазами и с выражением воистину невероятного счастья на лице. Что самое смешное — полулежащую не в платье и даже не в брюках, а в халате. Слегка задравшемся и, поэтому приоткрывшем правую ногу «аж» до колена.

— Что, умотали не только себя, но и бедную девочку, да⁈ — возмущенно воскликнула Майра, как всегда, в присутствии кого бы то ни было, обратившись ко мне на «вы». Затем повернулась к стремительно краснеющей мелкой и с «легким восхищением» в голосе отметила: — Знаешь, а халат тебе очень идет! Ты в нем такая ладная и красивая…

«Ладная и красивая» ошарашено уставилась ей в глаза, но, не обнаружив там ничего, кроме этой, великолепно изображаемой эмоции, благодарно улыбнулась. Затем заметила, насколько «бесстыдно» задрался халат, и, чуть не умерев от ужаса, рванула ткань вниз!

— Никогда не показывай окружающим, что с тобой или твоей одеждой что-то не так! — легонечко подтолкнув меня в сторону двери, ведущей в мыльню, сказала Майра. А когда я послушно отправился в указанном направлении, продолжила: — До тех пор, пока ты непоколебимо уверена в своей неотразимости и ослепительной красоте, тебе будут подражать и завидовать. Но стоит показать даже тень неуверенности или страха — втопчут в грязь…

…- Откуда ты взяла фразу про подражание и зависть? — лениво поинтересовался я, когда улегся на массажный стол и подставил спину под сильные и умелые руки своей ключницы.

— Собрала воедино то, что говорил мне ты, и вчерашний рассказ Тины о правилах поведения при дворе. И сделала выводы.

— Толково! А главное, своевременно… — прикрыв глаза от удовольствия, выдохнул я. — Знаешь, я уже второй день пытаюсь помочь ей перебороть неуверенность в себе.

— И у тебя очень неплохо получается: она перестала дичиться даже Найты, а ко мне вчера дважды подходила за советом…

…К полудню Ати разошелся не на шутку, и находиться в закрытых помещениях стало невозможно. Тина, Найта и их ученицы сбежали от духоты в крытую беседку. А я, подумав, решил отменить работы по хозяйству, запланированные на вторую половину дня. О чем и объявил по окончании раннего обеда.

У Вэйльки, уже не раз замеченной в способности быстро соображать, сразу заблестели глаза, а во взгляде появился немой вопрос.

— Помню-помню! — усмехнулся я. — И не собираюсь отказываться от своих слов!

Через мгновение заулыбалась Майра. И, в свою очередь посмотрев на меня, обожгла помесью детского восторга и надежды:

— А…

— Да, будем! — пообещал я. А когда сообразил, что остальные дамы нас не понимают, «непонимающе» пожал плечами: — Жарко. Неподалеку есть, где поплескаться. Ну и чего сидеть дома?

В беседке тут же поднялась нездоровая суета — растерявшимся и почувствовавшим себя жутко неуверенно дамам срочно понадобилось куда-то бежать. Пришлось пригасить их пыл еще парой фраз:

— Сейчас ехать нельзя — сгорим. Поэтому особо не торопитесь: у вас есть где-то половина стражи, чтобы обдумать, что может нам там пригодиться, сложить все это в переметные сумки и привести себя в порядок!

Угу, «пригасил» — получив разрешение покинуть беседку, дамы просто испарились. И все время, оставшееся до выезда, летали по дому и двору с какими испуганными лицами, как будто убегали от злющих волкодавов. Я веселился, но не мешал. Ибо не раз слышал от отца, что попытка встать между женщиной и ее представлениями о чем-то правильном чревата потерей времени и душевного спокойствия.

Впрочем, в определенный мною срок уложились все. А некоторые — Майра и Вэйль — были готовы к выезду существенно раньше. Поэтому немного помогли с лошадьми — вывели уже оседланных из конюшни и подвели к коновязи у ворот.

В связи с отсутствием особого выбора дамы оделись единообразно, в ставшие привычными костюмы торренских наемниц, но без головных уборов. Правда, куртки в связи с жарой одевать не стали, поэтому радовали глаз белыми верхними рубашками с кружевными отложными воротниками и аппетитными бедрами.

С роскошными гривами распущенных волос и кинжалами на поясах, они, гарцующие на застоявшихся кобылках, могли бы выглядеть богинями войны или охоты. Если бы не все та же жуткая неуверенность, чувствующаяся во всех взглядах, кроме взгляда Майры…

…Как оказалось, для того чтобы добраться и до ближайшего озера, и до речки, требовалось немногое — заехать по лесу на седловину между двумя небольшими холмами, найти взглядом крошечный ручеек и двигаться вниз по течению. Поэтому всю вторую половину пути я горячил Черныша, вглядываясь вперед. И не обращал никакого внимания на «живописные каскады природных купален», мимо которых мы проезжали, так как не собирался залезать в лужу глубиной чуть выше колена. Женщины не понимали, но ехали следом. До того самого момента, как оказались на краю небольшой долины, заросшей густым хвойным лесом, и увидели то самое озеро, к которому я стремился.

Выглядело оно роскошно. Занимающее самый центр заросшей буйной зеленью каменной чаши и окруженное высоченными елями, озеро искрилось под лучами Ати так, что слепило глаза. А вода в нем была настолько прозрачной, что позволяла увидеть каждый камень на дне даже с того места, где мы остановились. Правда, всей этой красотой любовались только я и Майра. А остальные мои спутницы, кинувшие по одному взгляду на небольшие валуны, мирно покоящиеся на дне, перепугались до дрожи в коленях. Что было не удивительно, ведь в представлении всех уроженцев Маллора и близлежащих королевств, местами, сравнительно свободными от Древнего Зла, считались лишь небольшие речки. А на дне морей и озер располагалось Преддверие Бездны!

За то время, которое потребовалось дамам для того, чтобы спешиться, стреножить лошадей и оставить их пастись на поросшем густой травой берегу, я успел определиться с местом, где можно будет расстелить прихваченные с собой покрывала, и на пару с Майрой отволок туда переметные сумки. А потом с интересом оглядел здоровенный камень, вросший в землю на границе берега и воды, и вздымающийся в воздух на два с лишним моих роста.

Когда я вытащил из сумки старые тренировочные штаны, предусмотрительно обрезанные по колено еще в «крепости», и снова посмотрел на своих спутниц, не без труда решившихся подойти к воде, присесть и смочить водой разгоряченные лица, то понял, что без моей помощи им не обойтись:

— Встаем, поворачиваемся налево и находим взглядами кусты ежевики. За ними есть небольшая полянка, скрытая от посторонних взглядов. Забираем с собой сумки с вещами, переодеваемся, а затем возвращаемся сюда. Вопросы?

Вопросов не оказалось ни у одной, поэтому четыре дамы обреченно потянулись в предписанном направлении. Как только они обошли кусты и скрылись из виду, я быстренько скинул с себя всю одежду, натянул обрезанные штаны и повернулся к Майре:

— Ты мне веришь?

Та кивнула.

— Тогда запомни: никакого Преддверия Бездны на дне озера нет! Поэтому переодевайся в то, в чем собиралась учиться плавать, и следом за мной заходи в воду.

Она не колебалась ни мгновения — разделась прямо там, где стояла, натянула на себя нижнюю рубашку с подолом, обрезанным до середины бедра, и подошла ко мне:

— Я готова!

— Ты у меня умничка! — похвалил ее я, взял за руку и неторопливо завел в воду по плечи.

— Помнишь, как тогда, ночью, ты задерживала дыхание и цеплялась за камень на дне? — спросил ее я, убедившись, что ее не трясет.

— Ага!

— Так вот, сейчас тебе надо сделать то же самое, только повиснуть в воде, расслабиться и попытаться понять, что с тобой происходит в этот момент.

Она послушно вдохнула, резко поджала ноги, ударов тридцать сердца поизображала деревяшку, а затем встала, убрала с лица мокрые волосы и удивленно сообщила:

— Я всплываю и повисаю у самой поверхности!

— Вот! — подняв вверх указательный палец, предельно серьезно сказал я. — Запомни, если твои легкие наполнены воздухом, то ты не утонешь! Поняла?

— Да.

В это время из-за кустов ежевичника показалась Тина, облаченная в плотную нижнюю рубашку до середины голени и пунцовая, как спелое яблоко. Быстрым шагом подошла к кромке воды, поймала мой взгляд и виновато вздохнула:

— Вы бы не могли отвернуться от берега? А то девочки стесняются!

Я тут же сделал два шага вперед, развернулся на месте и поманил к себе Майру:

— Подойди поближе и повтори еще несколько раз. Задача — привыкнуть к тому, что вода тебя держит.

Через некоторое время сзади раздался приближающийся топоток трех пар женских ножек, потом плеск — и я понял, что мои спутницы решились войти в воду. Наверное, аж по щиколотку…

— Знаете, — начал я, выждав эдак с сотню ударов сердца и дав спутницам возможность немного привыкнуть к тому, что видят — … мы живем в странном мире, в котором глупые страхи из детских сказок могут быть весомее голоса разума. Все вы привыкли считать, что на дне озер и морей находится Преддверие Бездны. Поэтому, увидев лужу шире пары локтей, начинаете трястись, как листва на ветру. Знаете, лет в двенадцать, узнав, что десять из десяти взрослых не умеют плавать, я не поверил, так как в нашем роду плавать умели все — и папа, и мама, и папина меньшица, и даже старый вояка Генор. Да, я знал, что жизнь благородного определяется огромным количеством условностей и запретов. Скажем, вся жизнь арессы должна проходить в помещениях — спальнях, гостиных и танцевальных залах, а редкие выезды на охоту или переезды между манором и столицей должны совершаться исключительно в присутствии отцов, мужей и солидной свиты. Но отказывался понимать, почему какие-то правила, записанные потускневшими от времени чернилами в полусгнивших фолиантах, должны запрещать людям получать удовольствие от свежего воздуха, теплой воды и ласковых лучей Ати. И я не понимаю этого до сих пор. Хотя из рассказов отца знаю, что боязнь воды считается нормой для всех, кроме нас, Эвисов…

— Посмотрите на Майру! — продолжил я через пару мгновений, когда моя «правая рука» очередной раз встала на ноги, чтобы перевести дух, и счастливо улыбнулась. — Она хочет научиться плавать, верит в то, что я говорю, и плевать хотела на правила, которые мешают ей жить так, как считает правильным она сама. Поэтому эта Эвис скоро поплывет. А те, кто не хочет, не верит или считает, что традиции — это закон, так и будут сидеть на берегу и бояться собственного чиха…

— Я тоже хочу, тоже верю и тоже готова попробовать! — подала голос мелкая. И, судя по громкости плеска, раздавшегося за моей спиной, решительно двинулась вперед.

Я вытянул в сторону левую руку, дождался, пока девушка в нее вцепится, и повернул голову так, чтобы увидеть ее лицо:

— Я тобой горжусь.

Она засияла, развернула плечики и, ревниво посмотрев на Майру, поинтересовалась:

— Что я должна сделать?

Через половину кольца надували щеки и изображали сухие деревяшки все женщины до единой. Через два кольца с небольшим научились сводить и разводить перед собой ладони, сложенные «лодочкой» и более-менее держаться на воде, не касаясь ногами дна. А через половину стражи, когда Майра, бесстрашно оттолкнувшись от дна, проплыла расстояние шагов в пять-шесть, вцепилась в мою руку и издала счастливый вопль, вдруг осознали, что их страх перед Преддверием Бездны куда-то пропал. И поверили в свои силы.

Сразу после Майры «поплыли» Тина и Вэйль. Чуть позже — Алиенна. Впрочем, и Найта, неожиданно оказавшаяся весьма самолюбивой особой, справилась с задачей ненамного позже мелкой. Еще через половину стражи, когда каждая из дам научилась проплывать вдоль берега шагов десять-пятнадцать, я отплыл на восемь, но в сторону центра озера, и ехидно поинтересовался, кто тут самый храбрый.

«Самыми храбрыми» оказались все. Но старшие, переглянувшись, уступили честь плыть первой самой мелкой. И та, счастливая донельзя, замолотила руками в моем направлении.

Проплыла. Не восемь, а все двадцать — я, держа голову над водой и работая ногами, постепенно отплывал от берега. А когда схватила меня за руку, гордо оглянулась назад и оценила расстояние, которое одолела, не испугалась, а нахально потребовала награду!

— Награду? — ехидно глядя ей в глаза, переспросил я. — А не испугаешься?

— Неа! — расплывшись в предвкушающей улыбке, замотала она головой. — Честно-пречестно!

— Хорошо. Сейчас я повернусь к тебе спиной и подставлю плечи. А когда ты вцепишься в них, вдохнешь, задержишь дыхание и вытянешься в струнку, я нырну и поплыву в сторону берега. Плыть буду неглубоко — под самой поверхностью. Но если ты откроешь глаза, то сможешь увидеть мир, который почти никто не видел! И еще: если тебе покажется, что воздуха осталось мало и пора всплывать, просто сожми пальчики, и я тут же рвану наверх…

— Я готова, сейчас вдохну, можете нырять! — раздалось над моим ухом через пару мгновений, и я ушел на глубину «отдавать заслуженную награду»…

…Еще кольца через три, когда наплававшиеся и насмотревшиеся на чудеса подводного мира дамы начали слегка подмерзать, я отправил их на берег. Греться под лучами Ати. А когда Майра с мелкой начали возражать, сказал, что разрешу им зайти в воду только тогда, когда они высохнут. Все пятеро тут же вышли на берег, а я, невесть который раз за день покосившись на ближний ко мне край громадного валуна, подплыл к его краю и нырнул. А когда вынырнул, услышал полный любопытства голос Майры:

— А там, под камнем, красиво⁈

— Ага! А еще достаточно глубоко…

— И-и-и? — почувствовав в моем голосе предвкушение, нетерпеливо спросила она.

— И-и-и… я тоже хочу позабавиться!

Камень я обошел слева, чтобы не смущать дам, лежащих на покрывалах. Забрался на вершину, подошел к самому краю, толкнулся изо всех сил и, раскинув руки в стороны, полетел вниз. Несмотря на желание проплыть под водой как можно дальше, сразу рванулся к поверхности и… услышал трехголосый вопль:

— А мы⁈

Развернулся лицом к берегу, увидел выражения лиц Майры, мелкой и Вэйль, и мысленно схватился за голову…

…Прыгали по очереди, правой рукой вцепившись в меня, а левой зажимая нос. Ногами вниз и с уступчика, который располагался где-то на трети полной высоты валуна. Оказавшись под водой, терпеливо ждали, пока я расправлю рубашки, задравшиеся вверх и закрывающие лица, а потом вытолкаю к поверхности, после чего пытались меня оглушить восторженными воплями. И при этом все, кроме Майры, освещали окрестности пунцовыми лицами из-за того, что под водой вынужденно демонстрировали не только плотные рубашки, но и нижнее белье.

Отогнать их от валуна после пятого и последнего обещанного прыжка оказалось почти невозможно: распробовав «безумное» удовольствие, девушки жаждали продолжения так же сильно, как утопающий — спасительного глотка воздуха. Пришлось применять «подлый финт» — сообщать, что особо непослушные особы в следующий раз на озеро не поедут. После этих слов троица страдалиц сразу перестала смотреть на меня с мольбой и канючить про «самый-самый последний разок», сорвалась с места и уже через пару мгновений попадала на покрывала рядом с Найтой и Тиной.

Задавив в себе желание посмотреть им вслед, я взобрался на вершину валуна, сел лицом к дальнему берегу, обхватил ногами колени и тяжело вздохнул, представив себе, с каким удовольствием с этого камня прыгали бы мама с Шеллой. И как весело было бы понырять и поплавать наперегонки с отцом.

— А почему вы тут, а не с нами? — голос Тины, раздавшийся практически над ухом, заставил меня вывалиться в настоящее. — Мы вас чем-то расстроили?

Я отрицательно помотал головой:

— Нет, просто не хочу вас смущать.

Тина непонимающе заглянула мне в глаза, а затем… рассмеялась. Искренне и от души. А когда закончила веселиться, процитировала мне мои же слова:

— Как вы нам сказали: «…те, кто не хочет, не верит или считает, что традиции — это закон, так и будут сидеть на берегу и бояться собственного чиха…»?

— Вроде, да.

— Так вот, после сегодняшнего дня ни одна из нас не захочет сидеть на берегу собственной жизни и чего-то там бояться! Поэтому мы уже наплевали на все те традиции, которые мешают жить так, как хочется, и готовы следовать за вами!

— Тина, я…

— Вы не понимаете! Сейчас девочки счастливы до безумия, потому что сегодняшний день был лучшим днем в их жизни. Но стоит им понять, что вы сидите тут не потому, что придумываете очередное развлечение, как у них оборвется сердце.

— Но ведь…

— Я понимаю все, что вы чувствуете и знаю, что хотите сказать… — снова перебила меня она. — Так вот, выбросьте из головы всю эту чушь: девочки вас ждут!

Как ни убедительно говорила Тина, но всю дорогу к покрывалам я вглядывался в глаза ожидающих меня дам и искал в них стеснение, недовольство, раздражение или любую другую эмоцию в том же духе. Да, стеснение было. Но не такое уж и сильное. Но его с легкостью забивало любопытство, нетерпение и предвкушение! Увы, ни одно из тех «очередных развлечений», которые пришли мне в голову, пока я укладывался рядом с Майрой, на результат раздумий на вершине валуна не тянули. Поэтому я озвучил то, которое могло бы меня заинтересовать лет эдак в двенадцать:

— В следующий раз, когда поедем сюда, прихватим с собой зелья кошачьего глаза, чтобы можно было поплавать в полной темноте…

Договорил, и потерял дар речи, ибо не представлял, что обычное, в общем-то, предложение может вызвать такую реакцию! У мелкой, лежавшей на животе напротив меня, глаза стали больше, чем медные щиты, а с губ сорвалось протяжное «О-о-о!!!» Вэйль в мгновение ока перекатилась на левый бок так, чтобы видеть и озеро, и меня, после чего мечтательно прикрыла глаза и, наверное, представила ночное купание. Тина и Найта слегка поежились, но тоже явно обрадовались. А Майра, повернувшись ко мне лицом, облизала враз пересохшие губы и сглотнула:

— А ночное ныряние будет?

Я перевернулся на спину и расхохотался. До слез и колик в животе. В первый раз со дня гибели Генора и Рыка. И не мог успокоиться, наверное, с четверть кольца. А когда понял, что больше смеяться не в состоянии, снова перевернулся на живот, обвел глазами слегка растерявшихся спутниц и «задумчиво» потер переносицу:

— Не знаю, как вы, а я уже согрелся. И настроение у меня бесподобное! Короче говоря, кто идет со мной купаться и прыгать с валуна⁈

[1] Жалящий Аспид — комплекс связок, рассчитанный на ведение боя против нескольких противников там, где они не могут образовать строй, скажем, в узких коридорах дворцов и замков, а также на лестницах и в боевых ходах их стен.

Глава 13

Глава 13.

Десятый день третьей десятины первого месяца лета.

…Скользнув в мою спальню, мелкая, как обычно, плотно прикрыла за собой дверь и забралась в кресло с ногами. Чуть-чуть поерзала, устраиваясь поудобнее, затем недовольно засопела и решительно улеглась поперек, оперевшись спиной на один подлокотник, а ноги перекинув через второй. Устроившись поудобнее, поболтала голенью правой ноги, запрокинула голову назад и некоторое время смотрела в потолок. А потом все-таки вцепилась в протянутую руку и умиротворенно вздохнула:

— Знаете, вчера всю первую половину дня я старалась выполнить ваше новое задание: боролась с собой, пытаясь хоть иногда держать спину и голову, разворачивать плечи и не прятать взгляды. Получалось нечасто и как-то не по-настоящему. С вами, мамой и Майрой было еще ничего, а с Найтой и Вэйлью совсем никак. Зато там, на озере, когда вы говорили про веру, устои и желание бороться с тем, что пугает, я вдруг поняла, что человек, постоянно перешагивающий через собственные страхи, все время движется вперед. А тот, кто боится — стоит. Или сидит на берегу. Представила вас с Майрой, постепенно уходящих к горизонту. Потом Найту с Вэйлью, идущих за вами следом, и поняла, что больше всего на свете боюсь остаться на месте. Одной. Перед страхами, через которые с легкостью перешагивают другие! Тогда я не шагнула, а сломя голову бросилась вперед, за вами, и… перестала бояться! А через миг почувствовала, что воспринимать мир без страха в душе намного проще и приятнее…

— Умничка…

— Когда у меня получилось проплыть, не касаясь дна, первые несколько шагов, я окончательно убедилась в том, что тот, кто действительно хочет, действительно верит и действительно готов наплевать те традиции, которые мешают жить, действительно может добиться любой цели! — посмотрев мне в лицо и удостоверившись, что я внимательно слушаю, продолжила она. — Захотела проплыть в два раза дальше — немного устала, но проплыла! Захотела в три — смогла и в три. Потом подумала, что если человек умеет плавать, то ему должно быть все равно, можно коснуться ногами дна или нет, и тут вы спросили, кто из нас самый храбрый. Я захотела проверить свои выводы. И поплыла. А когда поняла, что плыву уж очень долго, представила, что иду за вами. По той дороге, со страхами. И почувствовала себя счастливой…

— И потребовала награду за счастье? — улыбнулся я.

— Ага! — развеселилась она. — А потом держалась руками за ваши плечи, смотрела по сторонам под водой и наслаждалась тем, что идти рядом безумно приятно.

— А я гордился тем, что у тебя все получается!

— Не у меня — у всех! — без тени ревности в голосе уточнила девушка. — И это правильно: вы вкладывали душу в каждую, значит, и гордиться должны были всеми.

Она была права. Но ее уверенность в себе была еще слишком хрупкой, поэтому я решил добавить капельку прочности:

— Им было проще. Тебе сложнее. Значит, и гордость была разной, согласна?

Она склонила голову к плечу, немного подумала и кивнула:

— С этим — да. И мне безумно приятно это слышать!

Для человека, которому «безумно приятно это слышать», она выглядела уж слишком серьезной. Поэтому я перевернулся на живот и извинился:

— Прости, я отвлек тебя от какой-то мысли…

Она махнула рукой, мол, ничего страшного, и, собравшись с мыслями, продолжила:

— Так вот, когда я поняла, что рядом с вами не боюсь никакой Бездны, вы выгнали нас на берег греться, а сами забрались на валун и прыгнули в воду. В этот момент я была самым несчастным человеком на свете, ведь в моих представлениях вы сделали еще один шаг вперед и чуть-чуть отдалились! Я захотела рвануться следом. Очень-очень. А через несколько мгновений вдруг сообразила, что несусь вместе с Майрой и Вэйлью к воде. И вместе с ними ору «А мы⁈»

После этих слов девушка немного помолчала, а затем чему-то улыбнулась:

— Когда вы объясняли, почему нам не стоит прыгать в воду с обрыва, глядя куда угодно, но не на нас, и намекали, что там, в воде, наши рубашки будут задираться, моя душа разделилась на три части. Первая наблюдала за Майрой и видела, что ее такие мелочи не волнуют, ведь идет рядом с вами уже давно и не отстанет ни за что на свете! Вторая тряслась от страха и стыда. А третья уже перешагнула новый страх и ждала момента, когда можно будет взять вас за руку и шагнуть с камня вниз…

Я тут же вспомнил, как Алиенна, покраснев до корней волос, начала кусать губы, и мысленно вздохнул — в тот момент я был уверен, что она остановится.

— Тот, самый первый прыжок бы чем-то невероятным… — запрокинув голову назад и невидящим взглядом уставившись в потолок, еле слышно продолжила девушка. — Сначала я почувствовала дикий восторг от ощущения полета, потом вдруг оказалась в воде, с задравшимся подолом перед глазами, поняла, что вы вот-вот увидите меня полураздетой и… вдруг почувствовала себя живой. Первый раз с того дня, когда меня изнасиловали…

В последнее предложения Алиенна умудрилась вложить такую дикую смесь из боли и счастья, что я с трудом проглотил подступивший к горлу комок и не нашел, что сказать. А девушка повернулась на бок и посмотрела мне в глаза так, словно пыталась заглянуть в душу:

— Я только что поняла, что боль, выжигающая меня изнутри, мешает нормально жить! А еще чувствую, что если выговорюсь и выплесну ее наружу, то смог о ней забыть! Вы мне поможете?

Я кивнул:

— Да…

Она закрыла глаза, некоторое время молчала, а потом тяжело вздохнула:

— Там, в лесу, перед тем как мама позвала вас ко мне, я решила, что при первой возможности наложу на себя руки. Поэтому слушала вас, словно через толстое одеяло, и первое время толком не слышала того, о чем вы говорили. Потом вы как-то умудрились задеть обрывки моей души первый раз, затем второй, третий. И я вдруг почувствовала, что представляю себя на вашем месте: вместо вас ищу убийц вашей мамы, вместо вас грущу, лежа на ее кровати и глядя на ее портрет, м вместо вас умираю от стыда за ваше отношение к Генору. Когда вы сказали, что каждый раз молитесь Пресветлой, чтобы он дожил до вашего возвращения, а я призналась, что тоже молилась, но вас она прислала слишком поздно, вы до меня дотронулись. А потом сказали, что не считаете меня грязной. Знаете, если бы не эти слова, то меня бы уже не было — когда вы уехали в Лайвен, оставив меня в замке деда, я несколько раз удерживалась от ухода за Грань только потому, что повторяла их по нескольку раз за кольцо. И убеждала себя в том, что мы обязательно встретимся…

Во время небольшой паузы, потребовавшееся Алиенне для того, чтобы справиться с волнением и снова собраться с мыслями, я ласково поглаживал пальцами ее ладонь и молил Пресветлую, чтобы девушка не сорвалась.

— Когда я пришла в себя в предрассветном лесу и увидела вас, то страшно обрадовалась. А через некоторое время вдруг сообразила, что вокруг вас постоянно находится несколько красивых и по-настоящему чистых девушек, и невольно начала сравнивать себя с ними. Сравнения получались совсем не в мою пользу, поэтому в душе я почти сдалась. И одним совсем не прекрасным вечером накрутила себя так, что во сне снова оказалась… в том лесу! К вам прибежала, толком ничего не соображая. А когда почувствовала, что обнимаю вас за талию и чувствую прикосновения к волосам, шее, плечам и спине, вдруг убедилась, что хотя бы не противна. Увы, уже через несколько часов тот же страх вернулся опять…

Перебрав в памяти все события того дня и не найдя ничего такого, чем бы мог задеть или обидеть Алиенну, я слегка растерялся:

— Почему?

— В течение дня вы несколько раз очень мягко и тактично делали комплименты Майре. А во мне девушку не замечали. Или, как я думала в тот момент, видеть не хотели. Поэтому я пришла к вам на следующее утро, сказала, что хочу почувствовать оттенки ваших ощущений и заговорила о Майре, о слепой вере и о страхах. Во время разговора я старалась почувствовать чуть больше, чем вы говорили. И в какой-то момент поняла, что мои попытки увидеть в вас то, чего там нет, тоже обычный страх, обозвала себя дурой и очень захотела с ним справиться. Потом… потом мы заговорили о красоте, вы поручили мне рассмотреть всех женщин в нашем доме, а вчера, когда я рассказывала вам о своих выводах, предложили мне встать и почувствовать себя красивой…

— И у тебя получилось… — ощутив, что ее начинает бить нервная дрожь, сказал я. И испугался, увидев, какой болью полыхнули ее глаза:

— Я до смерти боюсь мужчин. Любых — высоких и низких, молодых и старых, близких родственников и тех, которых я вижу в первый и последний раз. Меня пугают их голоса, взгляды, чувства, которые проскальзывают в глазах. Но вчера, уронив одеяло, я почувствовала не страх, а спокойствие: вы видели во мне не тело, которое можно подмять, чтобы утолить похоть, а личность со своими мыслями и чувствами. Личность, которую можно уважать, чему-то учить и поддерживать. А еще девушку, внешность которой можно оценить так же спокойно, как стать коня, пса или быка! Поэтому я решила предложить вам следующее: с сегодняшнего дня я перестаю рвать себе душу из-за глупых домыслов или сомнений. Вообще! А если такие вдруг появятся, даю слово, что буду приходить к вам, прямо и без стеснения рассказывать обо всем, что меня волнует, и делать выводы только после того, как услышу такой же прямой ответ!

Я поставил себя на ее место, представил, каково ей живется с таким раздраем на душе, и согласился:

— Я принимаю твое предложение.

— Спасибо! — ощутимо расслабившись, обрадовано выдохнула она и пододвинулась ко мне поближе: — Тогда откровение первое: вчера вечером, перед тем как заснуть, я немного поболтала с мамой. Пыталась выяснить, как она поняла, что помочь мне справиться со страхами сможете именно вы. А она сказала, что с первой фразы, сказанной в том шалаше, и по сегодняшний день вы говорите со мной не разумом, а сердцем. Кроме того, вы ни на мгновение не перестаете контролировать свои мысли, чувства и взгляды, дабы случайно не напомнить мне о том, что я пытаюсь забыть. Но контролируете их отнюдь не потому, что где-то там, в глубине души, в вас есть что-то темное и злое, а просто бережете меня даже от самых мелких огорчений! Что скажете, она права?

Я кивнул:

— Пожалуй, да.

— Тогда откровение второе: теперь, когда вы научили меня справляться со страхами и позволили идти рядом с собой, я захотела вернуться к нормальной жизни. То есть, не только перестать бояться взглядов мужчин, но и снова почувствовать себя девушкой. Единственный мужчина, которому я доверяю — это вы. Поэтому мне бы хотелось, чтобы вы относились ко мне, как к Майре или Вэйльке — делали комплименты, подшучивали, задерживали взгляды… в общем, постепенно приучали к мысли, что я могу быть кому-то интересна. И не бойтесь меня обидеть или задеть — я знаю, что вы не желаете мне зла, и абсолютно вас не боюсь.

Просьба была несколько неожиданной, но логичной. Поэтому я не сразу, но согласился и с ней:

— Хорошо, помогу. Но с одним условием…

— С каким?

— Ты сказала, что снова захотела жить, верно?

— Верно.

— Тогда научись радоваться мелочам — хорошей погоде и отличному самочувствию, радостной улыбке на лице мамы и ощущению, с которым ветерок перебирает твои волосы, вкусу взвара и правильно освоенному движению. Говоря иными словами, живи только сегодняшним днем! Договорились?

— Договорились! — улыбнулась она. Потом посерьезнела, закрыла глаза и ушла в себя почти на четверть кольца. А когда вернулась в реальность, вдруг перебралась с кресла на край кровати, прислонилась спиной к столбику балдахина и удивленно хмыкнула: — Вроде бы, открылась не так уж и сильно, а меня отпустило! Нейл, а вы не придумаете, как справиться со страхом прикосновений?

…Выбравшись на крыльцо с первыми лучами Ати, я обнаружил, что меня дожидается не одна ученица, а две. Поздоровался с Майрой, вопросительно выгнул бровь, интересуясь, почему она не в домашнем платье, а в штанах и нижней рубашке, и мысленно усмехнулся, увидев, как стоящая рядом с ней Алиенна разворачивает хрупкие плечики и храбро закрывает девушку собой:

— Это была моя идея, а значит, мне за нее и отвечать!

Полюбовавшись на ее гордо вскинутую головку и заметив искорки смеха в глазах второй в роду Эвис, я немного похмурил брови и молча пошел к калитке, чтобы еще немного постращать мелкую и посмотреть, как она выкрутится из сложной ситуации.

Пока я разбирался с засовом, выпускал дам наружу, а затем закрывал за ними дверь, храбрая защитница успела сообщить, что оделась чуть пораньше, забежала к Майре и убедила ее тренироваться вместе с нами. А аргументы, с помощью которых она совершила этот беспримерный подвиг, обещала озвучить позднее.

Я согласился немного подождать, объяснил своей «правой руке», что от нее требуется, и неторопливо побежал вперед. Девушки припустили следом. Что интересно, молча. А вместо переглядываний и перемигиваний добросовестно работали руками, правильно дышали и старались предельно точно повторять любые мои движения. Несмотря на то, что Майра была тяжелее и выше Алиенны, бежала она довольно легко, а уставала медленнее. Поэтому вместо двадцати планируемых сотен мы пробежали двадцать одну. А после небольшой остановки, во время которой мелкая без колебаний выполняла любые мои распоряжения, развернулись на месте и прихватили еще четыре.

Во время основной части тренировки я довольно быстро оценил преимущество того, что девушки занимаются вместе. Во-первых, глядя на то, насколько вдумчиво и добросовестно Майра выполняет абсолютно любые упражнения, Алиенна выбросила из головы всякое стеснение и начала думать только о технике и пластике движений. Во-вторых, вовремя вспомнив о ее просьбе, я добавил в тренировку работу в парах и очень быстро убедился в том, что это решение было верным — отрабатывая захваты и освобождения, мелкая сосредотачивалась на смысле движения, а прикосновения не замечала вообще. А значит, потихонечку к ним привыкала. В-третьих, видя, что у «соперницы» что-то получается лучше, «отстающая» находила в себе силы выложиться еще чуть-чуть. И, в-четвертых, каждая мелкая «победа» над хозяйкой рода Эвис добавляла дочке Тины немного уверенности в себе, поэтому через какое-то время младшая ученица начала любоваться формами и фигурой Майры, а ее женственность стала воспринимать как пример для подражания…

…Когда я решил, что на сегодня достаточно и озвучил соответствующее решение, обе девушки были вымотаны так, что еле стояли на ногах. Но были настолько довольны своими успехами и моим вниманием, что захотели посмотреть еще и на мою тренировку, «дабы взять из нее еще что-нибудь полезное». Учитывая тот факт, что к этому времени их рубашки пропотели насквозь, а крышу «донжона» обдувал не такой уж и слабый ветерок, я проигнорировал это пожелание и отправил дам мыться.

Надулись. Вернее, почти одинаково изобразили обиду, затем переглянулись, рассмеялись и исчезли. Перед уходом мстительно сообщив, что тогда выполнят обещание потом. Что они имели в виду, я не понял, но переспрашивать не стал, так как уже настраивался на отработку «Жалящего Аспида» и думал только о нем. А через стражу, умудрившись не только довести себя до предела возможностей, но и слегка за него перешагнуть, был способен только мечтать. О бочке с горячей водой, о Майрином массаже и о чем-нибудь сытном.

Вот и мечтал. На ходу. Ковыляя по лестницам «донжона». Посмешил своим видом попавшуюся на пути Вэйль и на одной силе воли пересек не такой уж и маленький двор. Потом ввалился в здание бани, здорово расстроился тому, что Майры в ней нет, забрался в вожделенную бочку и на какое-то время вывалился из реальности.

Скрип распахивающейся двери донесся до меня, как через толстое одеяло. Голос, раздавшийся через мгновение — тоже:

— … уже более-менее расслабился и вот-вот начнет нормально соображать…

Голос принадлежал Майре, поэтому я обрадовался. А когда ее руки потянули меня вверх, безропотно встал, выбрался из бочки и, сделав несколько шагов, упал на массажный стол. Почувствовав, что на нижнюю часть тела опускается теплое полотенце, я в предвкушении закрыл глаза и резко пришел в себя, услышав следующую ее фразу:

— Все, улегся, накрыт и готов к массажу. Можешь заходить и запирать за собой дверь!

Приподнял голову, повернул голову налево и был придавлен к простыне ладонью второй в роду Эвис:

— Закройте глаза, получайте удовольствие и слушайте. А ты иди сюда, смотри и учись…

— Может, сначала вы соизволите мне объяснить, что тут происходит? — слегка разозлился я.

Со стороны двери раздался тихий, но уверенный голосок Алиенны:

— Это все я, арр! Утром, перед тренировкой зашла к Майре и сказала, что мечтаю войти в ваш ближний круг. В смысле, в круг, в котором только вы и она!

— Алиенна была очень убедительна! — начав разминать мне плечи, подала голос моя «правая рука». Судя по тону — пытаясь отвлечь внимание на себя, чтобы моей ученице не пришлось вдаваться в подробности. Только вот в планы последней это не входило:

— Я сказала, что понимаю, насколько ей больно, что время, которое вы раньше делили на двоих, тратится на кого-то еще. И объяснила, что жажду не отдельного места в вашей душе, а хочу отдавать тепло вам обоим и получать его от вас двоих…

— … а поэтому готова делить и время тренировок, и ваше внимание к своей единственной ученице… — добавила Майра. После чего, видимо, почувствовав настрой Алиенны, добавила: — А потом Алька сказала приблизительно следующее: «Да, того, что я буду отдавать вам, во много раз меньше, чем получаю. Но если вы мне поможете, то я обязательно научусь, и очень скоро моего тепла станет намного больше!»

Я молчал. Прислушивался к эмоциям, чувствующимся в голосах обеих девушек, обдумывал каждую их фразу, а где-то на краю сознания получал удовольствие от того, что мое тело постепенно расслабляется, и из мышц понемногу уходят и усталость, и напряжение.

— Я попросила Майру научить меня верить так, как верит она… — продолжала мелкая. — И всему, что она делает для того, чтобы ощущать себя неотъемлемой частью вас и вашего круга…

'Большая часть тех людей, которых ты видишь вокруг, лишь шелуха, пустые оболочки, в которых нет ни искры Души… — уставившись в окно, но при этом как-то умудряясь чувствовать, насколько добросовестно я тянусь, сказал отец. — Нет, желаний в них предостаточно. И страстей тоже. Но все эти желания и страсти направлены внутрь, то есть, на них самих. Шелуха жаждет подминать под себя все, что можно и нельзя, готова врать, воровать, предавать и совершать любые подлости ради достижения своих целей. И не стесняется идти к вершинам вожделенной власти даже по головам близких. Говоря иными словами, такие люди всегда берут, ничего не отдавая взамен. А тех, кто позволяет у себя забирать, неважно, силой, подлостью или хитростью, не ставят даже в медный щит. При этом они оценивают окружающих по себе, и каждый миг ожидают обмана. Соответственно, всегда одиноки.

Тех же, кто не растратил изначального дара Пресветлой, и чья душа, подобно лучам Ати, готова согревать весь мир, меньше. В тысячи и тысячи раз. И найти их не так уж и просто, ведь они живут тихо и спокойно, делают то, что считают нужным, и не славят свои успехи на каждом углу. Зато они умеют отдавать. Всего себя без остатка. Так, как отдают твоя мама, Шелла или Генор.

Найдешь первых — проходи мимо: что бы они тебе ни наобещали — это лишь пар на ветру, ибо ты для них лишь средство достижения цели или ступенька на пути вверх. Найдешь кого-то из вторых — умри, но удержи рядом. Своей душой. Ибо ничем иным их удержать невозможно…'

Воспоминание из далекого детства промелькнуло перед моим внутренним взором за какой-то миг. Поэтому в реальность я вернулся, когда Майра только-только начала говорить:

— И я согласилась! Поэтому разделила с Алькой ее тренировку, а теперь буду ее учить делать вам массаж…

— А мое мнение, значит, никого не интересует? — спросил я.

— Вы уважали Алиенну и до этого разговора, иначе бы не тратили на нее свою душу… — перестав мять мою спину и наклонившись так, чтобы видеть мое лицо, тихо сказала Майра. Потом некоторое время смотрела мне в глаза так, словно заглядывала в сердце, и, видимо, обнаружив желаемое, удовлетворенно улыбнулась: — А сейчас готовы отдать десяток лет жизни, лишь бы она оставалась такой всегда…

Глава 14

Глава 14.

Третий день пятой десятины первого месяца лета.

…Следующие четырнадцать дней мои дамы провели, выкладываясь, как мастер меча на тренировке. Занятия у Тины, начинавшиеся, как одни разговоры, дня после третьего стали напоминать учебные схватки, в которых ученицы осваивали на практике то, что услышали от наставницы. Как это выглядело? Сразу после завтрака ар Лиин-старшая объявляла некие условия, часто ставившие меня в тупик, и давала некоторое время на подготовку. Потом одетые и причесанные дамы возвращались в обеденный зал, и начиналось действо, наблюдение за которым непременно заставляло меня удивляться безграничности талантов этой женщины. В частности, изворотливости ее ума и воистину невероятному умению перевоплощаться.

Придуманные ею сценки, на первый взгляд, не отличались особым разнообразием, ибо изображали либо прием у благородных, либо охоту, либо королевский бал. А уже на второй оказывалось, что они совершенно разные. Во-первых, роли, достающиеся ученикам, наставницам и, иногда, мне, заставляли поломать голову даже во время подготовки. Ведь, озвучивая начальные условия, Тина не просто назначала кого-то хозяином приема или гостем, но и достаточно подробно описывала его статус. Иначе говоря, принадлежность к определенному роду, место в иерархии, основные черты характера, наличие или отсутствие спутника или спутниц, преследуемые цели, самочувствие и настроение. А, во-вторых, во время самого действа она изображала настолько склочных, вспыльчивых или, наоборот, занудных особ, что ее ученицам приходилось проявлять чудеса выдержанности, воспитанности и такта даже для того, чтобы просто «дожить» до команды «достаточно»! А чтобы выполнить поставленную задачу или заслужить похвалу наставницы, девушки были вынуждены постоянно перешагивать через пределы своих возможностей.

Что интересно, несмотря на относительно скромную продолжительность этой части занятия и на крайне жесткий разбор ошибок, который ар Лиин-старшая устраивала после каждого «бала» или «приема», все участницы получали столько удовольствия, что весь последующий день крайне эмоционально обсуждали и успехи, и просчеты. Причем со смехом, беззлобными шутками или мягкой иронией. И ни разу не обижались. Ни на наставницу, ни на подруг.

Эти занятия были чем-то невероятным и в плане наработки реального опыта: даже Майра, до переезда на заимку представлявшая мир благородных исключительно по моим рассказам, постепенно разбиралась в писаных или неписаных правилах поведения. И в какой-то момент поверила в то, что рано или поздно, но станет в этом мире своей.

Еще одним неявным, но очень важным следствием этих занятий стало плавное исчезновение легкой настороженности, с которой Найта относилась к Тине. Убедившись, что эта чрезвычайно волевая и умная, а значит, опасная женщина действительно не использует наш род, как средство для достижения своих целей, и не демонстрирует открытость, а действительно открыта, она успокоилась. Поэтому начала сближаться с нею сама и перестала придерживать дочь, которая чувствовала симпатию к первым в жизни подругам и жаждала превратить нарождающиеся отношения в дружбу.

Претерпело немалые изменения и отношение старшей хейзеррки к хозяйственным работам. Если первые дни после приезда на заимку она выполняла поручения Майры добросовестно, но без огонька, то через десятину с лишним некоторые из них начали ей нравиться. А вторая в роду Эвис, быстро заметившая, что в уборку «донжона» Найта всегда вкладывает душу, начала грузить ее именно этим. А потом сама или через меня подчеркивала перед остальными чистоту и уют, появившиеся в доме стараниями хейзеррки.

Вэйль, пребывающая в легкой эйфории от возможности нормально общаться с кем-то, кроме матери, не жила, а горела. Поэтому была готова заниматься чем угодно, лишь бы не одной, а в компании. У Тины занималась с таким усердием и пылом, что похвал наставницы удостаивалась куда чаще остальных. После обеда она пропадала на конюшне на пару со мной или с мелкой, обихаживая лошадей, которых просто обожала, или убираясь в стойлах. А после ужина и во время посиделок в бане развлекалась так, что иногда вводила в ступор даже повидавшую всякое Тину.

Кстати, ар Лиин-старшая тоже горела. Пусть и не так ярко, как младшая хейзеррка. Перестав беспокоиться о дочери и получив возможность быть самой собой и жить так, как заблагорассудится, она с наслаждением занималась с ученицами, планировала будущие сценки на пару с Найтой и дополнительно гоняла Майру тем предметам, которые давались девушке не очень хорошо. А еще она как-то умудрялась предельно тактично гасить даже намеки на возможные конфликты между женщинами, вызванные как разницей в мировосприятии или недопониманием, так и перепадами настроения, связанными с временным ухудшением самочувствия. Говоря иными словами, она помогала мне всем, чем могла. Моментами настолько неявно, что я догадывался о ее поддержке далеко не сразу.

Кроме того, она крайне осторожно и ненавязчиво учила… меня! Всему, что, по ее мнению, обязан был знать глава Старшего рода. Иногда открывая передо мной такие глубины человеческих взаимоотношений, что на несколько страж выбивала из равновесия. Кроме того, рассказывала мне о женщинах. Вернее, давала возможность посмотреть на них «изнутри», объясняя, как они воспринимают окружающий мир, других женщин и мужчин; рассказывала, что, как и почему они делают, как думают и чувствуют, что любят и ненавидят. И, тем самым, давала знания, получить которые другим способом было маловероятно.

Единственное, чего Тина никогда не делала — это не вмешивалась в мои отношения со своей дочкой. Причем ни со стороны мелкой, ни с моей. Да, на прямо заданный вопрос отвечала предельно подробно и честно. Но советы давать отказывалась наотрез, утверждая, что со всем своим опытом и знаниями не смогла бы добиться и десятой доли того, чего уже добился я.

Мелкая действительно менялась, и очень сильно. Задавшаяся двумя большими целями — научиться бороться со своими страхами и врасти в наш с Майрой ближний круг — она с недетской целеустремленностью двигалась к каждой из них. При этом никуда не торопилась, так как поверила, что рано или поздно сможет добиться чего угодно. Поэтому, уткнувшись во что-нибудь, на первый взгляд непреодолимое, отступала назад, сама, с помощью меня или Майры готовилась к следующей попытке столько, сколько требовалось, а потом перешагивала. И тут же начинала искать новое препятствие, чтобы снова испытать себя на прочность. А к Майре просто приросла. И душой, и сердцем: помогала ей на кухне и во всем, в чем в принципе могла потребоваться помощь, проводила рядом столько времени, сколько получалось, и частенько оставалась у нее на ночь. Правда, сбегала перед рассветом, чтобы хотя бы половину стражи пообщаться со мной.

И ведь общество мелкой Майру нисколько не тяготило! Скорее, наоборот: стараниями Алиенны девушка куда реже чувствовала себя одинокой, практически перестала страдать из-за изуродованного лица и, наконец, начала ощущать себя ровней благородным. Мало того, во время той, самой первой беседы с Алиенной, во время которой «моя ученица» озвучила свои намерения, вторая в роду Эвис вдруг поняла, что является таковой не только на словах, но и на деле. И что окружающие не просто принимают, как должное, ее право находиться рядом со мной, но и считают наш ближний круг пределом своих мечтаний!

Надо ли говорить, что с этого момента Майра стала вести себя куда увереннее и на занятиях у Тины, и во время вечерних посиделок, и даже в общении со мной? Впрочем, общения, особенно наедине, не хватало страшно. И ей, и мне. Ведь до завтрака мы тренировались втроем. Возможность поболтать со мной во время утреннего массажа она делила с Алиенной. После завтрака я снова уходил тренироваться, а она отправлялась на занятия к Тине. Время с обеда и до ужина посвящали хозяйству, крайне редко урывая кольцо-полтора для беседы. А после ужина участвовали в общих посиделках. Поэтому реально мы проводили вдвоем только половину стражи поздно ночью, когда все отправлялись спать. Оставшись там же, в предбаннике или поднявшись ко мне в спальню. И наслаждались возможностью говорить о чем угодно или уютно молчать.

В эти моменты я ощущал себя по-настоящему счастливым. Майра, согласно нашему давнему уговору мгновенно становившейся самой собой сразу после того, как мы оставались вдвоем, открывалась настолько, что я все чаще и чаще ощущал ее частью себя. Ведь она забывала про окружающий мир со всеми его правилами и условностями, про то, что я урожденный благородный, а она купеческая дочка, про разницу между статусом главы рода и того, кто в иерархии стоит пусть даже на одну на ступеньку ниже. И эта ее абсолютная открытость превращала общение с ней во что-то невероятное: когда она рассказывала мне о своем прошлом, каких-то впечатлениях от прошедшего дня или своих мечтах, я видел перед своим внутренним взором и переживал вместе с ней все, что она описывала. Когда, забравшись ко мне подмышку и обнимая за талию, о чем-то грустила, я грустил вместе с ней. А когда начинала дурачиться, забывал про свой возраст и статус, на какое-то время превращался в восторженного ребенка.

С мелкой, так и продолжающей приходить ко мне где-то за половину стражи перед рассветом, тоже было здорово, но совсем по-другому. Во-первых, потому, что она отличалась совершенно удивительной способностью видеть мир не так, как все. Поэтому образы, которые рождались в ее голове во время бесед со мной, или выводы, которые она делала, обдумав мои задания, заставляли серьезно задумываться и иногда меняли мои представления об очевидном. А, во-вторых, с момента ее появления в дверном проеме и до момента, когда она убегала переодеваться к тренировке, я пребывал в постоянном напряжении. Так как был вынужден не просто говорить и слушать, но и давать оценку тем заданиям, которые она выполняла по моей просьбе. А еще делать комплименты и шутить.

Первое время приходилось особенно тяжело — перед тем, как сказать что-нибудь эдакое, я боялся ее испугать или обидеть. Но сначала почувствовав, а затем и поверив в то, что она, как и Майра, трактует любые неточности в формулировках в мою пользу, более-менее успокоился. Кстати, «смягчать» комплименты и шутки с каждым днем становилось все сложнее и сложнее. Ведь острый ум, унаследованный от матери, позволял Альке понимать, каким путем должна была следовать моя мысль для того, чтобы в итоге прийти к озвученной фразе. И давал возможность догадываться, какой вариант мог прозвучать, не бойся я ее испугать. А реакции девушки на каждую такую «замену» постепенно убеждали меня в том, что занятие это абсолютно бессмысленное. Ведь поняв, что оригинал мог быть другим, она сначала озвучивала его, а затем шутку, которая пришла бы ей в голову в ответ на него. А когда я пытался объяснить, что не мог сказать так по каким-либо причинам, предельно серьезно спрашивала, вижу ли я в ней смущение, обиду или страх. Услышав отрицательный ответ, расплывалась в торжествующей улыбке. И требовала делать выводы.

А требовательности, особенно к себе, у нее оказалось не меньше, чем у Майры. Скажем, на четвертое утро после поездки на озеро, увидев, что небо обложено низкими облаками, а за окном моросит мелкий и противный дождик, она заявила, что будет бегать и заниматься на крыше в любую погоду. И ни разу за все восемь дней ненастья не показала, что устала падать из-за мокрой травы под ногами, набивать синяки или отрабатывать одно и то же упражнение в насквозь промокшей одежде…

Вообще постоянный дождь постепенно надоел даже мне, постоянно чем-то занятому и дико не высыпающемуся. Поэтому, когда Ати снова показал из облаков свой светлый лик и превратил мир в одно огромное пекло, я объявил дамам, что бесконечная рабочая «десятина» подошла к концу. А значит, как только земля и лес окончательно подсохнут, мы снова отправимся на озеро. Мало того, будем ездить к нему два дня подряд…

…Утро того дня, который должен был стать первым днем отдыха из обещанных двух, началось со скрипа двери в мою спальню и тихого, но полного восторга шепотка:

— А снаружи уже жарко! Мама ночью открыла окно из-за духоты, и мы с ней спали без одеял, раздетыми…

— Красивое, наверно, было зрелище! — прекрасно понимая, что она ждет моей реакции на свои слова, пошутил я и на всякий случай перевернулся на спину, чтобы увидеть лицо своей ученицы.

— Нууу, даже не знаю… — явно обрадовавшись комплименту, «вздохнула» она и, покачивая бедрами, поплыла в сторону окна. — На мой взгляд, женщины бодрствующие, причесанные и с искрящимися от восторга глазами выглядят куда интереснее спящих!

— Только причесанные? — уточнил я.

— Ну, мы же говорили о раздетых!

— Тогда, пожалуй, соглашусь! — кивнул я и перестал над ней «издеваться», озвучив мысли по поводу ее походки: — Идешь красиво. И очень женственно. Небось, до полуночи отрабатывала с Майрой?

— Ага! — совсем по-детски заулыбалась она, метнулась к кровати и уселась напротив меня, оперевшись спиной на столбик балдахина.

— А вот подол рубашки обрезан коротковато…

— Для кого, для вас? — убито выдохнула она, и я почувствовал, что у нее оборвалось сердце. Пришлось исправляться. Мысленно ворча, что строить себя «поборником традиций» с этой девушкой — откровенный идиотизм. И, заодно, обзывая себя придурком:

— Да нет, не для меня, а для всех остальных!

Алиенна чуть-чуть подалась вперед, чтобы заглянуть мне в глаза и удостовериться, что я имел в виду именно это, а затем облегченно выдохнула и снова заулыбалась:

— Могу открыть страшную тайну: сегодня на озере в такой рубашке будет еще и Вэйлька! Кстати, Майра сказала, что от тренировок у меня очень похорошели бедра, и мне, чтобы ей окончательно поверить, очень нужно узнать ваше мнение…

— Ты ведь мне их показывала не далее, как позавчера! — напомнил я после того, как и без того короткий подол медленно полез вверх и замер чуть выше края кружевных панталончиков.

— Ну-у-у… во-первых, позавчера я показала ноги от коленей и ниже, а сейчас мы говорим о бедрах. Во-вторых, тогда о результатах тренировок речи не было вообще, и, в-третьих, что вам, жалко, что ли, меня похвалить?

— Не жалко: бедра и попа у тебя были красивыми и раньше. А теперь подтянулись, округлились именно там, где требовалось, и стали выглядеть просто бесподобно!

— Спасибо! И за комплимент, и за то, что со мною возитесь… — уже без шуточных ноток в голосе поблагодарила она, согнула правую ногу в колене, накрыла его сцепленными в замок пальцами и ненадолго ушла в себя. По-настоящему, то есть, не изображая задумчивость, а обдумывая какую-то мысль. Я с интересом уставился на нее, так как после таких вот «уходов» она обычно задавала самые интересные вопросы.

— Скажите, а ваш отец тренировал вашу маму и свою меньшицу?

Я утвердительно кивнул.

— А чему он их учил?

— Умению пользоваться ножом… — хрипло ответил я и провалился в прошлое:

…Лицо и шея дяди багровы, вены вздуты, на лбу и крыльях носа серебрятся капельки пота, изо рта брызжет слюна, а глаза холодны, как лед:

— Твой отец был тупым ограниченным придурком, не умевшим ничего, кроме как держаться за меч! Если бы не его ненормальное желание учить Агнессу работе с ножом, она бы выжила!

— Она защищала свою честь так, как подобает настоящей Эвис: зарезала, как свиней, двух похитителей, и как минимум одного хорошо зацепила! — сдерживая нарастающее бешенство, цедит сквозь зубы Лайвенский Пес.

— Потому-то ее и уби— … — начинает орать ар Шорез, но складывается пополам, мешком оседает на бок и вздрагивает от удара ногой по ребрам.

Третий удар не получается: твердые, как гвозди, пальцы арра Витсира оттаскивают меня назад, а повелительный рык «Нейл, хватит!!!» заставляет замереть. Всего на миг. А еще через один я с легкостью выскальзываю из захвата, но сразу же оказываюсь в другом — ар Сиерса.

Вывернуться из этого куда сложнее, а устраивать безобразную свалку на дне Поминовения, да еще и с ближайшими друзьями отца, я не могу. Поэтому расслабляюсь и вколачиваю в сознания собравшихся вокруг людей свое решение:

— Тварь, явившаяся в мой дом только через десятину после того, как тело моей мамы было похоронено в семейном склепе, и вместо выражения соболезнования имевшая наглость сначала потребовать признать себя моим опекуном, а затем и посмевшая хаять моих родителей, мне более не родня! И я, Нейл ар Эвис, клянусь памятью своих предков, что в следующий раз, когда этот выродок рода Шорез переступит порог моего дома, я его вызову на поединок и зарублю…

— Что с вами, арр⁈ — донеслось до меня издалека, и я, рывком вывалившись из прошлого, увидел перед собой встревоженное лицо мелкой и ее испуганные, полные слез глаза.

— Не очень приятные воспоминания… — вздохнул я, и, заметив, что в ее взгляде появилось сопереживание напополам с чувством вины, ласково потрепал девушку по волосам: — Ты не виновата. Просто случайно попала по больному. А за сочувствие спасибо: мне приятно увидеть его в твоих глазах и почувствовать желание разделить мою боль…

Оба чувства в ее взгляде стали намного острее, а радость от моей последней фразы исчезла чуть ли не раньше, чем появилось. Поняв, что теперь она съест себя живьем за то, что пусть и невольно, но сделала мне больно, я хлопнул ладонью рядом с собой и сказал:

— Все отболело. Ложись, расскажу…

Она упала, как подрубленная, вцепилась в мою руку, как утопающий в болоте за протянутую слегу, и превратилась в слух. Само собой, рассказывать человеку, пережившему насилие, о другой такой же жертве, было бы крайней глупостью, поэтому я решил сместить акценты и описать не совсем то, о чем она мне напомнила:

— Как я уже говорил, папа учил маму и Шеллу ножевому бою. А еще учил их правильно двигаться, правильно падать, плавать, бегать и так далее. Начал еще до моего рождения, поэтому с самого детства вид тренирующихся или плавающих в озере женщин казался мне естественным. Зато неумение держать равновесие или страх воды в глазах других взрослых, наоборот, вызывали недоумение. Многие начальные связки работы с ножом я отрабатывал в паре с супругами папы, так как они были намного легче и медленнее его, и у меня были хоть какие-то шансы на победу. Я работал с ними в парах и когда подрос, только мы поменялись ролями. И уже я, менее опасный противник, чем отец, служил им тренировочным «зеркалом». В общем, когда я услышал твой вопрос, то почувствовал, что ты попросишь научить себя чему-нибудь еще, представил тебя с ножом и увидел перед внутренним взором маму и Шеллу…

— Я…

— Я же сказал, тебе не в чем себя винить, просто у меня хорошее воображение… — перебил ее я, заранее зная, что она собирается сказать. — А насчет твоей неозвученной просьбы скажу следующее: мне будет приятно тебя учить и этому тоже. Поэтому переставай грустно сопеть, и если я правильно угадал твое желание, то просто скажи «хочу»!

— Хочу! — эхом отозвалась она, потом покосилась на основательно посветлевшее окно, вздохнула и нехотя отпустила мою руку: — Спасибо. И за обещание, и за то, что позволили заглянуть в свою душу…

…Во время тренировки, особенно в тот момент, когда я объяснял технику выполнения новых движений, Алиенна периодически напрягалась и пыталась заглянуть мне в глаза. Видимо, чтобы найти там признаки грусти, недовольства или плохого настроения. Но, не обнаружив ничего подобного, постепенно расслабилась и полностью сосредоточилась на том, что делает. На лик Ати и чистое, без единого облачка, небо начала поглядывать только тогда, когда услышала команду «все, на сегодня вам хватит». А через половину стражи, когда я закончил свою тренировку, успела не только ополоснуться и слегка отдохнуть, но и на пару с Вэйлькой оседлать лошадей.

Конечно же, игнорировать такой намек мне не хватило черствости, поэтому я максимально ограничил себя в удовольствиях. В смысле, в бочке с горячей водой не отмокал, а от массажа отказался. И вскоре занял свое место за столом в компании изнывающих от предвкушения дам.

Как оказалось, все собрались еще накануне. Поэтому со двора мы выехали сразу после того, как дежурные хозяйки убрали со стола и помыли посуду. А уже колец через двенадцать вылетели на знакомый берег.

На этот раз никакой неуверенности или страха я в дамах не заметил — как только лошади были стреножены, а сумки с вещами сложены рядом с будущим «лежбищем», мои спутницы скрылись за ежевичником. Я, как обычно, переоделся за камнем, а когда вернулся к сумкам, чтобы сложить на них одежду, увидел выходящую из-за кустов процессию и изумленно застыл.

Первой плыла Майра. В той же самой рубашке, что и в прошлый раз, но действительно обрезанной… хм… до предела. А еще лишенной рукавов и с большим прямоугольным вырезом, открывающим очень приличную часть груди. По обе стороны от нее так же величественно двигались Тина и Найта. В рубашках с подолом по колено, с рукавами по середину плеча и без вырезов. Две самые младшие дамы скользили следом за ними, тоже сместившись в стороны, дабы я случайно не проглядел чуть менее смелые наряды, чем у моей «правой руки».

— Чувствую себя самым счастливым мужчиной на свете! — дождавшись, пока они приблизятся, восхищенно воскликнул я. — Ибо ни у кого другого нет возможности любоваться сразу пятью красивейшими женщинами, когда-либо рождавшимися под ликом Ати!

— Ох, вы и льсте-е-ец!!! — выдохнула Тина, но смотрела на меня такими счастливыми глазами, что я возмущенно выгнул бровь:

— Льстец⁈ А вы видели себя со стороны⁈

Такой аргумент, да еще и сказанный с душой — а выглядела она действительно здорово даже без учета того, что была значительно старше меня — заставил пропасть последним искоркам сомнения, которые изредка мелькали в ее взгляде:

— Что ж, тогда извините, была неправа!

В озеро дамы влетели тоже очень красиво — с веселым смехом и в облаках искрящихся брызг. И с наслаждением попадали в не менее теплую, чем полторы десятины назад, воду.

Резвились, как дети. Даже Тина с Найтой. Сначала, сложив ладошки лодочкой, пытались кого-нибудь облить, затем, вереща на всю округу, носились одна за другой, играя в безумного слепня[1], а когда утолили первый восторг, без какого-либо напоминания со стороны начали плавать вдоль берега. Тоже весело и с шуточками. Что интересно, получалось у всех. И куда лучше, чем раньше — видимо, из-за того, что за время вынужденного затворничества они не раз вспоминали полученное удовольствие, им удалось окончательно победить страх перед «Преддверием Бездны».

Я помогал, как мог. Сначала объяснял каждой ее ошибки, положив Майру на свою ладонь и приподняв к поверхности. А когда остальные дамы решили, что она первой разобралась с техникой толчков ногами именно потому, что во время исправления ошибок могла не думать о необходимости держаться на воде, потребовали такой же помощи и для них.

Пришлось соглашаться. А потом вместе с ними радоваться их успехам и успокаивать тех, у кого что-то не получалось. Результаты порадовали, и даже очень: они действительно научились держаться на воде. Поэтому, увидев, что вдоль берега шагов пятьдесят проплывают все, я заплыл вглубь на тридцать и заставил их плавать ко мне и обратно. Само собой, с небольшой передышкой. Хотя почему «заставил»? Этого жаждали все. Поэтому, стоило мне объявить, что теперь будем плавать не вдоль берега, а по направлению к центру озера и обратно, началась шуточная грызня за места в очереди. И в этот раз ни самый юный возраст, ни статус второго человека во внимание не принимались: оценившие прелесть свободного, без каких-либо условностей, общения и переставшие видеть в любой шутке двойное дно, мои ученицы совсем перестали сдерживаться. И часто ляпали такое, что мне приходилось срываться с места и поддерживать плывущую, ибо хохотать и держаться на воде одновременно дамы еще не умели.

Где-то через стражу, когда смеяться не мог даже я, а они устали так, что уселись на дно в паре шагов от берега, перечисление аргументов типа «сначала плывет та, у которой самые аккуратные ноготки на ногах», вскоре уперлось в препятствие. Предложение Вэйльки «сначала плывет та, у которой меньше всего родинок на теле» нарвалось на встречный вопрос мелкой «А как будем считать, в рубашках или без?». Следующий вопрос, Тины, прозвучавший буквально через мгновение — «…и кто этим займется?» вызвал такие красноречивые взгляды в мою сторону, что я на всякий случай нырнул. И вынырнул шагах эдак в восьмидесяти. А потом был вынужден вернуться, так как, отсмеявшись, дамы изобразили нешуточную обиду: «неужели мы такие страшные, что вы пытаетесь сбежать от такой завидной возможности полюбоваться на красивых женщин?»

Через кольцо-полтора они начали нырять. И тоже самозабвенно, стараясь держаться под водой до последнего. А когда поняли, что я могу катать их не только вдоль поверхности, но и опускать в глубину, чуть не разорвали на мелкие кусочки, требуя дать им возможность «полюбоваться во-он тем камнем» или рыбкой. Что меня особенно радовало — даже при таком, воистину безграничном веселье голову не теряла ни одна. То есть, любые мои распоряжения, объяснения или запреты воспринимались, как закон, а шуточное соперничество не перерастало в зависть, злость или обиду.

После ныряния отправились отдыхать — валялись на берегу, млея в лучах Ати, уничтожали прихваченное с собой тоненькие ломтики вяленого мяса, запивали его взваром и продолжали перешучиваться. За половину стражи до полудня я загнал их в тень. А когда самая жара спала, меня потащили прыгать с валуна. Сначала развлекалась троица девиц — Майра, Алиенна и Вэйль. Причем прыгали сами, а я, держась на воде перед тем местом, куда они падали, только нырял, выпутывал из рубашек, помогал всплыть и добраться до берега. Когда их счастливые вопли заставили старших обзавидоваться, к нам пришла Тина.

Опыта прыжков у нее не было, поэтому мне пришлось забраться на валун и взять ее за руку. Удовольствие от прыжка ар Лиин-старшая распробовала сразу: еще в воде, ожидая, пока я вытолкаю ее наверх, сияла, как маленький ребенок, получивший от родителей огромный леденец, а вынырнув и толком не успев перевести дух, вскинула к небу полные счастья глаза:

— Пресветлая, как же это здорово!

А через мгновение заорала на всю округу:

— Я хочу еще!!!

Прыгнула снова. Без очереди, так как оценившие вопль девчонки единогласно пошли ей навстречу. А когда вместе со мной выплыла на берег, осторожно показала взглядом в сторону опушки и одними губами спросила:

— Ты можешь дать попробовать и ей?

То, что эта женщина рано или поздно обратит внимание на то, что Найта никогда не моется вместе с ними, а переодеваться старается или после всех, я прекрасно понимал. Поэтому согласно прикрыл глаза и так же тихо ответил:

— Когда отправлю вас обсыхать. Только придержи девчонок на покрывале, ладно?

Тина кивнула, с моей помощью забралась на валун, подошла к Алиенне, и «сокрушенно» вздохнула:

— Представляешь, дочка, я только что пыталась уговорить Нейла на еще один прыжок подряд, а он отказался! Видимо, родинок на теле у вас с девчонками куда меньше, чем у меня…

Майра и Вэйлька сложились пополам. А мелкая задумчиво оглядела мать с ног до головы:

— Может, дело не в родинках, а в том, что арру Нейлу нравится более откровенное белье?

Понимая, что поток их красноречия уже не остановить, я схватил за руку Майру, стоявшую ближе всех, и сиганул в воду вместе с ней. А когда вынырнул, услышал ехидный голос Вэйльки:

— Да нет, судя по сделанному выбору, арр предпочитает его полное отсутствие или самую большую грудь!

— Интересно, а что бы ты сказала, если бы он дотянулся до тебя? — тут же поинтересовалась вторая в роду Эвис.

— Нет, хвататься за меня наш арр точно не стал бы! — «сокрушенно» потупила взгляд эта нахалка. — Моим лицом он имеет возможность любоваться и на берегу, грудь у меня меньше, чем у тебя, а бедра мало чем отличаются от бедер Алиенны. Остается что? Попа. А самая красивая попа у кого? Снова у тебя!

— Ох, вы у меня доболтаетесь! — возмутился я, вызвав слитный смех дам, потерявших всякий стыд, и, снова забравшись на валун, поинтересовался: — Ну, и чья сейчас очередь?

— Хозяйки самого острого язычка…

…Отправить их обсыхать и согреваться удалось только тогда, когда каждая, включая Тину, прыгнула раз по пятнадцать. Я проводил их до покрывал, «задумчиво» посмотрел на Найту и приказал ей следовать за собой. Хейзеррка сначала непонимающе похлопала ресницами, затем разглядела смешинки в моих глазах, вскочила и «обреченно» двинулась следом.

— Прыгнуть хочешь? — тихо спросил я, когда мы отошли шагов на двадцать. — Девчонок к нам не отпустят, так что твою спину никто не увидит.

Она ответила, не задумавшись ни на мгновение:

— Хочу! Хотя бы пару раз! Если, конечно, вас еще не умотали.

— Не умотали… — усмехнулся я и помог ей забраться на валун…

…Обсыхали и согревались, продолжая веселиться. Причем не только перешучивались, но и посылали к озеру кого-нибудь с пустым мехом из-под взвара, чтобы гонец набрал холодной воды и, вернувшись, остудил наши разгоряченные тела. Я тоже бегал. Чтобы отомстить развлекающимся девицам за холодную струйку на темя, между лопаток или на поясницу. Правда, вместе с несказанным удовольствием от мести рисковал потерять слух от восторженных воплей.

А еще я рассматривал своих спутниц, наслаждался их красотой и раз за разом ловил себя на мысли о том, что выводы мелкой были удивительно точны. То есть, красивыми этих женщин делали не столько фигуры, сколько уверенность в себе, осанка и счастье во взглядах.

Чуть позже, очередной раз возвращаясь от озера с полным мехом и окинув оценивающим взглядом пять привольно разлегшихся красавиц, я неожиданно для себя сравнил их с девочками матушки Оланны. И мысленно усмехнулся: да, лица и фигуры некоторых «прелестниц» выглядели куда интереснее, чем у Тины, Найты или мелкой, но привычка постоянно играть, подстраиваться под тех, кто жаждет их ласк, и четкое понимание своего места в жизни превращала тех девиц в пусть и красивые, но пустышки. Вызывающие намного меньше интереса, чем старшая хейзеррка.

Когда лик Ати сдвинулся к закату, и я перестал бояться, что его лучи обожгут кожу моих спутниц, то разрешил им вернуться в воду. А сам, почувствовав, что слегка застоялся, несколько раз на предельной скорости переплыл озеро туда и обратно.

Пока я разогревал мышцы, дамы, сообразив, что я тренируюсь, занялись тем же. То есть, принялись бултыхаться вдоль берега. Стараясь не только проплывать как можно дальше, но и следить за техникой каждого гребка. Что особенно приятно, на себе не сосредотачивались — постоянно поглядывали по сторонам, а когда замечали какую-нибудь ошибку, укладывали «ученицу» на ладонь и давали возможность их исправить.

Не забывали и про меня, поэтому, увидев, что я плыву на спине, чуть не лопнули от возмущения! Само собой, я был тут же отловлен и расспрошен. А потом на мою правую ладонь водрузили Майру и принялись с интересом наблюдать за ее успехами. Не забывая комментировать чуть ли не каждое покачивание груди, просвечивающей через мокрую ткань.

Она не огрызалась, ибо была занята. Зато мелкая защищала ее со всем пылом души. Называла насмешниц завистницами, намекала, что я, возмущенный такой несправедливостью по отношению к своей любимой помощнице, не дам им научиться плавать на спине, и угрожала, что дождется, когда они окажутся в том же положении, и засмеет насмерть. А девушки делали вид, что боятся ее угроз, но подшучивать не прекращали.

Увы, первые две трети кольца плавание на спине получалось не очень. У всех. Но потом я вспомнил, как папа когда-то учил меня лежать на воде, и продемонстрировал это умение. А вскоре имел возможность полюбоваться на пять восторженных лиц. И на столько же пар весьма аппетитных округлостей, закачавшихся над водой. За первым успехом последовал и второй: поплыть на спине, бултыхая одними ногами, получилось у всех. А вот добавить к ним еще и руки, увы, только у Найты…

…Развлекались, с небольшими перерывами на отдых, почти до заката. Плавали, ныряли «на мне», прыгали с валуна, играли в безумного слепня и сопровождали все это шуточной, моментами довольно двусмысленной, но при этом очень доброй и беззлобной грызней. Угомонились незадолго до наступления вожделенной темноты — все, кроме нас с Тиной, упали на покрывала, чтобы собраться с силами перед ночными безумствами. Я уселся на бревнышко, валяющееся перед самым урезом воды, и загляделся на стремительно темнеющее небо. А ар Лиин-старшая, сбегав в лес по нужде, вернулась обратно, подошла ко мне, села рядом и грустно вздохнула:

— Знаете, Нейл, скажи мне кто-нибудь, что пять женщин, оказавшись на краю Бездны[2], за две десятины не только не перегрызутся, но и станут по-настоящему близкими подругами, я бы рассмеялась ему в лицо. Или сочла бы лжецом. А сейчас безумно счастлива, что одной из них волею Пресветлой довелось стать моей дочке, а второй — мне…

Я пожал плечами:

— Насколько я знаю, мама с королевой Сайнтой тоже никогда не ругались.

— Было такое! — подтвердила женщина. — Только весь двор был убежден, что они просто не хотят вывешивать наружу грязное белье[3]!

— Мои родители тоже не грызлись между собой. Поэтому я привык именно к таким отношениям. А ругань, интриги и попытки манипулировать вызывают во мне отвращение.

— И к обнаженному телу вы относитесь не так, как все остальные мужчины, тоже из-за родителей? — через некоторое время спросила она.

Я кивнул:

— Да. Папа считал, что хорошо сложенный человек не менее красив, чем конь, цветок или радуга. Поэтому учил меня видеть красоту не только в высверке молнии или ударе клинка, но и в повороте головы, изгибе бедра или игре мышц. Когда мы выезжали куда-нибудь в глухомань, чтобы поплавать в озере или речке, мы с ним надевали штаны, обрезанные по верхнюю треть бедра, а мама и Шелла, папина меньшица, к так же коротко обрезанным панталончикам добавляли очень открытый верх от нижнего белья. Такой наряд, в отличие от ваших рубашек, не мешал плавать и не задирался при прыжках с камней и скал.

— То есть, по сути, они плавали в таком же корсете, как у меня?

Я мотнул головой из стороны в сторону:

— Неа. Корсет поддерживает грудь только снизу. Поэтому если вы прыгнете с камня головой вниз, то он съедет, и она вывалится. А их белье позволяло прыгать как угодно.

— А Агнесса и Шелла прыгали даже вниз головой⁈

— И знаете, как это было красиво⁈

Видимо, восторг в моем голосе Тину чем-то зацепил, так как она, немного помолчав, вдруг слегка покраснела и нерешительно попросила:

— А вы бы не могли еще раз показать такой прыжок? Раньше я не понимала, как и на что смотреть, а сейчас хочу увидеть ту красоту, о которой вы говорите…

Нерешительности в глазах этой женщины я не видел еще ни разу. Поэтому кивнул, дошел до валуна, взобрался на его вершину и, оттолкнувшись от него, раскинул в стороны руки.

— Красиво… — вынырнув, услышал я восхищенный голос мелкой.

— Да, дочка, красиво… — горько вздохнула Тина. — А я, дура, поняла это только сейчас…

[1] Безумный слепень — простонародная игра, далекий аналог наших салочек.

[2] На краю Бездны — аналог нашего «у черта на рогах».

[3] «Вывешивать наружу грязное белье» — аналог нашего «выносить сор из избы».

Глава 15

Глава 15.

Третий день пятой десятины первого месяца лета.

…Первой в «черное», как она выразилась, «безмолвие» со мной собралась мелкая. Бесстрашно вошла в воду по подбородок, положила руки на плечи, а затем попросила:

— А можно сначала отплыть хотя бы шагов на пятьдесят, а нырять уже потом?

— Страшно не будет? — с улыбкой спросил я, толкаясь ногой от дна.

— Неа! С вами я нырну даже в Бездну!

Отплыли. Не на пятьдесят, а на все девяносто. То есть, на расстояние, с которого линия берега была уже не видна, а валун казался одним большим сгустком мрака. Я развернулся на месте, спросил, готова ли она, дождался утвердительного ответа и ушел под воду. Первые три-четыре длинных, тягучих гребка плыл, слегка побаиваясь того, что Алиенна может испугаться. Но потом, почувствовав, что ее пальчики не тискают мои плечи, а тело совершенно расслаблено, слегка успокоился. Правда, гребку к десятому-одиннадцатому на всякий случай всплыл под самую поверхность. Условленный сигнал «все, пора» она подала на тринадцатом, а уже через мгновение, вдохнув чистый ночной воздух, обняла меня за шею и благодарно прошептала:

— Спасибо, это было здорово!

До берега добирались большей частью под водой. Правда, девушке так не хотелось выныривать, что она успевала отдышаться, поэтому там, в «темном безмолвии», выдерживала гребков по десять — пятнадцать. Тем не менее, когда мы добрались до остальных страждущих, обняла одновременно Майру и мать, и грустно пробормотала:

— Я так завидую тому, что у вас все впереди…

— Даже так? — поинтересовалась Майра, умиравшая от предвкушения аж с самого заката. — Что ж, тогда я ныряю последней!

Расстроенный стон мелкой и мой вопрос «ну, и кто там следующий» прозвучали одновременно, но я был услышан. Ибо ко мне тут же подплыла Вэйлька и доложила, что готова.

Ее стало потряхивать, и довольно сильно, уже шагах в шестидесяти от берега. Но на мое предложение нырнуть тут или вообще вернуться обратно она ответила возмущенным фырканьем и… дрожащим от страха голоском:

— Да, я боюсь! Но ни за что на свете не откажусь попробовать, привыкнуть и научиться.

Перед тем, как нырнуть первый раз, я еще раз напомнил ей о том, что ее задача сначала расслабиться, а потом, когда станет не хватать воздуха, сжать мои плечи. Она выслушала и сказала, что помнит. А когда я ушел под воду, прижалась к моей спине и лицом, и грудью, и задрожала еще сильнее. Слава Пресветлой, удержав руки вытянутыми, а ноги — вместе.

«Воздуха хватило» на четыре гребка, а потом мы вынырнули на поверхность. Но уже через пару десятков ударов сердца девушка «переползла» к моему правому плечу, чтобы заглянуть в лицо:

— В общем-то, не так уж и страшно. Так что буду привыкать…

Тина с Найтой боялись еще сильнее, чем она. Поэтому с ними я нырял неподалеку от берега. Тем не менее, подводное плавание распробовала и та, и другая, и перед выходом на берег тихим шепотом интересовались, можно ли будет то же самое попробовать и завтра. И от моих плеч отцеплялись только тогда, когда получали утвердительный ответ.

Майра… Майра вела себя великолепно: радовалась каждому шагу, на который мы удалялись от берега, то и дело опускала лицо в воду, чтобы что-то там увидеть, а когда я остановился и сказал, что нырять будем отсюда, попросила дать ей возможность поплавать самостоятельно. Удалившись еще шагов на десять, эта хитрюга улеглась на спину и некоторое время «любовалась звездами». А когда сообразила, что финт не удался, нехотя вернулась обратно, схватилась за меня и сказала, что, если бы остальные не ждали нашего возвращения, она бы упросила меня свозить ее к другому берегу. И не вылезала бы из озера до утра.

Во время ныряния девушка была такой же спокойной, как Алиенна. Только, в отличие от мелкой, во время погружения плавно работала ногами. Пальчики сжала на двадцать первом гребке, когда мы всплыли, издала восторженный вопль, а после того, как с берега отозвались мелкая с Вэйлькой, ласково провела ладошкой по моей спине:

— Я хочу еще!!!

Я улыбнулся и нырнул снова. На этот раз ко дну. Нащупал рукой какой-то камень, повисел над ним с десяток ударов сердца, а затем неторопливо всплыл.

Реакция на такое погружение была просто безумной — девушка повернула меня к себе лицом и взмолилась:

— А можно снова так же, но до тех пор, пока пальцы не сожму я⁈

Нырнули. Повисели над дном ударов сорок пять. А когда оказались на поверхности, Майра аж застонала от удовольствия, а через несколько мгновений сокрушенно вздохнула и сказала, что надо возвращаться к берегу, ибо остальные заждались…

Заждались Алиенна и Вэйлька — стояли по грудь в воде и умирали от зависти. А Тина и Найта, уже успевшие выбраться на берег и переодеться, сушили волосы полотенцами.

— Ну как? — хором спросили девицы, когда мы вынырнули неподалеку от них.

— О-о-о!!! — крайне эмоционально и емко ответила ныряльщица, затем отпустила мои плечи, самостоятельно доплыла до девчонок, нащупала ногами дно и повернулась ко мне: — Арр! Посмотрите на нас и скажите честно — неужели три такие красивые, храбрые, а главное, послушные девушки не заслуживают небольшого поощрения?

— Ка-а-акого поощрения? — тут же заинтересовалась Вэйлька. А мелкая, явно думавшая в одном с Майрой направлении, объяснила:

— Одного… или несколькух прыжков с этого прекрасного валуна?

…С озера уезжали ближе к полуночи. Усталые, но страшно довольные. Ехали, не торопясь, чтобы лошади не переломали ноги, и лениво планировали следующую поездку. Как ни странно, мои спутницы считали, что ехать надо не завтра, а через день или два. Чтобы отойти от прошлых ощущений, отдохнуть от дороги и подготовиться к будущим. Я, собственно, не возражал, поэтому предложил им самим определиться с самым «правильным» днем. За что был назван самым чутким, самым заботливым и самым любимым арром на свете.

Порадовался, не без этого. Потом основательно повеселился, слушая спор Майры и Алиенна по поводу яркости ощущений при нырянии ночью с зельем кошачьего глаза и без него: мелкая, задавшаяся целью научиться преодолевать свои страхи, утверждала, что предпочла бы наныряться до умопомрачения в полной темноте. А моя «правая рука», всегда отличавшаяся неуемным любопытством, жаждала увидеть дно «совсем по-другому». И доказывала, что возможность полюбоваться на какую-нибудь спящую рыбину куда интереснее плавания вслепую.

В итоге сошлись на том, что нырять надо не менее двух раз — сначала без зелья, а потом с ним. Потом, подумав, пришли к выводу, что два раза — это слишком мало, поэтому надо сначала наныряться и напрыгаться с валуна без зелья, а уже потом получать удовольствие от поисков рыбок, красивых камней и чего-нибудь еще.

Вэйль, в основном, посмеивалась. И изредка выдавала ехидные замечания. А старшие, умотавшиеся куда сильнее Майры и своих дочерей, ехали молча. И понемногу проигрывали борьбу со сном.

Колец через восемь с половиной, когда мы уже преодолели большую часть пути, я краем уха отметил, что частота ударов копыт о землю изменилась, и, повернувшись через плечо, увидел, что обе хейзеррки зачем-то приближаются ко мне.

Придержал Черныша. Совсем чуть-чуть, благо расстояние между нами было совсем небольшим. А когда дамы оказались рядом, вдруг услышал еле слышный шепот младшей:

— Арр, впереди кто-то есть!

Вгляделся в серый мир. Пробежался взглядом по изломам теней и, не обнаружив никаких признаков этого самого «кого-то», так же тихо уточнил:

— Вы уверены?

— Один за деревом с раздвоенной верхушкой. Второй чуть левее, за темным пятном, похожим на выворотень. Двигается почти на Жемчужину[1]. И там, куда он идет, есть еще несколько человек…

Мига, который потребовался мне для оценки окружающей местности, хватило, чтобы понять: развернуть лошадей и вырваться из засады всем шестерым почти нереально. Особенно если у татей есть луки или арбалеты. Но Вэйль предоставила очень неплохой шанс выкрутиться, довольно громко — для ночной тишины — попросив:

— Арр, может, остановимся по нужде? А то уже совсем невмоготу!

Я осадил коня, поворчал, затем так же громко объявил, что женщины идут налево, а я, собственно, направо. После чего шепотом приказал Найте положить всех дам на землю сразу же за кустами и ждать моего возвращения.

Она кивнула. Спешилась. Набросила поводья на ближайшую ветку. Пошутила над своей дочкой, унесшейся в темноту так, как будто терпеть пришлось с обеда. Потом потянулась, чуть-чуть размяла «затекшие» в дороге ноги и поплелась к остальным. Я последовал ее примеру, в смысле, спешился, затем похлопал по холке Черныша, тут же начавшего щипать траву, привязал его повод к подходящему суку и, на ходу развязывая шнуровку на мотне, вломился между деревьев. А там изменил направление движения и перешел на лесной шаг.

Дугу, выводящую под ветер к тому, кто, по словам Вэйльки, стоял за деревом, «прострелил»… быстро. Наверное. Ибо ориентировался не по времени, а по ощущениям. Почувствовав запах пота, немытого тела, гнилых зубов и чеснока, краем сознания отметил, что девушка была права, и отрешенно удивился. Затем еще раз уточнил направление, в котором, по ее словам, ушел соратник любителя чеснока, и скользнул вперед…

…Тать оказался здоровым, но глуховатым и слишком нетерпеливым. Стоя за деревом и глядя на наших коней, он тискал десницей рукоять увесистого топора, пританцовывал на месте и изредка смотрел на Жемчужину, видимо, неслабо расстраиваясь из-за необходимости кого-то там дожидаться.

Когда я оказался за его спиной, он как раз переступал с ноги на ногу, поэтому среагировал на мое появление не тогда, когда моя левая ладонь заткнула ему рот, а во время последнего движения «Тройного пореза». Естественно, это меня совершенно не расстроило. Даже наоборот — опустив уже мертвое тело на землю, я так же отрешенно порадовался, что удалось ограничиться одной-единственной связкой, а затем выскользнул на дорогу и вдоль опушки понесся к своим.

— Это я, Нейл! — тихо прошептал я, оказавшись по другую сторону кустов, за которыми прятались дамы. — Сейчас вы выходите на дорогу, запрыгиваете на своих лошадей, берете Черныша заводным, быстрым шагом едете обратно и ждете, пока я вас догоню.

К моей безумной радости, никто не задал ни единого вопроса. Лишь только Вэйль, задержавшись рядом, тихо шепнула:

— Их там толи семь, то ли восемь. Один остался на месте ночевки. Остальные спешат сюда…

Я кивнул, легонько подтолкнул девушку в спину, и убедился, что она заторопилась. А потом рванул обратно. Так же, как и в первый раз, заходя под ветер.

Успел с большим запасом. Поэтому прошел мимо тела здоровяка и продолжил двигаться на Жемчужину. И уже через полторы сотни шагов услышал тихий, но очень быстрый шепот:

— Гаварю ж, шестеро! Али две, али три бабы! А с мечом вааще тока адин!

— Ну и проп-стили бы мимо! — глотая буквы, недовольно заворчал собеседник первого. — Сл-дов мы не ост-вили, не н-йдут…

— Зачем прапускать? Тама ж бабы и лошади! Пригадяца! — подал третий.

— Адну бабу мне! — прогнусавил еще один.

— Дер-во не пад-р-бить — а-адна мел-чь! Пи-ирипрыгнут…

— Ниче, дарога узкая, быро не развернуца! А Комель их астановит!

— Адну бабу мне!!

— А еси тавось, ушли?

— Дагоним, значцца…

— Адну бабу мне!!!

Спорили, как лоточницы на рынке, не поделившие хлебное место. Но достаточно тихо. Заткнулись, как только услышали негромкий, но уверенный рык кого-то из конца колонны:

— Ша!!!

И в меру своих возможностей стали изображать Нетопырей[2].

Я в это время уже занял место под ветром и чуть в стороне от цепочки следов того, кто за ними бегал. Поэтому смог оценить ухватки каждого и подготовиться к бою.

Первые двое были откровенным мясом[3]: бухали ногами, как перекормленные волы, оружие держали, как бабы скалку, и даже пахли костром и прогорклой кашей. Третьего отец назвал бы ослом[4] — жилистый и сухой, как доска, мужик шел довольно легко, но руку с топором на длинном древке слишком уж перенапрягал. Четвертого и шестого, по моим ощущениям, не так давно оторвали от сохи — здоровые, как молодые бычки, и пахнущие землей парни передвигались вразвалочку, и явно не понимали, зачем им вручили кистень и что-то вроде булавы. А вот пятый и седьмой были хороши. По меркам Пограничной стражи: оба среднего роста, плотно сбитые и наверняка очень сильные, они ощущались кабанами[5]. И, двигаясь, не только смотрели вперед и строили какие-то планы, но и довольно уверенно слушали лес. Впрочем, мимо меня, «вросшего» в ствол кривого и мелкого, а потому неудобного для использования в качестве укрытия, дерева, прошли совершенно спокойно. Поэтому, когда последний отдалился на два шага и подставил под удар широченную спину, затянутую видавшим виды нагрудником, я рванулся в атаку.

Вбил левый клинок в почку замыкающего и тут же вскрыл правым яремную вену. Тут же ушел к земле[6], подрезал сухожилия под левым коленом предпоследнего, качнулся влево, но скользнул вправо и «пометил» короткими тычками в печень и горло только-только почувствовавшего, что что-то не так, деревенского дурня. Опять показал намек на перемещение влево и вверх, но метнулся к начавшему разворачиваться кабану и прилип к его спине. При этом мысленно отметив живучесть вбитых в ноги привычек, заставлявших крысу[7] разворачиваться через левое плечо, вскидывать левую руку с ныне отсутствующим щитом и искать взглядом плечо соседа по строю, к которому можно «пригореть». А пока отстраненно размышлял, клюнул его ножом в открывшуюся подмышку, в уходе к земле рассек подколенные связки на левой, опорной, ноге и снова вспух[8]. Чтобы после короткого укола под левую лопатку отправить мертвое тело в полет ко второму дурню. Кстати, так и не сообразившему, что происходит, поэтому растерявшемуся и уронившему себе на ногу собственный кистень.

Я летел следом за билом[9], чуть-чуть сдвигаясь влево, чтобы постоянно оставаться прикрытым от осла. Дурня убил походя, ударами в печень и в горло. Затем проскользнул впритирку с его оседающим телом и вошел в душу[10] крысы с топором.

Что делать с противником, оказавшимся на расстоянии локтя, осел не знал. Вернее, может быть, когда-то и слышал, но в ноги не вбил. Поэтому он начал делать то, к чему привык — вскинул оружие над собой, чтобы рубануть сверху! И умер. Быстро. Еще до того, как закончил замах. Был тоже использован в качестве била и позволил поймать отшатнувшееся мясо с плотницким топором в момент потери равновесия.

Два удара — под правую мышку и в глаз — уход к земле вместе с начавшим умирать телом, и я, привычно показав не то направление, в котором летел, прилип к последнему татю. Вернее, к локтю его правой руки, только-только начавшей выхватывать из ножен на поясе тесак размером с небольшой меч. А когда мужик, не доперевший, почему клинок, выдвинувшийся наполовину, вдруг остановился, описал Большой Круг — рассек ему связки под обеими мышками и над коленями.

Увы, желание насладиться беседой с оседающим на землю мешком[11] оказалось преждевременным: стоило мне прекратить танец[12], как где-то сзади щелкнула тетива.

Я ушел. Влево и к земле. Холодно отметив, что меня зацепили. Затем показал намерение уйти за ствол дерева, росшего в полутора шагах, но рванул не туда…

…То, что лучник как минимум орел[13], я убедился шаге на третьем, когда попытался сократить расстояние чуть более круто, чем стоило, и снова почувствовал касание стрелы. Шаге на шестом, раненый вскользь уже третий раз, понял, что иду на филина. Да еще и употребившего очень качественное зелье кошачьего глаза. Ускорился до предела, хотя и до этого работал отнюдь не спустя рукава, начал рвать жилы чуть ли не на каждом шаге и, трижды очень успешно использовав в качестве обманки ветви и стволы деревьев, дорвался до души стрелка.

Связку из отвлекающего движения левой кистью, «в страхе роняющей лук», нисходящего удара локтя правой руки, только-только вытащившей из колчана новую стрелу, и тычка наконечником в горло я просто обтек стороной, но впритирку к левой руке. Заодно распахав филину внутреннюю сторону предплечья от запястья до локтя и, тем самым, не дав пальцам сомкнуться на рукояти ножа. Продолжая движение, дважды коротко ткнул в левое подреберье. А, оказавшись за спиной крысы, начавшей кривиться на сторону, и упав почти у самой земли, восходящим ударом вбил правый нож ей между ног. Вспухал и слегка подкручивал в нужном направлении все еще живое тело уже по привычке. Потом краем уха услышал шипение «Тень…», полное бессильной злости, ударил ножом в горло и остановился…

…Осмотр обретенных дырок, обламывание стрел, перевязка и допрос мешка я закончил меньше, чем за половину кольца. И, посетовав на невезение, снова рванул на Жемчужину. Только вот Рваной Губы, последней крысы из неполного десятка, с полгода, как ушедшего на вольные хлеба, там уже не оказалось.

Я расстроился, но так, несильно, ведь это мясо, по словам мешка, используемое только в качестве лопаты[14], леса чувствовать не могло. А еще оно пыталось утащить на себе мешок с серебром весом ведра[15] в полтора. Соответственно, оставляло след, по которому мог пройти даже ребенок.

Догнал. Прирезал. В сердцах пнул добычу, не пошедшую крысам впрок, и, развернувшись на месте, заставил себя перейти на бег.

Несся, как кляча, получившая вожжой под хвост, и чуть ли не после каждой сотни шагов уговаривал себя потерпеть еще немного, чтобы перебороть стремительно усиливающуюся слабость. Негромкий всхрап и перестук копыт услышал заметно раньше, чем ожидал. Но, слишком сильно обрадовавшись, не заметил «гуляющий» камень, в результате чего, чуть не подвернув правую стопу, был вынужден восстанавливать потерянное равновесие махом левой руки. И с большим трудом удержался на грани потери сознания.

Промежуток времени между этим моментом и ощущением горечи, которая обожгла горло при первом глотке «Бодрячка», в памяти не сохранился. Догадываюсь, что успокаивал дам, объясняя, что раны простые, и угрозы моей жизни и здоровью нет; что убеждал их в необходимости потратить еще немного времени на зачистку следов, и что позволил себя перевязать. Но запомнить — не запомнил. Зато, когда отвар начал действовать и в голове слегка прояснилось, четко услышал испуганный, но твердый голос Тины:

— Вы уверены, что обойдетесь без помощи и по дороге не сверзитесь с Черныша?

После перевязки и принятых внутрь отваров я чувствовал себя терпимо, поэтому кивнул и бодренько вставил ногу в стремя. Потом сообразил, что нагружать левую руку и спину нежелательно, поискал поблизости подходящий камень, подвел к нему коня и забрался в седло, используя естественную ступеньку. Затем утер рукавом пот, выступивший на лбу, и скомандовал:

— Поехали!

Поехали. Шагом, так как рысь у Черныша была очень тряская, а этого мне сейчас точно не требовалось. Впрочем, ехать было куда приятнее, чем бежать, поэтому к моменту, когда мы добрались до дерева с раздвоенной верхушкой, под которым покоился любитель чеснока, я чувствовал себя более-менее терпимо.

— Значит, так, дамы! — начал я, морально готовясь к очередным нагрузкам. — Мне нужны две помощницы. Желательно Тина и Найта. Работа не очень приятная, но нужная — сначала немного потаскать труп, а затем много, но мешки с серебром…

При этом я смотрел в основном на мелкую, чтобы вовремя заметить ее страх и не дать ему превратиться в панику. Но держалась она хорошо. То есть, немного тряслась, жалась ко мне поближе, но чувствам воли не давала.

— А я? — подала голос Майра, затем заметила мой красноречивый взгляд, направленный на ар Лиин-младшую, и нехотя кивнула головой: — Поняла…

Тина молча соскользнула с лошади, кинула поводья моей «правой руке» и замерла, дав понять, что готова. В отличие от нее Найтира никуда не торопилась — сидела в седле, прикрыв глаза, и то ли дремала, то ли к чему-то прислушивалась. Я расстроился. Как оказалось, зря, так как буквально через несколько секунд подала голос ее дочка:

— Вместо мамы пойду я!

Развернув мерина на месте, я увидел Вэйльку, уверенно идущую по направлению ко мне. Подумал. Кивнул. Спешился. Дал себе немного времени, чтобы оклематься. Затем подошел к мелкой и легонько дотронулся до ее ноги:

— Живых там нет. Бояться некого. А я скоро вернусь.

— А за вас бояться можно? — затравленно глядя на меня и периодически тиская пальчиками луку седла, спросила она.

— Можно. Но лучше расслабиться и спокойно ждать. Ведь тогда я не буду беспокоиться, дергаться и спешить. Соответственно, вернусь намного быстрее и менее вымотанным.

— Я смогу… — пообещала она, заставила себя выпрямиться в седле и демонстративно расслабила плечи.

— Умница! — сказал я, развернувшись к ней спиной и первым скользнул… нет, вломился в кусты. А когда добрался до тела любителя чеснока, остановился и мотнул головой на закат: — Вон там, шагах в ста-ста двадцати должен быть овраг. Этот труп надо оттащить туда.

Тина деловито подтянула штаны, перевернула татя на спину и, оглядев результаты моей «работы», уважительно хмыкнула:

— «Тройной порез», кажется? Первый раз вижу его вживую… в смысле, «вмертвую», а не во время открытых занятий в школах меча!

Вэйль, увидев горло, распаханное от уха и до уха, сложилась пополам в приступе рвоты, но через какую-то четверть кольца нашла в себе силы взяться за нижние конечности тела и на пару с ар Лиин-старшей поволокла его к оврагу.

Добравшись до низины, в которой я положил основную часть крыс, девушки снова остановились. Хейзеррка нервно сглотнула и быстро-быстро задышала. А Тина склонила голову к левому плечу, некоторое время о чем-то сосредоточенно размышляла, а затем удивленно поинтересовалась:

— Это тот самый «Атакующий Аспид», который вы отрабатываете каждое утро?

Я отрицательно помотал головой:

— До употребления «Жалящего Аспида» в бою я пока не дорос. Так что перед вами самая обычная «Кровавая Дорожка»…

— «Обычная»⁈ — переспросила женщина и жизнерадостно рассмеялась. — Сколько людей в Маллоре способно ее пройти и получить при этом всего три царапины?

— Меня зацепили не они… — хмуро сказал я. — А очень неплохой филин, которого я не услышал. Он дождался момента, когда я остановлюсь, чтобы порасспрашивать мешок, и выстрелил в спину…

— Извините, не поняла! — дурашливо поклонилась женщина. — Сколько людей в Маллоре способно пройти «Кровавую Дорожку», не получив ни одной царапины, уйти от выстрела в спину практически в упор, а потом взять в ночном лесу стрелка, отслужившего в Пограничной страже не менее двадцати лет?

— Не знаю… — я по привычке попробовал пожать плечами и поморщился сразу от трех вспышек боли.

Когда оклемался и собрался с мыслями, заметил, что ар Лиин-старшая примеряется к мешку. И поспешил подать голос:

— Этих таскать не надо — от троп, натоптанных людьми, достаточно далеко, а зверей тут хватает. Просто соберите все кошели, какие найдете.

— Серебро, найденное рядом с любым костяком, обязательно вызовет вопросы, а монета-другая, «затерявшаяся» в каком-нибудь сапоге, нет? — понятливо тряхнула волосами слегка приободрившаяся Вэйль.

— Гельдское серебро! — уточнил я. И мысленно усмехнулся: решительно двинувшаяся к телам девушка выбрала наименее изуродованную тушку!

Тина, обратившая внимание на то, что я выделил интонацией слово «гельдского», на миг прекратила обыск мешка и повернулась ко мне:

— А чуть подробнее можно?

Наклоняться над трупами и, тем более, приседать мне было противопоказано, а стоять без дела скучно, поэтому я принялся за рассказ:

— Ближе к концу второго месяца весны четыре учебных патрульных десятка Беордской[16] тысячи, совершая тренировочный поход вдоль границы, наткнулись на следы контрабандистов. Старший отряда, бывший филин, разжалованный из сотников в десятники за какое-то преступление, а потому обиженный на весь Маллор, решил их слегка подоить. Но просчитался, ибо его новые подчиненные были подготовлены куда хуже тех, к которым он привык на предыдущем месте службы. В общем, догнать «коровок» удалось только к концу четвертых суток погони. А подоить не получилось вообще, так как контрабандисты, услышав шум, с которым подчиненные филина подбирались к месту их ночевки, разбежались по горам. И пропали. Добыча, взятая десятником с того, кого он преследовал сам, его не удовлетворила. Поэтому доблестные воины Пограничной стражи двинулись обратно в Маллор не лесами, а вдоль дорог. Рассчитывая чем-нибудь поживиться…

— И как, поживились? — спросила Вэйль. Видимо, для того чтобы хоть ненадолго отвлечься от не самого приятного занятия.

— Угу! — без особой радости в голосе сказал я. — Взяли в мечи обоз Гельдского казначейства, развозивший остатки четвертной платы[17] по приграничным сотням. При этом полтора десятка горе-вояк убились об охрану. Еще одиннадцать человек умерло от ран по дороге обратно. Но четыре полутораведерных мешка с серебром все-таки поменяли хозяев.

— Прошу прощения за то, что перебиваю, но я не вижу на них ни оружия, ни нагрудников, ни щитов! — увидев нестыковки между рассказом и реальностью, подала голос Тина.

— По утверждениям того, кого я допрашивал, уйти в Маллор им помешали — филин и его подчиненные нарвались на гельдский патруль, в бою с которым потеряли еще троих. От преследования оторвались только потому, что забурились в Мертвые болота. Где и скитались десятины три…

— Но ведь все-таки прошли⁈

— Угу… — криво ухмыльнулся я. — Благодаря филину и тому, что вовремя избавились от «лишних» тяжестей. То есть, эти придурки бросили все, кроме его лука со стрелами и серебра!

— А этот мусор откуда? — женщина, закончившая обыскивать осла, пренебрежительно пихнула ногой его топор.

— Уже по эту сторону границы нарвались на какую-то шайку и позаимствовали вооружение у тех, кого придушили во сне и голыми руками.

— Шли, как я понимаю, на полдень, чтобы осесть где-нибудь в Дитрене? — догадалась она.

— В Олунге[18]… — уточнил я. — Хотя, по сути, верно.

— А зачем им потребовались мы? — злобно спросила Вэйль.

— Они остановились на ночевку перед самым закатом. Пока собирали сушняк для костра, обнаружили тропу со свежими следами копыт. И выставили пару стражников.

— А когда увидели, что в отряде одни женщины, решили еще и поразвлечься?

— Что-то типа того… — поддакнул я. — Вот и развлеклись.

— Войны между нами и Гельдом нет. Значит, серебро ищут. Причем, не удивлюсь, что и они, и мы… — задумчиво пробормотала ар Лиин-старшая. — Но если его прикопать где-нибудь в укромном месте эдак на полгода…

— А лучше на год-полтора… — поправил ее я.

— … то род Эвис сможет прочно встать на ноги!

[1] Жемчужина — одна из самых крупных звезд на их ночном небе.

[2] Нетопырь — название отдельных подразделений Пограничной стражи, специализирующихся на отлове контрабандистов

[3] Мясо — новобранец, только-только призванный в Пограничную стражу и еще не успевший пройти даже базовую подготовку.

[4] Осел — воин Пограничной стражи, прослуживший от полугода до года, и уверенно научившийся разве что выдерживать длительные переходы с грузом за плечами.

[5] Кабан — воин Пограничной стражи, отслуживший от трех до пяти лет. Как правило, уже достаточно опытен в обращении с коротким пехотным мечом и щитом.

[6] Уйти к земле — перейти в предельно низкую стойку.

[7] Крыса — дезертир, самовольно покинувший ряды Пограничной стражи.

[8] Вспух — перешел в высокую стойку.

[9] Било — тело одного противника, брошенное во второго.

[10] Войти в душу — войти в ближний бой.

[11] Мешок — человек, лишенный возможности передвигаться.

[12] Танец — на первый взгляд хаотичные перемещения в бою. Аналог нашего «качания маятника»

[13] Орел — ветеран, прослуживший в Пограничной страже не менее десяти лет. Филин — элита, то есть, тот, кто прослужил двадцать.

[14] То есть, как бесправная и бесплатная рабочая сила.

[15] Ведро –мера веса. Порядка 8 кг.

[16] Беорд — крупный город, расположенный на востоке Маллора на границе с королевством Гельд.

[17] Четвертная плата — зарплата за сезон. В данном случае, за весну.

[18] Дитрен и Олунг — города на южной границе Маллора.

Глава 16

Глава 16.

Четвертый день пятой десятины первого месяца лета.

…В баню я ввалился, с трудом балансируя на грани потери сознания. На подгибающихся ногах подошел к массажному столу, оперся на него здоровой правой рукой и замер. Подождал, пока Майра с Тиной срежут с меня рубашку и спустят штаны, переступил ногами, выпутываясь из ткани, затем чуть-чуть согнул колени, навалился грудью на застеленную свежей простыней столешницу, закинул на нее левое бедро и выпал из реальности. А когда вернулся обратно, решил, что брежу. Так как увидел невдалеке распахнутое настежь окно, а чуть ближе — два очень знакомых столбика от балдахина, освещенные мерной свечой!

Закрыл глаза, потряс головой и снова приподнял веки, но картина не изменилась. Повел глазами, чтобы осмотреться, и убедился, что нахожусь не в бане, а в своей спальне!

Некоторое время пытался вспомнить, как я в ней оказался, но потом почувствовал во рту хорошо знакомый привкус сонного отвара и мысленно пообещал себе устроить Майре разнос. Небольшой. Ибо тащить мое тело на третий этаж, пусть даже и пяти женщинам сразу, было совсем не обязательно.

Через какое-то время на самом краю поля зрения заметил что-то белое, опустил взгляд на плечо и обнаружил бинты. Вспомнил расположение полученных ран, прикинул, как нужно шевелиться, чтобы их не растревожить, попробовал поднять правую руку и понял, что не могу. Ибо на ней лежит что-то тяжелое.

Задумался. Через какое-то время окончательно пришел в себя, осторожно повернул голову направо и… уткнулся носом в носик сладко спящей Вэйльки! А когда еще раз прислушался к своим ощущениям, то понял, что она спит, прижавшись ко мне всем телом!

Пока я пытался понять, с чего это вдруг она решила переночевать в моей кровати, ресницы девушки дрогнули, и на меня уставились два совершенно спокойных ярко-зеленых глаза:

— Доброе утро, Нейл! Как вы себя чувствуете?

— Доброе утро… — стараясь, чтобы в голос не прорвалось накатившее раздражение, буркнул я, — Еще не знаю. Кстати, а почему ты спишь со мной?

Вместо того, чтобы ответить на заданный вопрос, девушка на десяток ударов сердца прикрыла глаза и затихла. Потом поерзала, прижимаясь ко мне еще теснее, и задала встречный вопрос:

— Скажите, арр, а что вы знаете о Дарующих?

Я набрал в грудь воздуха, чтобы в довольно резкой форме сообщить, что мне сейчас совсем не до досужих разговоров, но вдруг вспомнил, что мы выжили только благодаря невероятной чувствительности этой девушки. И заставил себя успокоиться:

— Дарующие — вымышленные существа, упоминавшиеся в некоторых легендах времен Ушедших. Вроде бы, иногда помогали королям Хейзерра мгновенно перемещаться на огромные расстояния, побеждать армии врагов, справедливо править, залечивать смертельные раны и жить чуть ли не вечно!

Девушка отодвинулась, зачем-то оглядела мое лицо и ехидно усмехнулась:

— Одно из этих вымышленных существ сейчас лежит рядом с вами, а второе спит в своей комнате.

Я ей поверил. Сразу:

— И вы умеете делать все, что я перечислил, на самом деле?

Девушка отрицательно помотала головой:

— Мы умеем лечить и продлевать жизнь. А остальное — вранье.

Я недоверчиво прищурился:

— Если вы действительно умеете лечить, то почему в день появления в моем доме были в таком состоянии?

Вэйль потемнела взглядом, но ответила:

— О чистокровных Дарующих никто не слышал уже очень давно. А смески, обладающие Даром, рождаются в десятке Старших родах Хейзерра раз в несколько поколений. Сила Дара бывает разной. Скажем, моя мама считается очень слабой, а я наоборот. Но способность лечить зависит от многого. Например, от состояния собственного здоровья. А к моменту, когда мы добрались до вашего дома, я была настолько истощена и измождена, что не могла даже слышать. Мама чувствовала себя получше, но с ее силой Дара и в ее тогдашнем состоянии могла только поддерживать во мне жизнь и не более…

— То есть, твой дед посылал боевую звезду не за своевольной дочкой и такой же внучкой, а за двумя Дарующими⁈

— За одной. Очень слабой и, к тому же, перекинувшейся… — уточнила она.

— Что такое «перекинувшаяся» и почему «за одной»?

Вэйль слегка покраснела, но ответила без промедления:

— Для того, чтобы лечить, Дарующей необходимо испытывать к хозяину теплые чу— …

— Что⁈ — перебил ее я, дернулся и зашипел от боли: — Как это — «к хозяину»⁈

— Так! — девушка пожала левым плечиком, причем в этот момент в ее глазах не было ни обиды, ни возмущения, ни каких-либо других подобных чувств. — Любая Дарующая — вещь! Такая, как кровать, на которой мы лежим, как вон тот табурет или ваш меч. Да, вещь очень дорогая. Даже, наверное, самая дорогая из всех, когда-либо существовавших под ликом Ати. И в разы более бесправная, чем любая обычная женщина.

— Вы для меня не вещи, а члены рода! — рявкнул я, потом скривился от тошнотворной официальности последних двух слов, прислушался к себе и понял, что могу выразиться иначе. — И члены моей семьи!

Первый вариант определения девушка выслушала без каких-либо изменений в выражении глаз. А после второй расцвела и мягко улыбнулась:

— Если бы вы относились к нам иначе, я бы тут не лежала!

Я слегка смутился и поспешил вернуться к прерванной нити разговора:

— Извини, перебил. Ты, кажется, начала говорить о перекинувшихся?

Улыбка Вэйльки из мягкой превратилась в веселую, а в глазах появились смешинки:

— Ага, говорила! Так вот, чем сильнее чувства, испытываемые Дарующей к хо— … к тому, кому требуется лечение, тем лучше результат. Только далеко не каждый хозяин способен их добиться: некоторые — из-за скудоумия, некоторые из-за неуемной похоти или склонности к насилию, некоторые по незнанию. А такие, как мой дед — из-за крайней слабости Дара их «вещи». Кроме того, известно, что Дарующие, возненавидевшие хозяина, рано или поздно перекидываются. То есть, обретают вторую половину Дара, и не лечат, а калечат, не добавляют годы жизни, а отнимают, не улучшают способности, а ухудшают их…

— Так, с этим вроде бы, понятно. А что ты там сказала про своего деда?

Вэйль нахмурила брови, а затем сообразила, что я имел в виду, и криво усмехнулась:

— Деду не повезло: мама родилась с Даром чуть ниже минимального. То есть, года в два-три, когда обычно проявляются первые признаки способностей изменять и лечить, она казалась самым обычным ребенком. Дед, с детства считавший кровь своего рода невероятно сильной, взявший жену из такого же, и утверждавший, что у него не может не родиться Дарующей, был в бешенстве. Он проверял дочку лет до шести, частенько нанося жене раны, которые обычным лекарям приходилось лечить месяцами. Потом решил, что Дар может проявиться у других дочерей, заставил жену рожать каждый год и на всякий случай взял себе еще четыре меньшицы. Увы, Дара не было и у новых детей. Тем не менее, он все равно утверждал, что проблема не в крови рода Улеми, поэтому привел другую старшую жену, чтобы попытаться пробудить Дар уже у ее детей. И, заодно, у бастардов от отдарков[1] и лилий, которых у него было предостаточно. А в это время мама подросла, вышла в свет и влюбилась в вашего отца…

— Чувства были сильными… — догадался я. — И Дар проявился?

— Именно! Хотя лучше бы он не проявлялся…

— Почему⁈

— К моменту их знакомства ваш отец был просто хорошим мечником. А через шесть месяцев зарубил на дуэли сына ближайшего друга моего деда, считавшегося четвертым клинком Хейзерра. Те, кто видел этот поединок, в один голос утверждали, что скорость атак Гаттора ар Эвис была слишком высокой, а он сильно вырос в мастерстве всего за год. Эти слова дошли и до деда. А он, не раз замечавший, как его «бесталанная» старшая дочь смотрит на какого-то там маллорца, решил ее проверить снова. И обнаружил, что вожделенный Дар появился! Только к этому времени отношение дочери к нему было весьма далеко от хорошего: она не забыла ни детства с его вечными проверками, ни того, что отец, освобождая место для новой старшей жены, свел в родовой склеп ее мать, ни… в общем, многого.

— То есть, твоя мама его возненавидела и перекинулась?

Вэйль кивнула:

— Ага! И это было здорово!

— В смысле «здорово»⁈ — не понял я.

— Сообщив вашему отцу, что маму казнили, дед увез ее в родовой замок и попытался пробудить в ней теплые чувства. Чего он только не вытворял: сажал на хлеб и воду, а когда она оказывалась на последнем издыхании, являлся ей «помочь»; предлагал бросить к ее ногам весь свет за дополнительные десять лет жизни, бил смертным боем. Только каждый новый способ пробудить в ней любовь делал только хуже: сначала у деда появилась какая-то сыпь, а с нею страшный зуд во всем теле. Затем начались боли в правом подреберье. А года через два, после очередной попытки предстать перед ней спасителем и ночи, проведенной в ее постели, у него отнялись ноги!

— Года через два? — переспросил я. — А где в это время была ты?

Вэйль понимающе усмехнулась:

— Вы решили, что я ваша сводная сестра?

— А разве это не так?

Девушка отрицательно помотала головой и сильно помрачнела:

— Не знаю, как в Маллоре, а у нас, в Хейзерре, девушка из Старшего рода имеет хоть какую-то цену только до тех пор, пока сохраняет невинность. Поэтому за пределами личных покоев маму постоянно сопровождала наперсница. Деньги она любила, и очень сильно, но боялась моего деда, как огня. Соответственно, письма от вашего отца моей маме и ее к нему передавала. Позволяла им браться за руки там, где не было посторонних. И аж шесть раз за семь месяцев закрыла глаза на их поцелуи. А я… я — насмешка судьбы. Над дедом: незадолго до того, как у него отнялись ноги, один из тех уродов, которым он поручил держать маму в черном теле, как-то перепил, перепутал покои мамы и какой-то служанки, вломился в них и потешил блуд. Разом лишив сюзерена даже призрачных надежд на реализацию лелеемых планов, а себя жизни…

Я припомнил разговор с Найтой и нахмурился:

— А ваша мать говорила, что моего отца выслали из Глевина за развращение благородной.

— «Смерть» мамы позволяла решить сразу три проблемы — убрать из Хейзерра вашего отца, избавить деда от необходимости объяснять окружающим, куда делась его дочь, и скрыть от других благородных факт появления Дарующей в роду Улеми. А для казни требовалась причина. Вот он ее и придумал.

Утверждение звучало логично, но противоречило моим представлениям о характере отца:

— Мой отец был благородным по духу, и не мог не попытаться защитить честь любимой женщины. Значит, услышав столь оскорбительное обвинение, потребовал бы ее осмотра у лекаря…

Вэйль посмотрела на меня, как на юродивого:

— Мама была собственностью главы одного из сильнейших Старших родов Хейзерра! Собственностью, арр! Поэтому даже будь ваш отец самим Гевером Гленном[2], дед послал бы его в Бездну! И был бы прав — хозяин вправе делать со своим имуществом все, что заблагорассудится, и ничьи требования ему не указ.

Нехотя признав, что она права, я тяжело вздохнул:

— Ну да, наверное…

Девушка грустно усмехнулась, а затем продолжила свой рассказ:

— Так вот, если бы мама не перекинулась, то дед, узнав о беременности, заставил бы ее прервать. Или начал бы искать Дар у меня. Но тогда ему было не до дочери: чтобы вернуть ему способность передвигаться, у врачей ушло три с лишним года! Правда, не успев встать на ноги, он примчался в манор, чтобы отомстить, но поорал на маму всего одну стражу и слег снова. Уже на пять лет!

— А потом? — тихо спросил я, увидел, что глаза Вэйлиотты потемнели еще сильнее, и мысленно обозвал себя придурком, но было поздно:

— Зная, чем грозит внимание деда, мама учила меня контролировать Дар чуть ли не с пеленок. То есть, запрещала ее лечить, как бы плохо ей ни было! Правда, добилась желаемого далеко не сразу: будучи совсем маленькой, я так страшно ненавидела шрамы на ее спине, что начинала их убирать, не задумываясь! Из-за этого маме приходилось хамить доверенному лицу деда и «зарабатывать» новые раны, дабы их чудесное исчезновение не привело меня в руки ее отца и не превратило в вещь.

— А когда она больше не смогла терпеть постоянные побои, вы сбежали…

— Нет, сбежали мы не поэтому. Когда я подросла и… э-э-э… оформилась, Тилон ар Улеми, то самое доверенное лицо деда, который истязал маму, вдруг решил, что с помощью внучки сюзерена можно улучшить положение своей семьи в иерархии рода. Съездил в столицу, к деду, и попросил выдать меня за старшего сына. Но перехвалил мои стати…

— А дед заинтересовался…

— Да: приехал, посмотрел на меня издалека, приказал учить всему, что может потребоваться благородной, и уехал. А обиженный в лучших чувствах Тилон никак не мог успокоиться, поэтому обсуждал свои планы даже в моем присутствии…

После этих слов Вэйль замолчала. Надолго. А я, прикрыв глаза, пытался уложить в голове ее рассказ и усиленно сдерживал рвущуюся наружу ненависть к Харзаху ар Улеми.

Через какое-то время, когда это чувство удалось придавить, а разрозненные обрывки отдельных событий, которые описывала Вэйль, превратились в более-менее цельную картину, я снова открыл глаза и легонечко надавил на круглое и теплое плечико:

— Знаешь, пока я тебя слушал, никак не мог понять одну вещь…

— Почему дед не приказал удавить маму?

— Жизнь с дедом давно в прошлом… — решив пока не поднимать вопрос, который почти наверняка снова сделал бы девушке больно, буркнул я. — Почему ты не вылечишь Найту сейчас⁈

Губки Вэйль искривила горькая усмешка:

— Вы видели ее спину в день нашей первой встречи. Значит, любое заметное изменение ее состояния могло натолкнуть вас на мысль о том, что я Дарующая. А мама боится этого больше всего на свете…

— Боит-ся⁈ — перебил ее я. — То есть, даже сейчас⁈

Девушка примирительно улыбнулась:

— Не обижайтесь: Дар мамы куда слабее моего, поэтому она практически не слышит. А о том, что творится в вашей душе, знает только по моим рассказам и поэтому пока не доверяет. В общем, решение открыться приняла я и сделала это вопреки ее требованиям…

…В следующий раз я проснулся на рассвете и обнаружил, что Вэйлиотты рядом нет, а в локте от меня лежит грустная, как больной щенок, Алиенна.

— Как вы, арр? — встревожено спросила она, увидев, что я открыл глаза.

— Вашими стараниями неплохо! — ту же ответил я, а потом прислушался к себе и с удивлением понял, что очень недалек от истины.

Мелкая сначала расцвела, а потом расстроено выпятила нижнюю губу:

— Старались только Майра и мама. А всех остальных вытолкали из бани чуть ли не пинками!

«Старалась еще и Вэйль… — подумал я, шевельнув левым плечом, и почувствовав только несильную тянущую боль, добавил: — И, пожалуй, больше всех!»

— Правда, мы помогали поднять вас сюда, но это мелочи…

Переживала она очень сильно, поэтому я постарался ее успокоить:

— Зато ты дежуришь. Со мной. Сейчас!

— Угу, дежурю… — еще больше расстроилась она. — Майра решила так: с завтрака и до обеда рядом с вами будет Найта, с обеда до ужина — моя мама, с ужина и до полуночи — она сама, ночью — Вэйлька. А мне, как самой маленькой и глупой, оставила всего пару страж от рассвета и до завтрака!

Я не удержался от вопроса с подковыркой:

— Сколько страж в сутках?

— Десять!

— Сколько вас всего?

— Пять…

— Сколько времени должно приходиться на каждую, если делить по справедливости?

— Ну, точно дура! — выдохнула она и пошире раскрыла глаза, чтобы удержать слезы.

— Зачем на себя наговаривать? Просто тебе хочется мне помогать не только утром, но и в другое время суток. А будь твоя воля, не выходила бы отсюда вообще…

Услышав эти слова, мелкая слегка успокоилась. Поэтому, когда я вытянул правую руку в ее сторону, вцепилась в нее двумя руками и прижала к своей груди. Но выглядела такой же расстроенной. Пришлось успокаивать:

— А еще я тобой горжусь: вчера ночью ты справлялась со своими страхами просто замечательно!

— Если бы вы знали, чего мне это стоило!

— Но ведь ты смогла?

Она гордо вскинула головенку и кивнула:

— Да!

— Значит, мы все делаем правильно…

Обдумав мои слова, она расслабилась, но не полностью, и я перенаправил ее мысли в еще более интересном направлении:

— Ну, а как ты вела себя на озере? Когда мы с тобой ныряли в полной темноте, я чувствовал в тебе не страх, а восторг!

В глазах девушки тут же появилось мечтательное выражение:

— Да-а-а, это было так здорово…

С этого момента ее начало отпускать по-настоящему. Сначала она делилась своей радостью от тех новых впечатлений, которые испытала во время погружений, потом страдала, что с Майрой я нырял не только в длину, но и в глубину. А когда я клятвенно пообещал дать почувствовать те же ощущения и ей, засияла, как факел в ночи. Впрочем, сияла недолго — в какой-то момент ей в голову пришла очередная серьезная мысль, и она подобралась ко мне поближе:

— Со вчерашнего дня мама ходит сама не своя. И это не связано ни с вашим ранением, ни с добычей! Я спрашивала, в чем дело, но она молчит. Лишь только грустно смотрит на меня и вздыхает…

Я напрягся, постарался вспомнить хоть какую-то причину для грусти, но не смог:

— Мы с ней, вроде бы, говорили только о красоте. Как с тобой, помнишь? Поэтому даже не знаю, что тебе сказать.

— Жаль! А о том разговоре, конечно, помню: именно с того момента я и начала видеть мир совсем по-другому. Кстати, вчера, на озере, когда мы переодевались, я обратила внимание на то, что все те, кого я тогда оценивала, стали еще красивее. Пыталась понять причину почти целый день. А потом пришла к интересному выводу…

Я вопросительно выгнул бровь:

— Расскажешь?

Девушка изобразила обиду:

— Может, пора уже привыкнуть к тому, что я для вас открытая книга?

— Может, мне просто нравится, когда ты это говоришь? — пошутил я. и нарвался на ответную шутку:

— Точно так же, как мне нравится, когда вы мною любуетесь⁈

— Сдаюсь, ты меня перешутила! — сказал я, поняв, что разговор вот-вот перейдет в область, в которой я все еще чувствовал себя не очень уютно. И тут же напомнил: — Ты говорила про какой-то вывод, но его так и не озвучила!

— Все просто: так же, как и мне, им нравится ваша реакция на красоту их движений, тел и лиц. А ваш искренний восторг и отсутствие во взгляде похоти заставляет жаждать этого ощущения снова и снова.

Я вспомнил вечерний разговор с Тиной и задумчиво потер переносицу:

— Пожалуй, ты права. И что мне теперь делать?

— Радовать нас и дальше! Причем чем чаще — тем лучше! — хихикнула она, а потом вполне серьезно добавила: — Знаете, если вы перестанете на нас так смотреть, мы передохнем от горя.

Пока я укладывал в голове эту мысль, Алиенну посетила новая. Только вот озвучить ее она не успела, так как в это время дверь в комнату тихо скрипнула, и в дверном проеме возникла Майра:

— Доброе утро, Нейл! Как вы себя чувствуете?

Не знаю, почему, но в этот момент ее «вы» меня покоробило. Поэтому я осторожно повернул голову в ее сторону, поймал взгляд девушки и попросил:

— Подойди, пожалуйста!

Хозяйка рода Эвис тут же прикрыла за собой дверь, подошла, села на край кровати рядом с мелкой и вопросительно уставилась в глаза.

— При Алиенне тоже обращайся ко мне на «ты», ладно? И можешь быть самой собой: я почему-то уверен, что этой личности можно доверить даже такую страшную тайну!

Глаза моей ключницы заискрились от сдерживаемого смеха. А через миг она улеглась на бок вплотную к мелкой, обняла девушку за талию, положила подбородок на ее плечо и с легкой ехидцей в голосе поинтересовалась:

— Как спалось?

— Прекрасно! — честно ответил я.

— Чувствуешь себя терпимо?

— Вполне!

— Здорово! Я чего пришла-то: можно, я украду у тебя Алиенну эдак на пару колец? Мне просто очень-очень нужна ее помощь в одном важном деле!

— Только потом обязательно верни ее обратно, ладно? А то без нее мне по утрам бывает ужасно одиноко!

— А можно просьбу? — собравшись с духом, пискнула мелкая, слегка растерявшаяся от такого резкого изменения в поведении моей ключницы: — Нейл, а вы бы не могли так же, как Майра, называть меня Алькой? А то обращение «Алиенна» мне кажется каким-то уж слишком холодным.

— С удовольствием! — пообещал я.

— И не только в ее присутствии, но и вообще, ладно?

— Ладно…

Обрадованная такой покладистостью, девушка нехотя оставила в покое мою ладонь, выскользнула из-под руки подруги и встала:

— Переодеваться надо?

Майра потянулась, как кошка, медленным, плавным и на редкость женственным движением оказалась на ногах и отрицательно помотала головой:

— Неа. Сойдет и нижняя рубашка!

Алиенна, кажется, не услышала, ибо в это время восторженно смотрела на нее:

— О, Пресветлая! До чего же ты красиво двигаешься!!!

Вторая в роду Эвис потрепала ее по голове, повернула ко мне лицом и «шепнула» на ушко:

— Видишь мужчину в кровати? Это он меня всему научил! Сможешь уговорить — будешь двигаться так же.

Я вдохнул в легкие воздух, чтобы высказать свое возмущение, но понял, что опоздал: обе страшно довольные собою девицы «забыли» о моем существовании и уже выходили в гостиную…

Как ни странно, мое вынужденное одиночество не продлилось и пяти десятков ударов сердца — не успел я повернуть голову налево и оценить оттенок светлеющего неба, как дверь снова открылась, и я услышал шлепки босых ног.

— Это я, Вэйль! — прозвучало за спиной, а через несколько мгновений девушка бесцеремонно откинула одеяло, улеглась рядом и вжалась в мой бок всем телом.

— Э-э-э… — только и смог, что сказать я, ощутив, что ко мне прижимается голая грудь и голый живот.

— Потерпите пару десятков ударов сердца, ладно? — попросила она. — Мне надо почувствовать состояние ваших ран.

А когда я послушно замер, хихикнула:

— Вам сосредотачиваться не обязательно: главное, чтобы это сделала я.

Через двадцать ударов сердца она выскользнула из-под одеяла, без какой-либо спешки или стеснения натянула на себя рубашку и вытащила из-под кровати ночной горшок:

— Что ж, все срастается, и очень неплохо. Если раны и закровят, то несильно. Поэтому можете встать и спокойно справить нужду. А как закончите, позовите — я буду ждать в гостиной.

Желание облегчиться действительно начинало подпирать. Но такая прямота меня слегка покоробила.

Девушка это заметила, понимающе усмехнулась и скользнула к двери:

— Как позовете обратно, вернусь и объясню.

Ушла. А через половину кольца, вернувшись в спальню, уселась рядом и спокойно поинтересовалась:

— Нейл, вы можете поставить себя на мое место? То есть, представить себя Дарующей, затем мир, в котором мы можем быть только вещами, эту заимку и вас?

Я кивнул.

— Вы смогли бы наплевать на такое теплое и уважительное отношение, и уйти искать лучшую долю?

— Нет.

— А смогли бы НЕ отплатить добром за добро?

Я вздохнул:

— Тоже нет…

— Тогда примите, как должное то, что у вас есть как минимум одна Дарующая, со всеми ее возможностями и умениями!

Я слегка напрягся. А она, словно отвечая на мои мысли, продолжила:

— Помните, сегодня ночью я говорила, что умею слышать?

— Ага…

— Так вот, это значит, что я чувствую эмоции на довольно большом расстоянии. И так же ясно, как вы сейчас видите мое лицо. Поэтому я совершенно точно знаю, как вы относитесь к каждой из нас, что ощущаете по утрам, когда к вам приходит Алиенна, по вечерам, когда общаетесь с Майрой, и как смотрите на тех, кого выталкиваете из воды после прыжка с валуна…

Я представил себя на ее месте и ужаснулся.

— Ну вот, о чем я и говорила! — обрадовалась она. — Десять из десяти мужчин или женщин, услышав то, что я сейчас сказала, почувствовали бы злость, ненависть или стыд. А вам стыдиться нечего, поэтому вы мне сочувствуете!

— Просто я подумал, что эта твоя способность не столько дар, сколько проклятие! — объяснил я.

— Если бы я не научилась от него закрываться, давно бы удавилась от отчаяния! — с безумной горечью в голосе сказала Вэйль. — Ведь, там, за стенами этой заимки, в душах людей одна грязь!

— Разве? — не поверил я.

— Увы… — вздохнула она. — Так вот, я слышу всех, поэтому знаю, что ни Майру, ни Тину, ни Альку, ни меня от вас уже не оторвать, ведь жизнь рядом с вами в тысячи раз ярче и счастливее, чем самые безумные мечты. И для того, чтобы оставаться рядом, все мы изменимся так, как захотите вы. Мало того, сочтем правильным и по-настоящему необходимым все, что бы вы ни сделали. И примем это сначала сердцем и душой, а уже потом разумом!

— Звучит красиво. Как в романах. Но в реальной жизни существует соперничество, ревность, зависть…

Как ни странно, это заявление вызвало у девушки улыбку:

— Алиенна вообще не разделяет вас и Майру. Для нее вы — одно целое, и тянет ее к вам обоим. Ваша «правая рука» ее приняла и уже не отпустит. И… знаете, если бы вы могли почувствовать то внутреннее спокойствие и удовольствие от общения, которые царят в их душах, когда младшая ар Лиин ночует у Майры, вы бы не стали задавать этот вопрос…

«Да уж, за возможность так читать души своих вассалов или гостей любой правитель отдаст правую руку…» — неожиданно мелькнуло в голове. А Вэйль, явно уловившая ощущение растерянности, которое я испытал, продолжила, как ни в чем не бывало:

— … Тина до безумия любит свою дочку и до безумия счастлива, что рядом с вами Алиенна снова расцветает душой. Я не знаю, что явилось тому причиной, но в сердце и разуме этой женщины счастье дочери настолько неразрывно связано с вами, что мира, в котором нет вас, для нее просто не существует…

В это утверждение я тоже поверил, так как знал, насколько сильно ар Лиин-старшая любит свою дочь, и на что она готова ради ее счастья. А вот следующее заявление заставило меня потерять дар речи:

— То же самое про мир без вас можно сказать и про меня. Я готова делить вас с кем угодно, лишь бы продолжать чувствовать то, что читаю у вас в душе. И не возвращаться туда, откуда сбежала!

— А-а-а… — начал я и замолчал.

— Я не читаю мыслей, а чувствую ощущения… — улыбнулась девушка. — Так что лучше словами.

— А для того, чтобы лечить, надо обязательно ложиться рядом?

— Вы постеснялись добавить «и без одежды?» — ехидно поддела меня девушка. Но ответила уже без всякого смеха: — Представьте себе груз, скажем, в пару ведер и скажите, как его легче удерживать на весу, на вытянутой руке или прижимая к себе?

— Прижимая к себе, конечно!

— Так же и с лечением: чем больше поверхности тела я одновременно ощущаю, тем лучше чувствую то, что внутри. Что касается одежды — как вам легче работать мечом, держа его за рукоять голой рукой или в трехслойных меховых варежках?

— Но ведь…

— Вы забыли то, что я говорила ночью… — мягко прикрыв мне рот ладонью и не дав договорить, вздохнула она. — Дарующая может лечить только того, к кому испытывает по-настоящему теплые чувства. И одной симпатии нам мало — лучше всего Дар работает по отношению к тем, в кого мы вросли всем сердцем и любим всей душой! Выводы делать будете, или как?

Я сглотнул подступивший к горлу комок, еще раз заглянул в зеленые омуты, почувствовал, что девушка говорит именно то, что чувствует, и попытался уложить в голове все, что она мне наговорила.

— Все, мне пора: Майра с Алиенной вышли из кухни и уже возвращаются… — сообщила она через пару мгновений, тут же оказалась на ногах, выдернула из-под кровати ночной горшок и рванула к двери. А когда толкнула от себя створку, добавила: — Майра уже знает, что я Дарующая. Поэтому будет помогать мне приходить к вам в любое время и дальше…

[1] Отдарок — благородная, в качестве извинения за какую-нибудь серьезную обиду подаренная оскорбленному Роду. Используется в качестве наложницы. Какими-либо правами не обладает.

[2] Гевер Гленн — король Хейзерра.

Глава 17

Глава 17.

Пятый день пятой десятины первого месяца лета.

Что такое Дарующая, да еще сильная, я понял следующей ночью, когда скользнувшая в комнату Вэйлька попрощалась с Майрой, уже собиравшейся уходить, закрыла за ней на засов входную дверь и подошла к моей кровати. В этот момент от нее вдруг потянуло жаром! Но не обжигающим, как от кузнечного горна или дровяной печи, а теплым, мягким и каким-то уютным. Когда она скинула нижнюю рубашку и, оставшись в одних панталонах, без всякого стеснения села на кровать, ощущение стало в разы сильнее. Правда, при этом у меня еще и несильно закружилась голова.

Дав мне привыкнуть к новым ощущениям, девушка забралась под одеяло, попросила меня перевернуться на бок, обняла одной рукой за талию и вжалась в меня и грудью, и животом, и бедрами. В этот момент я вспыхнул берестой, упавшей в костер, и… превратился в Ати, за какое-то мгновение осветив, согрев и возлюбив весь мир, от облаков, парящих в вышине, и до последней травинки. А мир… мир вскоре начал отвечать мне взаимностью! И это ощущение оказалось настолько приятным, что я в нем растворился. Но через вечность безумного счастья, когда душа, купающаяся в потоках обоюдной любви, немного утомилась, где-то далеко-далеко почувствовалось и тело. Легкое, словно перышко, совершенное, как снежинка, и почему-то текучее, как вода. Только приблизиться к нему у меня не получалось очень долго — казалось, что между мною и им находится прозрачный и упругий бычий пузырь, который сопротивляется любым моим усилиям. Впрочем, стоило мне действительно захотеть вернуться обратно и рвануться изо всех сил, как меня закрутил как-то сумасшедший вихрь и выбросил в реальность.

Первые несколько мгновений после возвращения эта самая реальность казалась мне совершенно бесцветной и какой-то чужой. Но вскоре я снова начал в нее врастать — ощутил свое тело целиком, обрел способность видеть цвета и начал чувствовать запахи. А через пару десятков гулких, редких, но удивительно родных ударов сердца услышал хриплый, прерывистый, и почему-то потрясенный шепот Вэйльки:

— Как… вы… Нейл?

— Во рту дикая сушь… Дрожу, как лист на ветру… В руках и ногах слабость… И хочу есть так, что аж желудок сводит… — прислушавшись к себе, перечислил я. — Но при этом уверен, что захоти я взлететь — взлечу!

— Чем быстрее восстанавливается тело, тем больше хочется есть и пить, поэтому кормить вас придется каждые полторы-две стражи, а поить и того чаще… — выдохнула девушка. — Что касается дрожи и слабости — эти ощущения мои.

— Может, не стоило так выкладываться? — виновато спросил я, сообразив, что все это время она отдавала мне свои силы.

— Не стоило⁈ — предложила она с коротким смешком. — Посмотрите мне в глаза, и все вопросы отпадут сами собой!

Я осторожно перевернулся на живот и при этом отметил, что вообще не чувствую ран. Потом повернул голову вправо и, сразу же утонув в ярко-зеленых глазах, на некоторое время снова стал Ати!

С большим трудом сумев вынырнуть из двух бездонных омутов и с трудом начав соображать, я ошарашено уставился на Вэйльку:

— Это были твои чувства⁈ Тогда, во время лечения⁈

Девушка перевернулась на спину, раскинула руки в стороны и расслабленно растеклась по постели:

— Не мои, а наши… Вы нравитесь мне, я нравлюсь вам, вот мы друг друга и усилили.

— А прошлой ночью было так же? — спросил я, и вдруг понял, что, любуюсь и ее счастливым лицом, и длинной, красивой шеей, и округлыми плечами, и воистину совершенной грудью с небольшими нежно-розовыми сосками!

— Нет, конечно: вчера вы были без сознания, поэтому я только отдавала, ничего не получая взамен. А сегодня получилось так сильно и так… просто, что у меня нет слов! — восторженно объяснила девушка, не открывая глаз, затем нащупала мою ладонь и благодарно провела по ней пальчиками: — И нет слов от тех эмоций, которые вы испытываете сейчас!

А когда я смутился и заставил себя перевести взгляд на мерную свечу, тихо добавила:

— Пресветлая, как же здорово чувствовать себя человеком, а не вещью…

…Вэйлька проснулась сама чуть более чем за половину стражи до рассвета. Снова прильнула ко мне, ушла в себя на двадцать ударов сердца и удовлетворенно заключила:

— С ума сойти, раны затягиваются куда быстрее, чем я могла себе представить в самых смелых мечтах — по моим ощущениям, дней через пять-шесть вы сможете начать нормально тренироваться!

— Спасибо! — поблагодарил ее я, а затем задал ей первый из того доброго десятка вопросов, которые мучили меня с момента пробуждения: — Скажи, а когда ты лечишь свою маму, чувствуешь то же самое?

Девушка, успевшая слезть с кровати, встать и натянуть рубашку, расстроено опустила уголки губ:

— К сожалению, нет. Если использовать все ту же аналогию с мечом, то с мамой я отрабатываю связку с оружием, которое для меня слишком тяжелое и которое взято в руки впервые. Прошлой ночью, начав вас лечить, я почувствовала, что держу в руке с клинок, привычный с детства. А сегодня упивалась боем с мечом, который был частью меня!

— Но почему⁈ — удивился я. — Ведь ты любишь маму, а она тебя…

Девушка подошла к двери, расстроено пожала плечами и в сердцах рванула засов в сторону:

— Понятия не имею! А опыта у меня немного — я лечила только ее и вас…

…Смена «стражника» от души повеселила: мелкая, вломившаяся в спальню в обычное для себя время, первым делом оценила выражение лица моей «сиделки». И, таким хитрым способом удостоверившись, что со мной все, по крайней мере, неплохо, засияла:

— Доброе утро, Нейл, привет, Вэйль! Ужасно рада вас видеть!

Судя по всему, эмоции, которые в этот момент Алька испытывала к хейзеррке, были очень теплыми, так как Дарующая не просто улыбнулась ей в ответ, но и ласково провела ладошкой по плечу «сменщицы»:

— Привет! Я тоже очень рада тебя видеть!

Впрочем, эмоции, испытываемые мелкой, не мешали ей помнить о том, что мне, раненому, требуется особо заботливый уход: ответив радостной улыбкой на прикосновение Дарующей, она сразу же метнулась ко мне. Убедилась в том, что и бинты, и постельное белье свежие, проверила, полон ли кувшин, стоящий на табурете, а затем кинула красноречивый взгляд под кровать.

Видимо, Вэйлька сочла ее поведение совершенно нормальным, так как комментировала каждый взгляд. Причем не без ноток гордости в голосе:

— Бинты сменила, простыню перестелила, взвар принесла, а горшок опорожнила и ополоснула…

Когда Дарующая удалилась, плотно прикрыв за собой дверь, Алька потрогала мой лоб, пощупала запястье, смешно морща лоб и прислушиваясь к биению жизни в жилах, а затем принялась терзать вопросами типа «не знобило ли вас во сне». Убедившись, что я иду на поправку и в ближайшее время точно не умру, она окончательно успокоилась и, прислонившись плечом к столбику балдахина, радостно сообщила, что сегодня, скорее всего, Майра разрешит мне понемногу ходить.

Услышав эти слова, я мысленно усмехнулся, так как уже получил такое разрешение напрямую от главного лекаря и сильнейшей Дарующей рода. Но расстраивать девушку не стал, поэтому «обрадовался». Потом Алька кинула взгляд за окно, вспомнила о том, что пропадет и сегодняшняя тренировка, и рассказала, что вечером, перед тем как лечь спать, добросовестно позанималась в их с Тиной гостиной.

Я ее похвалил. Расспросил, что именно она делала, и дал пару не особенно нужных, но ожидаемых советов. А потом с интересом уставился девушке в глаза:

— И чего это мы все еще стоим?

Алька отклеилась от столбика и сместилась чуть ближе к стене, чтобы мне, лежащему на животе, было удобнее на нее смотреть:

— Я хочу научиться двигаться так же, как Майра! С чего мне надо начинать?

Я задумчиво посмотрел на нее и мысленно схватился за голову, ибо считал, что моей заслуги в преображении Майры было очень немного. Да, тогда, в бане, пытаясь вытащить девушку из омута отчаяния, в котором она тонула из-за носа, сломанного в третий раз, я действительно помог увидеть себя со стороны. Ну, и потом при любом удобном случае старался добавлять ей уверенности в себе, напоминать о своем отношении и о новом статусе благородной. Но пластику движений я не менял — она была ее собственной.

Одновременно с этим я понимал и то, что Алька слепо верит и мне, и Майре. То есть, уверена, что я могу помочь, а значит, любую мою попытку объяснить истинное положение дел может принять за нежелание. И либо расстроиться, либо потерять веру в себя.

— Давай сначала немного поговорим, ладно? — предложил я и легонько шлепнул правой ладонью рядом с собой.

Девушка мгновенно оказалась на кровати, и взглядом, полным ожидания, уставилась на меня. Само собой, не забыв вцепиться в руку.

— Каждый возраст, который мы проживаем от рождения и до смерти, хорош чем-то своим. Детство радует новизной мира, возможностью постигать его тайны и создавать себя с помощью родителей. Юность — первыми самостоятельными шагами и ощущением гордости за опыт, полученный без посторонней помощи. Молодость — уже обретенной уверенностью в себе и так далее. Согласна?

— С тем, что касалось детства и юности — да. А дальше не знаю, так как молодой, зрелой и пожилой еще не была! — хихикнула она.

— Я тоже не был, просто повторяю слова отца. Так вот, мне кажется, что торопиться перепрыгивать через ступеньки этого пути не стоит. Ибо шаг вперед одновременно означает отказ от возможности испытать то, чем ты мог наслаждаться, оставаясь на месте. Скажем, когда я потерял родителей и был вынужден взвалить на себя ответственность за пусть и небольшой, но Старший род, мне стало не до игр и развлечений…

Слава Пресветлой, девушка и в этот раз слушала не разумом, а душой. То есть, пропускала каждое слово через свое сердце, пыталась примерять мои мысли к себе и не торопилась делать выводы.

— Майра чуть старше тебя, но уже перешагнула тоненькую грань между юной девушкой и молодой женщиной. И дело даже не в разнице в годах — просто ей пришлось принимать несколько очень тяжелых решений. В результате, одновременно с вынужденной сменой «ступеньки» изменились и ее внутренние ощущения: она окончательно перестала чувствовать себя юной и к этому привыкла.

— Ну да, даже когда Майра дурачится, она кажется мне старше… — согласилась мелкая.

— Вы и со стороны выглядите по-разному. В тебе больше непосредственности, восторженности и наивной чистоты. В ней — основательности, вдумчивости и женской мудрости. Но и то, и другое одинаково прелестно.

— Вы считаете, что мне рано выглядеть такой же женственной, как она? — без тени обиды спросила Алька. — И что со временем я стану такой сама?

— Нет, я хотел сказать, что вы разные. И красота ваша тоже разная. Поэтому тебе имеет смысл доводить до ума то, чем Пресветлая одарила именно тебя. А не пытаться стать похожим на того, кто одарен иначе.

— Хм… разумно! — кивнула она и, как обычно, пришла к не самому очевидному выводу: — Значит, вы сможете объяснить, чем именно вы подтолкнули Майру к изменениям, за которые она вам благодарна, а когда я начну меняться, помочь сохранить то, что подойдет именно мне, и убрать ненужное!

Вывод получился… нормальным. Вернее, далеко не худшим из возможных. Поэтому я назвал мелкую не по возрасту мудрой и был вынужден перейти к той части объяснений, которые казались мне несколько преждевременными:

— Помнишь, не так давно ты сказала, что красота зависит не столько от лица и фигуры, сколько от внутренней уверенности в себе, осанки и взгляда?

— Конечно!

— Обрати внимание — словосочетание «внутренняя уверенность в себе» стоит у тебя на первом месте. И это правильно…

Девушка заинтересованно подалась вперед.

— Так вот, когда-то Майре не хватало именно ее. А оснований для ее обретения она не замечала. Пришлось показать и объяснить.

— Это что-то очень-очень личное? — стараясь не расстраиваться заранее, тихонько спросила Алька, но ее глаза подозрительно заблестели.

— Если бы она не хотела, чтобы ты это знала, не стала бы наталкивать на путь… — потрепав ее по волосам, мягко улыбнулся я. Потом сделал небольшую паузу, чтобы подобрать нужные слова, и продолжил: — Я ей сказал, что есть мы вдвоем и весь окружающий мир. Что я давно считаю ее неотъемлемой частью своего внутреннего круга. И что со мной она может быть самой собой, так как я все равно знаю, какая она на самом деле…

— Это ведь не все, правда? — спросила она, снова пропустив через свою душу сказанные мною слова.

— Не все! — вынужден был признать я. — Я дал ей посмотреть на себя моими глазами. То есть…

— Извините, что перебиваю, — взмолилась она, — … но можно не рассказывать, а позволить мне почувствовать то же самое⁈

Я мысленно вздохнул, сдвинулся к краю кровати и осторожно встал, благо с момента первого появления Альки в моей спальне всегда спал в тренировочных штанах. Прислушавшись к своим ощущениям, порадовался тому, что почти не чувствую ран, затем взял со стола мерную свечу и поставил ее на полочку рядом с зеркалом:

— Подойди и посмотри на свое отражение.

Девушка повиновалась.

— Помнишь, вчера утром ты сказала, что вам нравится моя реакция на красоту лиц, движений и тел?

— Да.

— Если ты сейчас представишь мой взгляд и почувствуешь, в каком внутреннем состоянии хотела бы его ощущать, то изменишься и внешне.

Алька облизала пересохшие губы и покраснела. Впрочем, не сильно. А через пару мгновений начала меняться. Сначала выпрямила спину и чуть-чуть вздернула носик. Затем развернула плечи, приподняла грудь, подтянула и без того плоский животик, разгладила подол нижней рубашки на бедрах и зачем-то встала на носочки. С десяток ударов сердца играла с волосами, то рассыпая их по плечам, то собирая в хвост. Потом опустила руки, замерла, и… посмотрела на меня расширенными от восторга глазами:

— Я поняла: Майра просто поверила в то, что она вам нравится!

— … любой! — добавил я.

— Ну да! Поэтому теперь она старается радовать вас своей красотой и наслаждается вашей радостью!

Ответить на этот вывод я не успел, так как мелкая вдруг посерьезнела и ушла в себя:

— Значит, и тут самое главное слово — «вера»? То есть, пока я сомневаюсь — я несчастна?

— Не забывай о том, что внешняя красота — далеко не все! — я попробовал немного изменить направление ее мысли. — Вспомни, у Майры далеко не самое красивое лицо на свете, но это не мешает мне считать ее красавицей.

— Я помню! — грустно вздохнула она. И продолжила так тихо, что я еле-еле разбирал ее слова: — Просто очень хочу, чтобы вы восхищались и мною. А пока вроде как особо и не за что…

Почувствовав, что ее настроение стремительно ухудшается, я скользнул к ней и снова повернул к зеркалу:

— Ты мне веришь?

— Да.

— По-настоящему, или как? — уточнил я.

— Так же, как Майра!

— Тогда смотри и слушай сердцем! Девушка, которую ты видишь в отражении, подобна бутону. У нее есть все — Свет в теплой и чистой душе, роскошная грива волос, красивое личико, великолепная фигура, молодость, свежесть… Не хватает только одного — решимости раскрыться! Сделай всего один шаг: поверь в себя, позволь Свету своей души наполнить тебя сиянием — и ты превратишься в изумительно красивую юную женщину! Женщину, способную свести с ума любого мужчину!

— Просто поверить в себя? — облизав пересохшие губы, спросила Алька и робко развернула плечи.

— Да! — подтвердил я. А когда почувствовал, что девушке не хватает последнего толчка, оглядел ее с интересом и мягко улыбнулся: — Аль, ты мне нравишься любой. Но когда твои глаза лучатся счастьем, ты заставляешь мое сердце замирать от восторга…

…Забежав перед завтраком, чтобы проверить, как заживают раны, Вэйлька не преминула подколоть:

— Я ломаю голову все утро, но так и не смогла понять, что такого вы могли сказать Альке, чтобы безумный пожар из радости и счастья, внезапно вспыхнувший в ее душе, лишил меня возможности слышать даже тех, кто рядом⁈

Полюбовавшись на искорки смеха в ее глазах, я притворно нахмурился:

— Это самая страшная тайна рода Эвис!

— А меня, Дарующую, преданную главе этого рода и душой, и телом, в нее никак-никак не посвятить⁈

— Неужели ты не понимаешь? — «удивился» я, наслаждаясь шуточной перепалкой. — Если эту тайну узнает человек с таким сильным Даром, как у тебя, то безумный пожар, вспыхнувший уже в его эмоциях, лишит возможности слышать вообще всех Дарующих этого мира!

— Пффф, а вам не все равно, слышит вас кто-то, кроме меня, или нет⁈ — лукаво прищурилась она.

— Ну-у-у, если рассматривать эту проблему под таким углом, то, пожалуй, я бы мог тебе намекнуть…

— … если я…

— … пообещаешь никому-никому об этом не рассказывать!

— Боюсь вас огорчить, но с попыткой удержать эту тайну в узком кругу мы опоздали… — сокрушенно вздохнула девушка. — Алька только что выдала ее Майре, и теперь меня глушит уже два безумных пожара!

— То есть, я могу промолчать? — «догадался» я.

— Не-не-не! — «перепугалась» она. — Я же умру от любопытства!

— Терять Дарующую во цвете лет, пожалуй, расточительно… — «задумался» я и махнул рукой: — Ладно, подставляй ушко…

Девушка тут же изогнула шейку, превратилась в слух и… мужественно терпела, пока я беззастенчиво оттягивал признание. Наконец издеваться над ней мне надоело, и я заговорил, почти касаясь губами симпатичной розовой мочки:

— Я сказал, что очень расстроюсь, если еще раз почувствую, что она в себе сомневается…

— Какой же вы все-таки коварный! — отстранившись от меня, «обвиняющее» воскликнула Вэйлька. — Ночью заставили почувствовать себя Женщиной меня, на рассвете — Альку и Майру, а теперь прячетесь в своей спальне, вместо того чтобы сходить и осчастливить последних двух страдалиц!

А через мгновение, почувствовав, какую бурю эмоций вызвали во мне ее слова, ласково прикоснулась ладошкой к груди:

— Не бойтесь, мы не переругаемся: и Алька, и Майра, и Тина, и я действительно счастливы! А мама скоро привыкнет…

…Чтобы увидеть зримое подтверждение ее слов, достаточно было выйти в обеденный зал, усесться во главе слова и увидеть лица дам, собравшихся на завтрак. Майра и Алька сияли совершенно одинаково. При этом мелкая сидела рядом со старшей подругой и касалась ее то рукой, то коленом. Тина, поглядывающая на дочку сквозь опущенные ресницы, старалась не показывать своей радости, но иногда забывалась, и тогда смотрела то на нее, то на меня взглядом, полным обожания. Найта держала лицо — то есть, довольно мило и приветливо улыбалась, но сквозь эту маску проглядывали то растерянность, то желание поверить. Ну, а Вэйлька откровенно наслаждалась. И своим настроением, и чувствами соседок по столу, и тем, что читала в моей душе. Тем самым заставляя меня смириться со всем тем, что она наговорила.

Поэтому настроение постепенно поднималось и у меня. И к концу трапезы мало чем отличалось от Алькиного. Только вот удержать его на том же уровне получилось недолго: как только ар Лиин-старшая объявила тему очередного занятия и разогнала учениц «готовиться к приему в посольстве Реймса в Маллоре», а я отправился в свою спальню отлеживаться, за мной рванула и Найта.

В отличие от предыдущего «дежурства», во время которого мы беседовали исключительно на отвлеченные темы, в этот раз женщина всем своим видом демонстрировала желание поговорить. И начала разговор сразу после того, как я улегся. Сначала несколько сумбурно и многословно, но предельно честно объяснила причины, вынудившие ее во время первой встречи со мной не открывать всей правды. И извинилась, несмотря на то что я сказал, что на ее месте поступил бы точно так же. Затем, уже заметно более спокойно, попыталась убедить в том, что лично она мне верит. Но за долгие годы жизни в родовом замке своего отца столько раз разочаровывалась в людях, что теперь боится даже скрипа двери. Ну, а ощутив во мне сочувствие и как-то убедив себя в том, что я действительно ей сопереживаю, вдруг разговорилась. И описала мне некоторые фрагменты того прошлого, о котором не упоминала ее дочь…

…То, что отец Найты был редкой тварью, я понял еще из рассказов Вэйльки. Но слушая то, что мне тихим и абсолютно бесцветным голосом говорила сидящая в кресле женщина, я то и дело ловил себя на мысли, что вижу кошмарный сон. Ибо до смерти боялся поверить в то, что в реальности глава одного из сильнейших Старших родов и Хейзерра, и всего этого мира мог на глазах своей четырехлетней дочери резать лицо жены засапожным ножом, дабы девочка проявила свой Дар! Или в то, что он же, поняв, что дочь перекинулась окончательно и бесповоротно, начал создавать из нее оружие, то есть, старался целенаправленно усиливать ее новые способности, дабы она в итоге превратилась в нечто, способное всего за несколько колец превратить его возможного соперника в разваливающийся на ходу полутруп!

Последнее вызывало во мне холодное, ничем не замутненное бешенство и невероятное желание заставить его пережить все то, что испытывали его близкие. Но возможности добраться до этой твари пока не было, поэтому я впечатывал в память все новые и новые подробности рассказов Найты и все глубже и глубже утопал в ее ненависти…

В реальность меня вернул резкий, как щелчок тетивы арбалета, хлопок закрывающейся двери. А раздавшееся следом тихое, но полное нешуточной злобы шипение Вэйльки заставило начать связно соображать:

— Мама, ты что твориш-ш-шь?!!!

Найта, не меньше меня ошарашенная и тоном, и выражением лица дочери, вжалась в спинку кресла и побледнела, как полотно:

— Я п-просто рас— … рассказываю о прошлом!

— Рассказываешь⁈ — сверкая глазами, наступала на нее Дарующая. — Да от его реакции на твои «рассказы» меня выворачивает и трясет уже половину стражи!!!

— Я…

— Мама, он пропускает каждое твое слово через свою душу, понимаешь⁈ — умудряясь шепотом кричать во весь голос, продолжила она. — То есть, всего за несколько колец он пережил все, что ты терпела целую жизнь, и теперь захлебывается во всей этой ненависти!!!

— Вэйль, хватит, перестань! — рыкнул я, увидев, как закатились глаза Найты, а ее тело начало безвольно сползать по спинке кресла. Затем попытался вскочить, но замер на месте, услышав повелительный рык младшей Дарующей: — Не смейте к ней подходить, она вас выжжет!!!

Следующие несколько мгновений я провел словно в ступоре, ощущая себя, как после хорошего удара по голове. Видел, как Дарующая метнулась к кувшину, набрала взвара в рот и прыснула им в лицо своей матери. Как бросилась к двери, чтобы задвинуть засов. И как летела к кровати, на ходу срывая с себя одежду. Но не мог даже моргнуть! А потом на меня рухнуло раскаленное девичье тело, сознание мягко обволок знакомый жар, и кусок льда, почему-то обнаружившийся на месте сердца, вдруг перестал вымораживать душу.

— А почему «выжжет»? Мне, показалось, что я замерзаю… — каким-то чужим голосом спросил я через вечность. И услышал страшно вымотанный шепот девушки, только что сползшей с моей груди на кровать:

— Не знала, как объяснить, поэтому ляпнула первое, что пришло в голову…

— Простите, арр, я не хотела! — донесся до меня полный раскаяния голос Найты.– Вы меня слушали, сопереживали, и мне стало так спокойно, что я расслабилась!

Собравшись с силами, которых во мне почему-то оказалось очень немного, я кое-как приподнял голову, посмотрел в сторону кресла, в котором старшая Дарующая сидела, разговаривая со мной, но там ее не нашел. Затем перевел взгляд чуть дальше, и обнаружил женщину забившейся в дальний угол, с опухшим от слез лицом и искусанными в кровь губами.

— А за что мне вас прощать? — представив, каково ей сейчас, горько усмехнулся я. — Любой человек на вашем месте чувствовал бы то же самое! А мне вы зла не желали.

— Но ведь…

— Мам, Нейл не лжет… — подала голос Вэйлька. — В нем много разных чувств, но нет ни злости, ни обиды, ни страха. Так что перестань плакать, возвращайся в кресло и постарайся побыстрее успокоиться. А то я рванула к вам сломя голову, и Майру, Тину и Альку вот-вот разорвет от неизвестности.

Глава 18

Глава 18.

Десятый день пятой десятины первого месяца лета.

Тина появилась на пороге предбанника сразу после того, как я вышел из мыльни, уселся на диван и с наслаждением вытянул ноги. Деловито прикрыв за собой дверь, она аккуратно отодвинула в сторону столик, на котором Майра оставила кувшин с взваром, встала на колени и принесла мне клятву Истинной Верности. А когда я, удивившись, напомнил, что она собиралась озвучивать ее после свадьбы дочери, пожала плечами:

— Обстоятельства изменились. И я сочла, что более не вправе с этим тянуть.

— Объяснишь?

Она поднялась на ноги, уселась вплотную ко мне, видимо, чтобы не повышать голос при разговоре, разгладила на бедрах халат и показала взглядом на мое левое плечо. Вернее, на то место под нижней рубашкой, где оно находилось:

— Эта рана должна заживать не менее четырех десятин. Две другие — чуть дольше. Две Эвис из трех — крашеные хейзеррки. А я далеко не дура…

— Нынешнее состояние плеча вы видеть не могли! — напомнил я.

— Зато помню, как двигался отец после такой же раны… — спокойно сказала она. — Лед и пламя[1]!

В том, что эта женщина будет мне верна до последнего, я не сомневался и до бесед с Вэйлью, поэтому не стал дальше рубить воздух[2]:

— А я еще недавно был уверен, что Дарующие — это легенда…

— Ими бредил мой дед последние пятнадцать лет своей жизни. Предлагал главам всех Старших родов Хейзерра любые деньги за излечение старшего сына, сломавшего позвоночник на охоте, раз восемь ездил кого-то там убеждать, но так и не преуспел.

— Не тот ресурс, которым жаждут делиться… — буркнул я, один в один повторив слова, как-то слышанные от Найты.

Такого Тина от меня не ожидала, поэтому гневно сверкнула глазами и раздула крылья носа:

— Ресурс⁈

— Это была цитата. Бывшего «владельца» моих Дарующих… — мрачно усмехнулся я. — А для меня обе хейзеррки — полноправные члены семьи.

— Простите! — потупила глаза женщина, а затем спохватилась: — Да, чуть не забыла: Алька про них пока ничего не знает, но клятву все равно принесет. Завтра, когда снова придет вас терзать.

— И не спорьте! — добавила она, догадавшись, что я собираюсь возразить: — Убивают и за медный щит, а уж за здоровье и долгую жизнь порежут на тонкие ленточки всех, кто видел, слышал или только догадывался. А жизни всех шести членов рода Эвис мне дороги одинаково сильно.

Несмотря на то, что Вэйль говорила о том, что Тина мне не лжет даже в мелочах, я счел слово «одинаково» преувеличением. Но обращать на него внимание не захотел. Зато спросить про цифру «шесть» не постеснялся. И тут же получил ответ:

— Вы действительно думаете, что Алька согласится войти в какой-либо род, кроме вашего⁈ Хоть меньшицей, хоть отдарком, хоть лилией — но она будет с вами. А если ее попробуют от вас оторвать — удавится. В прямом смысле этого слова.

— Это ее слова или ваши? — не без труда справившись со вспышкой злости, спросил я.

Во взгляде Тины появилась грусть:

— Слова «отдарок» и «лилия» — ее. Слово «меньшица» в разговоре с нею употребила я.

— А чуть подробнее можно?

Женщина явно занервничала, так как принялась теребить поясок халата:

— Завтра ей исполняется шестнадцать. Нрав Юргена, своего родного дяди и нынешнего главы рода, она знает не хуже меня. Поэтому последние дня три ходит, сама не своя.

— Не понял? Вы же говорили, что он ее любит⁈

— Да, любит. Но это не мешает ему считать, что место девушки, достигшей возраста согласия, в роду мужа. Ульрику, свою старшую дочь, он сговорил в четырнадцать, а замуж отдал через месяц и две десятины после того, как ей исполнилось шестнадцать. Ксану, среднюю, сговорил в двенадцать, а отдал в день шестнадцатилетия, не посмотрев на то, что она только отошла после долгой болезни и еле стояла на ногах. Ольте, младшей, пока девять. Но и она уже сговорена.

— Значит, как только вы вернетесь в Лиин, он озаботится ее будущим?

— Думаю, он им уже озаботился… — вздохнула Тина. — Но, слава Пресветлой, до первой десятины зимы, то есть, до получения им налогов, есть неплохая возможность забрать Альку отдарком.

— Но ведь вы, вроде бы, не нуждаетесь! — воскликнул я, вспомнив про то, что она обещала мне платить по пять сотен золотых в месяц за выполнение обязанностей телохранителя.

Женщина усмехнулась:

— Не нуждался мой покойный муж, так как единолично распоряжался всеми доходами рода. Я тоже чувствую себя неплохо, потому что за годы хозяйствования скопила приличную сумму. Но у арра Юргена доступа к вкладам Готта не было, нет, и не будет. Соответственно, до середины Длинного месяца он не сможет не залезть в серьезные долги. А ростовщиков на дух не переносит.

— Хорошо, насчет отдарка я понял… — задумчиво потерев переносицу, заключил я. — Но как Алька могла додуматься до возможности стать лилией⁈

Тина посмотрела на меня, как на юродивого:

— Нейл, дочка у меня далеко не дура, и прекрасно понимает, что ее дядя может упереться в рогатину[3]: скажем, сговорится с кем-нибудь и под этот уговор возьмет хотя бы сотню золотых; переступит через гордость и обратится к ростовщикам; вынудит кого-нибудь из вассалов «поделиться» будущими доходами в счет будущих платежей и пообещает им племянницу. В этом случае у нее останется только один выход: оборвать нить[4], после чего предложить вам себя в единственно возможном качестве…

То, что решительности в мелкой с каждым днем становится все больше и больше, я знал, как никто другой. Поэтому безоговорочно поверил в то, что она решится даже на такое. Кроме того, в течение всего разговора с Тиной я то и дело представлял себе, чем закончится попытка мужа Альки исполнить супружеский долг до того, как в душе девушки зарастет полученная рана, и с трудом справлялся то с тошнотой, то с бешенством. А еще несколько раз ставил себя на ее место и пытался представить, что бы я сделал в создавшейся ситуации.

А ар Лиин-старшая, словно подбрасывая поленья в очаг, продолжала:

— И для нее это — далеко не худший выход из сложившейся ситуации. Ведь даже лишившись статуса благородной, но находясь рядом с вами, она будет чувствовать себя так же, как и сейчас. А вот если окажется замужем, особенно в ближайшее время…

— У меня появился вопрос! — выдохнул я, почувствовав, что ее слова раскаленными гвоздями вколачиваются в душу, и без того истерзанную моими собственными мыслями.

— Если вы хотите узнать, не планировала ли я все это заранее, то однозначно нет: я собиралась дать дочке возможность хоть как-то смириться с происшедшим, а потом платить Юргену за каждый год отсрочки от замужества. А о возможности перетащить Альку в ваш род задумалась только тогда, когда почувствовала, насколько сильно она привязалась к вам и к Майре. И когда поняла, что ради возможности быть рядом с вами она пойдет на все.

На душе стало немного легче. Но понимание того, что, сидя на заимке, проблему мелкой не решить, здорово раздражало. Само собой, я озвучил эту мысль Тине. И получил веские основания не торопиться:

— Уезжать с заимки прямо сейчас нет никакого смысла. Во-первых, выходить в большой мир Альке еще рановато: да, она уже не впадет в истерику, увидев рядом с собой мужчину, но не сможет держать лицо хотя бы несколько дней подряд, если вас не будет рядом. Во-вторых, Юрген пока еще не прочувствовал всей «прелести» безденежья, ибо летом обязательных платежей немного. А значит, скорее всего, начнет набивать цену. И, в-третьих, выбираться в свет до того, как ваша Дарующая вылечит Майре лицо, я считаю неразумным: пока вы были единственным человеком в умирающем Старшем роду, пристального внимания к вам и не было, и быть не могло. А теперь, когда рядом с вами появится пять не самых незаметных женщин, внимания станет столько, что любое видимое изменение закончится очень большой кровью.

Высказанные Тиной мысли звучали более чем логично. Касающаяся Майры — так вообще заставила радостно заколотиться сердце. Поэтому я кивнул, показывая, что согласен.

Ар Лиин-старшая явно обрадовалась, так как оставила в покое поясок и продолжила заметно спокойнее:

— Кстати, то, что хейзеррки красятся и замазывают веснушки, заметит любая благородная: уж кого-кого, а возможных соперниц женщины рассматривают куда пристальнее, чем собственное лицо. Поэтому, если хотя бы часть слухов о возможностях Дарующих верна, убедите Найту как можно сильнее высветлить дочке волосы и изменить цвет глаз. Ибо Вэйль молода и очень красива, а значит, не сможет не привлечь внимания!

— Почему именно высветлить?

— Ни одна из известных мне красок для волос не может превратить рыжие волосы в белые или очень светлые. Поэтому никому и в голову не придет, что такой цвет — неестественный. А вот под темными цветами прячут все, что угодно, соответственно, любая дама, желающая очернить ее имя, будет очень пристально вглядываться не только в корни, но и сравнивать волосы на голове с цветом бровей и ресниц. Хотя бы для того, чтобы хоть к чему-нибудь, да прицепиться…

…Высказав все, что хотела, и, ответив на несколько моих вопросов, ар Лиин-старшая поспешила откланяться, мотивировав спешку тем, что дочка все еще расстроена и ей требуется поддержка. А я, откинувшись на спинку дивана, закрыл глаза и попробовал реализовать идею, посетившую меня после одного из последних бесед с Вэйлью.

Закрыл глаза. Полностью расслабился. И начал последовательно настраиваться на разные чувства. Стараясь, чтобы каждое из трех выбранных держалось в самом «ярком» состоянии десять ударов сердца, а потом уступало место следующему.

Сильнейшая Дарующая рода, по ее же собственным словам отслеживающая состояние моей души «все время, пока бодрствует», быстро сообразила, что такой последовательности эмоций в обычной жизни не бывает, поэтому уже на пятом «круге» ворвалась в предбанник:

— Вы меня звали, верно?

— Мне потребовалось с тобой поговорить, а бежать и искать было лениво! — честно признался я, после чего пересказал ей те мысли Тины, которые касались Майры и ее с Найтой. Кроме того, сообщил ей о клятве Истинной Верности, принесенной Лиин-старшей, и о том, что завтра утром ее примеру последует и мелкая.

Последнее девушку откровенно позабавило — она была уверена в том, что обе ар Лиин привязаны ко мне куда прочнее, чем позволяют любые клятвы. А вот к двум первым вопросам отнеслась вполне серьезно:

— От ваших ран остались лишь маленькие белые пятнышки на коже, которые можно убрать и потом. Поэтому сегодня я проведу ночь с Майрой. Только будет лучше, если с ней сначала поговорите вы. Что касается наших с мамой изменений, то я сегодня же вытрясу из Тины подробности того, как, в ее представлениях, мы должны выглядеть в самом лучшем случае, а с завтрашнего дня займусь и этим.

— Не забудь, она считает, что Дарующая только Найта! — напомнил я. И понял, что это замечание натолкнуло девушку на какую-то очень важную мысль.

Увы, озвучить ее Вэйлька отказалась, но при этом поглядывала на меня настолько лукавым взглядом, что я чуть не лопнул от любопытства. Но мне, главе Старшего рода, да еще и обладающего аж двумя Дарующими, выпрашивать ответ было невместно, поэтому я решительно удавил в себе это чувство и… тут же получил от нахальной девицы намек на ответ:

— То, что нас две, станет понятно еще сегодня. А уже завтра утром выяснится, что между нами пятью начали появляться связи, которые намного прочнее любых клятв…

…Майру удалось обнаружить в ее собственной гостиной, где она, устроившись под лампой, что-то сосредоточенно шила. Когда я переступил через порог и прикрыл за собой дверь, девушка отложила в сторону иголку с белой тряпкой, которую терзала, и расцвела.

— Сиди, не вставай! — увидев, что она пытается вскочить, махнул рукой я, а когда девушка расслабилась, уселся прямо на стол и очень внимательно оглядел ее лицо, чтобы заметить даже самые мелкие изменения сразу же, как только они появятся. А когда почувствовал, что Майра напряглась, весело поинтересовался:

— Вэйлька уже говорила, что я совершенно здоров?

Вторая в роду Эвис утвердительно кивнула:

— Ага! И меня это очень радует.

— Меня радует не меньше! — тем же тоном продолжил я. — Ибо теперь, когда Дарующая освободилась, она сможет заняться твоим лицом…

Майру как молнией ударило: она начала стремительно бледнеть, затем неуверенно вцепилась в подлокотники, то ли для того, чтобы удержать равновесие, то ли чтобы не потерять сознание, и мелко-мелко задрожала!

— Что ты, радость моя⁈ — выдернув Майру из кресла и прижав к себе, затараторил я, почему-то используя любимые выражения моей мамы. — Вэйлька очень сильна, относится к тебе с любовью и уважением, поэтому совсем скоро ты станешь намного красивее, чем была! А я, бедняга, начну сходить с ума не только от вида твоего восхитительного тела, но и от прелестного личика!

Услышав последнее предложение, Майра уперлась руками в мою грудь, заставила раскрыть объятия и фыркнула:

— Скажешь, тоже, «сходить с ума»: вокруг тебя круглые сутки вьются две настолько красивые юные девушки, что сойти с ума от меня, старухи, ты сможешь разве что в сильнейшем подпитии! Или в том случае, если на тренировке пропустишь хороший удар по голове!

— Ну вот, пора идти бросаться на меч! — притворно расстроился я. — Ибо если человек, которого я считаю частью своей души, не видит в моих глазах ни любви, ни восхищения, значит, жизнь не имеет смысла.

— Да вижу я, вижу! — заверещала девушка, и я почувствовал, что ее отпускает…

…Забавно, но окончательно расслабиться Майра так и не смогла. Наоборот, чем сильнее темнело за окном, тем сильнее ее колотило. А к моменту, когда в коридоре раздался топоток ног приближающейся Вэйльки, девушка испугалась и попыталась отказаться от изменения. Поэтому в спальню я отнес ее на руках. Более того, собственноручно раздел, уложил в кровать и удерживал на месте, чтобы не сбежала. А когда почувствовал спиной знакомый жар, даже поцеловал в лобик, покрытый бисеринками пота:

— Не бойся, ладно? Все будет хорошо. Обещаю…

Но смог заставить себя уйти только после того, как Вэйлька легонечко толкнула меня в грудь.

В гостиную я выходил, не столько глядя под ноги, сколько прислушиваясь к тихому шелесту задвигающегося засова. А потом вдруг решил, что мои эмоции могут отвлекать, поэтому выскользнул в темный коридор и с удивлением увидел рядом со своими покоями приплясывающую от нетерпения мелкую.

Пока подходил, присмотрелся к ней повнимательнее. Решил, что она уж очень волнуется, поэтому, оказавшись рядом, потрепал девушку по волосам:

— Давай, рассказывай!

Она, неосознанно копируя Майру, закусила нижнюю губу, и показала обеими руками на дверь — мол, объясню, но не в коридоре. А когда мы оказались в гостиной, не выдержала накала чувств, практически дотолкала меня до спальни, закрыла за собой дверь и бросилась мне на шею:

— Спасибо-спасибо-спасибо!

— Не скажу, что не представляю ни одного повода для такой благодарности, но определиться с тем, который заставил тебя настолько сильно обрадоваться, был бы очень не против! — улыбнулся я, когда меня перестали душить. — Поделишься?

Алька, продолжавшая сиять все так же ярко, выпустила, наконец, мою многострадальную шею, зато вцепилась в правую руку:

— Мама сказала, что уже принесла вам клятву Истинной Верности, и посоветовала мне сделать то же самое еще сегодня!

— А что в этом настолько радостного, объяснишь?

Девушка, начавшая было настраиваться на ритуал, изумленно посмотрела мне в глаза, затем сообразила, что я над ней подшучиваю, и показала розовый язычок. Впрочем, причину радости тоже озвучила. После того, как посерьезнела:

— Клятва Истинной Верности считается безусловной. То есть, лишает приносящего даже гипотетической возможности что-либо обещать кому-то еще. Причем навсегда. Значит, я не смогу принести брачные обеты никому, кроме вас, и дядя Юрген не сможет этого оспорить!

«Платить придется все равно… — промелькнула у меня в голове фраза, сказанная Тиной, когда я пытался озвучить возможности, которые давала эта клятва для того, чтобы „обойти“ опекунство нового главы рода Лиин над ее дочерью. — Иначе Юрген может захотеть опротестовать клятву. Хотя бы на том основании, что на момент ее принесения не прошло и трех месяцев со дня гибели Готта ар Лиин. А за столь малый срок „юная девушка, видевшая трагическую гибель отца и получившая серьезнейшее душевное потрясение“, никак не могла бы вернуть себе достаточно внутреннего спокойствия, дабы не только правильно оценить последствия своих поступков, но и отвечать за них!»

Естественно, озвучивать эту мысль Альке я не стал. Просто назвал мелкую умницей, сказал, что буду счастлив видеть ее в своем роду и готов принять клятву. Ритуал попытался сделать как можно более торжественным, чтобы к уже испытываемым Алькой эмоциям добавилась еще и гордость за себя. А после его окончания огорошил девушку еще одним сообщением:

— Ну что, будущая ар Эвис, ты готова отпраздновать день своего совершеннолетия на нашем любимом озере⁈

Как ни странно, вместо того чтобы завопить от счастья или выразить свою радость как-нибудь иначе, Алька первым делом озабоченно свела брови у переносицы и… качнулась к двери. Правда, почти сразу же остановилась и хмуро посмотрела на меня:

— Нет, к маме и Найте сейчас нельзя — они сказали, что будут заняты до утра. И Майра с Вэйлькой тоже просили не беспокоить… Бездна, да как же их предупредить-то⁈

[1] Лед и пламя — аналог нашего «небо и земля»,

[2] Рубить воздух — ходить вокруг да около.

[3] Упереться в рогатину — аналог нашего «пойти на принцип».

[4] Оборвать нить — совершить нечто предосудительное, после чего благородного изгоняют из рода.

Глава 19

Глава 19.

Первый день первой десятины второго месяца лета.

…Когда Тина приоткрыла дверь в мою гостиную, Алька развлекалась — поглядывая на себя в зеркало и, напевая смутно знакомую мелодию, демонстрировала танец огня, виденный ею во время выступления какой-то бродячей труппы в замке Лиин. А я смотрел на это действо даже не глазами, а сердцем, поэтому практически не чувствовал окружающий мир.

Получалось у мелкой здорово: чистый, глубокий и очень красивый голос создавал фон, в котором тонули посторонние мысли. А то, что вытворяла стройная и гибкая фигурка, изображавшая то слабые язычки пламени над тлеющими угольками, то разгорающийся костер, то ревущее пламя лесного пожара, заставляло душу жить вместе с нею. То есть, то сжиматься в страхе за крошечный огонек, почти умирающий под порывами ветра, то вместе с ним, но уже подросшим и окрепшим, метаться над гудящим костром, то искрами устремляться в небо.

Видимо, врываться внутрь и прерывать танец дочери ар Лиин-старшая не захотела, поэтому стояла в коридоре до последнего такта песни и счастливого вопля «у меня получилось!» И лишь потом потянула дверь на себя:

— Дочь, это было великолепно! А если бы вместо нижней рубашки ты танцевала в обтягивающем платье из алых лепестков и хотя бы под дайру, мы с Нейлом и Найтой онемели от восторга!

— Спасибо, мам! — довольно заулыбалась девушка, повернулась к ней и ошарашено захлопала ресницами: — Ой, а что это с тобой⁈

Тина гордо вскинула голову, плавно скользнула вперед, не менее пластично, чем Алиенна, изобразила какое-то движение из танца и снова замерла, но уже передо мной. И одарила взглядом, исполненным такой безумной благодарности, что мне стало не по себе.

В общем-то, ей было с чего быть благодарной: всего за одну ночь с Дарующей у нее пропали мешки под глазами, заметно разгладились тоненькие морщинки на лбу и в уголках глаз, губы стали ярче и, кажется, даже немного полнее, а лицо слегка посвежело. Кроме того, стали менее заметны горизонтальные складки на шее и вены на тыльных сторонах ладоней, а кожа, особенно на руках и в вырезе халата, стала выглядеть здоровее.

Мелкая, судя по поведению, заметила куда больше: обходя мать по кругу, она разглядывала ее, как ребенок игрушку, о которой мечтал года три, и ошалело лепетала себе под нос что-то невразумительное.

— Аль, это самая важная тайна рода! — поймав ее круге на третьем, с нажимом сказала Тина. — Тайна, о которой ты никогда не скажешь ни слова без прямого приказа его главы! Запомнила⁈

Мгновенно посерьезневшая девушка развернулась ко мне и коротко мотнула головой вправо-влево:

— Никогда и никому! Обещаю…

Чтобы сгладить некоторую напряженность, возникшую в комнате после слов ар Лиин-старшей, я поймал взгляд скромно замершей у двери Найты и от души ее поблагодарил. При этом дав понять, что теперь считаю ее не рядовым членом рода, а человеком, разделившим со мной ответственность за наше общее будущее. Такая немудреная похвала сотворила чудо — плечи хейзеррки развернулись, голова гордо приподнялась, а в глазах добавилось уверенности в себе.

Ар Лиин-старшая, одновременно со мной отслеживавшая это ее преображение, украдкой показала мне жест «молодец!», а затем… начала высказывать свои претензии:

— Нейл, я бесконечно признательна вам за великодушно подаренную вторую молодость, но нижайше прошу впредь не торопиться с принятием столь неоднозначных решений! Слава Пресветлой, что изменения, которые, выполняя вашу волю, начала Найта, не мгновенны. Иначе я бы не смогла появиться не только при дворе Шандоров или в маноре Лиин, но и в замке Маггор! Ну, не молодеют женщины без помощи Дарующих, не молодеют!

Я склонил голову, признавая свою ошибку, а Тина, помрачнев еще немного, продолжила:

— А еще я очень надеюсь, что мне будет позволено с помощью Дара Найты привести в порядок здоровье. И поддерживать внешний вид в нынешнем состоянии.

Поняв причины ухудшения ее настроения, я с трудом удержал рвущуюся наружу улыбку, хмуро оглядел женщину с ног до головы и вынес решение:

— Хорошо, я согласен. Но с одним условием…

— Каким?

— Вы перестанете выходить в свет в платьях с вырезами и без высоких, под подбородок, кружевных воротников, зато перестанете себя ограничивать в любых желаемых изменениях тела!

— Нейл, вам никто не говорил, что вы чудовищно коварны? — учтиво поинтересовалась Тина, при этом глядя на меня взглядом, полным обожания.

— Просто коварным не так давно назвала аресса Вэйлиотта! — вспомнил я. — А что?

— Вы знаете, чем купить женщину с потрохами…

…В отличие от ар Лиин-старшей, после первого изменения сохранившей способность мыслить, Майра пребывала в прострации. Нет, конечное же, за одну-единственную ночь, проведенную рядом с Дарующей, трижды сломанный нос не успел вернуться в прежнюю форму, но появившиеся изменения заставили хозяйку рода Эвис поверить в то, что она снова будет красивой, и воспрянуть духом. Кстати, разница между силой Дара Найты и Вэйльки была очень заметной: если воздействие первой на Тину можно было коротко охарактеризовать словом «слегка» — слегка разгладились морщинки, слегка подтянулась кожа и так далее, — то изменения, проявившиеся у Майры, заставили меня засомневаться в собственной памяти!

Во-первых, очень сильно истончился шрам, тянущийся от правого угла рта и до середины щеки, а вместе с ним и те восемь рубцов, которые уродовали предплечья. Во-вторых, губы и глаза стали намного ярче, чем раньше. И, в-третьих, кожа, что на лице, что на теле, словно засветилась изнутри. Не менее заметными оказались и изменения, произошедшие с носом: оба перелома стали намного глаже. А приплюснутый кончик и крылья слегка «приподнялись».

Ко всему остальному я приглядывался куда менее вдумчиво. Как оказалось, зря — по словам Вэйльки, отловившей меня перед завтраком, основной проблемой оказалось отнюдь не восстановление лица: в тот «памятный» день уроды, топтавшие Майру на Пепельной Пустоши, отбили ей все внутренности, и для того чтобы начать убирать эти последствия, Дарующей пришлось выложиться до предела.

— Четыре-пять дней — и с нею я закончу. Потом, как и обещала, посмотрю Алиенну. И все… — подытожила Дарующая после того, как закончила подробный рассказ о том, что именно лечила. — Хотелось бы, чтобы с этого момента мой Дар работал только на ваши изменения. Всеми остальными, которым вы когда-либо решите помочь, будет заниматься мама. А я буду ей помогать только при очень большой необходимости…

На мой взгляд, Вэйлька имела полное право принимать такое решение и без согласования со мной, ибо в род я ее принимал не как Дарующую, а как дочь женщины, которой мой отец вручил кольцо Души. Но о причинах все-таки спросил.

— Состояние здоровья и внешность обычных членов рода для его выживания особого значения не имеют. Поэтому тратить время на ерунду до тех пор, пока вы не достигли предела своих возможностей, и я, и Тина, и Майра считаем нерациональным.

Я согласился. Расспросы о тех возможностях, которые, по ее мнению, можно или нужно довести до некоего предела, отложил на потом, так как нас позвали на завтрак. А после него был подхвачен и унесен во двор ураганом, называемым «дамы, собирающиеся на долгожданный отдых».

Впрочем, несмотря на мощь и неудержимость, этот ураган сильно отличался от тех, которыми меня когда-то пугали отец и мать. Мои женщины не хватались за одно, не закончив другого, не создавали суету на пустом месте, не обвиняли друг друга в забывчивости, пустоголовости или каких-либо других грехах, а помогали одна другой и не стеснялись показывать свою радость.

Что удивительно, мимо места недавнего боя, над которым парила туча стервятников, они проехали совершенно спокойно. Только Вэйлька слегка поежилась, заметив птиц, да мелкая, почувствовавшая себя неуютно при виде той же картины, слегка побледнела и как бы невзначай накрыла ладошкой рукоять кинжала. А остальной троице не самые приятные воспоминания и какие-то там птицы были не интересны: с момента выезда из «крепости» они обсуждали что-то веселое, и изредка бросали на меня уж очень хитрые и лукавые взгляды.

Причину их воодушевления я понял буквально через два кольца после того, как мы добрались до озера: Тина, Алька и Вэйль облачились во что-то, весьма близкое к тем купальным костюмам, о которых я рассказывал ар Лиин-старшей! То есть, в укороченные панталончики и плотный верх, явно родившийся из обрезков чьих-то нижних рубашек, и кружев, споротых с «ненужного» платья. А Майра красовалась во втором комплекте нижнего белья от мэтра Колина!

Выглядели дамы настолько бесподобно, что я очень пожалел, что не умею рисовать. Ибо в противном случае обязательно запечатлел бы на память эту картину и повесил ее на стену в спальне родового особняка.

Когда я озвучил эту мысль женщинам, жаждущим похвал, был назван ужасным льстецом и «наказан» требованием научить их нырять в воду головой вперед! Вот и учил. Всю следующую стражу, используя в качестве опор небольшие валуны, во множестве разбросанные по дну. Сначала дамы прыгали с камня, не достающего до поверхности ладони полторы. Затем с того, через верхушку которого постоянно переливалась вода. Чуть позже, перестав шлепаться на живот, перебрались на «ступеньку» повыше, эдак мне по колено. И продолжили прыгать с нее, ибо я решил, что лезть на что-то более высокое им пока рановато.

Напрыгавшись вусмерть, до дрожи в коленях, женщины утащили меня на берег «отдыхать». А когда мелкая, несшаяся первой, упала на покрывало, Тина, Найта и Вэйль устроились так, чтобы прикрыть меня и Майру от ее взглядов. Как оказалось, дамы решили, что того подарка, который я решил вручить Альке в день совершеннолетия, недостаточно. И, порывшись в закромах второй в роду Эвис — очень надеюсь, что не во всех! — выкопали там один из тех комплектов, за которыми она в последний день носилась в лавку мэтра Колина. Потом ушили его и в бедрах, и в груди. А меня предупредить о его существовании благополучно «забыли». Зато вложили в сверток с моим подарком!

Я же, не рассчитывавший на такую подлость с их стороны, проверить содержимое свертка не догадался. Поэтому, встав, поднял именинницу на ноги и поздравил ее и от себя, и от своих спутниц. А затем произнес короткую речь, в которой высказал пожелание, чтобы наши подарки берегли ее от любого зла и позволяли девушке радовать близких своей красотой.

Увидев, что последняя фраза заставила заговорщиц затрястись от смеха, я начал догадываться, что ляпнул нечто двусмысленное. Но было поздно: выдернув подарок из моих рук, мелкая развернула тонкую ткань и ошалело уставилась на содержимое. Впрочем, в ступоре пребывала недолго. Первым делом размотала тонкие кожаные ремни, которые я сшивал друг с другом всю ночь, сообразила, что перед ней комплект ножен скрытого ношения — для предплечья, бедра и верхней части спины — полюбовалась одним из клинков, позаимствованных из оружейной «крепости», и захотела приладить всю «сбрую» на соответствующие места. Но была остановлена умирающими от предвкушения дамами и отправлена за ежевичник «не тратить время зря, а примерять оба комплекта сразу»!

Девушка послушалась. А когда примерила и оценила их красоту, решила продемонстрировать ее нам!

Да, как когда-то обещала Майра, белье было куда более скромным, чем любой из двух первых комплектов второй в роду Эвис. Но формы Альки подчеркивало ничуть не хуже, чем могло бы то, прозрачное. И каким-то образом добавляло девушке ощущение чистоты. Что, к нашему общему изумлению, прекрасно сочеталось с духом воинственности, даруемым сбруей с хладным железом!

— Если торренские наемницы без одежды выглядят именно так, то я прекрасно понимаю, почему их нанимают мужчины! — пошутила Тина после того, как оценила внешний вид дочери. Потом повернулась ко мне и шепнула:

— Кстати, у меня появилась одна очень интересная мысль по поводу Торрена и наемниц. Будет время — расскажу…

Я кивнул, не отрывая взгляда от мелкой. Ибо не только любовался этой девушкой, но и гордился тем, что она нашла в себе силы справиться со всеми своими страхами и теперь так здорово себя держит.

Кстати, не менее сильно меня порадовали и те слова, которые произнесла именинница, когда подошла к покрывалам:

— Знаете, я всех вас так сильно люблю! И дело не в том, ваши подарки позволили мне, наконец, ощутить себя взрослой, а в тех чувствах, которые вы сейчас испытываете. Я ощущаю вашу радость, ваше восхищение и вашу любовь даже не кожей, а душой. И до безумия хочу ответить вам тем же…

…Как только отзвучало последнее поздравление, я в приказном порядке заставил дам перенести покрывала в тень и снова облачиться в рубашки, ибо очень не хотел, чтобы «знакомство» их тел с прямыми лучами Ати закончилось ожогами. Они послушно переоделись. А затем утащили меня нырять, ибо, по их мнению, прыгать с валуна «одетыми» было уже не интересно. В процессе вымотали не хуже, чем отец в то время, когда учил меня задерживать дыхание — не успевал я вынырнуть с одной, как в мои плечи вцеплялась вторая и требовала показать «вон тот камень» или место, где «точно-точно видела рыбку». Само собой, пытались нырять и сами. Рядом с берегом, смешно болтая ногами при попытке погрузиться и радуя возможностью лицезреть обтянутые мокрой тканью ягодицы. Несмотря на то, что веселились практически не переставая, голов не теряли — по очереди присматривали за ныряльщицами, не давали сворачивать на глубину тем, кому мокрые волосы не вовремя закрывали глаза, и пытались исправлять не только свои, но и чужие ошибки. Да и на воде держались куда увереннее, чем в прошлые разы. Скажем, та же Майра, делая небольшие остановки, чтобы полежать на спине и отдохнуть, под моим присмотром отплыла от берега шагов на сто пятьдесят, и ни разу в меня не вцепилась. А с Алькой мы вообще сплавали на другой берег. После того, как пересидели самое пекло в тени, пообедали, наобливались и насмеялись на десятину вперед. Причем за время заплыва на ту сторону я поддержал ее всего дважды, и оба раза тогда, когда у нее не получалось сразу улечься на воду.

Хорошенько обдумав свои ошибки во время отдыха, весь путь обратно девушка проделала самостоятельно. Поэтому, не успев ступить на дно рядом с подругами и толком отдышаться, издала ликующий вопль:

— Я приплыла… оттуда сюда… с остановками… но без помощи Нейла!

Еще ближе к вечеру, когда Ати проделал больше двух третей пути до заката и его лучи перестали быть опасными даже для совершенно незагорелого тела, дамы снова поснимали рубашки и рванули прыгать с камня. Причем очень быстро научились сначала самостоятельно выныривать на поверхность, а затем и без моей помощи доплывать до берега. Дальше — больше: Майра, Алька и Вэйль после прыжка захотели опуститься ко дну, чтобы, оттолкнувшись от него, устремиться к поверхности. А когда не без моей помощи разобрались, что для этого требуется, нашли новый способ развлечения — выныривая со дна, старались двигаться как можно более медленно, плавно и красиво.

Оценивать красоту с вершины валуна сочли неправильным, поэтому первая, вынырнув после прыжка, плыла не к берегу, а ко мне. Затем вцеплялась в плечо, опускала лицо в воду и смотрела, что вытворит та, которая прыгнет за ней. А потом либо хвалила, либо вышучивала, либо передразнивала…

…Сразу после заката Найта и троица девушек, еле переставляющих ноги, отправились отдыхать, а мы с Тиной, не сговариваясь, пошли к знакомому бревнышку.

— Знаете, Нейл, я пыталась сравнить все те развлечения, в которых когда-либо участвовала, с этими, и пришла к выводу, что ни балы, ни охоты, ни турниры, ни выступления менестрелей с жонглерами не идут ни в какое сравнение с возможностью отдохнуть так, как нам позволяете вы. Там, во дворцах и замках, я с первого и до последнего мгновения опутана незримыми цепями правил, то есть, делаю только то, что принято, держу себя так, чтобы не уронить лица, и постоянно жду подвоха. Здесь, с вами, я чувствую себя абсолютно свободной, поэтому делаю все, что хочу, получаю удовольствие, когда смеются надо мной, смеюсь, а не злорадствую над другими, и вообще ничего не боюсь!

Я пожал плечами:

— Ваших заслуг в этом ощущении ничуть не меньше, чем моих. Если бы вы не приняли то, что я вам предложил…

— … то передвигались бы по лесу исключительно в дорожных платьях, и приседали перед вами в реверансе при каждой встрече в коридорах и на лестнице… — весело подхватила она.

— Зато ощущали бы себя важными-важными…

— … а в глубине души исходили бы желчью, понимая, что на самом деле никому не нужны.

— Знаете, арр… — продолжила она через некоторое время, — … последние несколько лет я чувствовала себя кем угодно, только не женщиной. Изображала хозяйку манора перед гостями мужа, но при этом понимала, что являюсь просто красиво наряженной, но давно надоевшей и совершенно не нужной куклой. С каждым новым посещением Лайвена со всеми его балами и приемами все сильнее и сильнее убеждалась в том, что мое время уже прошло, ибо подросшие и оперившиеся девочки чуть старше моей дочки своей свежей красотой затмевают мой опыт и ум. И уже давно перестала заглядывать в глаза мужчин, так как знала, что найти в них тот, былой интерес, уже никогда не смогу…

Горечь, чувствовавшаяся в ее словах, неприятно резанула душу и заставила возразить. Вернее, озвучить вступление, используя которое, можно было добраться до правильного аргумента:

— Мой папа как-то пошутил, что женщина похожа на пирожное: даже очень красивое со стороны, оно совершенно не обязательно оказывается вкусным!

Тина весело рассмеялась:

— Это было при мне, на приеме у Лайвенского Пса, когда вашего отца пыталась совратить Шалия ар Витзер. Пока она просто строила ему глазки и лишь игрой цветов[1] намекала на то, что стоит ему проявить чуть больше настойчивости, как неприступная крепость падет, он делал вид, что эти знаки не по его душу. А когда она, слегка перебрав, подошла к нему, только-только закончившего танцевать с вашей матерью, и, показав пальчиком на пирожное, заявила, что «вон та прелестная розочка так и жаждет твердой мужской руки», он «сокрушенно вздохнул» и поделился с ней таким вот жизненным опытом.

— Боюсь представить себе выражение ее лица! — ухмыльнулся я. А затем вернулся к аргументу. — Так вот, о пирожных: на мой взгляд, вы и красивая, и вкусная. Поэтому, представляя свой род в будущем, я вижу вас «левой» рукой. В смысле, советником.

Женщина не захотела изображать ни удивления, ни невероятной радости. И обещать оправдать мои надежды тоже не захотела — ограничилась пристальным взглядом в глаза и коротким кивком. Но счастья в этом взгляде хватило бы на десятерых:

— Буду…

И лишь после этого «вспомнила» о первой половине комплимента:

— Да, я чувствую, что вы видите во мне и умную, и красивую женщину одновременно. А это важно даже для такой бездушной, расчетливой и мстительной стервы, какой я была до встречи с вами.

— Как говорил отец, «Человек должен быть похож на зеркало. Если ему улыбаются — отражать улыбку. Если бьют — отвечать ударом на удар».

— Мудро! — видимо, повертев в голове эту цитату, согласилась она и лукаво посмотрела мне в глаза. — Значит, я имею полное право отвечать заботой на заботу, верно?

— А я могу вам это запретить? — отшутился я. И, поймав мысль, которая последние пол кольца вертелась где-то на краю сознания, напомнил: — Да, вы, кажется, что-то говорили про Торрен и торренских наемниц?

Тина кивнула:

— Хорошо, что напомнили. Подумайте, пожалуйста, вот о чем: рано или поздно у наших девиц появится потребность блистать. Успею я до этого времени довести до ума их манеры, или нет, знает одна Пресветлая. Но в любом случае с момента выхода в свет их будут разглядывать более чем пристрастно. И когда обнаружится, что корней, прослеживаемых в Маллоре, у них нет, к вам начнут относиться, скажем так, хуже, чем могли бы: ведь получится, что вы приняли в род и вывели в свет лилий! После этого любое действие или фраза, произнесенная нашими девочками, будут перевираться в разы сильнее. Тем самым, ухудшая отношение благородных к роду Эвис. Согласны?

— Пожалуй, да.

— С другой стороны, где именно находился глава рода Эвис, пока отсутствовал в Лайвене этим летом, не знает никто, включая мою маму. Ведь перед тем, как приехать на заимку, мы могли по какой-либо надобности заехать в Торрен. И объездить пару-тройку сумасшедших полуночниц. Как вы будете выглядеть в таком случае, представляете?

— Учитывая культ силы, царящий в этом королевстве, очень даже неплохо! — сказал я. — Ибо торренки, даже из самых захудалых родов, никогда не пойдут к слабому даже старшей женой! Опять же, желающих прицепиться к ним будет куда меньше. Ибо схлопотать нашейным или набедренным ножом в глаз, да еще и без всяких объяснений, куда менее приятно, чем быть просто ославленным на весь Маллор.

— Вот именно! — воскликнула она. — Чистокровных торренок в Лайвене немного, поэтому мы ничего не потеряем. А вот приобретем многое: во-первых, любая ошибка, совершенная при выходе в свет Дарующими и Майрой, будет списываться на их дремучесть. Во-вторых, образ мужчины, сумевшего обуздать сразу несколько инеевых кобылиц[2], будет поддерживать интерес к роду Эвис, а значит, привлечет в него представителей побочных ветвей Младших родов. Ну, и, в-третьих, на дороге мужчина, две сопровождающие его дамы и три ненормальные торренские наемницы будут выглядеть куда опасней, чем один мужчина и пять женщин. Хотя бы для самых тупых разбойников…

Мысль была более чем здравой, поэтому я оглядел Тину уважительным взглядом и заключил:

— Что ж, совет принят. Значит, гонять по утрам мне придется… всех!

[1] Игра цветов — система использования различных аксессуаров вроде платков, заколок, мушек и т.д. для флирта с представителями противоположного пола.

[2] Инеевая кобылица — одно из прозвищ воинственных северянок. Второе — сумасшедшая полуночница.

Глава 20

Глава 20.

Восьмой день первой десятины второго месяца лета.

Вэйлька растолкала меня за стражу с лишним до рассвета громким шепотом, который обжигал безумной ненавистью:

— Кто это был, Нейл⁈

— Шэнги Кровавый Орел и его шайка… — далеко не сразу догадавшись, о чем она спрашивает, угрюмо ответил я.

— Их поймали⁈ — непонятно как удерживаясь от перехода на крик, дрожащим от гнева голосом продолжила она.

Почувствовав, что девушка на самой грани и вот-вот сорвется, я сел, посмотрел ей в глаза и постарался ощутить как можно более яркое удовлетворение содеянным:

— Я их убил! Всех до единого!

— Убили? — переспросила она, то ли еще сомневаясь, то ли боясь поверить.

— Да.

— Всех?

— Да.

— Вы?

— Да.

Дарующая метнулась вперед, порывисто обняла меня за шею и опрокинула навзничь:

— Нейл, я тебя люблю!!!

Трясло ее страшно. А вместо привычного теплого и уютного жара от нее все ощутимее начало потягивать холодом. Еще не злым, но уже очень и очень неприятным. Пришлось отвлекать:

— Успокойся, маленькая, они уже в Бездне. А сжигать человека, которого ты вроде как любишь, пока еще не за что…

Не сразу сообразив, что я имею в виду, девушка попыталась отстраниться, но я ей не позволил:

— Не отпущу, пока не успокоишься: лучше пусть будет плохо мне, чем остальным!

— Нейл, вы…

— Раз уже назвала меня на «ты», значит, продолжай! — старательно отвлекая ее от мыслей об Альке, буркнул я.

— Я просто…

— Ты — моя личная Дарующая, или торговка с Закатного рынка, у которой я по пути из Дуэльной школы купил пирожок?

— Я…

— Перестань брыкаться, все равно не вырвешься! — рыкнул я ей на ухо, и попробовал достучаться до сознания: — Ты меня любишь?

— Ну-у… да!

— Хочешь мне навредить?

— НЕТ!!!

— Тогда закрой глаза, почувствуй мою душу и согрей ее своим Даром!

Закрыла. Прижалась. И хрипло попросила:

— Сними с меня рубашку, иначе я не ощущаю твоего тела!

Снял. Снова обнял все еще трясущуюся в нервном ознобе девушку, ласково провел ладонью по ее спине и негромко заговорил:

— Как мне кажется, Дарующая, особенно такая сильная, как ты, должна уметь держать себя в руках. Понимаю, что иногда это бывает слишком тяжело, но в таких случаях очень хорошо помогают мысли о близких людях. Или их поддержка. Скажи, ты ощущаешь мое беспокойство и желание разделить твою боль? Или я тебе сейчас кажусь холодной ледышкой?

— Вы…

— Ты!

— Ты не холодный! Наоборот, твои чувства полны тепла и заботы! — чуть менее напряженным голосом сказала она.

— Ну, так открой навстречу свою душу и начни согреваться!

— Мне тяжело, Нейл! — призналась она через десяток ударов сердца. — Стоит закрыть глаза, как я начинаю видеть перед собой черные всполохи в низу ее живота, и сознание сразу заволакивает пелена бешенства!

— Ты уже вылечила ей тело⁈ — спросил я с нажимом. — Да или нет?

— Почти…

— А я делаю все, чтобы вылечить душу. Как видишь, она уже научилась улыбаться, радоваться жизни, и каждый день заставляет себя перешагивать через очередной страх. Опять же, твари, которые ее мучили, давно мертвы, и убить их еще раз не получится при всем желании. Поэтому единственное, что мы с тобой можем сделать для Альки — это ни взглядом, ни словом, ни жестом не напоминать о том, что она пережила. Понимаешь?

— Я и не напоминала! — воскликнула она. — Лечила, пока хватало души, а когда почувствовала, что вот-вот перекинусь, сбежала к тебе.

— И правильно сделала! Она сейчас спит?

— Да.

— Значит, ты можешь потихоньку отпустить свою ненависть и забрать у меня кусочек души, чтобы он заполнил пустоту в твоем сердце.

Девушка закрыла глаза, заставила себя расслабиться и грустно вздохнула:

— Почему вокруг так много тварей?

— Не знаю, Вэйль! Зато знаю, насколько хорошо, когда рядом есть люди, с которыми можно разделить и счастье, и боль…

Девушка согласно кивнула, а я обрадовался, почувствовав, что пробуждается ее обычный, теплый Дар.

Следующие пару колец хейзеррка постепенно приходило в норму. Правда, она все еще задавала не самые приятные вопросы, но реагировала на полученные ответы более-менее спокойно. И иногда даже начинала шутить. Успокоился и я. Поэтому на ее вопрос «А когда это с ней случилось?» ответил, не открывая глаз:

— За несколько дней до нашей с вами первой встречи.

И почти не удивился, услышав в голосе девушки и уважение, и намек на улыбку:

— То есть, ты вернул Альке уверенность в себе меньше, чем за месяц⁈

Я смутился. А Дарующая, почувствовавшая и эту эмоцию, возьми и ляпни:

— А еще успел обаять ее маму и вернул из легенд два вымышленных существа⁈

— Да, я такой! Не зря же ты называла меня коварным? — парировал я. А потом решил, что шутка — не худший способ убрать остатки напряжения, и ехидно поинтересовался: — Говорят, ты выцарапала у Майры один из комплектов нижнего белья, купленных у мэтра Колина?

— Было такое! — подтвердила Дарующая.

— А зачем? — притворно удивился я. — Ведь ко мне под одеяло ты все равно залезаешь с обнаженной грудью…

— Ну что ж ты такой непонятливый? Те панталончики намного короче этих! — отшутилась она, а затем нехотя отстранилась: — Эх, Алька просыпается. Значит, скоро сорвется к тебе. Да, кстати, чтобы не объяснять, что я с ней делала на самом деле, пришлось добавить яркости губкам и глазам, а еще уплотнить кожу. Последнее проявится дней через пять-шесть, а первые два изменения будут заметны уже сейчас. В общем, забудешь восхититься и сделать ей несколько комплиментов — убью!

…Игнорировать такую «угрозу» Дарующей я, естественно, не собирался. Поэтому сразу после ее ухода сбегал до ветру, а когда вернулся обратно, переставил мерную свечу так, чтобы она освещала входящего. Затем улегся на спину и вскоре услышал шлепанье босых ног по полу гостиной. Прикрыл глаза, делая вид, что сплю, а когда мелкая вломилась в спальню и поинтересовалась, услышал я ее приход, или как, «проснулся» и «был поражен до глубины души» тем, что увидел. Правда, сдуру «увидел» только то, о чем сообщила Вэйлька, то есть, глаза и губы. А упоминать о коже не стал, так как решил, что фраза вроде «а еще посвежело лицо» у девушки, только-только достигшей возраста согласия, вызовет закономерный вопрос — «а что, вчера оно было вялым?» Но оказалось, что в женщинах я ничего не понимаю даже после рассказов Тины. Ибо меньше, чем через четверть кольца ар Лиин-младшая, намеренно севшая лицом к мерной свече, расстроилась. И обиженно выпятила нижнюю губу:

— А вы больше ничего-ничего не замечаете?

Я замялся, не зная, что сказать в ответ.

Девушка… развеселилась:

— Опять засмущались, да?

Я покаянно кивнул.

— А зря: мне было бы приятно услышать, что вы заметили и это!

«Это» — грудь, распирающую изнутри нижнюю рубашку — не заметить было трудно. Но разницы в ее прошлом и нынешнем положении я, признаюсь, не заметил. Пришлось выкручиваться:

— Аль, в меня столько лет вбивали правила приличий…

— Что вы там говорили про правила, которые мешают жить, и людей, боящихся собственного чиха? — поддела меня она, затем перебралась поближе, улеглась на спину, вцепилась в мою руку и мечтательно уставилась на ткань балдахина, нависающую над нами: — Интересно, а как Майра будет выглядеть с пепельными волосами?

— Уверен, что не менее сногсшибательно, чем сейчас! — уверенно сказал я. — Ведь то, что сделала с ее лицом Вэйлька, иначе, как чудом, не назовешь! В общем, стоит ей выйти в свет, как все мужчины от мала до велика будут у ее ног…

— Пффф, сдались ей какие-то там мужчины! — презрительно фыркнула мелкая. — Никого, кроме вас, она просто не заметит.

— Зато заметят ее! — почувствовав укол ревности, буркнул я.

— И что с того? Какой нормальный маллорец рискнет подступиться к инеевой кобылице, холодной, как лед, неприступной, как облачный замок Ати, и уже нашедшей себе наездника? Да никакой! — успокоила меня девушка. — В общем, за нее можете не волноваться.

— А за кого волноваться надо? — «нахмурился» я.

Мелкая тут же перевернулась на бок, встревожено посмотрела мне в глаза и все-таки заметила в них смешинки:

— Издеваетесь, да⁈

— Ну, если только совсем-совсем немного! — улыбнулся я. — Мне просто нравится, как стремительно у тебя меняется настроение!

— Сейчас оно изменится снова! — предупредила она, перевернулась на живот и подползла под мою руку: — Знаете, сегодня, заснув рядом с Вэйлькой, я снова увидела старый кошмар. В самом начале мне было страшно. Так же, как раньше: я видела, как ко мне тянется рука Кровавого Орла, слышала, как рвется ворот платья, чувствовала, как пахнет эта тварь. А потом там, во сне, я вдруг поняла, что вы совсем рядом, в каких-то нескольких шагах за моей спиной, и продолжаете приближаться! Тогда я опустила взгляд вниз, увидела на поясе Шэнги кинжал, нащупала пальцами рукоять, спокойно-преспокойно потянула ее на себя, а затем ударила. Прямо в темный, почти черный глаз с ресницами, опаленными пламенем костра! Кровавый Орел закричал и от боли, и от страха. А еще через миг мне стало легко-легко: вы прижались ко мне сзади, накрыли ладонью руку, в которой я держала кинжал, а левой обняли за талию. Когда ваша ладонь оказалась у меня на животе, под ней полыхнуло таким жаром, как будто меня коснулся луч Ати! Тогда я почувствовала спокойствие и уверенность в себе. И мы ударили еще раз, вместе и намного сильней. Сверху вниз, за левую ключицу. А когда из раны забила струя ярко-красной крови, мир вокруг нас с вами озарила яркая-преяркая вспышка, а лицо Кровавого Орла подернулось рябью и стало таять, как туман на ветру. Еще через миг я почувствовала треск, и поняла, что это оборвалась та нить, по которой ко мне приходили подобные сны…

Девушку не трясло, ее голос не дрожал, а рука, обнимающая меня за грудь, лежала спокойно и расслабленно. Поэтому вместо того, чтобы начать успокаивать Альку, я твердо сказал:

— Там, во сне, ты все сделала правильно. Я тобой горжусь!

— Я тоже чувствую, что правильно. Ведь в тот день, когда мама объяснила, как вы ко мне относитесь, и я перестала в себе сомневаться, у меня появилась только надежда на счастливое будущее. А сейчас, через шесть дней после клятвы Истинной Верности…

«…и помощи Дарующей…» — мысленно добавил я.

— … я в нем уверена, поэтому не боюсь вообще ничего. Ни во сне, ни наяву!

Мелкая снова говорила то, что чувствует. Не боясь показаться маленькой, наивной или смешной. А еще раз за разом переступала через свои страхи, открывала душу настежь и всем сердцем радовалась любому, даже самому мелкому знаку внимания с моей стороны. А я, тот, кто что-то советовал, чему-то учил и куда-то вел — постоянно боялся, сомневался и недоговаривал. Понять это было настолько неприятно, что я взял и выпустил наружу кусочек своей души:

— Помнишь, Аль, ты как-то сказала, что сделаешь все, чтобы оказаться в моем ближнем круге? Так вот, ты уже в нем: я прирос к тебе душой и уже не представляю жизнь без тебя рядом. Да, я все еще боюсь тебя чем-то задеть, но не потому, что сомневаюсь в тебе, а просто берегу, как дети берегут любимые игрушки, а взрослые — подарки тех, кто им очень дорог. Когда ты показывала мне танец огня, я наслаждался и теми чувствами, которые ты в него вкладывала, их отголосками, мелькающими на лице, и красотой твоего тела. А на озере, увидев на тебе оба наших подарка, сначала гордился тем, что ты не играешь, а действительно уверена в себе, а затем млел от тех слов, которые ты нам сказала…

Мелкая онемела. Потом украдкой смахнула с уголков глаз слезинки и сглотнула:

— Знаешь, я столько раз пыталась себе представить, как именно ты мне скажешь о том, что я уже в твоем ближнем кругу, но так ни разу и не смогла: торжественное объявление казалось глупым, а фраза, брошенная мимоходом, какой-то пустой и несерьезной. Зато сейчас, прижавшись ухом к твоей груди и слыша, как быстро и сильно колотится твое сердце, я понимаю, что лучшего способа, чем этот, просто не может быть! А еще я чувствую, что это не просто слова, а твой шаг через страх, и млею от счастья…

…Когда я вышел на крыльцо и оглядел лица учениц, стоящих в короткой, но ровной шеренге, то не смог удержаться от улыбки: все, как одна, пребывали в прекрасном настроении и были готовы ко всему. Поздоровался с теми, кого не видел, очередной раз опешил от того, что сотворила с Майрой Вэйлька, и, подавая пример дамам, рванул к калитке. И обрадовался, что от меня никто не отстает, а значит, три последних дня, во время которых у «новеньких» с непривычки болели мышцы, уже в прошлом.

Двадцать сотен в один конец пробежали все, причем довольно легко. И еще шесть на пути обратно — тоже. Во время разминки выкладывались не менее добросовестно. А когда приступили к основной части тренировки, мне даже пришлось попросить дам слегка поумерить пыл, чтобы не перегорели.

Поумерили. Слегка. И с таким удовольствием принялись отрабатывать показанные движения, что я вдруг сравнил их с учениками мастера Элмара и пришел к выводу, что мои ученицы намного лучше. Почему? Да потому, что ни одна не пыталась задирать нос, показывая всем и каждому, что кому-кому, а ей тренировки нужны постольку поскольку, ибо наставники их рода уже вырастили из нее Мастера. Ни одна не позволяла себе лениться, рассчитывая на то, что Наставник этого не заметит. И ни одна оспаривала мои распоряжения под предлогом того, что «ей говорили иначе».

А еще я понял, что имел в виду отец, утверждавший, что учить девушек проще, чем парней: до начала тренировок со мной ни одна из пяти моих дам не хватала в руки палку и не пыталась изображать жутко опасные удары мечом, поэтому не вбила в ноги ни одного неправильного движения. В результате все, что я говорил, ложилось на чистый лист памяти их тел, и именно так, как надо!

Пока я рассуждал, женщины выкладывались так, как будто жаждали попасть в школу Теней. То есть, и в первое, и в сотое повторение любого движения старались делать одинаково хорошо. И не успокаивались, не услышав мою похвалу. Поэтому к концу тренировки пропотели насквозь, но уходили с крыши довольными до безобразия. И страшно завидовали Вэйльке, которой я разрешил остаться.

Разбираться с моими «потребностями» Дарующая начала с просьбы показать ту последовательность связок, которую я считаю самой сложной. Причем медленно, предельно точно и с объяснениями, что, где и почему не получается.

Само собой, я показал ей «Жалящего Аспида». И во время первого исполнения останавливался чуть ли не после каждого движения, чтобы описать, что именно делаю и что мне мешает. А когда закончил, девушка потребовала, чтобы я повторил то же самое снова, но в ее сопровождении.

«Сопровождение» оказалось тем же танцем, только в паре. То есть, я двигался очень-очень медленно, а Вэйлька старалась держаться как можно ближе, чтобы я не «вываливался» за границу действия ее Дара.

Первые проходов пять у нас получились откровенно отвратно, так как девушку постоянно путал рваный ритм и неожиданные смены направления движения. Но потом мы с ней решили разбить комплекс на отдельные связки, и дело пошло на лад.

Ощущения отработки движений в границах Дара были более чем странными: там, где мне обычно не хватало гибкости, мышцы и связки постепенно «размягчались» и очень скоро позволяли добиться желаемого. Там, где требовался высочайший контроль равновесия, сознание словно очищалось от всего лишнего, становилось кристально-чистым и дарило такое ощущение контроля над собой, что захватывало дух. А там, где не хватало сил или резкости, меня окутывало что-то похожее на состояние безмыслия, но только в такое, которое выжимало из тела куда больше, чем я мог представить.

Через три четверти стражи Вэйлька захотела оценить результаты и попросила пройти «Аспида» от начала до конца, в одиночку и в том темпе, в котором мне будет максимально комфортно. Я попробовал. И связке на пятой-шестой понял, что помощь Дарующей дала больше, чем тренировки на износ за весь предыдущий год: я сумел не просто почувствовал телом все переходы и удары, но и смог увязать их в одну непрерывную последовательность движений!

Само собой, после этого прохода я не удержался и выполнил еще несколько, стараясь как можно ближе подобраться к отодвинувшемуся пределу. Ну и довел себя, «размягченного» Дарующей, до состояния студня, мелко-мелко дрожащего от слабости и напрочь отказывающегося самостоятельно передвигаться. Правда, счастливого!

Впрочем, до бани я все-таки добрался. А еще разделся и залез в бочку. Увы, сообразил, что воды в ней мало и она прохладная, уже тогда, когда навалился спиной на край и понял, что не пошевелюсь даже под страхом смерти. Кстати, спать не хотелось совершенно. Наоборот, я прекрасно соображал. Поэтому не только слышал, что говорит веселящаяся Дарующая, но и пытался представить, до каких вершин мастерства можно добраться с ее помощью.

Потом в мыльню ворвалась Майра, и, шлепнув Вэйльку по заднице полотенцем, беззлобно проворчала:

— Ну вот, пригрели мучительницу на свою голову, а теперь страдаем!

Та, как раз опрокинувшая в бочку очередное ведро с горячей водой, рассмеялась:

— Страдаете? Да ты посмотри на его счастливое лицо: готова поставить жизнь против медного копья, что он сейчас весь в предвкушении!

— А что ему остается делать, если отказало тело⁈

Вэйлька хихикнула:

— А чего ты хотела-то? Он ведь пока совсем слабенький и устает еще до того, как начинает заниматься!

— Я тебе покажу «слабенький»! — возмутилась Майра и снова взмахнула полотенцем. А я мученически закатил глаза, услышав, как очередной раз хлопнула дверь. Впрочем, сразу же обрадовался, услышав, что в ряду моих защитниц пополнение:

— Что, замучила бедного, да? И не стыдно⁈

Майра с Вэйлькой рассмеялись. А мелкий ураган, рвущийся ко мне, распихал обеих девушек в стороны, заглянул мне в глаза и облегченно перевел дух:

— Глаза смеются, значит, скоро оклемается!

— Значит, так, аресса мучительница и аресса спасительница! — «грозно» свела основательно посветлевшие брови Майра. — Сейчас вы обе отправитесь накрывать на завтрак и перетаскивать все, что я наготовила, в обеденный зал! А с «бедным» я разберусь сама! Понятно?

Девушки жалобно вздохнули, но понимания в ее глазах не нашли и нехотя удалились. А Майра подошла к бочке, оперлась на нее предплечьями без единого шрама и с сочувствием посмотрела мне в глаза:

— Говорить-то хоть можешь?

— Неа! — сделав честные-пречестные глаза, пошутил я. — Каждый раз, как вижу твое обновленное лицо, теряю дар речи!

— Но ведь оно не мое! — тихо, и как-то очень жалобно выдохнула она. — Я была не такая…

— Ну да, ты была лучше! — «согласился» я. — Увы, Вэйлька — Дарующая молодая и неопытная, поэтому не смогла вылепить тот образ, который чувствует сердцем…

Девушка, у которой вот уже третий день никак не получалось поверить в то, что она стала такой, какой отражается в зеркалах, услышала совсем не то, что я сказал:

— Тебе не нравится⁈

— Майра, я в восторге! Просто шучу.

— Но ведь это лицо слишком красивое!

— Слишком красивое для кого, для меня? То есть, любить тебя со сломанным носиком мне было можно, а такую, какой ты стала сейчас — уже нет?

Она на мгновение растерялась. А я продолжал давить:

— Помнишь, я говорил, что для всех окружающих ты, второй человек в роду, должна выглядеть безупречно? Так вот, теперь ты безупречна и душой, и телом, и лицом! Значит, мне будет еще приятнее смотреть на умирающих от зависти благородных, когда мы с тобой пойдем по Золотой Анфиладе перед моим вторым представлением королю…

Глава 21

Часть 2.

Глава 21.

Первый день пятой десятины второго месяца лета.

Последнюю десятину лета я и мои спутницы встретили на Хандской дороге в двух стражах езды от Ченга. Я изображал младшего отпрыска из боковой ветви какого-то захудалого Младшего рода, в связи с отсутствием перспектив посвятившего свою жизнь Пути Меча[1] и превратившегося в неплохого рубаку. Обе ар Лиин — мать с дочкой, путешествующих по каким-то своим надобностям. А Майра и хейзеррки — инеевых кобылиц, дополнительно нанятых для их охраны.

На мой взгляд, для осведомителей разбойничьих шаек, орудующих в маноре, сдобной булочкой наша шестерка не казалась. Ведь две дамы, без каких-либо следов украшений, да еще и в скромных, основательно заезженных и пыльных дорожных платьях, выглядели не настолько привлекательно, чтобы заставлять кого-либо бросаться на четырех хорошо вооруженных, опытных и битых жизнью рубак.

Кстати, три «битые жизнью рубаки» действительно оставляли ощущение опытных. Темный загар на руках и лицах, выгоревшие во время купаний на озере пепельные волосы и потертые от долгого употребления рукояти мечей, позаимствованных в оружейной комнате заимки, для не очень профессионального взгляда были лучшим доказательством того, что «кобылицы» зарабатывают себе на хлеб далеко не битвами в дворцовых альковах. А осанка, приобретенная в результате регулярных изменений и шести с лишним десятин ежедневных тренировок в границах Дара, а также холодные, равнодушные, но цепкие взгляды, которыми «воительницы» смотрели на окружающий мир, добавляли нужные оттенки к исходящему от них ощущению опасности.

В общем, образ, который мы создали, был неплох. Но успокаивало меня не это: способности Вэйльки, позволяющие девушке чувствовать эмоции людей на значительном расстоянии, давали достаточно времени для принятия решения.

Ехали крайне неторопливо, можно сказать, с ленцой, для того чтобы дамы успели привыкнуть к определенному мною порядку движения и отработать реакции на подаваемые команды. Кроме того, такой темп езды позволял нам с младшей Дарующей отслеживать реакции мелкой на попадавшихся по дороге мужчин. А реагировала Алька по-разному. Одиночные путники вызывали в ней лишь легкое опасение и вспышку раздражения, направленную на саму себя, после того как мы проезжали мимо. Группы по три-четыре человека заставляли готовиться к худшему, загонять себя в состояние ледяного спокойствия, и испытывать нешуточное облегчение после того, как страхи развеивались. А вот крупные обозы с десятком и более охранников выбивали девушку из равновесия и довольно сильно пугали. Впрочем, внешне этот страх никак не проявлялся — Алька, копируя поведение своих пепельноволосых «охранниц», окидывала проезжающих мимо мужчин холодными и абсолютно ничего не выражающими взглядами. Правда, позволяла себе расслабляться лишь тогда, когда переставала слышать скрип тележных колес или перестук копыт лошади последнего всадника.

Что особенно приятно, каждый следующий путник, группа или обоз «переживались» все проще и проще, и к моменту, когда из-за поворота дороги показались стены не самого крупного города восходного Пограничья, я окончательно убедил себя в том, что короткий тренировочный выезд в «большой мир» не только необходим, но и своевременен.

Вросшие в землю городские ворота, по моим ощущениям, не закрывавшиеся лет двадцать, и изрядно загаженный захаб мы миновали без всяких проблем. И прямо с предвратной площади повернули налево, на довольно широкую улицу, ведущую в сторону Ремесленной слободы. При этом перестроились так, чтобы Тина и мелкая оказались по обе стороны от меня, но на полкорпуса сзади, а три «кобылицы» — за ними.

Образ «дамы едут за покупками» оказался вполне жизнеспособным — видя меня совсем рядом, Алька уверенно держала свои чувства в узде, поэтому к моменту, когда мы оказались у лавки ювелира, даже слегка воспрянула духом.

«Вы на охране, мы — внутрь!» — жестами показал я троице «торренок» и, спрыгнув на утоптанную ногами прохожих землю, помог Тине спешиться. В мастерскую вломился первым, дождался, пока советница войдет следом, выложил перед мастером, сложившимся в глубоком поклоне, столбик из десяти полновесных золотых монет, и коротко описал то, что мне требуется.

Невысокий, сухой, но на удивление жилистый мужчина ничем не выдал своего удивления — выложил на столешницу толстую пластину из светлого, почти белого воска, дождался, пока я оставлю пару оттисков родового перстня, и повернулся к ар Лиин-старшей.

Следующие кольца полтора я провел снаружи — беседовал Алькой, за время моего короткого отсутствия успевшей почувствовать себя неуютно. А когда Тина, наконец, завершила переговоры и вышла наружу, помог даме забраться в седло, запрыгнул на Черныша и направил его в сторону Верхней части города.

Мотание по оружейным и продуктовым лавкам с раннего утра и до полудня позволило мелкой набраться недостающей уверенности в себе, поэтому к моменту, когда мы снова оказались у мастерской, она пребывала прекраснейшем расположении духа. Соответственно, без какого-либо внутреннего сопротивления пережила еще одну мою короткую отлучку. А вот очередной поворот моего Черныша в сторону центра вызвал у нее приступ любопытства. Но — тихого: все время, пока мы добирались от ремесленной слободы до храмового холма, она лишь обстреливала меня с Тиной вопросительными взглядами и сгорала от любопытства.

Когда я остановил мерина у коновязи рядом с храмом Пресветлой, проняло не только ее, но и Майру с Вэйлькой — «инеевые кобылицы», до этого момента взиравшие на окружающий мир с равнодушием истинных полуночниц, мгновенно забыли про изображаемые образы. Но стоило мне грозно нахмуриться и жестами подать несколько команд, как девушки снова загнали себя в оковы воли, неторопливо спешились и, оставив кобылок под присмотром храмового служки, пружинистым шагом двинулись в сторону резных каменных врат, украшенных символами богини — цветами с тремя лепестками.

В невысоком — куда меньше Лайвенского — но очень уютном храме не было ни одной живой души. Поэтому мы, поднявшись по каменным ступеням к статуе красивой молодой девушки, в одной руке сжимающей трилистник, а другой благословляющей истинно верующих, немного постояли в тишине. И, проникнувшись благодати, возложили на небольшой аккуратный жертвенник по серебряку. В этот момент за нашими спинами раздалось негромкое шарканье, и тихий, но на удивление мощный и густой бас поинтересовался, что привело нас, путников, к Пробуждающей Надежду и Изгоняющей Мрак. Я повернулся, привычно оценил возможности пожилого жреца, фигура которого дышала непоколебимой уверенностью в себе, мысленно порадовался доброжелательному выражению его лица и мягкой улыбке, после чего склонил голову в знак уважения:

— Свет, озаривший душу и опаливший сердце, благочестивый!

Жрец, к этому моменту успевший подняться на верхнюю ступеньку лестницы, внимательно оглядел сначала меня, а затем и каждую из моих спутниц, неторопливо прошел к подножию статуи Пресветлой и, повернувшись к нам лицом, поинтересовался:

— Вы уверены в принятом решении, молодой арр?

Фраза была на самой грани допустимого, но вполне понятна. Ведь со стороны я, наверное, казался мальчишкой, потерявшим голову из-за своей первой женщины, и втайне от отца рванувшим обмениваться с ней брачными обетами. Поэтому я не стал изображать возмущение, а просто кивнул:

— Да, благочестивый, уверен.

— Что ж, если ваши устремления чисты, а вера в себя незыблема… — сделал он еще одну попытку заставить меня одуматься, — … тогда говорите[2]: Пресветлая освятит ваше решение и скрепит вашу душу с душой вашей избранницы нерасторжимыми узами!

От напряжения, в котором пребывали все мои спутницы, кроме Тины, казалось, звенел воздух. Но мне было спокойно и легко. Поэтому я прижал правый кулак к груди и торжественно произнес:

— Я, Нейл ар Эвис, вассал короля Зейна второго, Шандора, и глава рода Эвис, перед взором Дарующей Любовь и Плодовитость объявляю арессу Майру своей старшей женой, а арессу Вэйлиотту — своей первой меньшицей! Клянусь кровью рода и своей жизнью, что приму их Обеты и душой, и сердцем. Присутствующей здесь же Алиенне ар Лиин я вручаю кольцо Души и обязуюсь принять ее в свою волю, как только аресса сочтет это возможным…

Жрец потерял дар речи. В прямом смысле этого слова, то есть, несколько раз открывал рот, чтобы произнести церемониальную фразу, подтверждающую, что я услышан богиней, затем кусал себя за ус и вытирал потеющие ладони о рясу. Впрочем, стоило мне вопросительно изогнуть бровь, как чувство долга на пару с привычкой все-таки взяли верх над растерянностью, и он приподнял руки на уровень своего лица, а затем развел ладони так, как будто пытался поймать исходящее от Пресветлой сияние:

— Нейл ар Эвис, ваша воля услышана!

Мгновением позже в группе соляных столбов за моей спиной, наметилось движение, и мимо моего левого плеча величественно проплыла Тина. Сделав положенные по ритуалу два шага вперед и один в сторону, она развернулась лицом к воображаемой линии, соединявшей меня и жреца, и торжественно выставила перед собой белоснежную подушечку, на которой покоилось три брачных браслета, кольцо Души и две серьги.

Женские браслеты были самыми обычными — то есть, ажурными, с очень красивым плетением, вычурными замочками и гербом рода Эвис на внешней дуге. Мужской — боевым, но с двумя трилистниками между шипами и хорошо видимым местом под третий. Кольцо Души — именным, с символом клятвы, принятой Пресветлой. А серьги — очень красивыми золотыми подобиями грубого кольчужного кольца, используемого инеевыми кобылицами вместо брачного браслета.

Стоило ар Лиин-старшей замереть в положении, предписанном правилами брачной церемонии, как жрец, наконец, пришел в себя и рявкнул на весь храм:

— Аресса Майра, Пресветлая ждет вашего слова!

Как я и говорил Тине за два дня до этой поездки, изъявление моей воли, да еще и произнесенное в виде клятвы, напрочь вымело из сознания второй в роду Эвис и неуверенность в себе, и сомнения, и страхи. А прекрасная память и острый ум позволили ей выбрать ту линию поведения, которая была наиболее уместна, из всего того, что рассказывала ар Лиин-старшая. Поэтому, услышав из уст жреца свое имя, девушка без колебаний шагнула вперед, опустилась на колени рядом с моей левой ладонью, опустила голову в знак покорности, и голосом, от холода которого стало не по себе даже мне, произнесла:

— Покоряюсь сильнейшему! Да услышат меня Торр[3] и Пресветлая…

…Стоило нам выйти из храма, как безумное счастье, горевшее в глазах моих супруг, мгновенно сменилось ледяным холодом, а лица, за мгновение до этого сиявшие подобно лику Ати, превратились в красивые, но равнодушные маски. Но лошадей девушки горячили по поводу и без, поэтому по улицам, запруженным народом, мы промчались очень быстро, и уже через четверть стражи добрались до городских ворот. А когда выбрались на Хандскую дорогу, сразу же послали лошадей в свободную рысь, чтобы побыстрее добраться до развилки, с которой утром выехали на тракт. Естественно, перестроились в походную колонну, но без особой спешки, ибо видели, что Алька пребывает состоянии, в котором ей наплевать на всех мужчин Маллора, вместе взятых.

За полторы стражи, потребовавшиеся для того, чтобы доехать до нужного съезда с дороги, девушки не обменялись и парой слов. Пока мы двигались по руслу небольшой речки вверх по течению, и, ведя лошадей в поводу, добирались до места предыдущей ночевки через густую чащу, иногда позволяли себе весело или растерянно улыбаться. А когда выбрались на знакомую полянку и поняли, что дневной переход завершен, спешились, набросили поводья на ближайшие ветки и бросились ко мне.

Самой шустрой оказалась мелкая — с разгона влетела ко мне в объятия и… сдвинулась под правую руку, освобождая место для следующей. Вэйль, подскочившая мгновением позже, влипла под левую. А старшая жена обхватила меня вместе с девчонками и уткнулась носом в шею.

Млели долго, не замечая того, что старшая хейзеррка обихаживает лошадей, а моя будущая советница разбирается с переметными сумками и застилает вчерашнее ложе плащами. И оторвались от меня только тогда, когда от кострища раздался звук кремня, бьющегося о кресало.

— Найта, оставь костер в покое и подойди ко мне! — приказал я, осторожно высвобождаясь из объятий супруг. А когда женщина повиновалась, вытащил из кармана третью серьгу с брачным браслетом, и положил их ей на ладонь: — Это тебе…

Увидев, как вытянулись лица моих супруг и третьей «кобылицы», Тина сложилась пополам. А когда отсмеялась и смахнула с уголков глаз выступившие слезы, объяснила:

— Это не приглашение в постель, а видимость брака и исправление ошибки: без этого знака родовое кольцо Эвисов на инеевой кобылице будет выглядеть приблизительно так же, как мои панталоны на Нейле. Кстати, привыкайте — с сегодняшнего дня мы должны обращаться к Найте, как к одной из меньшиц главы рода, чтобы ненароком не ляпнуть ничего лишнего при посторонних.

— Главное, чтобы муж ненароком не перепутал ее с Вэйлькой! — ухмыльнулась Майра. — После последнего изменения они выглядят близняшками! Особенно в полумраке…

Тут закатились все, кроме покрасневшей Найты.

— Кстати, о близняшках! — дождавшись, пока все отсмеются, продолжила Тина. — Забудьте про слова «мама» и «дочка» даже при общении между собой: вы — сестры, и никак иначе!

— Теперь старшей буду я! — хихикнула Вэйль, обняла растерянную мать за талию и поцеловала ее в щеку. А я, покопавшись все в том же кармане, вытащил из него еще пару сережек с изумрудами и протянул их советнице:

— А это тебе в качестве благодарности за нужные, а главное, своевременные советы…

…Тина и Найта завалились спать сразу после ужина. То есть, улеглись рядом на дальнем от меня конце большого ложа и очень быстро засопели. А я, завалившись на спину, вдруг задумался о том, как супруги и невеста будут делить между собой два свободных места.

Поделили. Легко и непринужденно: Вэйлька, демонстративно покачав брачным браслетом, прижалась слева. Мелкая чуть ли не силой уложила Майру справа. А затем втиснулась между нами где-то наполовину, положила голову мне на живот и тихо спросила:

— А почему вы с мамой нам ничего не сказали?

— Десять дней до конца лета… — вздохнул я. — Пора возвращаться в обычную жизнь. Но покидать заимку, не будучи уверенными в том, что ты готова, мы сочли неразумным. Поэтому устроили экзамен…

— Ну да! Если бы я знала, куда и зачем мы едем, то на пути в храм вряд ли заметила бы даже гельдскую армию…- согласно кивнула девушка. Затем помрачнела и грустно посмотрела на меня: — И когда мы уезжаем?

— Завтрашний день проведем в дороге и в отдыхе после нее. Послезавтра экзамены у меня и у Тины. Следующий день, если позволит погода, повеселимся на озере. Потом сборы, снятие чеснока с ловушками, и в путь…

— Я как чувствовала… — уставившись невидящим взглядом в темноту, призналась она. — Позавчера, во время пробежки, вспоминала, как первый раз пыталась открыться лесу, и чуть не заплакала от мысли, что могу больше никогда его не увидеть! Поэтому на обратном пути вглядывалась в ставшие родными деревья, кусты и даже кротовьи норки, вдыхала запахи разнотравья и пыталась запечатлеть все это в памяти, чтобы никогда-никогда не забыть…

— Даст Пресветлая, еще вернемся… — подала голос Майра и ласково потрепала мелкую по голове. — Главное очень этого захотеть!

— А так как хотим все… — вступила в разговор Дарующая, — … то можно не сомневаться, что у нас получится! Тем более что есть очень веская причина вернуться хотя бы через полтора года — спрятанное серебро.

— И все-таки, почему ты объявил старшей женой именно меня? — еле слышно спросила Майра. — Ведь я всего лишь принятая.

В памяти невольно всплыл тот самый день, когда Тина вправила мне мозги.

На послеобеденном распределении работ по хозяйству Майра заявила, что моя помощь сегодня не нужна. Набегавшийся по лесу в первой половине дня и притащивший на кухню подстреленного оленя, я откровенно обрадовался и отправился в баню, чтобы понежиться после удачной охоты. Однако, к моему удивлению, побыть в одиночестве мне не дали — не успел я согреть воды, наполнить бочку и забраться внутрь, как в мыльню заявилась ар Лиин-старшая. И, взяв в углу табурет, села так, чтобы видеть мои глаза:

— Скажите, Нейл, в ваших представлениях о роде Эвис мой статус не изменился?

— А с чего это он должен был измениться? — удивился я. — Я что, давал повод сомневаться в крепости единожды данного слова или похож на юродивого, способного отказаться от помощи такой умной женщины, как ты?

— Тогда я бы хотела приступить к своим обязанностям прямо сейчас… — пропустив комплимент мимо ушей, твердо сказала она. — Ибо считаю, что некоторые проблемы надо решить еще до отъезда с заимки.

— А чуть попроще можно? — попросил я. — Мы ведь не на занятии, правда?

Женщина расслабилась, но не сильно:

— Дело в том, что мне придется задать вам несколько не самых приятных вопросов, так как без ответов на них я не смогу предложить вам наилучшие выходы из сложившихся ситуаций.

Я пожал плечами:

— Спрашивай, постараюсь ответить.

— Вопрос первый. Вы сказали, что, представляя себе род Эвис в будущем, видите меня своим советником. А остальных? — спросила она, увидела в моем взгляде недоумение и тут же добавила: — Меня интересуют не должности, а будущие статусы Майры, Вэйлиотты и Алиенны. Сразу объясню, почему я заостряю на этом внимание: как вы недавно сказали сами, во время Короткой десятины вас ждет второе представление Зейну Шандору. Соответственно, в этот день вы должны будете выйти в свет со спутницей или спутницами. А во избежание проблем статус каждой из них желательно определить заранее, довести свое решение до тех, кого вы сочтете достойными войти в вашу семью, и озаботиться его подтверждением.

То, что эта женщина заботится не о дочери, а обо мне, я знал совершенно точно. Поэтому не стал сотрясать воздух впустую, а честно признался:

— Я давно готов отвести в храм Пресветлой всех трех. Но не могу определиться, кого кем назвать.

И грустно пошутил:

— Ведь трех старших жен не бывает!

— Не можете определиться из-за того, что Майра всего лишь принятая, а моя дочка и дочка Найты — из Старших родов? — понимающе уточнила ар Лиин-старшая.

— Угу.

— Вы подходите к решению вопроса не с той стороны. Для высшего света Маллора Алька всегда останется отдарком. Поэтому любая попытка объявить ее старшей женой будет расценена, как плевок в лицо всем поборникам традиций, и обязательно скажется на отношении к вам всех остальных благородных. Далее, две другие девушки нашими с вами стараниями выглядят торренками, а значит, их происхождение учитывать не надо. Следовательно, вы вправе отталкиваться от внутрисемейных отношений, а среди нас, женщин, самый больший вес имеет Майра. Кроме того, младшая Дарующая, при всех ее достоинствах, является личностью, выдвижение которой на первый план может принести проблемы. Отсюда вывод: вы должны объявить старшей женой Майру, первой меньшицей — Вэйлиотту, а моей дочке вручить кольцо Души и сделать все, чтобы выкупить ее у Юргена…

Само собой, передавать весь этот разговор я не собирался, поэтому легонечко сжал ее плечо и улыбнулся:

— Ты второй человек в роду и девушка, которую я полюбил раньше всех. А для посторонних — инеевая кобылица, объездить которую оказалось сложнее всего…

[1] Посвятить себя пути меча — подрабатывать телохранителем у других благородных. Не очень почетно, но позволяет не терять лица.

[2] В этом мире считается, что богиня только подтверждает волю мужчины. Поэтому в храме он просто озвучивает принятое решение.

[3] Торр — бог войны и северного (полуночного) ветра, которому поклоняются жители Торрена.

Глава 22

Глава 22.

Второй день пятой десятины второго месяца лета.

На заимку въехали в сумерках. Пока женщины обиходили лошадей, я натаскал на кухню и в баню достаточно дров и воды, разжег печи, отнес купленные в Ченге продукты в погреб, а сумки с вещами — наверх. Когда спускался за последней парой, вдруг обратил внимание на измученное лицо поднимавшейся мне навстречу Найты и рванул к Майре, чтобы посоветоваться насчет ужина.

С моим предложением не заморачиваться с готовкой, а ограничиться легким перекусом, причем не в обеденном зале, а в предбаннике девушка сразу же согласилась. Отловила помощниц, вручила каждой по ножу, объяснила, кому и что резать, а сама куда-то унеслась. Полюбовавшись на Вэйльку с Алькой, сосредоточенно пластающих сыр и копченое мясо, я вышел наружу, спустился с крыльца и, усевшись на предпоследнюю ступеньку, уставился на звезды.

Через какое-то время со стороны «донжона» послышался звук шагов, и вскоре передо мной возникла Тина, простоволосая и в одной «озерной» рубашке, эдак с десятину тому назад обрезанной по верхнюю треть бедра.

— У тебя здорово подтянулись ножки! — оглядев женщину придирчивым взглядом, удовлетворенно сказал я. — Приятно посмотреть!

— А все вы и ваши Дарующие: один гоняет, а другие изменяют! Причем так, как им заблагорассудится! — «сварливо» пробормотала Тина. — Была старушка, как старушка, а теперь⁈

— Хм! Может, тогда освободить тебя от ненужной нагрузки по утрам и избавить от общества Найты⁈

— Ну вот, только настроилась услышать очередной комплимент, как получила удар по самому святому!

— А что у тебя самое святое? — ехидно поинтересовался я.

Тина не задумалась ни на мгновение:

— Вторая юность, конечно! Ведь то, что со мной сделали вы с вашими Дарующими, иначе не назовешь.

— Эх, стоит отлучиться от мужа на четверть кольца, как его уже кто-то охмуряет! — вынырнув из темноты со стороны бани, «возмутилась» Майра.

— Ага! И кто? Родная мать! — поддержала ее Алька, выглянувшая в окно кухни.

— Во-первых, Нейл тебе пока еще не муж… — заявила ар Лиин-старшая, уперла руку в бок и развернула плечи, как бы невзначай продемонстрировав весьма аппетитные формы. — Во-вторых, не охмуряю, а демонстрирую изъяны, дабы глава рода знал, на что обратить внимание Найты…

— Да уж, изъяны у тебя вот-вот порвут рубашку! — фыркнула старшая хейзеррка, бесшумно возникнув за спиной советницы и шлепнув подругу по ягодицам. — Причем и с той, и с этой стороны! Слушай, а может, тебе их уменьшить⁈

Услышав такое кощунственное заявление, ар Лиин-старшая «страшно перепугалась» и спряталась за Майру:

— Не надо!!!

— Ладно, дамы с изъянами и без, дуйте мыться, думаю, вода уже согрелась! — сказал я. А когда веселящиеся женщины ушли в темноту, услышал грустный голос Вэйльки:

— Шутят, а в душах страх перед будущим! И такая тоска, что хочется выть.

— Не хотят уезжать? — приобняв девушку за талию, тихо спросил я.

— Не то слово. Только не «не хотят», а «не хотим». Все.

Не хотели. И очень сильно. Поэтому веселились и в мыльне, и во время ужина, как в последний раз. А Тина с Найтой, не поленившись сбегать в погреб, пытались утопить свою грусть в вине. И, видимо, утопили. Хотя бы часть. Так как, чуть-чуть успокоившись, заговорили о красоте. Но — шепотом. Потом начали обсуждать очередные желаемые изменения, пришли к какой-то договоренности, пожелали всем добрых снов и, слегка покачиваясь, отправились заниматься любимым делом.

После их ухода накал веселья быстро спал, и Алька, лежавшая поперек кресла и отрешенно поглаживающая подушечками пальцев кольцо Души, повернулась ко мне и негромко спросила:

— А почему ты отвез нас в храм Пресветлой именно вчера, а не завтра, или, скажем, через десятину?

'Вопрос второй. Куда более личный… - вспомнил я. И невольно представил себе Тину. Вернее, ее напряженный взгляд: — Вряд ли вы не замечаете, что и Майра, и Вэйлька, и моя дочка давно считают себя вашими и душой, и телом. И что они, уже привыкшие относиться к правилам, определяющим жизнь благородных, скажем так, достаточно вольно, не только жаждут вашего… хм… шага к ним навстречу, но и рвутся к вам сами. Так почему вы до сих пор колеблетесь?

Я потер ладонями лицо и криво усмехнулся:

— Каждая из них прошла через боль и отчаяние. И эти чувства, хоть и спрятаны глубоко-глубоко, из их душ никуда не делись. Поэтому мне очень хочется подарить всем трем пусть небольшой, но праздник. Праздник, не омраченный никакими сомнениями. Чтобы потом, вспоминая самое начало наших отношений, они не чувствовали даже тени разочарования. Но тот праздник, который я себе представляю, можно устроить только после церемонии обмена обетами, то есть, после моего совершеннолетия. И, наверное, уже в Лайвене.

— Это лучшее из того, что я могла надеяться услышать… — без тени улыбки заявила Тина. — Только, боюсь, что ждать до Лайвена — не самая хорошая идея: затянувшееся ожидание вот-вот начнет разрушать их доверие.

— Почему⁈ — напрягся я.

— Давайте я объясню свою точку зрения, отталкиваясь от мыслей и ощущений своей дочери. Алька далеко не дура, поэтому понимает, что вы держите ее на расстоянии из-за того, что боитесь испугать напоминанием о недавнем прошлом. А вот задумываться о причинах вашей сдержанности в отношении к горячо любимой ею Майре она до смерти боится. Ибо, по ее мнению, единственной причиной холодности к девушке, которую вы подпустили к своей душе, да еще и настолько близко, может быть только одно: вас воротит от нее даже после вылеченного изъяна!

— Я замечаю куда больше оттенков эмоций, чем моя дочь, поэтому уверена, что это не так! — почувствовав, что у меня потемнело в глазах от злости и обиды, воскликнула Тина, в жесте примирения выставив перед собой раскрытые ладони. — А Алька не замечает. Поэтому рвет себе душу. И, кстати, рвет не одна она: эта ваша «холодность» угнетает и саму Майру, которая искренне надеялась, что теперь, когда ее лицо «больше не вызывает ужаса», вы, наконец, увидите в ней любящую женщину…

Я представил себе все то, что рассказывала ар Лиин-старшая, и с хрустом сжал кулаки. А Тина, обратив на это внимание и удовлетворенно кивнув, подбросила в разгорающийся костер моих мыслей последнюю охапку сушняка:

— Помните, там, в лесу, на пути в Маггор, вы говорили, что жить надо не будущим, а настоящим, и радоваться тому, можем подарить тем, кто дорог, немного счастья? Так вот, девочки уверены, что вы живете именно так, поэтому-то и сходят с ума от непонимания. В общем, если вы дорожите их душевным состоянием, перестаньте тянуть время и позвольте им почувствовать ваше НАСТОЯЩЕЕ отношение…

— Почему именно вчера? — переспросил я, вывалившись из воспоминаний и увидев, что моего ответа напряженно ждут все три мои женщины.

— Ага!

— Раньше не мог, так как ждал, пока мне исполнится восемнадцать. Чтобы никто не посмел усомниться в законности моего волеизъявления. И чтобы вы чувствовали себя не игрушками на ночь или десятину, а теми, кто пробудил во мне Свет[1].

— Как ты мог не сказать нам о дне своего рождения, разберемся потом… — перебравшись ко мне под бочок, угрожающим тоном пообещала Вэйль и посерьезнела: — А пока объясни-ка, почему в тебе столько грусти и безысходности?

— Всего шесть десятин до начала Короткой, а значит, и до представления королю… — после коротких раздумий «говорить или не говорить», вздохнул я. — А до этого времени мне надо разобраться с таким количеством не особо приятных проблем, что голова кругом!

— Так, о проблемах — не сегодня! — потребовала Алька, мигом оказалась на ногах, выдернула из кресла помрачневшую Майру и легонечко пихнула ее ко мне: — Удели время старшей жене. А мы с твоей первой меньшицей отправимся спать…

…Поднявшись на второй этаж, Майра уверенно свернула направо, подошла к дверям никогда не использовавшихся покоев, повернулась ко мне и виновато улыбнулась:

— Тут дальше всего от спальни Альки…

Я согласно кивнул. Ибо тоже слегка побаивался возможных реакций мелкой. А к тому, что Вэйль меня постоянно слышит, давно привык.

Убедившись, что я согласен с ее решением, девушка чуть-чуть расслабилась, пересекла гостиную, перешагнула через следующий порожек и снова остановилась. Но поворачиваться не стала — с трепетом ждала моих слов или действий. А когда я подошел сзади и, обняв за талию, вдохнул запах волос, изо всех сил прижала к себе мои ладони и еле слышно прошептала:

— Не верю…

Вместо ответа я поднял ее на руки и понес к кровати, застеленной чистым бельем и освещенной мерной свечой. А сам опять ухнул в недавнее прошлое:

«Вопрос третий. Совсем личный… — выдохнула Тина, сделала небольшую паузу и густо покраснела: — Скажите, Нейл, отец водил вас в заведения вроде 'Услады Души», и если да, то с какой целью?

— А это-то тебе зачем? — не понял я.

— Как вы только что сказали, всем трем вашим будущим женам нужен праздник. Но далеко не каждый мужчина может его подарить… ни в первый раз, ни… во все остальные. А в заведениях, подобных названному мною, могут научить всему тому, что, на мой взгляд, мужчина уметь ОБЯЗАН. Но этой услугой пользуются очень немногие — во-первых, она дорога, а во-вторых, мужчины не любят признаваться в своих слабостях, тем более в этой области.

Я прекрасно понимал, что, окажись я на месте этой женщины, беспокоился бы за дочку не меньше. Поэтому прикрыл глаза, чтобы подобрать слова для последующих объяснений, и… услышал тяжелый вздох:

— Нейл, все три девочки вас боготворят. И мне кажется, что ради того, чтобы сохранить в них это чистое и светлое чувство, стоит на какое-то время забыть о гордости, самолюбии и правилах приличий. В общем, если вы примете этот совет, то я помогу вам разобраться и в этой области отношений между мужчинами и женщинами. Причем… не только на словах.

Услышав последнюю фразу, я сначала онемел, а затем понял, что для Тины такое решение вполне нормально: женщина, пытавшаяся закрыть собой дочку от шайки разбойников и не испугавшаяся подставить шею под мой меч, должна была постараться защитить Альку и от разочарования будущим мужем. Тем более что это самое «разочарование» могло привести девушку, пережившую насилие, к серьезнейшему срыву или уходу за Грань.

Слава Пресветлой, такого самопожертвования не требовалось:

— Почему наш род называют Странным, знаете?

— Все женщины, когда-либо становившиеся женами или меньшицами глав рода Эвис, рано или поздно отдалялись от света и начинали себя вести так, как будто остальной мир был им неинтересен, а благородные забавы скучны. Балам и приемам они предпочитали общество мужа и детей, а охотам — конные прогулки в глухомани… — начиная что-то понимать, все медленнее и медленнее заговорила Тина. — И все, как одна, забывали о существовании других мужчин.

— Деда я почти не помню… — продолжил я. — А отец утверждал, что настоящий Эвис должен четко разделять Свет, то есть, любовь души, и Страсть — любовь тела. К первому относился с благоговением, а вторую без первой не любил, хотя и терпел. Поэтому через несколько дней после четырнадцатилетия посадил меня перед собой, еще раз описал разницу между этими видами отношений, а затем объяснил, что такое паутина страсти [2], и как можно избежать попадания в нее.

— Готовил из тебя будущую Тень?

Я пожал плечами:

— Наверное. По крайней мере, первые три ночи в «Усладе души» я провел в комнате с плотно зашторенными окнами и без любых источников света, зато с постоянно меняющимися девушками. А почти всю четвертую просидел за стенкой со смотровой дырочкой в коридор, по которому милующиеся парочки отправлялись в комнаты для свиданий, и по которому «прелестницы», отработавшие полученные деньги, возвращались обратно в зал…

— Зачем⁈

— По совету отца я сравнивал выражения их лиц. До и после… — криво усмехнулся я. — Он постарался избавить меня от лишних иллюзий. И отбить всякое желание искать «ту единственную, которая тогда, ночью, так искренне шептала слова любви…»

— Жестоко, но действенно… — подумав, заключила Тина.

Я кивнул:

— Да. Поэтому следующие несколько десятин ничто не мешало слышать, пробовать и вбивать в ноги то, чему меня учили…

…Вэйлька с мелкой тихонько прокрались в мыльню где-то за стражу до рассвета, когда мы с Майрой, изрядно вымотанные бессонной ночью, расслабленно отмокали в бочке с не очень теплой, зато приятно остужающей разгоряченные тела водой. Дарующая, перешагнувшая порог первой, сияла, как маленький Ати, шла, пританцовывая на ходу, и волокла за собой растерянную и взъерошенную Альку.

— Мы счастливы, что Пресветлая свела наши пути! — церемонно поклонившись, сказала девушка, подошла вплотную к бочке и поцеловала меня в губы. Поцелуй в границах пробужденного Дара получился длинным и настолько чувственным, что у меня помутилось в голове. Но когда я понял, что вот-вот снова полыхну желанием, Вэйль нехотя отодвинулась, кое-как открыла глаза, затянутые поволокой удовольствия, и на всякий случай отошла на два шага. Вполголоса уговаривая себя не торопиться:

— Вечером. Все — вечером… А пока — дело!

Майра, слышавшая ее слова не хуже меня, звонко расхохоталась. А Алька, покраснев до корней волос, качнулась в сторону двери.

— Стоять! — грозно, но мягко скомандовала Дарующая, метнулась к беглянке, приобняла ее за талию и подтащила к бочке:

— Эту — к тебе. А хозяйку рода Эвис я заберу. Кольца на два-три…

Забавно, но ее команды никто не оспорил: старшая жена, еще несколько мгновений назад не способная даже пошевелиться, как-то умудрилась встать, перебраться через борт и вытряхнуть Альку из халата. А когда мелкая ойкнула от неожиданности и торопливо прикрыла свои прелести ладошками, «недоуменно» поинтересовалась:

— Ты что, решила вернуть Нейлу кольцо Души⁈

Невеста оказалась в бочке и в моих объятиях раньше, чем отзвенело эхо от ее истошного вопля «Нет!!!». А когда услышала веселый смех подруг, обиженно выпятила нижнюю губу:

— Ужас, какие вы вредные!

«Ужас, какие вредные» с этим утверждением спорить не стали и просто сбежали. А я осторожно прижал Альку к себе:

— Что тебя испугало, искорка моя ненаглядная?

Девушка опустила плечи и потерянно вздохнула:

— Сначала было здорово: Вэйль пробудила Дар, и я почти сразу почувствовала себя теплым летним ветерком! Летала над самыми кронами деревьев — ну, как тогда, в лесу, помнишь? — мягко покачивала ветками, заставляла дрожать листву. Потом мне показалось, что Ати начал подниматься все выше и выше, и его лучи начали меня разогревать. Нет, жар не был злым — я ощущала, что согреваю мир своим дыханием, поэтому млела и плавилась от счастья. А это ощущение длилось и длилось. До тех пор, пока я не услышала стон Майры…

— Ей было хорошо… — очень осторожно поглаживая ее плечо и шею, прошептал я. — Так… бывает, если мужчина и женщина дарят друг другу Истинный Свет…

— Я знаю, но в тот момент… Когда я испугалась и открыла глаза, Вэйль… была не со мной: от нее тянуло таким безумным жаром, что у меня затряслись колени… А вид ее вздымающейся груди и выражение неги на лице… сначала перепугали еще сильнее, а потом… потом меня затянуло… обратно в ветер… надолго! Со вторым стоном Майры выбросило и затянуло опять… А с каждым следующим разом ощущения становились все острее и острее…

— Вэйль — Дарующая! — мягко объяснил я. — И может чувствовать эмоции. А тогда, видимо, слушала нас…

— Она слушала Майру… — уточнила Алька. — Сама сказала, когда вы ненадолго угомонились и перебрались в баню… А потом меня затянуло в ветер так сильно, что трясет до сих пор…

— Кольцо Души — еще не обмен обетами! — попытался напомнить я. — До тех пор, пока ты не захо— …

Мелкая вытаращила глаза:

— Ты решил, что я испугалась тебя⁈

А когда я осторожно кивнул, мгновенно оказалась сверху, вжалась в меня всем телом и аж затрепетала от сдерживаемого желания:

— Я… испугалась… себя: если меня сводит с ума… даже отражение ваших с Майрой… чувств… и желаний, то я… сейчас… не удержусь… И-и-и… даже не пытайся меня остановить!!!

[1] Одно из самых изысканных признаний в любви среди верующих в Пресветлую.

[2] Паутина страсти — аналог нашей медовой ловушки.

Глава 23

Глава 23.

Третий день пятой десятины второго месяца лета.

…К началу последней тренировки на заимке не опоздал никто — к моменту, когда я вышел на крыльцо, все пять учениц стояли в строю и словно светились изнутри. Каждая по-разному, но так ярко, что у меня еще сильнее потеплело на душе. Оценивающе оглядев всех по очереди, я довольно улыбнулся: за шесть с лишним десятин ежедневных занятий в пределах пробужденных Даров и после десятков изменений мои женщины стали выглядеть настолько подтянутыми и ладными, что грели душу и радовали взгляд.

— Доброе утро, дамы! Ужасно рад видеть всех вас в добром здравии и в великолепном настроении! — весело поздоровался я, и получил в ответ несколько весьма двусмысленных шуточек по поводу прошлой ночи.

Подначивали беззлобно и очень тепло. Поэтому угрожать им страшной местью я не стал, а просто сообщил, что собираюсь проверить, чему они научились за лето. И рванул отпирать калитку. А они, ничуть не испугавшись, заторопились за мной.

Первую часть экзамена мои красавицы сдали просто великолепно: быстро, легко и красиво пробежали весьма приличную дистанцию в двадцать перестрелов, причем без переходов на шаг, зато с ускорениями. Слегка запыхались, но не более. Поэтому обратно к заимке вернулись довольными и счастливыми. Разминка, некогда выматывавшая их сама по себе, теперь просто разогрела те мышцы и связки, которые не нагружались при беге. Поэтому к основной части экзамена дамы подошли полными сил.

Начальные связки и переходы, давно не требовавшие исправлений, выполнили по пять десятков раз так легко, как будто отрабатывали их как минимум года два. На продвинутых утомились. Слегка. Но только потому, что изо всех сил старались выкладываться на каждом повторении. А вот на передвижениях и трех первых атаках из «Кровавой дорожки» основательно устали, так как старались показать все, на что способны, и сил на это не жалели. А я улыбался и хвалил. Ибо было, за что: даже самая медленная из них, Найта, «влипала» в противника за такт[1], а уже на втором довольно уверенно наносила по «тени[2]» один из трех неплохо вбитых в ноги ударов. Ножами — чуть лучше, короткими мечами — чуть хуже, но все равно хорошо. Чуть более шустрые, чем она, Тина и Майра, за эти же два такта успевали уколоть или ударить дважды. А Алька и Вэйль, по скорости атаки из состояния покоя уже способные потягаться со многими очень хорошими воинами Пограничной стражи, умудрялись делать то же самое, но еще и с обманным финтом. Что не могло не радовать — из-за постоянной работы в паре со мной девушки так и не научились останавливать клинки. То есть, всегда били по-настоящему, предельно резко, сильно и быстро. Поэтому с каждым прожитым днем не только обретали все больше и больше уверенности в своих силах, но и все меньше и меньше отличались от настоящих «сумасшедших полуночниц». Причем не только внешностью, но и пластикой с повадками.

Кстати, последнее частенько удивляло даже меня. Ведь если в движениях высокой, широкоплечей и порывистой от природы Майры жесткость, скрытая сила и многое говорящая опытному взгляду плавность выглядели более чем естественно, то все то же самое, но у куда менее рослых Вэйлиотты или Найты вызывало оторопь. Впрочем, в том, что перед ним не инеевые кобылицы, а кто-нибудь еще, не засомневался бы самый недоверчивый волкодав: под чутким руководством ар Лиин-старшей взгляды всех пяти моих женщин стали обжигать куда более холодным высокомерием, равнодушием и скрытой опасностью, чем взгляды любой урожденной торренки.

Перед началом последней, самой сложной и интересной части экзамена — отработки тех же трех связок в паре со мной — я дал ученицам подготовиться. То есть, заново перетянуть тесьмой роскошные «хвосты», похватать «сбруи» с клинками, купленными в Ченге, и пристроить на место наспинные, набедренные и наручные ножны.

Я тоже не прохлаждался — взял из кучи деревянного оружия новенький деревянный «блин[3]», обтянутый несколькими слоями кожи, проверил состояние ремня и слегка разогрел застоявшиеся мышцы.

Работа «зеркалом» в паре с Майрой напомнила тренировку с арром Диором, моим последним подопечным в Дуэльной школе. Только если наследник рода Тиер работал исключительно в пределах, позволенных правилами поединка, то моя старшая жена вела поединок исключительно грязно! То есть, начинала атаку в самый неудобный для противника момент и без какого-либо предупреждения, использовала любое доступное преимущество, даруемое разницей в росте, весе или положении относительно него, а также всегда била насмерть. Два или три раза подряд. Вот и пришлось вертеться, заставляя жену атаковать «врагов» разного роста, находящихся вплотную, сбоку или за спиной. Кроме того, я частенько блокировал телом руку, тянущуюся к ножу или мечу, во время начала удара «случайным» толчком или рывком заставлял терять равновесие, а иногда вообще пропадал из поля зрения. Поэтому из пяти десятков начатых атак супруга «реально» завершила семнадцать. Изуродовав в хлам «блин», подставляемый в точку удара, и оставшись довольной до безобразия. Ибо в ее лучшем прежнем достижении было на два смертельных удара меньше.

После Майры я точно так же погонял и остальных, заставляя каждую выкладываться до предела и перешагивать через себя. И к моменту, когда последняя ученица — Найта — нанесла завершающий удар, смог с удовлетворением заключить, что последние полтора месяца были прожиты не зря. О чем и заявил:

— Дамы, вы были великолепны… и будете великолепны, если не перестанете тренироваться! Ваша работоспособность и помощь наших любимых Дарующих сотворили чудо: из просто симпатичных девушек и женщин вы начали превращаться в восхитительно прекрасных и очень опасных воительниц. А если серьезно — то я горжусь тем, что Пресветлая позволила вести вас по Пути Меча именно мне…

Троица «воительниц» помоложе — мои супруги и невеста — встретили это сообщение восторженными воплями. А дамы постарше, еще не успевшие оклематься, ограничились тем, что оторвали от настила правые руки и устало помахали ладошками. Впрочем, стоило Вэйльке пробудить Дар, как они сначала довольно заулыбались, а затем и зашевелились. После чего вдруг поняли, что проголодались, вспомнили, что завтрак никто не готовил, и умчались заниматься делом…

…Занятие у Тины началось, как обычный прием. Я, изображавший самого себя, и три мои «супруги» представились Найте — «хозяину дома» — и отправились обходить остальных гостей, которыми считались выставленные вдоль стен стулья. И тут «дворецкий» объявил о прибытии арессы Кимти ар Ниер по прозвищу Заноза, главной насмешницы королевского двора.

Ар Ниер, роль которой играла Тина, пребывала в отвратительнейшем настроении, поэтому, увидев перед собой юнца, волею Пресветлой ставшего главой захудалого Странного, но все-таки Старшего рода, да еще и в сопровождении «сопливой» маллорки и двух инеевых кобылиц, рванула по направлению к нам. И принялась упражняться в остроумии.

Будь это не занятие, а реальный прием, и окажись на месте Тины настоящая ар Ниер, я бы зарубил ее спутника или спутников уже после первого «комплимента». А после пары десятков был готов вырезать весь их род. Почему? Да потому, что устами своего «образа» ар Лиин-старшая вывернула наизнанку и смешала с грязью все, что было дорого мне и моим спутницам. Причем умудрилась унижать нас настолько изысканно-учтиво, что не оставляла никаких возможностей для приличного ответа!

Не жалела никого и ничего. Сначала высмеяла возраст, как мой, так и моих супруг. Затем посетовала на то, что вчерашние дети, дорвавшиеся до возможности повесить на пояс отцовский клинок, вместо того чтобы служить сюзерену и взрастившей их земле, пускаются во все тяжкие. Причем не ограничиваются заведениями низкого пошиба на родине, а отправляются тешить блуд в соседние королевства и на их окраинах умудряются находить кобылиц, которых «стесняются покрывать даже местные жеребцы»! Не обошла вниманием и возможное происхождение моих дам, завуалировано пройдясь по их «мужицким» манерам. Высмеяла одежду «эпохи ее прабабки», отсутствие вкуса и мозгов, а потом сосредоточилась на украшениях — «заметив» серьги в ушах моих супруг, поинтересовалась количеством всадников, которые пытались объездить каждую из «торренок» до меня и успехами каждого из них. А потом высказала искреннее сожаление по поводу того, что Маллор королевство маленькое, поэтому удовлетворить все взыскательные вкусы «инеевых кобылиц» мужчины ее родины вряд ли смогут.

Исчерпав эту тему, Тина вспомнила о моих родителях и попранных традициях «когда-то славного» Старшего рода Эвис. «Расстроилась» из-за того, что Пресветлая дала покойному Гаттору беспримерное мужество, умницу-жену, уважение в свете и так далее, но отыгралась на сыне.

В какой-то момент гнили, которой от нее несло, стало так много, что я начал закипать по-настоящему. И удержал лицо только потому, что разобрал тихие, на грани слышимости, слова Вэйльки:

— Не злись, Тина говорит не то, что думает, а то, что считает необходимым. И сердце от этих слов у нее болит не меньше, чем у тебя…

Со злостью я справился. Кое-как. И так же «кое-как» дотерпел до конца «приема». Но был зол настолько, что, когда с лица «арессы Кимти» вдруг пропало выражение «искреннего любопытства», и Тина своим обычным голосом объявила о завершении занятия, вытер рукавом пот, выступивший на лбу, схватил со стола кувшин с еле теплым взваром и выхлебал больше половины.

— Приношу свои извинения у всех вас за ту жесткость, которую я была вынуждена проявить во время самого последнего занятия этого лета… — виновато сказала ар Лиин-старшая, когда я с грохотом поставил кувшин на столешницу. — Зато теперь я могу с уверенностью утверждать, что раз вы с честью выдержали полторы стражи общения с этой тварью, то без всяких проблем вынесете и нападки злопыхательниц пожиже. А теперь, когда впечатления от занятия все еще свежи в вашей памяти, давайте-ка разберем допущенные ошибки…

…В нормальное состояние духа я вернулся далеко не сразу — только к моменту, когда Тина, измучив придирками Альку и Вэйль, занялась моей старшей женою:

— … а вот Майра, в отличие от вас, бестолковых, вела себя безупречно! И знаете, почему? Да потому, что с первого и до последнего мгновения пребывания в «зале приемов» чувствовала себя неизмеримо выше всей этой суеты. Она видела и слышала только своего мужа и вашу парочку. То есть, не изображала это, а действительно полностью отрешилась от всего и вся. Когда требовали приличия, ненадолго снисходила до тех, к кому Нейл обращался уважительно. И, что самое важное, все это время арессы Кимти для нее просто не существовало! А теперь, юные дамы, вывод, который вы обязаны, как выражается Нейл, вбить в ноги: нападки тех, кого для вас не существует, за душу не цепляют!

Юные дамы виновато вздохнули. А Тина обратила внимание на меня:

— А теперь перейдем к вам, многоуважаемый глава Старшего рода и наш горячо любимый сюзерен! Сначала вы держались неплохо. То есть, «выискивали глазами знакомых», «раздумывали над какими-то очень важными вопросами» и какое-то время не замечали этой стервы. Но стоило ей пройтись по вашим родителям и попранным традициям рода, а затем «озаботиться» проблемами, ожидающими ваших детей, как вы не выдержали. И если бы не своевременная помощь первой меньшицы, без всякого сомнения, потеряли бы лицо. Так вот, вам нельзя забывать о том, что вы — мужчина, то есть, существо, стоящее неизмеримо выше нас, женщин. Вы, мужчины, живете где-то там, в горних высях, решаете неведомые нам проблемы, общаетесь с равными себе. И не замечаете нас до тех пор, пока это не требуется ВАМ! Пока, надеюсь, понятно?

Я кивнул.

— Отлично! Объясняю дальше: что делала ваша собеседница, если рассматривать ее поведение, как поведение дуэлянта в бою? Прощупывала вас пробными атаками, находила слабости в защите, а затем била туда, где вы ничего не могли ей противопоставить! Скажите, когда вас прощупывают в настоящем бою, вы злитесь?

— Нет.

— А когда вас бьют в слабое место?

— Тоже нет…

— Тогда забудьте про эмоции при общении с женщинами вообще! Запомните, любая ваша реакция на нападки с нашей стороны — это молчаливое согласие на поединок. Только поединок с нами тут же опускает вас на наш уровень. То есть, в этот момент вы добровольно роняете свое доброе имя в грязь. И навсегда остаетесь для окружающих чем-то средним между нами и вами…

Я поморщился, так как Тина была права, а я вел себя, как мальчишка.

— И еще: переспорить женщину вы не сможете, так как мы не слышим неудобных нам аргументов. Переорать — тоже: это дело у нас получается куда лучше, чем у вас. Ударить благородную вам не позволит воспитание. Что остается? Пребывать в своих горних высях и не слышать того, что мы несем…

…Первые вспышки Дара Вэйльки начали накатывать на нас постепенно усиливающими волнами жара ближе к концу ужина, когда все, включая меня, уже насытились и, откинувшись на спинки кресел и диванов, лениво перешучивались. Только вместо ощущений тепла, спокойствия и уюта, которыми всегда сопровождалось любое лечение или изменение, эти все сильнее и сильнее кружили голову и будоражили кровь. Причем сама Дарующая, бездумно перебирающая волосы на затылке Альки и не отрывающая мечтательный взгляд от потолка, этого, кажется, даже не замечала. Первое время не замечали и все остальные. Но когда глаза всех дам, включая старших, начала затягивать поволока желания, лица стали румянее, а речи — бессвязнее, Тина рывком пришла в себя, скользнула к меньшице и легонечко щелкнула ту по носу:

— Вэйль, если ты не погасишь свой Дар прямо сейчас и не утащишь мужа куда подальше, то я за себя не ручаюсь!

Дарующая сфокусировала на ней взгляд, сообразила, чего от нее хотят, прислушалась к эмоциям окружающих, покраснела и… под веселый смех остальных женщин поволокла меня в сторону лестницы. Я не сопротивлялся. Эдак первые шагов пять-шесть. Пока не ощутил себя бычком на веревочке и не взял власть в свои руки. А заодно с властью — еще и юную супругу. Рыкнул что-то невразумительное, унес добычу в «логово» на втором этаже, опустил на кровать, прикоснулся губами к тоненькой жилке на шее и ощутил приближение очередной волны жара. В разы сильнее, чем все предыдущие, вместе взятые! Уже через миг сознание вынесло из тела, словно порывом ураганного ветра. Нет, я чувствовал прикосновения и запахи, видел пьяный от предвкушения взгляд супруги, неторопливо и расчетливо вел ее по пути к Прикосновению Пресветлой. Но при этом понимал, что с каждым следующим мигом все сильнее и сильнее врастаю душой в ее вторую половинку, рвущуюся ко мне навстречу. Только словно издалека. А потом между нами что-то полыхнуло, и все изменилось.

Превратился ли я в Ати и любил ли весь окружающий мир? Нет! Я был ветром, усиливающимся с каждым сдвоенным ударом бьющихся в унисон сердец. То терпеливым и ласковым, легчайшими дуновениями раздувающий искорки еще не проснувшихся оттенков желаний. То неудержимым и беспощадным, бесцеремонно раздувающим из этих искорок пламя страсти и превращающим его во всепоглощающий пожар.

Да, был ветром. Целую вечность. А когда ураган, вызванный нашим общим желанием, охватил целый мир, превратился в Свет, вырвал из темноты даже самые дальние уголки наших душ, и вдруг понял, что чувствую не только себя и Вэйльку, но и всех, находящихся в доме! Говоря иными словами, ЗНАЮ, где они находятся, и могу их услышать в любое мгновение!

Прислушался к Майре и Альке, вспыхнул от желания, нежности и любви, которое они испытывали, послал им волну благодарности вместе с нашими в Вэйлькой общими ощущениями, и тут же понял, что был услышан! Потом потянулся к сознаниям Найты и Тины, но был мягко остановлен супругой. Точнее, просьбой, родившейся в глубине ее половинки нашей общей души:

«Не надо… Пожалуйста… Ладно?»

Согласился… и погасил ее Дар. Сам! А когда «вернулся» в крошечную, но такую уютную комнатку на втором этаже «донжона», почувствовал, как под правой ладонью заполошно колотится сердце жены, и ощутил запах ее разгоряченного тела, внезапно услышал собственный голос, доносящийся откуда-то со стороны:

— И что это было⁈

Вэйль ответила очень нескоро. Когда восстановила дыхание и смогла собраться с мыслями:

— Дар усилился. Скачком и очень сильно. И что-то не так с ощущением мира…

[1] Такт — единица измерения времени в боевых искусствах этого мира.

[2] Тут — по воздуху. Отработка идет без партнера.

[3] Блин — аналог нашей «лапы», но для отработки ударов ножом.

Глава 24

Глава 24.

Четвертый день пятой десятины второго месяца лета.

Первые изменения в поведении Вэйльки проявились еще на пути к озеру: она иногда уходила в себя настолько глубоко, что не реагировала ни на обращения, ни на шутки, ни на смех. Почти сразу же после прибытия на место, когда мы не на шутку разошлись, играя в безумного слепня, стало еще хуже: она вдруг сказала, что ей надо подумать, вышла на берег, оттащила одно из покрывал в тень и стражи на две выпала из жизни. А ближе к вечеру того же дня оказалась прыгать с валуна, мотивировав это тем, что устала. Само собой, настроение веселиться пропало у всех остальных. И тогда Дарующая, виновато оглядев нашу компанию, умоляюще сложила ладони перед грудью:

— Не обижайтесь, пожалуйста! Я хочу быть с вами и душой, и сердцем. Но во мне что-то не так, и я должна понять, что именно!

Мое предложение вернуться на заимку она отвергла, даже не дослушав:

— Не надо, наоборот, чем ярче ваши эмоции, тем меньше я себя боюсь. А ваше беспокойство отвлекает и заставляет сомневаться в том, что я смогу совладать с тем новым, что во мне проснулось. Поэтому, пожалуйста, пока я буду разбираться в себе, думайте о чем-нибудь хорошем, ладно?

Видимо, для того чтобы придать больше веса своим словам, Вэйль на несколько мгновений пробудила свой Дар. Полностью. И, на миг подавив нас воистину невероятной мощью, вдруг добавила в свои чувства столько любви, что у меня захватило дух.

— Для меня ваша радость — как глоток свежего воздуха! — с грустной улыбкой продолжила она, дождавшись, пока мы слегка оклемаемся от вспышки ее эмоций. — Пока счастливы вы, счастлива я! Поэтому веселитесь, а я к вам присоединюсь чуть позже…

Не принять такое объяснение было бы свинством, поэтому я нежно коснулся своими губами ее щеки, шепнул «если что — сразу зови», подхватил на руки «первую попавшуюся под руку» девушку, тут же забросил ее на плечо, взлетел на самую верхушку валуна и, разогнавшись, прыгнул как можно дальше. А когда вместе со страшно довольной Майрой вынырнул на поверхность, то еле слышно спросил:

— Она отвар кровавика[1] пила?

Старшая супруга не задумалась ни на мгновение:

— Пила, конечно! Как и мы с Алькой. Так что дело в чем-то другом.

Мелкая, сиганувшая с валуна чуть позже нас, поинтересовалась тем же. А Тина, подплывшая чуть погодя, успокоила:

— Найта смотрела дочку своим Даром, и утверждает, что с Вэйлькой все хорошо.

— Слава Пресветлой! — облегченно выдохнула Алька. Потом задумчиво посмотрела на противоположный берег и повернулась ко мне: — Любимый, для того чтобы она побыстрее разобралась с собой, надо радоваться, так? Может, тогда поныряем где-нибудь ближе к центру озера?

Вместо ответа я помахал рукой старшей хейзеррке, все еще стоящей на среднем уступе валуна. А когда она начала клониться вперед, сорвался с места и в несколько гребков достигнув места падения, ушел вертикально вниз.

Найта висела над самым дном в облаке волос и в одних панталонах и аж светилась от гордости. Увидев меня, раскинула в сторону руки, изображая то ли птицу, то ли полет, и лишь потом рванулась к поверхности. А когда пробила головой серебряное зеркало, то пару раз вдохнула, торопливо нащупала мою руку и, чуть приподнявшись над водой, заверещала на всю округу:

— Девки, вы видели⁈ Я спрыгнула с камня головой вниз! Сама!!!

— У тебя получилось просто здорово! — нисколько не преувеличивая, сообщил ей я. — Ты падала так красиво и так ровненько, что до сих пор душа радуется!

— А ленты на белье стоит завязывать потуже! — хихикнула подплывшая к нам Майра.

Я перевел взгляд на мелкую, слегка приотставшую от своей любимой подруги, понял, что она тоже вот-вот что-нибудь ляпнет, и не ошибся:

— … или вообще оставлять эту часть комплекта на берегу! Тогда твое последнее изменение можно будет оценивать более… э-э-э… всесторонне!

А когда я нырнул на дно и вернулся к поверхности с потерей, голос подала и Тина:

— Последнее изменение действительно удачное, и Нейл его наверняка оценил… всестороннее не бывает! Хотя нет, бывает, конечно. Но… с вашей стороны травить души ей и мне, по меньшей мере не честно! Так что отвесьте себе по подзатыльнику и поплыли нырять… по дороге на тот берег…

…Пока мы воплощали в жизнь предложение ар Лиин-старшей, я испытывал то же чувство, что и Найта во время короткого пребывания под водой. Только гордился не собой, а своими дамами. Ведь они, еще совсем недавно до смерти боявшиеся «преддверия Бездны», не только уверенно чувствовали себя и на воде, и под ней, но и умудрялись перешучиваться. Правда, делали это нечасто, стараясь придумывать фразы покороче. Но не тонули! А еще я получал удовольствие от того, как они плыли — плавно, спокойно, без лишней суеты, стараясь скользить после каждого гребка и толчка как можно дольше. Более того, страха не чувствовалось даже в Найте, плавающей хуже всех — хейзеррка, все еще взбудораженная недавним прыжком, не только сияла, как маленький Ати, но и периодически подбадривала подруг пробуждениями своего Дара.

На том берегу отдыхать не стали — поплыли обратно. Но не напрямик, а по кругу. Разглядывали «особо красивые» деревья на берегу и камни, вросшие в землю, проверяли, насколько удобно прыгать с торчащих из воды валунов и ныряли чуть ли не через каждые три гребка. А когда оказались напротив «нашей» опушки и убедились, что Вэйль все так же лежит на своем покрывале, расстроились и устроили шуточную потасовку. Правда, почему-то нападая на одного меня вчетвером.

Такой подход к веселью дамам, видимо, понравился, так как они очень быстро вошли во вкус и вскоре разошлись так, что не только носились за мной как в воде, так и на берегу, но и прыгали вдогонку с камней. И выглядели настолько воинственными и красивыми, что я с удовольствием делал комплименты и наслаждался теми чувствами, которые они в них пробуждали.

Незадолго от полудня я опять загнал дам в тень, хотя потемнеть за лето они успели прилично. И здорово порадовался, когда обед с нами разделила слишком серьезная и почти не улыбавшаяся Вэйль. А когда лучи Ати слегка потеряли свою силу, разрешил Майре и Альке попрыгать с валуна, а сам устроился на бревнышке неподалеку и засмотрелся.

Тина с Найтой нарисовались рядом эдак через кольцо. Уселись, вытянули ноги и скрестили их совершенно одинаково. А потом ар Лиин-старшая легонько толкнула меня плечом:

— Любуешься?

Я кивнул.

— А мы с Найтой только что обратили внимание на то, что мы с каждым днем становимся все более похожими одна на другую…

— … уверенностью в себе, внутренней свободой, пластикой движений и эмоциями, которые испытываем! — продолжила ее мысль хейзеррка.

— Ты забыла упомянуть самое главное! — ехидно поддела подругу Тина. — Фигурами!

— Забудешь с тобой, как же! — фыркнула Дарующая. — Стоило попросить дочку о ма-а-аленьком изменении, как вы меня затюкали!

— Пожалуй, маленькими твои «изменения» уже не назовешь…

— А сама-то, сама: что ни вечер, так «может, еще чуть-чуть поправим вот здесь и здесь»⁈

— Дамы, не ссорьтесь! — легонько шлепнув ладонями по их коленкам, попросил я. — Все уже сделанные изменения мне очень нравятся. Поэтому получайте удовольствие и дальше, а я буду вами любоваться и терять голову от вашей невероятной красоты. Так же, как теряю ее сейчас. Чувствуете⁈

— Галантен, учтив, а главное, честен! — предельно серьезным тоном заявила Тина и жизнерадостно рассмеялась.

— Чувствуем! — кивнула Найта. — И млеем от счастья.

— Кстати, о нашей красоте… — перебила ее ар Лиин-старшая, и я понял, что вступление закончено, и начинается серьезная часть разговора. — Я тут подумала, что ты можешь ее использовать, как неплохой предлог для того, чтобы себя поставить[2]. Задумайся, Короткая десятина — это не только представление Шандору, но и несколько десятков приемов и балов…

— … а также подвыпившие альковные рубаки[3] и бесстрашные покорители чужих постелей! — очередной раз закончила ее мысль Дарующая. — Ко мне и к двум другим «кобылицам» эти «герои» цепляться не будут. А вот мимо Тины с дочкой не пройдут.

— И?

— Десятка полтора-два успешных дуэлей, имя единственного и непревзойденного победителя шайки Кровавого Орла, украдкой брошенное в присутствии хотя бы одной сплетницы… — ухмыльнулась ар Лиин-старшая. — … и к тебе потянутся вторые-третьи сыновья глав Младших родов, юноши из их же побочных ветвей и все те, кто мечтает о славе.

— Десятка полтора-два⁈ Всего за восемь дней⁈ — воскликнул я.

— Пфф!!! — фыркнула Тина. — Ты только разреши — и я за день перессорю тебя не только со всем Маллором, но и с послами наших соседей!

— Да нет, я не о том! — нисколько не сомневаясь в ее способностях, торопливо воскликнул я. — Я хотел сказать, что полтора десятка дуэлей — это столько же противников!

После этой фразы фыркнули обе. А Дарующая еще и возмущенно пихнула меня локтем:

— Твоего отца называли Молнией, ты уже сейчас намного быстрее, сильнее и подвижнее его, а если представить, во что тебя превратит моя дочка после вчерашнего…

— Да уж, как вспомню — так вздрогну! — поежилась Тина, наткнулась на мой недоумевающий взгляд и покраснела: — Что тут непонятного? Шарахни она нас своими эмоциями чуть-чуть посильнее, и в твоей постели оказались бы не только Майра с Алькой, но и мы с Найтой! Причем сгорающими от безумного желания и в принципе не способными связно мыслить!!!

— Мы, кажется, не договорили! — торопливо напомнила нам Дарующая, почему-то помрачнев. — Так вот, юноши, которые жаждут стать членами сильного Старшего рода и жаждут славы — это один из немногих шансов на его возрождение.

Я хмуро посмотрел сначала на одну, а затем и на вторую. Потом попробовал подобрать наиболее тактичные формулировки для напрашивающихся вопросов, но быстро понял, что все равно хотя бы одну из них да задену. А через какое-то время вдруг сообразил, что им тоже хочется обычного женского счастья и любви. И постарался изобразить согласие:

— Хорошо, хотите дуэлей — значит, будут вам дуэли. И мужчины из Младших родов…

…Вэйль присоединилась к веселью после заката, подгадав к моменту, когда мы, все еще сидя на покрывалах, решали, что будем делать сначала — прыгать или нырять. Подобралась поближе, сгребла в охапку меня, Майру и Тину, и зарылась носом в волосы моей старшей жены, волей Пресветлой оказавшейся посередине:

— Как же здорово, что вы у меня есть…

Уже через мгновение на ней повисла Алька:

— А мы по тебе так соскучились? Впрочем, ты ведь слышишь, правда⁈

— Слышу! — мягко улыбнулась первая меньшица и пробудила Дар.

Я ухнул в него с головой, и растерялся, поняв, какое количество невероятно ярких чувств, причудливо переплетающихся и плавно перетекающих одно в другое, можно одновременно ощущать. Еще через миг я словно сам стал ими и осознал, что и искренняя радость, и томительное беспокойство, и нестерпимое желание помочь, и нескрываемое облегчение, и безграничная любовь состоят из пяти почти одинаковых «струй». А разных оттенков практически и нет.

Еще через пару ударов сердца, когда Вэйль добавила к этой картине нас, то есть, дала понять, какое чувство кому принадлежит, я задохнулся от восхищения, ибо, как оказалось, что даже приблизительно не представлял, что на самом деле творится в душах моих женщин! А когда Дар вдруг погас, и картина рассыпалась мириадами крошечных блесток, услышал, как с моих губ срывается расстроенный вздох:

— Э-эх…

— Дочка, ты что творишь! — тут же донесся до меня перепуганный шепот Найты, а за ним — твердый, звенящий закаленной сталью, ответ:

— Где-то там, за лесом — обычный мир! Мир, в котором открывшему душу в нее же и плюют, где протянувшему руку помощи втыкают в открывшийся бок заточенный клинок, где подающего милостыню обворовывают, где те, кто считает себя венцом природы, рождаются, живут и умирают в грязи собственных помыслов и поступков. И где вот уже без малого тысячу лет искренне верят, что Обретение Воли было Началом новой жизни, хотя на самом деле оно называлось Исходом и было концом Золотого века. Знаете, сегодня я увидела этот мир изнутри таким, какой он есть на самом деле, и чуть не сошла с ума от одиночества. От того самого одиночества, которое прячется за масками, приросшими к лицам населяющих этот мир тварей. А когда уже почти совсем растворилась в его жуткой пустоте, вдруг испугалась, разбудила Дар и ощутила вас, любящих меня и друг друга, живущих с открытыми душами и готовых на все ради тех, кто рядом…

— И вернулась… к нам… навсегда. Правда? — срывающимся голоском прошептала мелкая.

— Да, вернулась, обняла тех, на кого хватило рук, и страшно захотела, чтобы вы услышали друг друга так же, как вас слышу я. Ибо ничего более теплого и приятного этом мире нет!

— Это новое знание — результат резкого усиления Дара? — встревожено спросила дочку Найта, сорвав этот вопрос с кончика моего языка.

— Это было не усиление, а и-ни-ци-ация! — криво усмехнулась Вэйлька. Потом сообразила, что мы ничего не поняли, и объяснила: — Пробуждение настоящего Дара, а не тех жалких ошметков, которые стали называть этим словом после ухода Дарующих.

— Кстати, почему они ушли? — спросила Алька.

— Устали от подлости, неблагодарности, коварства… в общем, от всего того, что мы, люди, называем жизнью… — угрюмо ответила девушка. — А тем, кто еще инициируется, оставили послание…

— Какое послание? И где? — почти одновременно спросили мелкая и Майра.

Вэйлька вскинула голову к ночному небу:

— Насколько я поняла, оно в одной из этих звезд. А в нем — ин-фор-ма… то есть, знания о мире, в котором мы живем, советы по развитию и использованию Дара, а также объяснения, как и куда уходить…

— Ты собира— …

— Да не уйду я, не уйду! — взвыла девушка, мучительно скривилась и, закусив губу, прижала ладонь к ребрам под левой грудью: — Да не переживайте вы так — сердце же разорвется!!!

Не успели отзвучать эти слова, как нас обожгло сначала Даром Найты, а затем и в разы более мощным Даром ее дочери. А когда старшая хейзеррка возмущенно замахала руками, пытаясь что-то объяснить, увидели, как развеселилась последняя:

— Ма-ам, смотри внимательнее — теперь я могу лечить и изменять даже саму себя!

[1] Отвар кровавика — местное противозачаточное средство.

[2] Тина имеет в виду обретение некоего имиджа в высшем свете королевства.

[3] Альковный рубака — любитель быстрых побед над женщинами, как правило, в дворцовых закоулках.

Глава 25

Глава 25.

Восьмой день пятой десятины второго месяца лета.

Несмотря на раннее утро, в замке Маггор кипела жизнь. На тренировочной площадке, расположенной справа от въезда в захаб, несколько дюжих десятников гоняли молодежь, добиваясь идеального исполнения движений и поворотов в пешем строю. Чуть дальше, рядом с распахнутыми настежь воротами каретного сарая, четверо мужиков меняли лопнувшую заднюю ось на легкой прогулочной коляске. Слева, из небольшой замковой кузницы, раздавался перестук молотков подмастерьев и редкие, гулкие удары мастеров, сопровождаемые молодецким уханьем. Сразу за кузней цепочка из четырех молодых парней споро перекидывала бревна из телеги в штабель перед дровяным сараем. А двое парнишек лет двенадцати, нагруженные поленьями по самые макушки, удалялись в сторону кухонного домика.

При этом на нас не пялился никто, кроме воинов, «слонявшихся» возле надвратной башни и по стенам: последние, вернее, та их часть, в чьи обязанности входило наблюдение за гостями, находилась на местах, предписанных уложением о караульной службе, и не спускала с нас глаз.

Не менее добросовестно несли службу и стражники, выставленные по обе стороны от центрального входа в донжон — несмотря на то, что меня сопровождала дочь их сюзерена, они изображали недвижные статуи до появления начальства. Кстати, не кого-нибудь типа дворецкого, а арра Нолена, правой руки главы рода Маггор и его сенешаля.

В этот раз Щит рода[1] вел себя не в пример учтивее, чем в прошлый. То есть, поздоровался сначала со мной, а затем с родственницами, поклонился остальным и пригласил нас в донжон сразу, не дожидаясь появления герольда. По донжону тоже вел, как дорогих гостей — по главным лестницам, коридорам, покрытым коврами, и центральной анфиладе. Правда, не степенно и чинно, как полагается передвигаться уважающему себя благородному, а скорым шагом на грани приличий. Поэтому довел до места назначения от силы за четверть кольца.

— Аресса Доргетта примет вас прямо сейчас! — замедлив шаг перед ничем не примечательной дверью в конце одного из боковых ответвлений коридора, коротко сообщил сенешаль и, без предупреждающего стука потянув на себя правую створку, жестом пригласил нас проходить.

Перешагнув через порог и оказавшись внутри скромненького помещения, рассчитанного от силы человек на десять, я слегка удивился — оно не было предназначено для приема гостей. А когда увидел, что уже знакомая мне торренка, облаченная в простое домашнее платье без каких-либо украшений, быстрым шагом идет в нашу сторону, то понял, что разговор обойдется без лишних церемоний. И не ошибся — церемоний не было вообще: супруга главы рода Маггор мне просто кивнула, с интересом оглядела всех трех «инеевых кобылиц» с ног до головы, затем увидела входящую в помещение внучку, впилась взглядом в ее лицо и… нацепила уже знакомый образ премиленькой бабульки:

— Ну, беги уже ко мне, непоседа! Дай-ка я на тебя посмотрю!

Алька сорвалась с места, как болт, выпущенный из арбалета, и влипла в объятия бабушки. Слава Пресветлой, не так резко, как во время тренировочных поединков. И сразу же превратилась во что-то, вроде куклы в руках ребенка — ее, крутили, разглядывали со всех сторон и непрерывно причитали. А потом остановили лицом ко мне и отработанным движением выхватили из набедренных ножен один из трех ее клинков. Между прочим, достав его через потайной разрез на платье:

— Множим странности, молодой Эвис?

— Традиции рода, аресса! — поклонился я. — Без них как-то уж очень скучно!

— Ну да, о чем это я⁈ — весело ухмыльнулась она. — Ваш дед, помнится, тоже был затейником хоть куда! Хм, а что вы сделали с моей дочкой? Тиночка, милая, подойди-ка к мамочке — дай я рассмотрю и тебя!

«Тиночка», посмеиваясь, танцующим шагом подошла к хозяйке рода ар Маггор и повторила судьбу Альки. Только «потеряла» нож, закрепленный между лопатками. Впрочем, тут же получила его обратно. Равно как и Алька. А аресса Доргетта, успевшая оценить вес, баланс и качество клинков, снова уставилась на меня. На этот раз — с куда большим интересом, чем за сотню ударов сердца до этого:

— Как я понимаю, это совсем не украшения?

Я утвердительно кивнул.

Женщина прищурилась, хищно раздула ноздри, некоторое время о чем-то напряженно думала, а затем рявкнула чуть ли не на весь замок:

— Катлина! Ко мне!! Живо!!!

Не прошло и десятой доли кольца, как через неприметную дверь в дальнем от нас конце гостиной влетела еще более сухая, чем аресса Доргетта, женщина лет эдак сорока-сорока пяти. И, мигом оказавшись рядом с хозяйкой, присела в реверансе.

— Девчонок — в баню, а затем в мой будуар. Спутниц…

— Супруг… — поправил я.

— Супруг арра Нейла — в Золотые покои, потом в баню, потом в мой будуар! Тина?

— Да, мам⁈

— Третий день после охоты… Надо постараться… Поняла?

— Ага!

— Тогда можете идти…

Сразу после этого приказа Катлина развернулась на месте и, предложив моим дамам следовать за ней, вышла в коридор. А когда закрывшаяся дверь отсекла звук шагов, хозяйка замка Маггор неторопливо прошла к ближайшему креслу, тяжело уселась на мягкое сидение и задумчиво постучала костлявыми пальцами по подлокотникам:

— Ты продолжаешь удивлять, юный Эвис! И куда больше, чем твой дед: тот объездил всего одну полуночницу, и ту не без труда, а ты справился с тремя.

Вопроса задано не было, поэтому я промолчал. И правильно сделал, так как буквально через пару ударов сердца аресса Доргетта предложила присесть и мне. А когда я устроился поудобнее, то ли снова сменила образ, то ли полностью его убрала:

— К сожалению, мой муж уже на ногах, и до его прихода от силы пара колец. Поэтому не буду ходить вокруг да около, а объясню все так, как есть. Итак, сегодня третий день после большой охоты. Основная масса гостей уже разъехалась по своим манорам, но самые близкие друзья Бриела остались. Соответственно, ближе к вечеру, когда они окончательно проспятся, празднование продолжится. Как ты, наверное, понимаешь, эти самые друзья прибыли к нам не одни, а с наследниками, вассалами и некоторыми домочадцами. Так вот, пока есть время и возможность что-то изменить, мне надо, чтобы ты ответил на два вопроса…

Я развел в стороны ладони:

— Задавайте!

— Скажи, моя внучка сможет удержать лицо в зале, полном мужчин, хотя бы одну стражу, или стоит дать ей снотворного и оставить в своих покоях?

— Сможет! — уверенно сказал я. — Особенно, если рядом с ней будет сидеть хотя бы одна из моих супруг.

Женщина нахмурилась, сказала, что в принципе посадить рядом с Алькой всех трех не проблема, но решения, кажется, не приняла. Видимо, ожидая ответа на второй вопрос:

— Ты юн, еще не имеешь веса в свете и толком никому не знаком. Но тебя будут сопровождать три очень красивые женщины. То, что они торренки и уже объезжены, после двух дней беспрерывного пьянства заметит далеко не каждый…

— Вы предлагаете не принимать приглашения вашего мужа? — нахмурился я.

— Второй раз подряд? — поморщилась хозяйка манора Маггор. — Бриел сочтет это выражением крайнего неуважения и взбесится! Нет, я хочу знать, насколько ты хорош, как боец, чтобы понимать, куда тебя посадить.

Как соотносится уровень подготовки меня, как мечника, с местом за столом, я, честно говоря, не понял, а спросить постеснялся. Поэтому ограничился коротким, но емким ответом:

— Последние три года я помогал гонять учеников Элмару ар Сиерсу. Значит, неплох…

После этих слов арессу Доргетту явно отпустило. Мало того, по ее губам зазмеилась очень недобрая улыбка:

— То есть, от пары-тройки дуэлей до первой крови ты не откажешься?

Я тут же вспомнил недавний разговор с Тиной и Найтой, и отрицательно помотал головой:

— Скорее, порадуюсь: недавно я получил совет начать себя ставить именно таким образом. Причем от человека, которого уважаю. Поэтому если вам кто-нибудь надоел, буду счастлив оказать небольшую услугу. Или две…

— Я еще за первую не расплатилась! — всплеснула руками моя собеседница, но в ее голосе я явственно расслышал мстительное предвкушение…

…Глава рода Маггор вломился в гостиную через считанные мгновения после того, как мы с его супругой пришли к соглашению по всем озвученным вопросам. Вынес плечом дверь, быстрым шагом подошел ко мне и с интересом оглядел с ног до головы. Я ответил тем же — оценил рост, ширину шеи и плеч, толщину предплечий и бедер, а затем церемонно представился. Сам, ибо герольда или общих знакомых-мужчин в пределах видимости не наблюдалось:

— Нейл ар Эвис к вашим услугам, арр!

— Бриел ар Маггор! — густым басом ответил он. — Рад познакомиться с достойным наследником Гаттора Молнии! Кстати, я уже второй месяц сгораю от желания услышать рассказ об охоте за Шэнги Кровавым Орлом!

Убедить его в том, что ничего особенного в той охоте не было, оказалось невозможно, так как любые мои аргументы списывались на «излишнюю скромность, недостойную настоящего мужчины». Пришлось рассказывать историю, выдуманную от начала и до конца. С многодневными поисками по лесам и холмам, прибытием на место засады через считанные кольца после завершения боя, стремительной погоней за уходящими к логову разбойниками и «Кровавой Дорожкой» в конце.

Судя по восторженному реву, который арр Бриел издавал чуть ли не через каждое предложение, и одобряющим взглядам его старшей жены, повествование получилось именно таким, каким и требовалось. То есть, страшно героическим, жутко кровавым и в меру хвастливым. А после его завершения из меня вытрясли еще одну историю — впечатленный рассказом своего сенешаля о моих спутницах, хозяин замка Маггор жаждал знать, как такой молодой маллорец, как я, смог объездить сразу трех инеевых кобылиц.

Само собой, подробностей он не требовал, ибо прекрасно понимал, что я, как истинный благородный, скорее лягу костьми, чем брошу даже легкую тень на честь своих женщин. Поэтому мне удалось обойтись буквально десятком весьма расплывчатых фраз с намеками, полунамеками и намеками на намеки. Тем не менее, арр Бриел умудрился придумать себе такую картину, что потерял дар речи. И чуть было не отбил себе бедра, хлопая по ним ладонями от избытка чувств.

Слава Пресветлой, этот учтивый «допрос» закончился относительно быстро: сразу после появления сенешаля с сообщением о том, что кто-то из друзей арра Бриела изволил проснуться, глава рода Маггор нехотя поднялся с кресла, учтиво извинился и ушел. А его супруга, проводив мужа совершенно нечитаемым взглядом, повернулась ко мне…

…Аресса Доргетта выпустила меня из своих сухоньких, но цепких пальцев лишь за четверть стражи до начала застолья. Поэтому ополаскивался я чуть ли не на бегу. А когда в сопровождении премиленькой, но очень уж молчаливой горничной добрался до Золотых покоев, оказалось, что единственный парадный наряд уже выглажен, а моего появления ждет целая стайка помощниц.

Брили, причесывали и одевали в пять пар рук, но не делая ни одного лишнего движения. И, что порадовало больше всего, не дурея от возни с тряпьем и не падая в обморок, скажем, из-за отсутствия кружев на отложном воротнике. В результате в коридор я вышел в прекраснейшем настроении, которое стало еще лучше, стоило мне увидеть стоящих неподалеку и ожидающих моего появления «кобылиц».

Платья, купленные во время поездки в Ченг, стараниями мастериц арессы Доргетты преобразились почти до неузнаваемости и подчеркивали красоту моих женщин так, что захватывало дух, а вставки моих родовых цветов в одежде не оставляли простора для фантазий. Поднятые вверх и уложенные в вычурные прически пепельные волосы не только придавали дамам торжественный вид, но и позволяли видеть золотые «кольчужные кольца» в правых мочках. А ледяной холод во взглядах и хищная грация в движениях вызывали желание держаться от троицы как можно дальше. Последнее, естественно, не у меня.

Стоило Найте, стоявшей лицом к дверям в Золотые покои, подать знак «внимание, сзади», как моя старшая супруга и первая меньшица развернулись на месте и одновременно с Дарующей присели в изысканном реверансе. При этом холода вокруг них стало заметно меньше, а глаза заискрились сдерживаемым смехом.

— Вы восхитительны даже в платьях! — демонстративно оглядев каждую с ног до головы, выдохнул я. А затем добавил. Для посторонних: — Счастлив, что Пресветлая столкнула наши клинки и даровала мне победу в каждом из трех поединков!

— Ниспосланному Торром — наши души, клинки и тела! — не задумавшись ни на мгновение, ответила Майра.

Я хмыкнул. Конечно же, про себя, в который раз оценив предусмотрительность и изощренный ум Тины, заставившей девушек выучить несколько десятков фраз, которые могли пригодиться в тех или иных ситуациях. А какая-то из горничных, выскользнувших в коридор следом за мной, потрясенно ахнула. Еще бы — легко и непринужденно ввернув в свой ответ слово «тела», моя старшая жена дала понять, что их отношение ко мне выше любых условностей. В том числе какого-то там этикета какого-то там королевства.

«Для появления нужного слуха достаточно одного слова, брошенного в нужное время и рядом с нужными людьми…» — мысленно повторил я слова все той же ар Лиин-старшей, и подал супругам знак «следуйте за мной».

Перестроение получилось плавным, красивым, но по-военному быстрым и четким: Майра, согласно своему статусу, возникла за моим левым плечом, а обе Дарующие перетекли к ней ее спину. Чтобы уже через миг слитно качнуться вперед…

…По коридорам замка Маггор мы не шли, а плыли. Неторопливо, величественно и неотвратимо. Символизируя союз незыблемого постоянства седой древности Старшего рода Маллора с буйной неудержимостью юности инеевых кобылиц. На мой взгляд, получалось более чем неплохо: редкий встречный благородный или благородная при виде нашей четверки не застывал в состоянии легкого ошеломления. А многочисленная прислуга, попадавшаяся навстречу чуть ли не через шаг, вообще не скрывала чувств. Одни таращились во все глаза на потертые рукояти и видавшие виды ножны боевых кинжалов, покачивающихся на поясках платьев моих «кобылиц», вторые пытались сообразить, почему на моем поясе висит боевой, а не парадный меч, а третьи просто замирали, раскрыв рты, и впечатывали в память эту безумную картину.

Единственным человеком, никак не отреагировавшим на столь явное игнорирование традиций, оказался дворецкий — увидев нас, выплывших в центральную анфиладу из бокового коридора, он церемонно поклонился, а затем рявкнул на весь замок:

— Глава рода Эвис арр Нейл с женой и меньшицами!!!

Густой, низкий и очень хорошо поставленный голос с легкостью заглушил многоголосый гул, раздающийся из большой трапезной, и заставил гостей арра Бриела обратить внимание на парадные двери как раз в тот момент, когда мы переступили через порог.

Мужчины среагировали на меч, мою молодость и количество супруг. Женщины — сначала на не-маггорскую внешность моих спутниц, затем на их красоту, а чуть позже на кинжалы. И короткое мгновение тишины сменилось возмущенно-восторженным гулом, на который ни я, ни Майра с Дарующими не обратили внимания. Так как плыли следом за дворецким к оставленным для нас местам.

Когда сначала я, а затем и мои «кобылицы» чинно расселись, гул стал куда громче и плотнее. Еще бы — если моих женщин рассадили на шестое, седьмое и восьмое места, считая с еще пустующего места арессы Доргетты, то меня сочли достойным третьего — то есть, кресла по правую руку от наследника арра Бриела! Естественно, восторженности в этом гуле стало куда меньше, а вот возмущения и недовольства — больше. Причем в разы. Однако позволять этим эмоциям выплеснуться в планы хозяев замка не входило: стоило мне «равнодушно» оглядеться по сторонам, а дворецкому вернуться к парадным дверям, как собравшихся оглушил новый рык:

— Глава рода Маггор арр Бриел с супругами, старшей дочерью и внучкой! Наследник главы рода Маггор арр Темил с женой и меньшицами!!!

Взгляды всех присутствующих, включая меня, тут же скрестились на входящих в зал, и гул почти сразу же поменял тональность — гости постарше взметнули вверх десницы с кубками, приветствуя своего друга и боевого товарища, а благородные помоложе и практически все дамы прикипели взглядами к Тине и Альке.

В общем-то, их изумление было понятным — если наряды мамы и дочки мало чем отличались от нарядов любой другой присутствующей в зале благородной, то их лица, шеи и область декольте были покрыты темным загаром. Что выделяло этих дам на фоне измождено-бледной массы похожих одна на другую женщин куда больше, чем мог бы выделить любой, самый невероятный фасон платья или какие бы то ни было украшения. А когда эта парочка уселась рядом с моими женами, и великосветские сплетницы обратили внимание на то, что загар и у тех, и у других почти одинаков, слабая половина стола напрочь забыла обо всем на свете. Дама в цветах рода Койрен пыталась выяснить у соседки, не появилось ли за последнее время при дворе Шандоров новой моды на темный цвет кожи. Пара желчных образин, сидящих чуть дальше, «незаметно» кривила лица, явно обсуждая что-то вроде «недостойной Старшего рода вульгарности». А троица совсем молоденьких девушек в цветах Жиоров смотрели на разрушительниц традиций такими восторженными взглядами, что я с трудом удерживался от улыбки.

Тем временем арр Бриел добрался до своего места, опустился в широченное и высоченное кресло, лишь немного не дотягивающее размерами до трона короля Зейна, и приподнял над столешницей здоровенный золотой кубок, щедро украшенный драгоценными камнями:

— Друзья мои! Рад сообщить вам, что сегодня Пресветлая осчастливила меня еще одной радостью! Родовой замок Маггоров почтил своим визитом единственный наследник одного из достойнейших сынов нашего королевства, когда-либо рождавшихся под ликом Ати, и вернейшего из вассалов рода Шандоров, когда-либо прикрывавших спину нашим верховным сюзеренам, арра Гаттора по прозвищу Молния! К сожалению, при жизни этого великого воина я не имел чести входить в его ближний круг. Однако, подобно большинству благородных королевства Маллор, был непоколебимо уверен в том, что на него можно положиться и в самом кровавом бою, и в самом разнузданном веселье…

«Про разнузданные веселья с участием отца не слышал ни разу, а в остальном верно…» — справедливости ради мысленно отметил я.

— … зато теперь могу с гордостью заявить, что считаю своим другом и другом рода Маггор его сына и нынешнего главу славного Старшего рода Эвис, арра Нейла!

Это заявление заставило меня подобраться — чем-чем, а титулом «друг рода» в Маллоре не разбрасывались. А ар Бриел продолжал в том же духе:

— Чуть более полутора месяцев назад этот молодой воин, достойный наследник своего отца и четырех с лишним десятков поколений славных предков, в одиночку вырезал шайку Шэнги Кровавого Орла, в течение двух с лишним лет державшую в страхе весь Маллор. И спас от лютой смерти мою дочь и любимую внучку…

Взгляды всего общества, собравшегося в большой трапезной, тут же скрестились на мне. И если женская половина смотрела с пусть и хищным, но интересом, то в глазах большинства мужчин читались либо недоверие, либо плохо скрываемая ревность. А арр Бриел, озвучивая фразы, явно «подсказанные» старшей женой, продолжал подбрасывать поленья в пылающий костер их чувств:

— И знаете, что меня, бывалого воина, знающего, с какой стороны браться за меч, потрясает больше всего? То, что догнав шайку на половине пути между дорогой и логовом, этот достойный воспитанник своего великого отца не стал считать противников, а, сходу ворвавшись в их ряды, положил и самого Шэнги, и семнадцать его душегубов одной-единственной «Кровавой Дорожкой»!

— «Кровавой Дорожкой»? — возмущенно переспросил его молодой, лет эдак на восемь постарше меня, мужчина в цветах рода Сулон. Судя по избыточному гонору и старательно изображаемой властности, арр Фаррес, второй сын главы рода, до сих пор умудрившийся не заслужить уважения даже у собственного отца. — И, к тому же, одной-единственной⁈

— Прошу прощения за то, что перебиваю… — церемонно склонив голову по направлению к арру Бриелу, негромко сказал я. — Но в ваш рассказ вкралась небольшая неточность. Там была не чистая «Дорожка», а ее помесь с «Жалящим Аспидом». Правда, «Аспида» было меньше трети.

Это уточнение заставила ар Сулона насмешливо прищуриться:

— Вы ничего не путаете, юноша? На полной боевой скорости «Жалящего Аспида» выполнял только арр Гаттор Молния. А в наши дни этот комплекс не способен пройти никто!

— Арр Фаррес, как я понимаю? — холодно уставившись ему в глаза, поинтересовался я.

— Он самый!

«Даже не „к вашим услугам“?» — мысленно ухмыльнулся я, и, оглядев собеседника с ног до головы, презрительно фыркнул:

— Неуважение к хозяину замка, в котором мы изволим пребывать, и ближайшему другу родного отца; прилюдно высказанные сомнения в словах человека, гостем которого вы являетесь отнюдь не за свои личные заслуги, и в словах главы рода, славящегося непревзойденными мечниками; отсутствие способности вдумываться в то, что говорят; неумение делать выводы из очевидного… Знаете, я искренне удивлен, что вы все еще живы!

— Извинис-с-сь… сейчас-с-с же!!! — потребовал побагровевший от бешенства отец недоумка, но «знатоку сложнейших техник мечевого боя» было уже все равно:

— Просто не люблю, когда лгут в глаза!

— Надеюсь, пяток ненужных вассалов, умеющих держать в руке меч, у вас найдется? И немного мужества, чтобы встать за ними замыкающим? — бесстрастно спросил я. Но потом сделал вид, что вспомнил нечто очень важное и «поправился»: — Хотя, о чем это я, право? Своих вассалов у вас не было, нет, и вряд ли будет. А одолжит ли их вам отец, знает одна лишь Пресветлая.

Арр Фаррес чуть не лопнул от злости, так как я добросовестно прошелся по самому больному его месту — по отсутствию перспектив хоть когда-либо стать главой рода:

— Для того, чтобы оценить вас, как бойца, мне вассалы не нужны!

Я изумленно выгнул бровь:

— Простите за любопытство, но неужели за те два месяца, которые я провел за пределами Маллора, в списке десяти лучших мечников королевства появилось новое имя, и это имя — ваше⁈

В этот момент подал голос арр Сурайн, глава рода Сулон:

— Но ведь и вашего имени там тоже нет, не так ли?

Я одарил его спокойной и благожелательной улыбкой:

— Оно там появится этой же осенью, арр! И займет место, которое занимало имя моего отца с момента его возвращения из Хейзерра…

— А почему «появит-ся», а не «появи-лось»? — поддел меня арр Фаррес.

— Вызывать на поединок лиц, не достигших полного совершеннолетия, считается невместным… — так же спокойно объяснил я. — А восемнадцать мне исполнилось чуть более десятины назад.

— Позволю себе вас ненадолго прервать… — голосом, способным заморозить озерцо побольше нашего любимого, произнесла Майра. И посмотрела на ар Сулона-младшего взглядом, в котором не было ничего, кроме ледяного презрения. — Мой муж предложил условия поединка! Так почему же вы, имевший смелость тявкнуть на него во время приветственной речи хозяина этого гостеприимного замка, до сих пор трясете лишь языком⁈

Собравшиеся потеряли дар речи. Как от формулировки вопроса, так и от того, что женщина осмелилась вмешаться в разговор мужчин. Поэтому в ошеломленной тишине, повисшей в трапезной, мой голос прозвучал куда более язвительно и громко, чем я рассчитывал:

— Если вас беспокоит сохранность жизней вассалов, которые вам не принадлежат, могу пообещать, что не буду их забирать. Равно, как и вашу: я прибыл в гости к уважаемому мною арру Бриелу с чистой душой и открытым сердцем, поэтому сделаю все, чтобы пролитая мною кровь никак не сказалась на его дружбе с главой вашего рода.

Такой «шаг навстречу» вывел из себя не только арра Фарреса, но и его отца. Первый схватился десницей за рукоять меча, а пальцами левой руки изо всех сил рванул кружевной воротник, сдавивший побагровевшую шею с вздувшимися венами. А второй нашел взглядом кого-то из вассалов, сидевших ближе к концу стола, и знаком послал его за воинами.

Прочитавший его жестикуляцию второй сын повернулся ко мне и начал:

— Вы гото— …

— Не стоит забывать о правилах приличия даже из-за волнения перед поединком! — назидательно сказал я. — Просить разрешения скрестить мечи в этом замке надо не у меня, а у главы рода Маггор арра Бриела.

…На то, чтобы получить вышеупомянутое разрешение, а затем выполнить все формальности, связанные с подготовкой к поединку, ушла от силы четверть кольца. И еще столько же времени меня убеждали поменять секунданта. Но я, вовремя поймавший одобрительный, хотя и основательно озадаченный взгляд арессы Доргетты, и решивший основательно поразвлечься, отказался наотрез, заявив, что доверяю, как самому себе, не только старшей жене, но и обеим меньшицам. Чтобы лишить противника возможности хитрить, я предложил провести бой так, как он мог произойти в реальности. То есть, вышел в коридор, через десяток шагов остановился и развернулся лицом к трапезной, а противникам предложил считать себя защитниками арра Фарреса, спасающими его от нападения убийцы-одиночки.

Логику моего предложения схватили на раз, поэтому первый и самый массивный ар Сулон занял место в трех шагах от меня. Второй — на таком же расстоянии за ним. Третий расположился практически у дверного проема, а двое последних и защищаемое ими лицо — в самом зале, в кругу из зрителей и зрительниц. Потом арр Бриел, не очень довольный происходящим, подал команду «бой!», и я сорвался с места…

Здоровяк в неплохой кольчуге, с пехотным мечом, щитом и шлемом оказался самым обыкновенным кабаном. Как по уровню подготовки, так и по вбитым в ноги навыкам. Когда я пропал из поля его зрения, он шагнул вперед и нанес мощный удар щитом туда, где я, по его мнению, обязан был находиться. Вернее, оторвал стопу от пола, бросил себя вперед, и… очень удивился, когда почувствовал, что падает. Для того чтобы удержать равновесие, был вынужден чуть приподнять и отвести щит в сторону падения. А меч — в противоположную. Поэтому пропустил «укол» рукоятью ножа в горло и, захрипев, начал заваливаться на спину.

Его товарищ, начавший уход от била более-менее неплохо, но имевший глупость провожать взглядом подлетающее тело, не заметил, что я вошел к нему в душу. В результате получил по уколу клинком в каждое бедро чуть выше колена и осел мешком там, где стоял.

Третий когда-то был орлом. Но как минимум последние года три налегал больше на еду, чем на тренировки. Поэтому хорошие, вбитые в ноги навыки реализовывались им с небольшим запозданием, позволяющим мне творить практически все, что угодно. Нет, особой необходимости пользоваться любезно предоставляемыми им возможностями у меня не было — с запасом хватало даже двух третей скорости, полученной в результате изменений. Но привлекать внимание именно к ней я не собирался, поэтому спокойненько показал атаку над кромкой щита, ушел к земле, а через миг метнулся к левому из двух последних защитников ар Сулона-старшего, оставив за собой воина, складывающегося после атаки в пах. И «убил». Простой и на первый взгляд бесхитростной связкой из «Аспида». Ну да, на первый. А на второй требующей очень высокой скорости исполнения, высочайшего контроля над равновесием и крайне своевременного выбора начала момента атаки. А пока его товарищ пытался сообразить, что, собственно, происходит, метнулся к Фарресу ар Сулону, закрутил его в «Игре Хвостом» из того же «Аспида», причем не отрывался от бедняги больше, чем на ладонь. При этом трижды уколол сам, и еще два раза «помог» ударить единственному оставшемуся на ногах защитнику. Естественно, не себя, а второго сына своего сюзерена.

Добивать кабана, отказывающегося понимать, каким образом его клинок оказался обагрен кровью ар Сулона, я посчитал бессмысленным. Поэтому неторопливо вытер оба ножа протянутым Майрой платком и равнодушно поинтересовался у основательно израненного, но вполне живого противника, удовлетворен ли он скоростью применения связок из «Жалящего Аспида» в реальном бою. А когда тот вякнул что-то невразумительное, пожал плечами:

— Если вы до сих пор умудряетесь в чем-то там сомневаться, советую после выздоровления наведаться к новому главе Разбойного приказа, арру Овьену. В книге учета выдачи вознаграждений, которая обычно хранится в его кабинете, записаны и количество голов, которые я сдал вместе с головой Кровавого Орла, и сумма, полученная мною из рук этого… не самого большого любителя за что-либо платить!

— Это было о-о-очень быстро! — почти одновременно со мной подал голос кто-то из гостей, а еще через пару ударов сердца меня оглушило одобрительным многоголосым ревом.

Я с достоинством поклонился, забросил оба клинка в ножны и в сопровождении старшей жены двинулся к своему месту, дабы зрители последовали моему примеру и дали возможность вассалам арра Бриела пробиться к раненым и отнести их к лекарям…

…Следующие стражи полторы ничем особенным не удивили: перемены блюд следовали за переменами, славословия за славословиями, а здравницы за здравницами. По залу относительно свободно передвигались только слуги и любимые охотничьи псы хозяина, поэтому за Альку я особо не беспокоился. Но когда в трапезную ввалилась труппа бродячих музыкантов и, расположившись в дальнем от стола углу, начала настраивать инструменты, я решил, что временное затишье подошло к концу. И слегка поторопился, ибо следующие кольца три-четыре они просто пели, усиленно пытаясь поразить присутствующих мощью и чистотой своих голосов, а певичка весен эдак двадцати еще и формами.

Впрочем, и пели, и играли действительно неплохо, поэтому получили небольшой кошель и были отправлены восвояси, а разговор за столом плавно разбился на отдельные очаги. Еще через пару колец арр Бриел встал со своего «трона» и перебрался к компании самых близких друзей, и с этого момента самая молодая и нетерпеливая часть гостей ощутила полную свободу.

Тина, увидев условленный жест, неторопливо встала и подняла дочку. Еще через пару мгновений возле них нарисовались мои «кобылицы», и эта пятерка величественно поплыла в сторону выхода. Я двинулся в ту же сторону со своей стороны стола, но чуть ли не на втором шаге увяз, попав в окружение четверки парней чуть постарше себя. Пока знакомился и отвечал на ничего не значащие вопросы, мои дамы преодолели приблизительно половину пути до места ожидаемой встречи и тоже встряли. К моему облегчению, остановленные той самой ар Койрен, которая в самом начале застолья пыталась выяснить у соседки, не вошел ли в моду загар.

Решив, что ее внимание Алька переживет без проблем, я отвлекся буквально на пятую часть кольца. А когда, наконец, отвязался от собеседников, пытавшихся выяснить, в какой дуэльной школе я оттачивал свое мастерство, оказалось, что вокруг мелкой, ее мамы и троицы «кобылиц» уже собралось мужчин восемь, и чуть ли не каждый пытается привлечь их внимание к себе.

Добраться до этой группы без остановок оказалось очень сложно: чуть ли не через каждые два-три шага меня останавливал какой-нибудь гость и пытался завязать «очень-очень важный разговор». Те, кто постарше, в основном делились жизненной мудростью, рассказывали о своей дружбе с моим отцом или о своей помощи ему в предотвращении покушений на Зейна Шандора. А те, кто помоложе, пытались выяснить, где можно изучить «Аспида», как мне удалось выследить Шэнги Кровавого Орла и кого еще из известных разбойников мне бы хотелось уничтожить. В результате, к моменту, когда я преодолел практически все расстояние до моих женщин и был очередной раз остановлен всего шагах в пяти от их компании, настроение у меня было, как бы так помягче выразиться, основательно испорченным. В общем, рассуждения очередного собеседника о преимуществах псовой охоты относительно какой-то там еще я пропускал мимо ушей, вслушиваясь в то, что происходит рядом с Алькой. Поэтому успел не только увидеть самое начало атаки своей старшей супруги, но и оказаться рядом с ней, когда она остановилась, а мужчина лет эдак тридцати в цветах рода Жиор оказался вбитым в столб, поддерживающий потолок. Причем сразу и Майрой, и Вэйлькой. Точнее, прижат к нему сразу двумя клинками, проткнувшими кожу на шее и в промежности.

— У вас проблемы со слухом, арр Ярвен? — холодно поинтересовалась Майра, легонечко надавив на рукоятку своего ножа и заставив мужчину протрезветь от ужаса. — Вам же сказали: аресса Алиенна в защитниках не нуждается! Тем более в таких слабых и пугливых, как вы!

— Я просто хоте— …

— Вы имеете право хотеть все, что угодно! — поддержала подругу младшая Дарующая. — Но только до тех пор, пока ваше «хотение» не начинает противоречить желаниям других людей!

Взглядом поинтересовавшись у Альки, как она, и получив в ответ успокаивающий кивок, я подошел к живописной композиции из двух спокойных, но обжигающих холодом женщин и одного мужчины, тщетно пытающегося сохранить лицо, и повелительно шевельнул пальцами. А когда Ярвен ар Жиор вдруг перестал чувствовать неприятное покалывание и облегченно перевел дух, достаточно внятно и громко озвучил мысль, которую стоило довести до окружающих намного раньше:

— Я принял на себя обязанности защитника арессы Тинатин и ее прелестной дочери еще полтора месяца назад. И отказываться от этой чести не намерен. Поэтому, если у кого-нибудь вдруг появится желание оспорить мое решение, я доставлю себе удовольствие и немного позвеню клинками. В поединках насмерть…

[1] Сенешалей называют Щитами рода из-за символа их должности — небольшого золотого щита, свисающего с правой стороны пояса.

Глава 26

Глава 26.

Девятый день пятой десятины второго месяца лета.

Обещание продолжить общение после застолья аресса Доргетта выполнила своеобразно — «зашла в гости» во время традиционного утреннего визита Альки, то есть, еще до рассвета. Вэйлька, почувствовавшая приближение хозяйки замка незадолго до того, как та постучала в дверь гостиной, сказала, что гостья изнывает от любопытства. И показала Майре, спешно натягивающей рубашку, язык. Видимо, из вредности.

Пока старшая жена впускала и забалтывала ар Маггор, а я одевался, Найта старательно изображала спящую. То есть, лежала, завернувшись в одеяло на том месте, на котором до этого спал я, изредка поглядывала сквозь неплотно прикрытые ресницы в сторону двери и недовольно сопела. Впрочем, стоило мне обуться и подойти к зеркалу, чтобы оценить свой внешний вид, как она мгновенно оказалась рядом, окинула меня придирчивым взглядом и грустно вздохнула:

— Все в порядке, иди уже! Злобная бабулька тебя, небось, уже заждалась…

Насчет «заждалась» можно было бы и поспорить — когда я переступил порог гостиной, аресса Доргетта усиленно делала вид, что наслаждается кисленьким компотом из сухофруктов. А сама поедала взглядом «плавательную» рубашку Майры. Вернее, то ли ее подол, обрезанный почти под самое лоно, то ли длинные, сильные и на редкость красивые ноги, вопреки традициям, не прикрытые даже одним слоем ткани.

Что интересно, скрывать истинную причину своего появления в такую рань она и не подумала — после того, как мы обменялись пожеланиями доброго утра, хозяйка манора Маггор обезоруживающе улыбнулась и развела руками в жесте извинения:

— Каюсь, любопытство оказалось сильнее меня: Катлина и мои горничные рассказывали о ледяной красоте твоих полуночниц с такой лютой завистью, что я захотела посмотреть на соотечественниц своей матери там, где им некого морозить.

— И как, посмотрели? — усаживаясь напротив нее, спросил я.

— Как тебе сказать? — расстроено вздохнула бабулька. — В твой ближний круг я еще не вхожу, поэтому смогла оценить только исключительную красоту твоей старшей жены и ее невероятное равнодушие к правилам приличий.

— Это вас расстраивает? — усмехнулся я.

— О, нет, скорее, радует. Но и заставляет задуматься — сколько же тайн скрывает самый странный Старший род Маллора?

— А разве в ее красоте есть какая-то тайна? — развеселился я.

Аресса Доргетта веселья не поддержала — задумчиво побарабанила пальцами по подлокотникам и посмотрела на меня, как несмышленого ребенка:

— Если эта девочка уберет холод из своего взгляда, то никто и никогда не поймет, что она опасна, как аспид! Сравни ее предплечья со своими, посмотри на ее шею, бедра и икры, а потом скажи — ты сам увидел бы в ней воина?

Я отрицательно мотнул головой:

— Нет.

— Во-от! Поэтому она — просто находка для Ночного приказа! Или его же кошмар…

— Не понял? — нахмурился я. — Вы хотите сказать…

— Я хочу сказать, что твои девочки, вне всякого сомнения, вызовут нешуточный интерес у Призрака[1]. И он очень захочет видеть их не только обычными Тенями, но и в роли возможных паучих[2].

Я разозлился не на шутку:

— Они мои супруги, а не девки с Цветочной[3] улицы!

— Такие мелочи арра Кранга никогда не останавливали! — криво усмехнулась хозяйка замка. — В общем, обдумывая планы на будущее, имей в виду и этот чеснок в траве[4].

— Спасибо! — отложив в памяти новую проблему, глухо поблагодарил я. А моя гостья, убедившись, что смогла озадачить меня описанием возможной угрозы, «вспомнила» и о настоящих целях своего прихода:

— А теперь о результатах наших вчерашних договоренностей. В Лайвен я выеду уже завтра, так что буду в городском доме дней через семь-восемь и пробуду там до конца первой десятины второго месяца осени. Далее, уже кольца через три-четыре на тренировочной площадке тебя будут ждать двадцать самых молодых, но толковых кабанов из младших родов в готовности выехать из замка уже сейчас. Можешь не ограничиваться десятью и забрать всех. И последнее: арр Сурайн просил передать вам искреннюю благодарность как за урок учтивости, с таким мастерством и тактом преподанный его сыну, так и за то, что это хамло осталось в живых.

— А что ваш муж? — из уважения к собеседнице спросил я, хотя мнение главы рода Маггор по этому вопросу интересовало меня постольку поскольку.

— Орал половину ночи! — ухмыльнулась аресса Доргетта. — Сначала на меня, за самоуправство и за что-то там еще. Дослушав объяснения до конца и сообразив, что поединок не только вылечил Фарреса от излишнего самомнения, но и лишил этого придурка излишне романтического флера в глазах младшей меньшицы Бриела, уже почти решившейся уступить натиску «надежды и опоры рода Сулон» — уже на Сурайна. А когда слегка успокоился, то признал, что имей он представление о том, что творится в голове этой дуры Хейтир, то отправил бы ее ухажера не к лекарям, а к предкам. И, тем самым, превратил бы самого близкого друга в кровного врага.

В этот момент в гостиную вплыли обе хейзеррки, уже одетые в дорогу. Поздоровались с хозяйкой замка, уселись по левую руку от меня и, тем самым, позволили Майре удалиться.

Оглядев их с ног до головы, аресса Доргетта внезапно помрачнела:

— Нейл, могу я задать тебе пару очень личных вопросов?

Я пожал плечами:

— Задать можете. Но ответов не обещаю.

— Вчера вечером ты сказал, что принял на себя обязанности защитника Алиенны и отказываться от этого статуса не собираешься.

— Было такое! — кивнул я, затем ощутил короткую вспышку пробуждающегося Дара и явственно почувствовал приближение Тины с Алькой. Непонимающе посмотрев на Вэйльку, я увидел знак «только ты» и заставил себя успокоиться, решив, что вытрясу из нее подробности чуть позднее: — А к чему вы это спрашиваете?

— Что ты знаешь о Юргене ар Лиин?

— То, что он стал главой рода после Готта ар Лиин, и еще кое-какие мелочи.

Аресса Доргетта снова постучала пальцами по подлокотникам, а затем уставилась мне в глаза взглядом, полным злобы:

— Этот выкидыш Бездны считает, что место женщины — в доме супруга. Поэтому выпнет мою внучку замуж еще до конца первого месяца осени!

— И будет в своем праве… — прозвучало от дверей.

— Тина, не зли меня! — побелев от бешенства, прошипела хозяйка замка. — Ты признала права Юргена, даже не поборовшись за собственную дочь, поэтому готова везти ее в Лиин прямо сейчас! А я считаю своим долгом попросить о помощи единственного человека, которого действительно волнует судьба Алиенны, и у которого достаточно мужества, чтобы плевать на любые правила, мешающие жить так, как считает нужным и правильным он сам!

В этом коротком монологе было столько чувства, что я невольно скосил глаза на Вэйльку. И увидел один из тех условных знаков, которые мы придумали перед выездом с заимки:

«Искренна!»

Я мысленно хмыкнул, повернулся к Тине с мелкой, и не без труда удержался от улыбки, увидев, что Алиенна, плотно закрывшая дверь в коридор, решительно потянулась к вороту дорожного платья:

— Бабушка, ты плохо знаешь собственную дочь. Зато с выбором человека, которого надо было просить о помощи, не ошиблась. Поэтому посмотри на это колечко и сделай выводы…

Для того чтобы посмотреть на кольцо Души, уложить в голове все недосказанное, и развернуться ко мне, хозяйке манора Маггор хватило одного мгновения:

— Выкупишь Альку, пока Юрген стеснен в деньгах, и заберешь ее в род отдарком⁈

В ее взгляде было столько изумления, что я не удержался от шутки:

— Личности, достойные уважения, на дороге не валяются, поэтому заберу и ее, и Тину, даже если вы будете возражать.

— Возражать⁈ Я⁈ — переспросила она, вскочила на ноги и со скоростью, никак не вяжущейся с возрастом, рванула в сторону дверей: — Ждите, я скоро!!!

Стоило арессе Доргетте выбежать в коридор, как Найта оказалась на ногах и заключила Тину в объятия. Вэйлька на миг обожгла всех, находящихся в комнате, ощущением счастья, а мелкая, арбалетным болтом пролетев через всю гостиную, запрыгнула мне на колени, обняла за шею и подставила губки под поцелуй. Заранее зажмурившись от удовольствия.

— Не успела появиться — и уже домогается! — «недовольно заворчала» младшая Дарующая, глядя на подругу искрящимся от смеха взглядом.

— Хорошо, но мало… — выдохнула Алька, когда оторвалась от меня, потом метнулась к Вэйльке, заключила ее в объятия и, зарывшись носом в пепельную копну волос, промурлыкала: — О, Пресветлая, как же мне всех вас не хватало…

…К моменту, когда аресса Доргетта вновь переступила порог гостиной Золотых покоев, все мы успели одеться и собрать вещи. Поэтому ждали, можно сказать, сидя на переметных сумках. Ворвавшись в помещение и извинившись за слишком долгое отсутствие, она впихнула Тине в руки небольшой ларец и приказала:

— Отдашь Нейлу завтра. Или послезавтра. В общем, ты меня поняла…

Потом грозно свела к переносице седые брови и вытянула в мою сторону сухой, чуть искривленный указательный палец:

— Даже не вздумай отказываться, родственничек!

— Отказываться от чего, родственница? — в том же ключе спросил я. И получил исчерпывающий ответ:

— От аргументов для разговора с Юргеном, подарка внучке на свадьбу и мелочи на тряпки всем твоим женщинам!

Для того чтобы понять, что этот подарок принять надо, хватило одного взгляда на Тину — она стояла, убрав ларец за спину, и всем своим видом говорила, что ни за что его не отдаст. Вот я и ляпнул:

— Аресса Тинатин, я был о вас куда лучшего мнения! Поэтому не мог себе представить, что такая рассудительная дама, как вы, ради мелочи на тряпки готова перечить главе рода, в который собирается войти!

И дошутился — ар Лиин-старшая побледнела, как полотно, выронила из рук ларец и рухнула на колени:

— Арр Нейл, я…

— Тина, прости, это была глупая шутка! — мгновенно оказавшись перед ней и мягко подняв на ноги, торопливо извинился я. И еле успел подхватить женщину под локти, когда она начала оседать на пол.

— Тина, Нейл действительно пошутил! — в режиме атаки влипнув в ее спину, выдохнула Вэйль. Кстати, совсем ненамного опередив всех остальных. И, кажется, пробудила Дар для нее одной. — Он не собирался отказываться от подарка, сделанного от всей души, слышишь? И пугать тебя тоже не хотел!

— Слышу… — облегченно выдохнула женщина и вытаращила глаза, чтобы остановить слезы. Только вот они продолжали катиться по щекам одна за другой.

— Буду во дворе через кольцо! — негромко сказала аресса Доргетта и тактично выскользнула в коридор. А я, наплевав на остатки условностей, прижал Тину к себе, ласково провел ладонью по ее спине и очень тихо попросил:

— Вэйль, дай ей меня услышать!

А когда почувствовал отголоски проснувшегося Дара, коснулся губами ушка ар Лиин-старшей:

— Я тебе доверяю, как самому себе. И знаю, что ты уже давно считаешь себя не ар Лиин, а ар Эвис. Поэтому непоколебимо уверен, что любое твое слово или действие направлено на благо рода. Чувствуешь?

Она неуверенно кивнула.

— Далее, я считаю тебя такой же частью своей семьи, как Альку или Вэйль. И мне очень больно видеть на твоих глазах слезы. Тоже чувствуешь?

Тина кивнула снова, но немного увереннее.

— А еще могу объяснить, почему ты отреагировала на эту шутку именно так. Если бы то же самое сказал кто-нибудь другой, ты бы вдумалась в каждое слово и отметила бы, что акцент был сделан не на «аргументах», а на «тряпках». Затем представила бы себя на месте «возмутившегося», поняла бы, что могла бы оскорбиться только из-за первых…

— … и поняла бы, что он шутит… — убитым закончила она.

— Но сомнение, высказанное мною, испугало тебя настолько, что лишило способности соображать. Верно?

— Да.

— Так вот, запомни, какую бы глупость ты ни совершила, я не буду выказывать тебе свое недовольство в присутствии посторонних, так как считаю, что отношения внутри семьи не касаются даже вассалов. Поэтому любой упрек в свой адрес ты, моя советница, обязана рассматривать, как часть игры против кого-то еще…

— И подыгрывать в меру своих сил… — несмело обняв меня за талию, заключила она. Потом оторвала голову от моей груди и с благодарностью посмотрела в глаза: — Я все поняла! И… огромное спасибо, что ты дал почувствовать свое отношение…

[1] Призрак — прозвище Кранга ар Ваера, главы Ночного приказа королевства Маллор.

[2] Паучиха — Тень, влюбляющая в себя лицо, интересующее главу Ночного приказа, а затем использующая его согласно указаниям начальства.

[3] Цветочная улица — улица в Верхнем городе Лайвена, на которой расположена большая часть публичных домов столицы.

[4] Чеснок в траве — выражение, аналогичное нашему «подводному камню».

Глава 27

Глава 27.

Второй день первой десятины первого месяца осени.

Мотаться по дорогам Маллора в сопровождении десятка кабанов, жаждущих приключений, моим женщинам понравилось куда меньше, чем путешествовать по бездорожью вшестером. По их мнению, ночевки в белых[1] покоях постоялых дворов, даже самых хороших, но все равно пропитавшихся запахами подгоревшего мяса, прогорклого масла, кислого вина и им подобными, не шли ни в какое сравнение с возможностью поваляться на охапке душистого лапника. Возможность помыться горячей водой — с удовольствием, которое можно было получить от купания в чистейшей воде лесных речушек и ключей. А необходимость постоянно держать лицо и следить за тем, что говоришь — с радостью оставаться самими собой круглые сутки. Кроме того, они маялись от отсутствия нормальных тренировок. Поэтому во время коротенькой — кольца в три — разминки по утрам вкладывались в каждое движение так, как будто знали, что в их жизни оно будет самым последним. Единственное, что их примиряло с действительностью, это существенно возросшая скорость передвижения: имея в своем распоряжении способность Вэйльки слышать, десять неплохих мечников и заводных лошадей, я гнал отряд на скорости, близкой к предельной. И не тратил время даже на остановки на обед.

Естественно, при таком подходе расстояние пожиралось, как охапки сухого сена хорошо разгоревшимся костром, поэтому до Лиина, небольшого городка и столицы одноименного манора, мы добрались всего за три световых дня. И, руководствуясь путаными подсказками Тины, еще кольца четыре искали постоялый двор под названием «Сломанный Рог».

В итоге нашли, но уже в сумерках. Сдали лошадей четверке расторопных мальцов, оставили с ними двух воинов, и, прихватив с переметные сумки с самым необходимым, вломились в обеденный зал.

Хозяин заведения, худой, но жилистый мужчина лет сорока, не медлил. Сложился в поясном поклоне, уяснил, что от него требуется, и пригласил следовать за ним. Поднял по лестнице на третий, белый, этаж, подвел к двери, на которых довольно искусно была вырезана корона. А потом показал сопровождавшим нас маггорцам две соседние — с вепрем и оленем.

Как и во время предыдущих ночевок, арр Конгер, которого я назначил десятником, споро осмотрел наши покои, выглянул в окно, чтобы понять, где выставлять стражника, и ушел к своим подчиненным. Я же, бросив обе сумки на подоконник, повернулся к хозяину «Сломанного Рога» и потребовал натаскать горячей воды.

Пока ступени черной лестницы, ведущей со двора прямиком в мыльню, трещали под весом водоносов и полных ведер, мои дамы проверили, чем застелены кровати в обеих смежных спальнях[2], и повытаскивали из сумок все, что считали необходимым для омовения. Потом разделись до нижнего белья и принялись слоняться по комнатам, изнывая от желания смыть с себя дорожную пыль и запах лошадиного пота. Впрочем, этот период продлился совсем недолго — всего через кольцо со стороны мыльни раздался громкий стук, и стайка из пяти женщин мгновенно собралась в большой спальне напротив вожделенной двери.

Как обычно, я вошел внутрь первым, оглядел приличное — человек на десять — помещение, запер выход на черную лестницу и сообщил страждущим, что посторонних нет, и не предвидится. А через несколько мгновений оказался отловлен, раздет и загнан в самую большую бочку с горячей водой. После чего слегка напрягся, увидев, что ко мне забираются не супруги с невестой, а Вэйлька и Тина. В то время как Майра, мелкая и Найта, перешучиваясь, влезают в самую ближнюю из оставшихся.

Против обыкновения, серьезный разговор начала не советница, а младшая Дарующая — шлепнула мокрой ладошкой по загорелому плечу соседки по бочке и ехидно поинтересовалась:

— Как тебе Тина с точки зрения мужчины?

Я ответил, не задумываясь:

— Она великолепна!

— То есть, вызывает восхищение и желание обладать⁈ — так же ехидно уточнила Вэйлька.

— Я же сказал: она великолепна! — еще раз повторил я. — А это значит, что способна свести с ума любого мужчину, уже начавшего интересоваться женщинами.

— А за какую сумму золотом ты бы ее продал? — не унималась Дарующая.

— Тина вообще не продае— … — начал, было я, но прервался на полуслове и задумчиво потер переносицу: — Ну да, увидев их такими красивыми и полными жизни, Юрген либо встанет ослом[3], либо подбросит цену до Жемчужины[4]! И что мы тогда будем делать?

— Делать буду я! — хихикнула Вэйлька. — С обеими, пока еще, ар Лиин. А тебе придется страшно мучиться, ублажая Майру и Найту!

— А с чего это вдруг он будет мучиться? — дождавшись, пока стихнет жизнерадостный смех, возмутилась старшая жена, запоздало обратила внимание на цвет лица и шеи «третьей кобылицы», и присоединилась к общему веселью: — Ну да, вместе с молодостью и красотой к Найте вернулась девичья робость и стыдливость!

— Хватит издеваться над девочкой! — «грозно» нахмурившись, потребовал я, а когда Вэйлька развернулась в сторону матери, чтобы снова что-то ляпнуть, легонечко ткнул ее пальцем в живот: — Слышь, любимая, а как тебе с точки зрения женщины я?

— Самый лучший! — ответила Дарующая, потянувшись ко мне яркими сочными губками. Но очередной тычок прижал ее к борту бочки:

— И тебя не смущает мое уродство⁈

— Какое такое уродство⁈ — не поняла девушка.

Я посмотрел на нее с грустью и сочувствием:

— Майра — моя правая рука. Тина — левая. А еще стремительно растет третья — ты…

— Это мелочи! — рассмеялась она. — Мы будем любить тебя всякого…

…То, что шутка про третью руку является шуткой лишь наполовину, я убедился уже через стражу, когда, забравшись под одеяло, перевернулся на левый бок и привычно обнял Майру. Вернее, через десяток сердца после этого, когда ко мне пододвинулась старшая хейзеррка и виновато вздохнула:

— Дочка объяснила, что и как изменять. Если ты собираешься засыпать, то не будешь возражать, если я пробужу Дар?

— Найта, ты чего? — удивилась хозяйка рода Эвис, тут же провернулась в моих объятиях, посмотрела на лицо несчастной женщины и насмешливо фыркнула: — Пробуждай спокойно! И так же спокойно обнимай: Нейл сегодня тихий и не кусается!

Тепло, которое меня обволокло после того, как Дарующая, наконец, решилась меня обнять, было совсем слабеньким. И отличалось от жара Дара Вэйльки, как огонек свечи от лесного пожара. Тем не менее, ощущения, которое оно дарило, были приятными. Поэтому я невольно сдвинул ладошку Найты со своей талии на грудь и замер, почувствовав, что женщина окаменела, а ее Дар начал стремительно остывать!

— Майра, любимая! — мягко потряс я задремавшую супругу. — Ты бы не могла перебраться к девочкам кольца на два-три? Кажется, мне с Найтой очень надо поговорить.

— Давно пора! — ворчливо отозвалась Майра, выскользнула из-под одеяла, стремительно пересекла комнату и исчезла за дверью второй спальни. А я отодвинулся от Дарующей на локоть с лишним и повернулся к ней лицом:

— То, что тебя пугает, давно в прошлом. И это прошлое надо отпустить. Ведь в настоящем, в котором ты живешь, бояться просто нечего!

— Нечего… — мертвым голосом отозвалась женщина. — Только прошлого во мне столько, что оно лезет наружу при любой возможности!

Ее рассказы об отце я помнил более чем хорошо, поэтому скрипнул зубами и попробовал ее успокоить почти так же, как когда-то успокаивал мелкую:

— У каждого из нас в душах живут какие-то страхи. Большие они или маленькие — не важно. Важно другое — то, что с ними и можно, и нужно бороться. Да, не всегда это получается быстро, но если стараться изо всех сил, то они пропадают навсегда. Помнишь, какой была Алька всего полтора месяца назад?

— Помню…

— А что в ней изменилось, понимаешь?

Найта чуть-чуть ожила:

— Она перестала бояться вообще?

— Нет, она научилась справляться с тем, что ее пугает. И добилась его, сначала задавшись целью, а затем делая к ней хотя бы крошечный шаг каждый день.

Дарующая спрятала взгляд под густыми ресницами:

— Но ведь она шла по этому пути не одна, верно?

— Найта, рядом с тобой пять человек, которым ты по-настоящему дорога, и которые с удовольствием тебе помогут! — возмутился я. — Главное — чтобы захотела ты сама, а затем попросила помощи. Или, хотя бы, намекнула, что она тебе нужна.

По губам Дарующей скользнула грустная улыбка:

— Девочки мне не помогут, потому что их я не боюсь. А ты взвалил на себя столько проблем, что страшно даже представить.

— А разве так поступаю я один? С того дня, как я озвучил Тине принцип «каждый делает все, что может», мы вкладываем в семью и души, и сердца. И поэтому с каждым прожитым днем все сильнее врастаем друг в друга.

— Врастаете. Вы… — с болью в голосе поправила меня Дарующая. — А я держусь на расстоянии, потому что боюсь!

— Тебе нравится держаться на расстоянии⁈ — добавив в голос толику разочарования, спросил я.

— Нет!

— Тогда, может, пора попросить помощи?

— Я боюсь тебя выжечь… — еле слышно призналась она. — Или…

— Глупости! — перебил ее я. — Вэйлька слушает нас всегда. Так что бояться нечего: тебя она остановит, а меня вылечит. В общем, тебе нужно просто решиться и начать двигаться навстречу.

Дарующая закрыла глаза, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, а затем осторожно пододвинулась на половину ладони:

— Каждый раз, когда в Улеми приезжал отец, у меня обрывалось сердце: я заранее знала, чем начнется его визит, чем продолжится и чем закончится. Поэтому в постель к нему я ложилась с тем же чувством, с которым приговоренный к четвертованию всходит на эшафот, ведь, ощутив холод вместо жара, он выходил из себя и начинал меня ломать. И морально, и физически. И оставлял в покое только тогда, когда начинал чувствовать себя плохо, что при моем слабеньком даре случалось ой как не быстро. В результате его стараний постель и мужчина в ней очень быстро начали вызывать во мне безотчетный страх. А потом этот страх превратился в ужас и въелся в душу…

«Тварь!!!» — мысленно зарычал я, а Дарующая, бледная, как полотно, заставила себя придвинуться еще немного. Потом кое-как вернула в обычное состояние «колыхнувшийся» в сторону холода Дар, и, нервно сглотнув, продолжила говорить:

— В тот вечер, когда Вэйль утащила тебя из бани, меня трясло от страха за нее так сильно, что будь рядом любая из девочек, я бы ее выжгла за десятую долю кольца! А когда меня накрыло ее Даром, и я ощутила, насколько она счастлива, поверить в это получилось далеко не сразу. Поэтому я то плакала от облегчения, то вслушивалась в тишину, пытаясь поймать хоть какие-то отголоски ее страха.

«Вот почему Вэйлька тогда просила не слушать Найту!» — сообразил я. А вслух сказал совсем другое: — Знаешь, почему род Эвис называют Странным?

Дарующая отрицательно мотнула головой.

— Мы любим, уважаем и ценим наших женщин. В смысле, не демонстрируем эти чувства окружающим, а ощущаем все это на самом деле!

— Я знаю — дочка за меня переживает, поэтому дает тебя слушать почти каждый день… — немного поколебавшись, призналась Найта. Затем набрала в грудь воздуха, зажмурилась и придвинулась ко мне вплотную: — И мне до безумия хочется в это поверить!

Добрые половину кольца поверить как-то не получалось, так как меня бросало то в тепло, то в холод. Но потом Найту постепенно начало отпускать, и периоды, когда меня вымораживало изнутри, стали реже и короче, а вспышки жара — чаще и длиннее. Еще через кольцо, когда я уже почти совсем расслабился, меня выстудило снова. Но буквально на миг. А Дарующая, слегка отодвинувшись, несмело попросила:

— Я сейчас повернусь спиной и закрою глаза, а ты подтяни меня к себе и обними. Да, я испугаюсь, и, наверное, очень сильно! Но ты не давай мне вырваться, пока не успокоюсь, ладно?

Я кивнул, выждал десяток ударов сердца, а затем обхватил ее за талию и замер, чтобы дать «взволновавшемуся» Дару успокоиться. Когда Дарующую отпустило, рывком прижал ее к груди. И очень обрадовался, почувствовав, что холод, которым меня обожгла женщина, не такой уж и сильный, а удерживать ее на месте вообще не требуется!

— Ты совсем не грубый! — осторожно прикоснувшись к руке, которой я ее обнимал, удивленно выдохнула Найта. — И к запаху твоему я, оказывается, уже привыкла…

Словно в подтверждение этих слов ее Дар вдруг «разогрелся», став раза в два сильнее, чем раньше!

— Значит, страха стало меньше? — поинтересовался я, а когда женщина радостно кивнула, рывком перевернул ее на спину, закинул колено на ее бедро, а сам навис над грудью: — А если так?

К моему удивлению, вместо ожидаемой вспышки холода я почувствовал… самый настоящий жар! Да, в разы слабее, чем у Вэйльки, но все-таки жар! А через миг глаза Дарующей расширились, а губы пересохли:

— Нейл, я тебя слышу! Не очень четко, словно через толстое одеяло, но слышу! Сама, представляешь⁈

— Ну вот, теперь тебя из моей постели не выгонишь! — ляпнул я.

Найта ушла в себя от силы на пару ударов сердца. А когда «вернулась», тоже захотела пошутить — «совершенно случайно» зацепила пальцем кольчужное кольцо в правом ухе и игриво облизала губы:

— Ага! А для того, чтобы не сбежал и ты, схожу-ка я за Майрой…

…Арр Юрген, новый глава рода Лиин, выглядел замотанным до предела. И хотя при виде Тины с Алькой он изобразил что-то похожее на приветливую улыбку, у меня создалось ощущение, что обдумывать какую-то проблему он так и не перестал. «Полюбовавшись» на лицо землистого цвета, впавшие, дня три как небритые щеки и домашний костюм не первой свежести, я перевел взгляд на новую хозяйку манора и мысленно усмехнулся. Судя по гордо вскинутой голове, цветущему лицу и совершенно новому платью с еще не обмятыми кружевами, аресса Оланна проблемами мужа не интересовалась, ибо усиленно врастала в новый статус. И врастала довольно успешно, так как пыльные дорожные наряды своих родственниц она оценила презрительным смешком, а внешний вид повергнутой соперницы и ее дочери — после того, как они «устало» откинули вуали — торжеством во взгляде. Тем не менее, внешние приличия все-таки соблюла: высказала им соболезнования в связи с потерей мужа и отца, а затем не очень фальшиво посетовала на несправедливость Судьбы, способной в одночасье как возносить из трущоб к трону, так и ниспровергать своих недавних любимцев на грань нищеты.

Для Тины с дочкой такое «приветствие» оказалось очередным неподъемным бревном, взваленным на круп старого одра: старшая помрачнела еще сильнее, а младшая чуть-чуть сгорбила плечи и уткнула потерянный взгляд в землю.

— Ну и где вас носило столько времени? — хмуро поинтересовался арр Юрген после того, как его супруга исчерпала все запасы учтивости. — Никак не могли найти дорогу домой?

Правда, мгновением позже, получив локтем в ребро от своей благоверной, сообразил, что родственницы прибыли не одни, а в сопровождении пусть и молодого, но все-таки главы Старшего рода. И тут же обратился ко мне:

— Прошу прощения, уважаемый арр, задумался: последние три десятины выдались настолько нервными, что никак не могу отойти! Располагайтесь там, где вам удобно и… я вас внимательно слушаю.

Воспользовавшись «любезным» предложением, я сдвинул в сторону ножны меча, сел в ближайшее кресло, опустил руки на подлокотники и недобро посмотрел на арра Юргена. Никакой сложности изобразить такой взгляд у меня не возникло. Скорее, наоборот — я старательно убеждал себя в том, что Странных родов в Маллоре больше нет, а глава любого другого вправе обращаться со своими домочадцами так, как считает нужным. Но злость на мужчину, не предложившего родственницам хотя бы присесть, только усиливалась. Поэтому справиться с собой удалось только тогда, когда новый хозяин замка начал нервничать:

— Не знаю, слышали вы или нет, но я, Нейл ар Эвис, сын известного всему королевству Гаттора Молнии, испытываю не самые нежные чувства к всякого рода разбойникам, отравителям и убийцам. На причинах такой нелюбви останавливаться не буду и перейду сразу к главному: чуть менее двух месяцев тому назад я задался целью извести шайку Шэнги Кровавого Орла. И потратил их на поиски довольно много времени. Увы, к месту, где эти отрыжки Бездны совершили очередное нападение, я приехал чуть позже, чем стоило: на дороге валялись одни трупы, а все более-менее ценное исчезло. Пришлось отыскивать следы этих тварей и нестись вдогонку…

Как и говорила Тина, соображал Юрген неплохо, но лишь в одну сторону. Поэтому заметил не только неявно проставленные акценты, но и взгляды, которые я изредка бросал то на его поясной кошель, то на украшения его супруги. И, само собой, сразу же почувствовал угрозу для своего благосостояния.

— Догнать ублюдков удалось на полдороге к их логову. Увидев, что кроме обильной добычи они волокут за собой еще и женщин, я поступил так, как поступил бы на моем месте любой уважающий себя благородный: врубился в ряды замыкающих и двинулся к началу колонны, дабы спасти всех тех, кто был обречен на муки Бездны еще при жизни…

К этому моменту что-то начало доходить и до новой хозяйки манора — она сначала растерянно посмотрела на мужа, а затем недобро стрельнула глазами в сторону Тины с Алькой.

— К сожалению, вызволить всех пленниц не получилось — в шайке, два с лишним года державшей в страхе весь Маллор, слабых бойцов не было, а некоторые ублюдки старались прикрываться женщинами. Но, волею Пресветлой мне удалось уберечь от незавидной участи двух дам, одетых богаче всего. В смысле, ваших ближайших родственниц — горячо любимую супругу предыдущего главы рода Лиин арессу Тинатин и его не менее любимую дочь арессу Алиенну…

Короткая пауза, которую я сделал после этих слов, окончательно испортила настроение хозяевам манора. Причем настолько, что арр Юрген принялся нервно теребить мочку правого уха, а его супруга — обрывать кружева с пояска.

— Как и полагается благородным из достойнейшего Старшего рода Маллора, аресса Тинатин и ее дочь по достоинству оценили мою помощь в спасении от лютой смерти, и пообеща— …

— Извините, что перебиваю, но Тина сообщила вам о том, что ее покойный муж никого и никогда не посвящал в свои дела? — воскликнула Оланна ар Лиин.

— Прошу прощения за торопливость моей супруги, но то, что она сказала, соответствует истине! — жестом заставив жену заткнуться, угрюмо буркнул Юрген. — Все получаемые средства мой старший брат хранил в банковском доме Тиллей на счетах, доступ к которым не предоставил даже старшей жене!

— Аресса Тинатин не стала этого скрывать… — недовольно поморщился я. Потом «поворочал в голове» последнее предложение хозяина замка и осуждающе добавил: — Кстати, такой подход к ведению дел разумным не назовешь. Ведь в случае чего наследники будут сидеть с пустыми кошелями как минимум до конца Длинного месяца!

— Как ни прискорбно это сознавать, но именно так оно и вышло! — нехотя признался арр Юрген и заерзал в своем кресле. — Поэтому-то я и разрываюсь на части, пытаясь удержать манор на плаву…

— Сочувствую! — равнодушно сказал я, и вернулся к рассказу. — Так вот, высоко оценив мою помощь в спасении от лютой смерти, аресса Тинатин и ее дочь, как истинные благородные из Старшего рода, сочли невозможным оставаться передо мной в долгу, поэтому предложили мне, как главе рода, помощь в восстановлении связей при дворе Шандоров, утраченных в результате трагической гибели моих родителей. А для того, чтобы доказать, что я могу на них положиться, принесли клятвы Истинной Верности…

После этих слов обоих ар Лиин отпустило. Но если супруга арра Юргена чуть было не пустилась от радости в пляс, то ее муж набычился. Пришлось додавливать:

— Клятвы я, естественно, принял, ибо увидел в их решении промысел Пресветлой…

— Да, но… — начал, было, ар Лиин, но я жестом дал понять, что еще не закончил, и он сдержался.

— … но, как говорил мой отец, промысел — промыслом, а традиции — традициями. Поэтому я приехал к вам в замок и задаю вопрос: арр Юрген, вы намерены признавать вдову вашего брата своей первой меньшицей?

Хозяин манора Лиин такого поворота разговора не ожидал, поэтому замялся. Но тут же получил еще один удар локтем от жены, явно не расположенной делить мужа с давней соперницей, и отрицательно помотал головой:

— Нет.

— Отлично! — удовлетворенно кивнул я и положил на стол первый вексель: — Тогда я забираю ее за сто золотых.

— А вы знаете, что Тинатин бесплодна? — не преминула напоследок уязвить родственницу аресса Оланна.

— Я забираю не чрево, а связи! — не без труда удержав рвущийся наружу гнев, процедил я сквозь зубы, дождался формального согласия арра Юргена и положил на первый вексель еще несколько: — А эти триста золотых — жест доброй воли за чрево: я забираю Алиенну в качестве отдарка!

Само собой, сумма в три пятых от обычной не понравилась ни главе рода Лиин, ни его супруге:

— Девушка из Старшего рода — это непревзойденная чистота крови, а значит, и здоровые де— …

Давать им возможность для отказа я не собирался, поэтому беззастенчиво перебил главу рода, решившего набить цену:

— Арр Юрген, прежде чем вы дадите ответ, позвольте напомнить, что речь идет о благородной, находящейся под клятвой Истинной Верности, то есть, о девушке, уже утратившей право приносить брачные обеты, а значит, никому не нужной! И еще — я чту все традиции. Без какого-либо исключения. Поэтому если вы вдруг увидите в этом жесте доброй воли торговлю, то я воздам за нанесенное вами оскорбление так, как положено главе Старшего рода. То есть, кровью…

[1] Белые покои — номера для благородных.

[2] В белых покоях дорогих постоялых дворов используется только новое белье. Эта услуга входит в плату за номер.

[3] Встать ослом — аналог нашего «упереться рогом».

[4] Подбросит цену до Жемчужины — аналог нашего «заломит до небес».

Глава 28

Глава 28.

Третий день первой десятины первого месяца осени.

Четверо суток, потребовавшиеся нам для того, чтобы добраться от Лиина до окрестностей Лайвена, мало чем отличались от трех предыдущих, проведенных в дороге из Маггора — с раннего утра и до позднего вечера мы неслись на закат, изредка останавливались по нужде да ночевали на постоялых дворах. При этом за нами явно приглядывала Пресветлая — погода стояла сухая, но не особенно жаркая, Вэйлька, непрерывно вслушивавшаяся в окружающий мир, не обнаруживала ни засад, ни чьего-нибудь слишком пристального внимания. И даже мытари на воротах городов, которые мы периодически проезжали, вели себя, можно сказать, примерно.

Моих женщин это радовало, маггорцев, жаждущих приключений, наоборот, огорчало, а меня почти не задевало, так как мыслями я был очень далеко и от проплывающих мимо лесов и полей, и от всех разбойников, вместе взятых. Впрочем, все необходимые распоряжения я отдавал вовремя. А еще не забывал о будущем. Поэтому, когда мы добрались до расколотого молнией дуба, расположенного в половине стражи езды от Восходных ворот столицы, ничуть не удивился, увидев там здоровенную карету с гербами рода Маггор и приличный отряд воинов сопровождения.

— Так вот к чему ты готовился все эти дни… — подъехав ко мне поближе, пробормотала Вэйлька. — Как я понимаю, нас ждет аресса Доргетта?

Я утвердительно кивнул.

— Бабушка? — недоверчиво переспросила Алька, ехавшая со мной стремя в стремя, но с другой стороны. — А-а-а… зачем?

— Сейчас узнаете… — пообещал я и, привстав на стременах, серией жестов отправил весь «наш» десяток к карете. А когда парни отъехали достаточно далеко, чтобы нас не слышать, повернулся к встревожившимся женщинам:

— Итак, мои горячо любимые и несравненные, нам с Вэйлиоттой надо вас покинуть эдак десятины на три. Все время, пока мы с ней будем отсутствовать, вы проведете в городском доме рода Маггор в Лайвене, выбираясь за его пределы только по очень большой необходимости, в карете с хорошей охраной и с родовыми кольцами, перевернутыми гербами вниз. За это время вы обязаны сделать все, чтобы во время Короткой десятины чувствовать себя благородными из рода Эвис. То есть, привыкнуть к своим новым статусам, доучить то, на что не хватило времени на заимке, и озаботиться гардеробом. Говоря иными словами, купить все, что необходимо главе рода и пяти красивым женщинам для того, чтобы блистать в королевском дворце и еще на четырех-пяти приемах. Уточню: все, за исключением драгоценностей…

Несмотря на то, что настроение у всех четверых остающихся ухнуло в пропасть одновременно с началом монолога, акцент, сделанный мною на слове «надо», уловили все. А еще умудрились не забыть о том, что нас ждут. Поэтому, вместо того чтобы начать выяснять, куда и зачем я собрался, ограничились десятком вопросов по существу. То есть, спросили, что именно по-моему мнению надо приобрести, на какую сумму рассчитывать и так далее. При этом вопросы задавали, в основном, Майра и Тина. А Найта с Алькой смотрели на меня такими потерянными взглядами, что у меня раз за разом обрывалось сердце. Слава Пресветлой, смотрели не очень долго, так как вопросы закончились быстро, и девушкам пришлось прятать чувства под ледяными масками.

Наша короткая остановка была воспринята арессой Доргеттой, как должное. По крайней мере, когда она помахала нам рукой из окна кареты, то в ее взгляде я не заметил даже тени возмущения. Выбираться из пропахшего какими-то благовониями резного деревянного ящика она не пожелала, а пригласила нас внутрь, без какого-либо напоминания с моей стороны отправив все свое сопровождение прогуляться к опушке. А когда мы приняли ее приглашение и расселись по диванам, затянутым великолепно выделанной белой кожей, орлиным взором оглядела правые кисти дочки с внучкой и ехидно посмотрела на меня:

— Интересно, во сколько ныне обходится такая красота⁈

Перед моим внутренним взором тут же возникло хмурое лицо Тины в тот момент, когда мы нею и с Алькой только-только отъехали от замка Лиин:

— С ума сойти, как же быстро привыкаешь к хорошему отношению! За это лето я ни разу не почувствовала себя вещью, поэтому весь ваш разговор с Юргеном умирала то от стыда, то от бешенства…

— А мне было все равно! — подала голос мелкая, с момента выезда из замка любующаяся родовым кольцом Эвисов на своем пальце. — Я была уверена, что Нейл меня в любом случае заберет, поэтому просто ждала, когда все закончится…

Конечно же, их ощущения я озвучивать не стал. Как и то, которое тогда испытывал сам. И просто отшутился:

— То, что ум, преданность и красота бесценны, догадываются далеко не все. Поэтому Тина с Алькой обошлись мне, можно сказать, в горсть медных щитов[1]…

— Строишь фразы один в один как твой дед! — задумчиво пробормотала аресса Доргетта, а затем как-то умудрилась прочитать эмоции моих дам: — Как я понимаю, о своих планах ты им сказал только что?

— Ага.

— И правильно — девочки радовались жизни несколько лишних дней, а значит, перенесут разлуку чуточку легче.

Я вздохнул и скользнул взглядом по лицам четырех «ледышек»:

— Ну что, красавицы, прощаться будем?

Майра, как старшая жена, решила определить, как именно можно прощаться, и вопросительно посмотрела на меня. А когда увидела, что я развожу руки, радостно заулыбалась и скользнула в объятия.

— Не позволяй мелкой рвать себе душу, ладно? — еле слышным шепотом попросил ее я после короткого, но очень нежного поцелуя.

— Не позволю… — так же тихо ответила она и уступила место Альке.

— Три десятины — это совсем немного. Особенно для того, кто уже научился перешагивать через свои страхи! — шепнул я ей.

— Я смогу… — твердо пообещала девушка и на миг вжалась в мою грудь лбом.

— Я в тебя верю… — уверенно сказал я, затем потрепал ее по волосам и тихонько добавил: — Помоги Майре почувствовать себя старшей женой, ладно?

Прощание с Тиной и Найтой тоже не затянулось, поэтому уже через кольцо мы с Вэйлькой, ведя в поводу четырех лошадей, скользнули под сень леса. Первые пару перестрелов шли молча, заново переживая самое начало разлуки, а когда выбрались на небольшой холм, поросший низкорослым кустарником, Дарующая попросила меня остановиться, подошла вплотную и обняла:

— Девочкам сейчас намного хуже, чем нам. Поэтому закрой, пожалуйста, глаза и потянись к кому-нибудь сознанием, а я попробую до них достать.

Закрыл. Ощутил, как пробуждается Дар. Попробовал представить себе Майру и полыхнул жаром так сильно, что почувствовал и лес, и речушки, и паутину дорог, и россыпь отдельных сознаний на многие перестрелы вокруг, и огромное «гудящее» пятно эмоций на закате. Найти родные души оказалось совсем просто — потребовалось только желание их почувствовать. Но прикоснуться к ним сходу не позволила вторая половина, каким-то образом дав понять, что так будет неправильно. Я согласился и отдал бразды правления общими чувствами Вэйльке. И вскоре обрадовался, поняв, что к нам присоединяется сознание Найты.

Миг узнавания, вспышка безумной, запредельной радости — и вторая половина меня мягко приглушила накал чувств одной из наших любимых женщин. А затем, растворив чувства Найты в нас двоих, через нее потянулась дальше: коснулась Майры, за нею Тины и Альки, по-очереди приглушила их счастье узнавания, а затем затопила всех нас таким пронзительно-чистым Истинным Светом, что на некоторое время вырвала из мрака даже самые дальние уголки душ.

Ощущение было чем-то невероятным: под жаром одного общего Дара с нас словно слетала шелуха всего наносного и неважного, а в самой середине одной общей души все ярче и ярче разгоралась ослепительно-белая искорка Единства. Одного. На всех шестерых!

— Что это было? — ошалело спросил я через вечность, когда вывалился в обычный мир и обрел возможность видеть, дышать и говорить.

— Не знаю… — хрипло ответила Дарующая, и смахнула со лба бисеринки пота. — Без твоей помощи на таком расстоянии я не могу даже слышать…

— А я-то тут причем? — удивился я.

— Понятия не имею… — устало, но довольно улыбнувшись, выдохнула она. — Знаю только, что рядом с тобой Дарующие могут в разы больше, чем в одиночку.

— Дарующи-е⁈

Вэйлька кивнула:

— Ага! Я научилась накрывать даром не область вокруг себя, а только тех, кого хочу. А мама сразу после того, как просто поспала рядом две ночи, начала слышать!

Я поворочал в голове непослушные мысли, пытаясь вспомнить, что особенного случилось во время общения с Найтой, и вдруг прозрел:

— Может, потому что она поверила и позволила себе открыться⁈

Девушка задумчиво склонила голову к левому плечу и некоторое время невидящим взглядом смотрела в лес. Потом встрепенулась и повернулась ко мне:

— Пожалуй, соглашусь. А вечером кое-что попробую…

До вечера оставалось еще более трех страж, поэтому я пожал плечами — мол, пробуй, я не против, — запрыгнул в седло и, дождавшись, пока меньшица последует моему примеру, направил Черныша на закат. Чуть-чуть забирая на полдень, чтобы объехать Лайвен по широкой дуге.

Ехали, особо не торопясь, но практически без привалов. Поэтому к моменту, когда лик Ати ушел за горизонт, оказались приблизительно в половине стражи езды от тракта, ведущего в нужном направлении. Выбираться на дорогу в ночь, да еще и самим собой, в мои планы не входило, поэтому я нашел небольшую полянку на берегу речушки с не очень понятным названием Колючая, с помощью супруги обиходил лошадей, соорудил небольшое ложе из лапника и разжег костер. А Вэйлька на скорую руку приготовила поесть.

Ужинали в тишине. Просто потому, что молчание было не менее уютным, чем разговор. Потом, не сговариваясь, разделись и спустились к реке.

Развлекаться не тянуло — и ей, и мне не хватало общества остальных наших женщин, поэтому мы смыли с себя дорожную пыль и пот, эдак кольца полтора поплескались в теплой, как парное молоко, воде, обсохли и завалились на ложе.

Касание пальчиков меньшицы я почувствовал одновременно с пробуждением ее Дара — они были такими же легкими и невесомыми, как окутавшее меня тепло. Повинуясь этим прикосновениям, я перевернулся на спину и расслабился. Правда, «в отместку» дал девушке ощутить ту нежность, которую к ней в этот момент испытывал. Видимо, получилось куда сильнее, чем рассчитывала Дарующая, так как буквально через пару ударов сердца тепло сменилось жаром, туманящим голову воистину сумасшедшим желанием. Я ответил своим желанием, ничуть не слабее того, которым меня одарила Вэйлька. И почти сразу растворился в ее душе. Ну, или она в моей.

То, что мы стали испытывать после этого, можно было назвать только словом «безумие»: каждая вспышка моего удовольствия усиливала ощущения Дарующей, а усиления ее ощущений делали ярче мои. В результате первое же Прикосновение Пресветлой вызвало второе, второе, усилившись в ком-то из нас — третье, а через какое-то время наше общее сознание затопило ослепительно-белое сияние такой невероятной мощи, что мне показалось, что я ослеп. Нет, не мне, а нам, ибо мы, насмерть перепугавшись, пробудили Дар полностью, чтобы вылечить глаза, и вскоре почувствовали себя совершенно здоровыми. А когда поняли, насколько он силен и послушен, испугались снова и вывалились в обычный мир…

— С ума сойти, как здорово! — восхищенно выдохнул я, прижимая к себе меньшицу, все еще дрожащую от испытанного удовольствия и ужаса.

— Здорово? — эхом отозвалась она, а затем истерически расхохоталась: — Нейл, ты что, не понял, что мы с тобой только что сотворили⁈

Я отрицательно помотал головой:

— Неа, я был счастлив, и толком не понимал, что происходит. Вэйлька уперлась ладошками мне в грудь, не без труда приподнялась с ложа и села мне на живот, потом убрала с лица влажные волосы и победно заулыбалась:

— Во-первых, мы умудрились превратить мой Дар во что-то кошмарное: во мне сейчас столько силы, что я сама себя боюсь…

— Как можно бояться такую милую, добрую и невероятно чувственную девушку, как ты? — игриво поинтересовался я.

Вместо ответа Вэйлька перегнулась влево, сорвала первый попавшийся цветок, росший рядом с краем нашего ложа, и положила его на свою ладонь так, чтобы он освещался пламенем костра:

— Смотри и чувствуй…

На этот раз пробужденный Дар потряс лютой стужей. Нет, меня она не задела, так как буйствовала только над центром раскрытой ладони. Но за тот коротенький миг, в течение которого она ощущалась, полный жизни цветок превратился в труху!

— Ого! — восхищенно выдохнул я.

— Оказывается, для того чтобы разрушать, перекидываться совсем не обязательно. Достаточно понять, как это делается. И захотеть… — заключила Вэйлька. Потом повела рукой, стряхивая труху на траву, и продолжила начатую мысль: — Во-вторых, мы подтвердили твое мнение о том, что Дар усиливается только тогда, когда Дарующая верит тому, кто ее инициирует!

— А чуть поподробнее можно? — попросил я, не уловив хода ее мысли.

— Мой Дар усилился только тогда, когда я полностью открылась и позволила тебе им управлять! — объяснила девушка. — Не удивлюсь, если окажется, что причина постоянного ослабления Дарующих, которое началось чуть ли не сразу после Обретения Воли, заключается в том, что ни одна из них не доверяла тем, кого была вынуждена лечить! Кстати, о том, чтобы Даром мог управлять кто-то, кроме самой Дарующей, я тоже никогда не слышала…

— Какое может быть доверие, если к тебе относятся, как к вещи? — спросил я и с наслаждением потянулся.

— Никакого! — кивнула Вэйлька. И лукаво улыбнулась: — А ты собрал вокруг себя пять ущербных женщин, подобрал к каждой нужный ключик, дал возможность почувствовать уверенность в себе и… нагло этим пользуешься!

Для того чтобы развивать резанувшую душу тему про «ущербных женщин», я был уж слишком расслаблен, поэтому пришлось таращить глаза:

— Нагло⁈ Я⁈

Меньшица плотоядно облизнулась, невероятно женственно прогнулась в пояснице, как бы невзначай продемонстрировав роскошную грудь, и медленно сдвинулась назад:

— Ну… сейчас наглость проявлю я… но потом потребую, чтобы ты ответил тем же… и не один раз…

— Постой-постой! — торопливо выдохнул я, понимая, что меня вот-вот снова поглотит пламя желания. — К завтрашнему утру на моем лице должен появиться какой-нибудь очень заметный шрам!

— Хоть три! — пообещала Дарующая и «наглым» движением бедер лишила меня возможности соображать…

…Вопреки обещаниям Вэйлька «украсила» мое лицо не тремя, а двумя шрамами, заявив, что так будет «красивее». Один был косым и тянулся от левого глаза вдоль угла рта почти до середины подбородка. Второй был вертикальным и шел от линии роста волос над левым виском и до нижнего края щеки. При этом оба выглядели достаточно старыми: по моим ощущениям, первому «было» порядка четырех лет, а второй можно было получить не менее года тому назад. И назвать их незаметными было сложно: «из-за криворукости шивших меня коновалов» рубцы получились грубыми и неаккуратными, а рот стал постоянно кривиться в крайне неприятной усмешке.

Вдоволь налюбовавшись своим отражением во время умывания, я вернулся к ложу и похвалил меньшицу за отлично проделанную работу. А потом был озадачен просьбой:

— Не хочу казаться«инеевой кобылицей»! Хочу стать ею по-настоящему, то есть, превратиться в воительницу, которой ты не только сможешь доверить спину, но и захочешь это делать даже без особой необходимости. Упорства мне не занимать, измениться я смогу так, как тебе заблагорассудится, значит, все упирается в твое решение и время, которое ты сможешь мне уделять.

То, что это решение вполне осознанно, я слышал — девушка предусмотрительно пробудила Дар и дала мне такую возможность — поэтому на уровне эмоций дал понять, что не только согласен, но и горжусь такой супругой. А «на словах» позволил себе пошутить:

— А кто мне будет рожать здоровых детей?

— С двумя Дарующими в семье о здоровье детей можешь не задумываться… — без тени улыбки ответила Вэйлька. — Но, в любом случае, первой, как и положено старшей жене, родит Майра, а потом как договоримся. Кстати, с теми возможностями, которые я обрела благодаря тебе, случайных беременностей можешь не бояться.

— Кстати, о беременностях… — нахмурился я, вспомнив реплику Оланны ар Лиин. — Мне тут недавно напомнили о том, что Тина бесплодна.

— Нашел, о чем беспокоиться! — отмахнулась меньшица и сладко потянулась: — Все твои женщины абсолютно здоровы. И будут здоровы, пока живы я и мама… ой, я и моя младшая сестричка!

Порадовав девушку очередной приятной эмоцией — чувством глубочайшей благодарности — я начал воплощать в жизнь озвученную ею мечту. Предельно добросовестно — то есть, учил так, как когда-то меня учил отец. Хотя нет, не так: я не рассказывал о стойках, перемещениях и движениях, а показывал их в пределах пробужденного Дара, стараясь как можно точнее дать супруге почувствовать сначала правильное исполнение, а затем и все основные ошибки. Потом Вэйлька давала мне возможность слышать ее ощущения и повторяла новое до тех пор, пока не добивалась идеального исполнения. Или, если что-то не получалось, начинала изменение, которое должно было ей в этом помочь.

Такой подход к продвижению по Пути Меча выглядел убийственно непривычным. Зато позволял убирать ошибки сразу после их появления и запоминать движения такими, какими они должны были стать в результате многомесячных тренировок. Да, конечно же, для того чтобы вбить в ноги что-либо из того, что я показывал, все равно требовалось время. Но куда меньшее, чем при обычной передаче знаний от учителя к ученику.

Само собой, новыми знаниями я Вэйльку не заваливал — дал почувствовать то, чему буду учить, «в общем», заставил хорошенько постараться, запоминая несколько простеньких движений, а последние пару колец вынуждал выкладываться до предела, отрабатывая то, чему она научилась еще на заимке. При этом добивался сначала чистоты исполнения связок, и лишь потом — скорости, но все равно к концу тренировки был приятно удивлен как успехами ученицы, так и добросовестностью, с которой она занималась…

…На Хейзеррский тракт мы выбрались в самом начале третьей стражи и очень быстро прочувствовали все особенности нового статуса. Если на отряд из двух благородных дам и четырнадцати воинов сопровождения встречные-поперечные старались даже не смотреть, дабы не огрести проблем на пустом месте, то к нам, паре молодых и на первый взгляд не особо опытных наемников, цеплялись чуть ли не все. Нет, задирать не задирали. Но встречали и провожали шутками на грани приличий, спрашивали дорогу, выясняли, насколько безопасны следующие два, пять или десять перестрелов и частенько предлагали работу. При этом большинство шутников, любопытных или возможных работодателей пожирали взглядами Вэйльку, а ко мне обращались только для того, чтобы иметь возможность чуть подольше любоваться ледяной красавицей.

Еще «веселее» стало вечером, когда мы въехали на придорожный постоялый двор «Два топора», оставили лошадей на попечение конюха, увешались переметными сумками и ввалились в обеденный зал. Сидевший лицом к входной двери охранник купеческого каравана, увидев обтянутые штанами бедра Дарующей и ее же весьма выдающуюся грудь, восхищенно присвистнул. И, тем самым, привлек к нашей парочке внимание еще четырех десятков мужчин, насыщавшихся или расслаблявшихся после целого дня пути по жаре. Большая часть сидевших справа от нас и еще не утопивших в кубках с вином способность соображать увидели серьгу и ограничились парой-тройкой ударов кулаками по столу[2]. Но трое основательно перепивших придурков из этой половины зала и человек двенадцать из тех, что сидели слева, выразили свое восхищение комплиментами. Лишь малую часть которых в приличном обществе сочли бы таковыми. И были проигнорированы. В основном потому, что сидели далековато. А вот мордастому темноволосому крепышу лет эдак двадцати двух, похоже, не слишком чистокровному уроженцу Реймса, не повезло — он оказался всего в паре шагов от меня. И буквально через пару мгновений после того, как закончил свою короткую речь, оказался выдернут из-за стола.

Сопротивляться парень даже не пытался — стоял на цыпочках, вытаращив глаза, и до ужаса боялся пошевелиться, дабы мой нож, пробивший основание его подбородка вместе с языком и упершийся в верхнее нёбо, так и оставался неподвижным. Я тоже не двигался, так как обводил тяжелым взглядом оторопевших спутников самоубийцы. А когда определил старшего, то позволил себе намек на улыбку. Приблизительно представляя, каким неприятным станет выражение моего лица из-за шрамов:

— Если ваши жеребцы застоялись и жаждут помахать кулаками, то сообщи им, что сегодня я и моя кобылица еще не посвятили Торру ни одной отнятой жизни.

Старший — кряжистый воин с бычьей шеей, изрезанным глубокими морщинами лицом и седыми висками — сидевший спиной к одному из столбов, подпирающих потолок, то ли понял все недосказанное, то ли оценил стремительность моей атаки, так как коротко кивнул:

— Желающие умере— …

Увы, расслышать окончание ритуальной фразы мне не удалось, так как из дальнего левого угла обеденного зала раздался сначала очередной восхищенный свист, затем грохот опрокинувшейся лавки и низкий, аж вибрирующий от мощи голоса, рык:

— Эй, кобылка, никуда не уходи, я хочу тебя объездить!

Я стряхнул с клинка насмерть перепуганного реймсца, развернулся на месте и, оценив стать ломящегося в нашу сторону здоровяка, невольно кинул взгляд на Вэйльку. И мысленно восхитился: меньшица смотрела на гору мышц, обтянутую неплохой кольчугой, как оголодавшая рысь на перепелку со сломанным крылом! Кстати, воин, стремительно приближающийся к середине зала, был совершенно трезв, двигался с пластикой хорошего орла и, судя по родовому перстню на пальце, являлся благородным. А еще вел себя так уверенно, как будто в прошлом уже имел успешный опыт «укрощения» инеевых кобылиц.

— Мальчик, чтобы не расстраиваться зря, пойди-ка, погуляй где-нибудь около конюшни! — посоветовал он мне, когда остановился в шаге от Дарующей и увидел серьгу в виде кольчужного кольца. — А утром заберешь свою девочку и спокойно поедешь дальше.

— Какой он по счету? Одиннадцатый или двенадцатый? — равнодушно оглядев мужчину с ног до головы, поинтересовалась Вэйлька голосом, в котором явственно слышалось завывание зимней вьюги.

— А есть разница? — пожал плечами я и перевел взгляд на будущего противника: — Эта женщина принадлежит мне. Решишься бросить вызов или продолжишь захлебываться слюной?

— Мальчик, я…

— И этот предпочитает звону клинков работу языком… — презрительно процедила Дарующая. — А издалека показался мужчиной!

Зал неодобрительно загудел. Особенно сильно — когда воин скользнул к Вэйльке вплотную и сверху вниз уставился ей в глаза, видимо, пытаясь напугать своими размерами.

Не напугал — девушка посмотрела на него с таким недоумением, что кто-то из зрителей не выдержал и загоготал:

— Язык-то па-акажешь? А то а-ана, вишь, ждет!!!

Услышав еще одно оскорбление, воин нехорошо осклабился и развернулся к насмешнику:

— Ты будешь следующим!

— Дык ты па-ака вызови перва-ага! Ха-атя а-а чем это я-а? Страшна-а же!

Здоровяк одарил ближайших зрителей очень многообещающими взглядами, потом, наконец, сообразил, что любые слова или действия, кроме вызова мне, роняют его в их глазах, и гордо вскинул подбородок:

— Я, Адьер ар Зегилей, имею честь оспорить право владения этой женщиной и вызываю тебя в Круг Торра!

— Я, Лейн Быстрая Рука, принимаю твой вызов! — назвавшись собственным именем, только в обратном прочтении, и придумав к нему подходящее прозвище, лениво буркнул я. После чего, как вызываемый, озвучил условия будущего поединка: — Бой через кольцо. Без подмен. С голым торсом. И на ножах.

Воин неприятно удивился, ведь при совсем небольшой разнице в росте и ширине плеч я выглядел значительно более легким и гибким, чем он. Но терять лицо дальше, торгуясь из-за условий с «мальчишкой» не захотел. Поэтому злобно ощерился и с помощью пары то ли друзей, то ли вассалов принялся стягивать с себя кольчугу. Я раздеваться не торопился — поднял с пола переметные сумки, нашел взглядом хозяина «Двух топоров» и кинул ему пару серебряков:

— Покои на белом этаже, горячую воду в мыльню и ужин на двоих. Желательно жареного мяса, а вместо вина — ягодного морса. И побольше.

Шар из сала на тонких ножках поймал обе монеты, утвердительно мотнул головой, мол, «все будет именно так, как вы сказали», и рванул в сторону лестницы — показывать наши покои…

…В обеденный зал мы с Вэйлькой спустились через три четверти кольца. Пересекли опустевший обеденный зал, вышли во двор и неторопливо двинулись сквозь галдящую толпу, освещенную факелами, по оставленному для нас проходу. Ар Зегилей оказался уже в Круге — разминался в паре с кем-то из своих спутников. Сотрясать воздух пустопорожними разговорами он не стал — окинул меня оценивающим взглядом и продолжил пятнать «зеркало» все ускоряющимися касаниями обеих рук. Я тоже его оглядел — заметил оплывшие мышцы, основательные валики жира на боках, солидный живот и невольно вспомнил отца, который до последнего дня жизни был сухим и жилистым, как корабельный канат.

По торренским правилам поединков никаких секундантов бойцам не полагалось, тем не менее, со стороны арра Адьера Круг Торра образовывало сразу шестеро воинов в серо-зеленом[3]. Пара громил постарше, по внешнему виду и пластике ощущавшихся кабанами, стояли с каменными лицами и «держали» меня цепкими взглядами. А вот четверка парней от восемнадцати и до двадцати двух лет от роду, только-только ставшие ослами, изо всех сил старались устрашить окружающих свирепыми выражениями лиц, касаниями рукоятей мечей и напряжением мышц. Впрочем, устрашали недолго, так как я, устав смотреть на мощные, но недостаточно легкие движения ар Зегилея, язвительно поинтересовался, всегда ли он так добросовестно разминается, или только тогда, когда опасается «мальчишек».

Воина задело за живое — он развернулся ко мне всем телом, перебросил из руки в руку очень неплохой засапожник и что-то там прорычал. Не очень громко, так как гула толпы не заглушил. В этот момент меньшица, стоящая за моим левым плечом, еле слышно произнесла:

— Слева, на крыше конюшни, скорее всего, стрелок — оттуда чувствуется уж очень неприятное внимание к Кругу. Будь осторожнее!

— Сразу после начала боя сместись за спины во-он того купца и не выходи оттуда до тех пор, пока я не подойду! — так же тихо приказал я и скользнул вперед…

…Нож в ручище арра Адьера выглядел сапожным шилом. Только вот рванулся к запястью моей выставленной вперед правой руки недостаточно быстро. Поэтому «взмах крылом чайки», прижавший предплечье ар Зегилея к моему клинку, получился сам собой. И следующее движение, срезавшее с внутренней поверхности руки противника все мясо до сгиба локтя, тоже. Такого молниеносного, а главное, жесткого ответа на первую же атаку противник не ожидал, поэтому на миг растерялся. А я, влипая в душу, по сути, уже к мертвому телу, нанес короткий укол в горло. Затем, не останавливаясь ни на мгновение, перетек к остальным серо-зеленым и замер перед одним из двух кабанов:

— Торр изъявил свою волю. Есть желающие ее оспорить?

Если бы не своевременное предупреждение Вэйльки, щелчка тетивы арбалета я бы, скорее всего, не услышал. А тут сместился в сторону с хорошим запасом по времени, краешком сознания отметил, что мой собеседник поймал болт в правую часть груди, походя оглушил рукоятью ножа второго, единственного из оставшихся на ногах соратников арра Адьера, способного наворотить дел, и ввинтился в толпу. Чтобы уже через пару ударов сердца, выхватив в вечернем полумраке силуэт стрелка, так и стоящего на краю крыши, взлететь по стене. И сбить ублюдка с ног.

— А что, в роду Зегилей уже перевелись настоящие мужчины? — презрительно рявкнул я на весь постоялый двор, когда убедился в том, что арбалетчик был из той же компании, что и кабаны с ослами. — Если на поединок с «мальчишкой» они выходят со стрелком на крыше, то как эти трусы дерутся с равными по силе?

Толпа ответила возмущенным гулом и отдельными выкриками, которые вряд ли понравились четверке ослов.

— Тварь, способная выстрелить в спину тому, кто вышел в Круг Торра, недостойна называться воином! — продолжил я, когда накал страстей поутих, рванул на себя руку, которую держал в захвате, отсек большой палец, а затем повторил действие и со второй кистью. — И я, Лейн Быстрая Рука, лишаю ее такой возможности…

[1] Медные щиты — аналог нашего «копейки»,

[2] Удар кулаком по столу — в простонародье считается выражением восхищения.

[3] Серо-зеленый цвет — родовой цвет ар Зегилеев.

Глава 29

Глава 29.

Четвертый день второй десятины первого месяца осени.

За одиннадцать дней пути образ наемника надоел мне до зубовного скрежета: чуть ли не каждый встречный мужчина от двадцати пяти и старше считал своим долгом поставить «молодого, а поэтому неопытного парнишку с мечом» на место. Первые четыре дня пытались унизить, проявляя желание объездить мою инеевую кобылицу. А когда она, устав от ежевечерних поединков, «украсила» кошмарнейшим шрамом и свое лицо, начали разнообразить подходы. Одни искренне считали, что для пары «подростков» наши лошади слишком хороши. Вторые утверждали, что прежде, чем вешать на пояс меч, мне стоило бы набраться опыта с чем-нибудь вроде клевца или чекана, поэтому клинок желательно отдать более взрослым и умелым. Третьим не нравилось выражение моего лица, уверенность, с которой я входил на постоялые дворы, стук ложки о дно тарелки или что-нибудь настолько же «важное». Обойтись парой-тройкой зуботычин удавалось крайне редко — куда чаще приходилось драться до первой крови или насмерть. Впрочем, даже у такого, на первый взгляд, бестолкового времяпрепровождения были и нужные последствия: во-первых, у образа Лейна Быстрого Кулака появилась история, которую, при большом желании, можно было проследить. А во-вторых, одна из потасовок, в которой волей-неволей пришлось принять участие и моей меньшице, натолкнула нас с ней на очень интересную мысль — объединить способности Дарующей с теми навыками, которые я вбивал ей в ноги.

Первый раз такое объединение получилось само собой, когда охранник какого-то обоза, возмущенный гибелью друга в только-только закончившемся поединке, решил отплатить мне смертью за смерть и попытался схватить Вэйльку за горло. А она, не задумываясь, в него влипла. Но обнаружив, что ножа в руке нет, придержала мужчину «стужей» — холодом, вымораживающим и тело, и душу — затем выдернула клинок из ножен на бедре и закончила привычную связку двумя добивающими ударами. После чего крайне расчетливо использовала его тело в качестве била и, тем самым, создала проход, по которому смогла прорваться в Круг Торра и уйти мне за спину.

Конечно же, одним разбором ее действий я не ограничился: той же ночью, заставив супругу повторить всю последовательность действий, обеспечивших ей победу в схватке с заведомо более сильным противником, решил, что отказываться от таких возможностей глупо. А на следующий день, заставив ее отработать новую «связку» на себе, убедился, что даже я, чувствующий пробуждение чужого Дара и неплохо владеющий клинками, не могу противопоставить Вэйльке ровным счетом ничего. Ибо удар «стужей» не требовал никакой подготовки и мог наноситься шагов с семи-восьми, а чудовищная вспышка холода не позволяла ни шевелиться, ни звать на помощь. Ну, и страшно обрадовался тому, что взял с собой Вэйльку, а не Найту.

С этого дня наши тренировки превратились во что-то невообразимое. Первую треть мы продолжали изучать технику работы клинковым оружием, отрабатывая новые движения в пределах Дара и с его же помощью. Вторую треть добивались предельно быстрого и абсолютно бездумного выполнения Вэйлькой связок с использованием «стужи». А во время третьей учились работать в связке мечник — Дарующая. То есть, объединять не только сильнейшие стороны каждого в одно общее целое, но и двигаться, чувствуя эмоции друг друга. И эта, последняя, часть тренировки настолько захватывала воображение, что прерываться для того, чтобы продолжить путь, получалось все с большим и большим трудом. Хотя полностью прерываться и не получалось: поняв, что мне сложно ориентироваться в наслоениях чужих эмоций одновременно с выполнением каких-либо действий, девушка заставляла меня вслушиваться в окружающий мир с утра и до позднего веера. А я описывал супруге ситуацию за ситуацией и требовал пошагового разбора возможных действий противников и каждого из нас.

Естественно, такая увлеченность освоением новых возможностей не могла не сказаться на настроении: необходимость тратить время на что-либо, кроме тренировок, бесила и ее, и меня. Поэтому, подъехав к воротам Глевина и увидев перед собой не только высоченные стены, но и очередь из доброй сотни желающих въехать в столицу Хейзерра, мы основательно расстроились.

Увы, мрачные взгляды, которые мы бросали на окружающих, одуревшую от жары и безделья городскую стражу и слишком въедливых мытарей, а также не самые милые лица привлекли внимание десятника. Поэтому, когда мы, наконец, дождались своей очереди и оказались перед воротами, он отвел нас в сторону и почти целую стражу сличал наши приметы с приметами, перечисленными в о-о-очень толстой пачке розыскных листков. В итоге, в город въехали поздно вечером, злыми до безобразия и настолько же голодными, но, собравшись с силами, решили устроиться на ночлег не в Нижнем, а в Верхнем городе.

Увы, уже через половину стражи, подъехав к очередным воротам, мы имели возможность убедиться, что наши лица, да еще и в преддверии ночи, почему-то не вызывают доверия и у этих стражников. Нет, загрести нас, конечно, не загребли, но весьма грубо послали туда, где и должны были, по мнению стражников, обретаться такие разбойничьи рожи, как наши. То есть, в Глевинские трущобы. Однако стоило мне продемонстрировать десятнику письмо с трилистником на месте печати и вложить ему в руку полновесный золотой, как наши разбойничьи рожи превратились в лица законопослушных граждан королевства. И подарили не только возможность въехать в белую часть столицы, но и знание о ближайших приличных постоялых дворах…

В «Королевский вепрь», расположенный в Купеческой слободе, в каких-то полутора перестрелах от ворот в Верхний город, мы вломились уже через кольцо. Перепоручили заботу о лошадях расторопному конюху, подхватили переметные сумки и чуть не захлебнулись слюной от аппетитнейших запахов, витавших в обеденном зале. Тем не менее, вместо того чтобы упасть за ближайший стол и потребовать всего, да побольше, заказали ужин в самостоятельно выбранные покои. И распорядились, чтобы его принесли после омовения…

…Последний пирожок с яблоками Вэйлька доедала лежа. Ибо объелась так, что сидеть была не в состоянии, а отказаться от возможности насладиться еще одним умопомрачительно-вкусным творением местного повара не смогла. Правда, способности соображать не потеряла, поэтому, справившись с последним кусочком, вытерла руки о предусмотрительно прихваченную с собой влажную тряпицу и задумчиво пробормотала:

— Ну вот, добраться — добрались. А что теперь? Я же говорила, что толком не знаю даже родового замка моего деда, а в Глевине вообще не бывала!

— Это мелочи! — усмехнулся я, с сожалением оглядел ее заметно округлившийся животик и расстроено поинтересовался: — Что, шевелиться не можешь вообще-вообще?

Девушка отрицательно помотала головой:

— Неа! Могу только дышать! И то не очень часто…

— Жаль… — вздохнул я и, взяв со стола колокольчик, несколько раз им потряс. А уже через несколько мгновений услышал стук в дверь: как и обещал хозяин «Королевского вепря», на мелодичный звон мгновенно отреагировала горничная, слонявшаяся по этажу.

— Заходи! — рыкнул я, чтобы подтвердить вызов, а когда невысокая, но довольно фигуристая молодуха вошла в гостиную и вопросительно уставилась на меня, отодвинулся от стола вместе с табуретом: — Все было очень вкусно. А теперь пришло время для незабудок[1]. Если они у вас, конечно, есть.

Незабудки были. На любой вкус, о чем мне сразу же сообщили. А когда я озвучил свои требования, пообещали в ближайшее же время привести на выбор штук пять. И исчезли.

Как только захлопнулась дверь в коридор, Вэйлька, все время нашего общения с горничной пребывавшая в легком ступоре, отмерла. И растерянно спросила:

— А меня тебе что, мало?

— Ну, ты же можешь только дышать! — «удивленно» спросил я, а когда супруга нахмурилась, развел руками: — Любимая, пойми, эти девки могут то, чего не можешь ты!

Прислушавшись к моим эмоциям и сообразив, что я издеваюсь, Дарующая изобразила нешуточное возмущение:

— Да ладно⁈

— Увидишь! — пообещал я. А через половину кольца показал. И даже дал послушать…

…Увидев перед собой золотую монету, рыжеволосая хейзеррка лет шестнадцати нервно облизала враз пересохшие губки и хрипло выдохнула:

— Все, что вам будет угодно, арр… и аресса! Вообще все!!!

Я задумчиво оглядел простенькое, но чистое и аккуратное платье, пышную грудь, приподнятую туго затянутым корсетом чуть ли не к шее, чем-то подкрашенные губки и ехидно подмигнул супруге. А когда она обиженно засопела, озвучил девице свои потребности:

— Ты сказала, что родилась и выросла в Глевине, так?

Незабудка торопливо кивнула:

— Это чистая правда, арр: я родилась и выросла в слободе златокузнецов, просто…

— Тогда расскажи-ка мне, где расположен городской дом Харзаха ар Улеми и как до него добраться… — перебил ее я. — Если, конечно, тебе все еще хочется заработать эту монету…

— … а не удар ножом в сердце⁈ — криво усмехнулась девушка и сглотнула.

Убирать ее, как свидетеля, я точно не собирался, поэтому подошел к переметным сумкам, покопался в одном из карманов и вскоре поставил перед незабудкой небольшой пузырек. Уже без пробки:

— Запах знаком?

Она утвердительно кивнула:

— Это сонный отвар!

— Расскажешь то, что нам нужно. Спрячешь монету в этой комнате. Выпьешь два глотка и заснешь. Убивать и грабить не будем, ни она, ни я — даю слово! Поэтому проснешься здоровой и богатой…

После такого описания ближайшего будущего девушка воспрянула духом и очень подробно описала все, что мне требовалось. Кроме того, подсказала, как незаметнее всего выбраться с постоялого двора и как в него вернуться. После чего принялась раздеваться. А когда заметила недоуменный взгляд Вэйльки, виновато пожала плечами:

— То, что я заснула после того, как выполнила все ваши прихоти, никого не удивит. А если меня найдут одетой, то вытрясут и душу, и полученную монету, после чего еще и поколотят. Поэтому покажите, куда можно лечь…

Показали. Дали возможность спрятать монету под обивку одного из кресел и подождали, пока подействует отвар. Потом переоделись и по очереди выбрались в окно, благо покои находились на втором этаже, и спуститься на землю не составило никаких проблем. К этому времени зелье кошачьего глаза уже начало действовать, поэтому вверх по улице Сломанного Меча двинулись быстрым шагом. Добрались до третьего перекрестка, нашли приметную вывеску в виде женской шляпки, свернули направо и, пройдя чуть больше перестрела, выбрались на Рубиновую Аллею, пересекающую Верхний город Глевина с полуночи до полудня и считающуюся границей между Белой слободой и всеми остальными.

Эта часть столицы не спала, и спать не собиралась. Поэтому мы вышли на самый ее центр и уверенно потопали дальше. Сначала налево, до угла каменной ограды, увенчанного небольшой фигуркой вздыбленного коня. Затем свернули направо, чтобы миновать четыре перекрестка, последний из которых, по словам «нашей» незабудки, во время сильных дождей превращался в озеро. И, пройдя вдоль одного из «впадающих в озеро» переулков, уперлись в глухую стену, в которой обнаружили калитку с слишком хорошо знакомым Вэйльке гербом.

Само собой, слушать окружающий мир не прекращали ни на миг, поэтому перед ней не задержались — я сцепил пальцы, подставил получившуюся «ступеньку» под сапожок супруги и забросил ее на забор. Потом перебрался через него сам и помог Дарующей спуститься в ухоженный парк.

Прогулка по аллеям мимо цветочных клумб, лабиринтов из розовых кустов и доброго десятка фонтанов здорово впечатлила. Прежде всего, средствами, потраченными на то, чтобы превратить не такой уж и маленький кусок Верхнего города в уголок волшебного леса, уютный и прохладный даже самым жарким летом. А Вэйльке было не до окружающих чудес — чем ближе мы подходили к самому большому скоплению чужих эмоций, тем сильнее в ней разгоралась ненависть.

В какой-то момент этого чувства стало так много, что я был вынужден остановиться, притянуть ее к себе и прошептать ей на ухо:

— Если ты не заставишь себя успокоиться, то останешься ждать меня здесь.

Не знаю, что подействовало сильнее, слова или сопровождавшая их уверенность в правильности принятого решения, но девушка, напоследок полыхнув холодом, взяла себя в руки и жестами показала, что готова двигаться дальше.

Двинулись. И вскоре увидели заднюю стену четырехэтажной громадины, больше напоминающей дворец, чем городской дом пусть даже и очень сильного Старшего рода. Хитросплетения узеньких проходов между подсобными строениями миновали быстро и без каких-либо проблем, ибо чувствовали, что бодрствующих людей в них нет. А перед тем, как выскользнуть из прохода между каретным сараем и конюшней, выждали без малого сотню ударов сердца, чтобы шарахающийся по заднему двору стражник скрылся углом казармы. Ибо ничем иным строение, в котором ровными рядами ощущались спящие люди, быть не могло.

Забраться на небольшой балкончик на втором этаже особого труда не составило — подпирающие его статуи изобиловали достаточным количеством разнообразных «ступеней». А когда мы вошли в комнату, то Вэйлька на несколько мгновений усилила Дар и дала мне почувствовать то сознание, которое ненавидела до дрожи в коленях.

В отличие от нее я был предельно спокоен. Поэтому сел на пол рядом с ближайшей стеной и принялся впечатывать в память направления передвижения бодрствующих людей, длительность их остановок и тому подобные важные мелочи. Приблизительная схема лестниц и коридоров сложилась в голове где-то кольца через четыре, как раз после смены стражников, то есть, после того как на смену четырем дремлющим на ходу сознаниям пришли четверо сонных, но бодрящихся. Дав им возможность раза по два пройтись по своим этажам, я сравнил то, что отложилось в памяти, с новыми направлениями, особой разницы не заметил и легонечко ткнул пальцем супругу, на удивление терпеливо ожидавшую начала хоть каких-нибудь действий.

Она тут же встрепенулась и полыхнула нетерпением напополам с мстительной радостью. Я тут же послал ей ощущение спокойствия, бесшумно встал, подошел к двери и, чуть приподняв створку за массивную кованую ручку, мягко толкнул ее от себя. Неплохо смазанные петли и простенькая, но вполне рабочая предосторожность сотворили ожидаемое чудо — не раздалось ни малейшего скрипа. И я, подав Вэйльке знак «следуй за мной», вышел из комнаты.

Четыре десятка шагов по направлению к лестнице, ведущей на третий этаж, прошли достаточно спокойно, благо на масляных лампах, освещающих коридоры в ночное время, в этом доме не экономили. В нескольких локтях от угла, из-за которого вскоре должен был показаться стражник, нашли небольшую нишу. А перед тем, как в ней спрятаться, договорились, в какой момент надо будет бить «стужей».

Шаги первого ар Улеми, которому предстояло утолить нашу жажду мести, мы услышали через полторы сотни ударов сердца: воин шел по коридору крайне неторопливо, зато с постоянной скоростью и без остановок. Угол миновал «впритирку», даже не подумав оставить себе пространство для маневра на случай внезапного нападения. Мысленно обозвав его мясом, я приготовился к действию, и, дождавшись, пока воин застынет ледяной статуей, плавно, но быстро скользнул к нему в душу. А когда свернул бедняге шею, оторвал его от пола, перенес в ту самую нишу, в которой прятался вместе с Дарующей, и двинулся дальше…

…В покои к арру Харзаху мы с Вэйлькой вошли кольца через два, оставив за спиной шесть остывающих трупов. Постояли в гостиной, пытаясь соотнести ощущения, которые дарила возможность слышать, с количеством обнаруженных дверей, скользнули к той, за которой ощущалось спящие сознания главы рода Улеми и чьи-то там еще, переглянулись и осторожно потянули створку на себя.

Человек, заставивший перекинуться родную дочь, нашелся рядом с парой совсем молоденьких девушек. Судя по заострившимся чертам обтянутого кожей черепа и вспухшим суставам на пальцах его кисти, торчащей из-под одеяла — так и не пробудивших в себе Дар. Спал арр Харзах беспокойно, тихо постанывая во сне и пятная подушку струйкой слюны, стекающей из почти безгубого рта. Поэтому проснулся сразу же, как ощутил сковавшую его члены «стужу».

— Не самой доброй ночи! — насмешливо буркнул я после того, как затолкал обрезок простыни в рот ближайшей девице. Потом повторил процедуру с растерявшимся главой рода Улеми и его второй соседкой по кровати, и добавил: — Надеюсь, вы узнаете ощущения?

В чувствах старика, кроме бешенства, появилось недоумение: ощущения он узнал, но лица Вэйльки, освещенное светом мерной свечи, не помнил.

Прежде, чем начать ему что-то объяснять, я перевернул лицами вниз обеих девчушек и связал им руки. На всякий случай, ибо прекрасно знал, что после того удара, которым я угостил каждую из них, в сознание они придут ой как не скоро. Тем временем арра Харзаха начало ощутимо потряхивать. Но не от страха, а от бессильной злости. Что очень не понравилось Вэйльке.

— Не торопись, любимая, все еще будет! — пообещал я, довязав последний узел и стащив надежно связанную девушку на пол, чтобы ее тело не мешало «общению» с ар Улеми. Потом забрался на кровать с ногами, выбил из плеч будущего собеседника обе верхние конечности и подрезал ему связки в паху. Благо знал совершенно точно, что бегать ему больше не придется. Затем попросил Вэйльку убрать «стужу», а когда услышал стон боли из-под кляпа, ударом кулака превратил благородный нос арра Харзаха в блин и удовлетворенно оскалился:

— Это тебе за нос моей старшей жены!

Как ни странно, страха не вызвала и эта вспышка боли: ар Улеми застонал, но продолжал смотреть на меня уверенным взглядом. Тогда я устроился поудобнее и заговорил:

— Пожалуй, пришло время представиться. Я — Нейл ар Эвис, сын Гаттора ар Эвис, маллорца, своей любовью пробудившего в вашей дочери Найтире слабенький Дар. Рядом со мной — моя первая меньшица Вэйлиотта ар Эвис, дочь Найтиры ар Эвис, в девичестве Улеми, ваша внучка и… самая сильная Дарующая, когда-либо рождавшаяся в этом мире! Да-да, можете не сомневаться — и новое лицо, и цвет волос, и шрамы — всего лишь образ, позволивший добраться до этого дома и воздать сторицей за все зло, которое вы причинили ей и ее матери!

Вслушиваться в то, как меняются эмоции арра Харзаха во время этой речи, было очень интересно. Напоминание об отце вызвало в нем злобную радость, фраза про пробуждение слабенького Дара у Найты — мучительное сожаление об упущенных возможностях, а словосочетание «самая сильная Дарующая, когда-либо рождавшаяся в этом мире» — недоверие. А зря: Вэйлька, слушавшая деда не менее внимательно, чем я, решила добавить моему утверждению вес. Поэтому пробудила оборотную сторону своего Дара и насмешливо сообщила:

— Вот сейчас у тебя отнимаются ноги. Ты ведь помнишь это ощущение, правда? А теперь задумайся вот о чем: чтобы лишить тебя способности ходить, маме потребовалось несколько страж. А мне достаточно пары мгновений…

Этот коротенький монолог его убил. То есть, мгновенно разрушил тот самый стержень, на котором зиждилась личность арра Харзаха, и поверг его дух в бездну уныния. И тут снова заговорил я:

— Если бы вам хватило души просто любить тех, кого вам послала Пресветлая, то вы были бы здоровым и молодым еще не один десяток лет. Да-да, я не ошибся, несколько десятков — Дар вашей внучки запредельно силен и способен творить чудеса. Но вы любили только себя, а остальными пользовались. В результате заставили перекинуться Найтиру, а в ее дочери вызвали такую ненависть к себе, что она предпочла забрать мать и сбежать в неизвестность возможности оставаться с вами даже лишнюю стражу… Ага, вы догадались совершенно верно: они добрались до меня. На второй день после визита посланной вами боевой звезды, которая убила одного из немногих людей, которых я искренне любил. Кстати, сколько звезд ждут меня в Лайвене сейчас? Одна? Две? Три?

— Одна⁈ — искренне удивился я, почувствовав ответ в его эмоциях. — А-а-а, с вашими вассалами? Наемниками? Еще с кем-нибудь? Тоже нет⁈ Вы что, решили, что первая звезда исчезла по дороге⁈

Следующее кольцо с лишним я терзал главу рода Улеми вопросами, на которые можно было ответить только «да» или «нет», и слушал молчаливые ответы. Выяснил, что о наличии Дара у Найтиры, кроме самого Харзаха, знал всего один человек, а воинам боевых звезд старый ублюдок заплатил за возвращение воровок! О том, что глава рода Улеми куда-то отправлял боевые звезды, знало три человека. И о том, что все трое находились в одном здании с нами.

Узнав все, что считал необходимым, я попросил меньшицу забрать у деда как можно больше жизни, чтобы он не мог заорать, вытащил кляп и настоятельно попросил объяснить мне, где искать всех этих посвященных. А когда ар Улеми заартачился, негромко сказал:

— Смерть может быть разной: вы можете лежать бревном год, два или три, не имея возможности шевельнуть даже зрачками, но при этом чувствовать боль, ощущать запахи и понимать, что гниете заживо, а можете умереть относительно быстро. Опять же, я могу выяснить ответы на интересующие вопросы у любого вашего домочадца, например, у этих вот девиц, а с вас просто взять болью за боль. Так, как когда-то отомстил еще нескольким вашим соотечественникам…

— Он ответит. Сам! — голосом, полным предвкушения, произнесла Вэйлька, села рядом, положила правую ладонь на плечо старика и обожгла его лютым холодом: — Не зли моего мужа, дед: он — единственный человек, который стоит между тобой и Бездной…

…Из Глевина выехали через Полуночные ворота одними из первых. Промчавшись между тяжеленных створок, поскакали по Торренскому тракту, обгоняя тех немногих, кто успел покинуть город раньше нас. А уже через полторы стражи съехали в русло небольшой речушки с песчаным дном и, с лошадьми в поводу, прошли по воде перестрелов восемь. Добравшись до впадающего в нее ручейка, двинулись вверх по его течению. Через какое-то время выбрались на берег, углубились в лес и еще стражи четыре двигались на восход. Все это время Вэйлька слушала лес одна. А к себе прислушиваться не позволяла, судя всему, раз за разом переживая не самое приятное событие в своей жизни. Оттаивать начала ближе к полудню, когда заметила, что я отклонился от выбранного направления и двигаюсь относительно него чуть ли не поперек. Правда, вопросов задавать не стала, прекрасно зная, что я никогда ничего не делаю просто так.

Еще через половину стражи, почувствовав в воздухе запах влаги, нахмурилась и приподнялась на стременах. Но озеро Долгое, которое я заметил с вершины одного из холмов и к которому правил несколько последних колец, не увидела, так как в этом месте нас и бескрайнюю водную гладь разделяли деревья. А где-то через кольцо, когда мы выехали из леса на небольшой обрыв и увидели перед собой ослепительно-красивое сине-зеленое зеркало, простирающееся перестрелов на двадцать в ширину и на все восемьдесят в длину, восхищенно ахнула. И, словно проснувшись, уставилась на меня широко открытыми глазами.

— На сегодня все. Приехали! — сообщил я и направил Черныша вправо, в сторону небольшого и очень уютного заливчика, окруженного двумя «подковами» — из ярко-зеленой травы и высоченных сосен.

Меньшица еще раз огляделась по сторонам, повернула голову чуть левее, чтобы правой щечкой ощутить легкий ветерок, затем спрыгнула со своей кобылки, и, раздеваясь на ходу, бросилась к воде. Последние детали туалета — коротенькую нижнюю рубашку и панталончики — сбросила в шаге от нее, влетела в озеро в облаке брызг, оттолкнулась изо всех сил и прыгнула. А уже через пару мгновений лежала на поверхности лицом вверх с закрытыми глазами.

Я присоединился к ней существенно позже. Когда разобрался с лошадьми, обустроил в тени деревьев лежку из лапника и бросил пару плащей неподалеку от кромки воды.

— Не чувствую ни одной живой души, как ни тянусь! — услышав плеск, с которым я входил в воду, негромко сказала Дарующая. Потом открыла глаза и с мольбой посмотрела на меня: — Давай заплывем подальше, а?

Я пожал плечами и мягко улыбнулся:

— С тобой — хоть в Бездну…

И нырнул. Недалеко — шагов на десять-двенадцать, чтобы напомнить супруге и о такой возможности поразвлечься…

Потребность поговорить появилась у Вэйльки после заплыва на два перестрела и обратно. Когда мы вернулись к берегу, и она смогла нащупать ногами дно, девушка обошла меня спереди, положила ладони на плечи, заглянула в глаза и, наконец, открылась. В смысле, дала почувствовать свои эмоции. А когда я ощутил в них жуткую муть, виновато вздохнула:

— Там, в доме, я упивалась местью. Мстила за маму, за себя, за то, что нам с ней пришлось перенести по пути в Лайвен. За сломанный нос Майры, за твоего Генора, которого никогда не видела, но которому с радостью подарила бы несколько десятков лет жизни. За всех тех женщин и детей, которым дед изуродовал и души, и тела, пытаясь получить вожделенный Дар…

— Когда он умер, я задохнулась от счастья… — продолжила девушка после небольшой паузы, во время которой боролась со вспышкой ненависти к деду. — А уже через половину кольца вдруг ощутила пустоту: мир вокруг показался серым, мысли, которые приходили в голову, мелкими и никому не нужными, а я сама — пустой и какой-то грязной, что ли.

Я постарался как можно ярче представить себе то, что к ней испытываю, и сразу же почувствовал ласковое прикосновение губ к шее.

— Спасибо, милый, я это понимаю… сейчас! Но в тот момент мне было до безумия страшно даже попробовать тебя услышать. Ведь последние два кольца жизни деда я упивалась только его ощущениями, а о твоих забыла! Мало того, в какой-то момент я представила, каким чудовищем должна была казаться со стороны, и до смерти перепугалась, что ты меня возненавидишь.

— Чудовищем был твой дед, поэтому та смерть, которую ты ему подарила, на мой взгляд, была слишком мягкой! — нисколько не кривя душой, заявил я. — Кроме того, убивала не ты, а мы…

— Нет, я мсти— …

— Можешь закрыть глаза и представить себе маму, Майру, Тину и Альку? — перебил ее я.

— Конечно!

— Представь, и как можно ярче! А теперь допусти, что твой дед жив, и что посылаемые им боевые пятерки могут в любой момент проникнуть в наш дом и убить меня или кого-нибудь из тех, кто тебе дорог.

От рук супруги плеснуло такой безумной стужей, что у меня на мгновение помутилось в глазах. Но мысли я все-таки не потерял:

— Теперь скажи, с чего я начал разговор с твоим дедом и чему уделил основное время?

— Расспросам о тех, кто хоть что-то знает о Дарующих и боевых пятерках! — не задумываясь, ответила она.

— Вот именно! — кивнул я. И тут же подытожил: — Рисковать тобой ради мести я бы не стал: мы приехали в Глевин для того, чтобы у нашей семьи появилось будущее!

Вэйлька сглотнула и вжалась в меня всем телом:

— Я об этом не подумала! И счастлива до безумия, что Пресветлая свела наши пути!

[1] Незабудка — местное название девушек легкого поведения, подрабатывающих на постоялых дворах.

Глава 30

Глава 30.

Седьмой день третьей десятины первого месяца осени.

С десятком наемников, нанятых в Мелеке[1] для сопровождения, дорога стала проще, но скучнее. Образ путешествующего благородного с торренкой-меньшицей, лицо которой постоянно скрывала маска, вызывал осторожное любопытство вместо бесконечных поединков. Поэтому ехали быстро и без приключений, но пребывали в крайне неважном настроении, ведь вечное присутствие рядом посторонних не давало нормально тренироваться. Соответственно, занятиям посвящали всего по половине стражи каждое утро и иногда прихватывали по кольцу-другому перед сном. Хейзеррцев отпустили в Трейме, небольшом городке, стоящем на хейзеррском тракте в дне пути от Лайвена. Переночевали в нем же. А следующим утром, въехав поглубже в лес, стали самими собой. Точнее, я переоделся в дорожный камзол родовых цветов и вернул на палец перстень, а моя меньшица вернула себе внешность той самой инеевой кобылицы, в которую превратилась еще на охотничьей заимке.

Когда мы закончили с преображением, сразу же вернулись к дороге, послали лошадей в свободную рысь и до самого вечера останавливались только по нужде. Знакомые стены увидели чуть менее чем за стражу до заката, полюбовались мощными зубцами и бойницами, а потом устроили небольшой привал прямо на обочине, дабы подъехать к воротам перед самым их закрытием.

Меры предосторожности, предпринятые мною, оказались нелишними — стоило нам проехать через захаб и оказаться на площади перед надвратной башней, как по сознаниям резануло чужим вниманием. Слушать окружающий мир с помощью Дара супруги мне приходилось практически всю дорогу, поэтому направление на наблюдателя я определил без особого труда. А с небольшой помощью Вэйльки выхватил лицо человека, который дожидался именно меня, из толпы торговцев, готовых продать гостям города всякую всячину, подростков, предлагающих за мелкую монетку проводить приезжих куда угодно, нищих и соглядатаев Разбойного приказа. Само собой, демонстрировать встречный интерес я даже не подумал — перекинулся с Вэйлькой парой фраз, усмехнулся, будто услышал что-то веселое, лениво оглядел площадь, мимоходом мазнув взглядом по лицам тех, кто оказывался в поле зрения, и направил Черныша к улице, ведущей к Верхнему городу.

Наблюдатель — мужчина лет тридцати пяти-сорока, очень неплохо изображающий однорукого калеку — двинулся следом чуть погодя, тогда, когда мы отъехали на половину перестрела и приблизились к первому повороту. Дальше следовал приблизительно так же, то есть, держась на расстоянии, которое позволяло за нами следить, но не давало нам даже призрачной возможности случайно обратить на него внимание. Вот мы и «не обращали». Ибо «основательно устали от дороги и жаждали лишь одного — оказаться дома».

Стену, разделяющую Верхний и Нижний город, «нищий» прошел следом за нами и достаточно быстро — видимо, по пути сменил личину на более благообразную. Но расстояние продолжал держать то же самое. Последнее раздражало, поэтому мы с Вэйлькой «вовремя вспомнили о том, что дома совершенно нечего есть» и задержались у первого же попавшегося на пути постоялого двора. Где закупались съестным практически до темноты.

Местонахождение владения Эвисов наблюдатель знал не хуже меня, поэтому спокойно прошел мимо Дарующей, восседавшей на своей лошади ледяной статуей, и остановился где-то в перестреле от нас. По моим ощущениям, в самом начале переулка с говорящим названием Грязный, разделяющего поместья ар Шеллов и ар Вессов. Это его решение мне очень понравилось, поэтому через две трети кольца, сложив покупки в одну из основательно опустевших переметных сумок и на всякий случай выпив зелье кошачьего глаза, я вскочил в седло и направил Черныша вверх по Кленовой.

«Нищий», успевший преобразиться в посыльного какого-то из благородных родов, решил спрятаться в одном из переулков — деловито свернул с улицы, скрылся с глаз и прижался к забору с декоративной башенкой. Соответственно, никак не отреагировал на то, что мы съехали с центра улицы к ее левому краю и вскоре оказались в каких-то пяти шагах от его укрытия. И очень зря: удар «стужей», нанесенный Вэйлькой, приморозил мужчину к месту. А я, вдруг оказавшись рядом, вместе со связками под мышками и коленями перечеркнул ему надежды хоть на какое-нибудь будущее.

Проблему с полым зубом тоже решил сразу, вбив в рот пленнику скрученный в трубочку кусок его собственной куртки. Потом опустил страдальца на землю лицом вниз и распорол на нем одежду от шеи и до поясницы. Татуировка, изображающая цветок с пятью лепестками, нашлась там, где и предполагалось — под правой лопаткой. Поэтому я совершенно спокойно закинул тело поперек своей заводной и забрался в седло Черныша. Чем настолько удивил Дарующую, что заставил ее прервать молчание:

— А городская стража⁈

— У меня есть бляха охотника за головами, выданная в Разбойном приказе… — коротко объяснил я. — А это хейзеррский подсыл, которого я задержал и везу на Псарню, чтобы поменять на десяток полновесных золотых.

Само собой, ни на какую Псарню сдавать хейзеррца я не собирался, поэтому на следующем же перекрестке повернул налево и вскоре выехал на так хорошо знакомую мне Пепельную Пустошь. Там выбрал подходящие развалины, сломал волю воина и вытряс из него все, что считал нужным. А затем свернул шею и вернулся в седло, чтобы буквально через кольцо остановить Черныша у ворот с вздыбленными медведями на створках. Представляться не понадобилось — стражник, наблюдавший за дорогой через смотровую щель, учтиво поздоровался, споро отворил калитку и впустил нас с Вэйлькой на территорию поместья Витсира ар Дирга.

К моему нешуточному облегчению, Лайвенский Пес оказался дома. Да еще и бодрствующим. Поэтому не успели мы доехать до центральной лестницы его особняка и спешиться, как он выбил могучим плечом одну из створок парадной двери и радостно раскинул в стороны ручищи толщиной с мое бедро:

— Нейл, мальчик мой, где тебя носило столько времени⁈

— Где только не носило, дядь Витт! — заулыбался я, взлетел вверх по ступенькам и мужественно перенес несколько попыток переломать мне ребра. А когда первые восторги от встречи слегка поутихли, подхватил хозяина дома под локоть и вместе с ним спустился во двор:

— Дорогая, позволь тебе представить Витсира ар Дирга, друга рода Эвис и человека, которого я с детства считаю вторым отцом!

Дарующая, к этому времени успевшая соскочить со своей кобылки, изобразила самый глубокий поклон, который я видел в ее исполнении, выпрямилась и предельно серьезно сказала:

— Да ниспошлет Торр силы вашей деснице, арр!

Услышав это пожелание, Лайвенский Пес, последние года два жаловавшийся на зрение, подошел чуть поближе и, разглядев в ухе девушки «кольчужное кольцо», жизнерадостно хохотнул:

— Пресветлая за твоим плечом, Полуночница: я не знаю ни одного воина достойнее того, с которым ты скрестила свои клинки!

— Имела честь оценить! — так же весело улыбнулась моя супруга. — Причем не раз и не два!

— Дядь Витт, позволь тебе представить мою первую меньшицу, арессу Вэйлиотту ар Эвис! — чуть запоздало подал голос я. И, ожидаемо, нарвался на шутку. Точнее, на то, что Лайвенский Пес посчитал таковой:

— А почему ты не привез ко мне еще и вторую⁈

— К сожалению, я приехал по делу! — усмехнулся я. — Но в ближайшие дни обещаю представить тебе и старшую жену, и всех остальных супруг…

Почувствовав, что я не шучу, ар Дирг поперхнулся, но зацепился за словосочетание «по делу», и нахмурился:

— Рассказывай.

— Собственно, у меня один вопрос и одна небольшая просьба… — начал я. — Вопрос звучит так: тебе для каких-нибудь интриг случайно не требуется пять свежих трупов с татуировкой в виде цветка с пятью лепестками под правой лопаткой?

Лайвенский Пес всегда отличался способностью быстро соображать, поэтому мгновенно подобрался:

— А насколько свежих?

— Одному я свернул голову менее двух колец тому назад. Остальные станут таковыми в течение ночи…

— Сколько тебе нужно воинов? — деловито поинтересовался он.

— Нисколько, с ними я справлюсь сам… — отмахнулся я. — А вот с Чумной Крысой, занявшей твой кабинет на Псарне, не смогу. Вот и понадеялся, что хейзеррская боевая звезда может оказаться хотя бы частью груза, необходимого для того чтобы убрать Овьена ар Биера с другой чаши весов…

— Если убирать, то не Крысу, а Призрака… — угрюмо буркнул дядя Витт. И тут же вернулся к обсуждаемому вопросу: — Ладно, Бездна с ним, с Призраком. Давай, рассказывай, когда и где можно будет забрать тела?

…Как и рассказывал первый «луч», звезда обосновалась через забор от моего дома, в пустующем особняке ар Витзеров. Обосновалась серьезно, то есть, не в каком-нибудь из подсобных строений, а в основном здании и на третьем этаже, чтобы иметь возможность наблюдать за моим двором и окнами, не перебираясь через забор. К моменту нашего с Вэйлькой появления на улице и троица, весь световой день убившая на наблюдение за Полуночными, Восходными и Полуденными воротами Нижнего города, и наблюдатель, остававшийся в особняке, уже собрались в одной комнате. И, вероятнее всего, обсуждали задержку своего товарища.

Наше появление заметили еще до того, как мы свернули к воротам и остановились у калитки — вся четверка приникла к окнам и наблюдала сквозь щели между шторами, как мы въезжали во двор, обихаживали лошадей и таскали в баню поленья, чтобы нагреть воды. К моему искреннему сожалению, брать нас прямо в мыльне хейзеррцы почему-то не решились. Поэтому мы с Вэйлькой, смыв с себя дорожную пыль, запах лошадиного пота и усталость, были вынуждены перебраться в дом — разжечь масляные лампы сначала на лестнице и в коридоре второго этажа, а затем и в малой трапезной. Потом мы «ужинали», проветривали спальню и слонялись по второму этажу в поисках чистого белья и чего-то там еще. И только через две стражи после того, как затушили масляную лампу в спальне и легли спать, почувствовали, что все четыре луча звезды начали движение.

К дому хейзеррцы подбирались целую вечность — мы с Вэйлькой успели даже заскучать. А когда они все-таки преодолели двор и подошли к стене, по которой можно было взобраться только лишь к окну моей детской спальни, я помахал рукой перед лицом супруги, убедился, что выпитое зелье кошачьего глаза уже подействовало, и жестом показал, что пора занимать заранее оговоренные позиции.

За месяц с лишним, которые хейзеррцы провели в Лайвене, они очень неплохо изучили дом, поэтому точно знали, что вламываться в спальню моих родителей откуда-либо, кроме гостиной, бессмысленно, ибо оба окна не только «поют», но и заедают при открывании, а бывшая комната Шеллы не имеет второго выхода. Поэтому, бесшумно спустившись по лестнице, сразу повернули налево и вскоре остановились перед дверями, петли которых сами же предусмотрительно и смазали.

Тянуть время и вслушиваться в звуки нашего дыхания сочли ненужной тратой времени — уверенно открыли дверь, вошли внутрь и лишь потом начали расходиться в стороны, приближаясь к порогу спальни. Удар «стужей» по замыкающему, как раз проходившему мимо шторы, за которой я прятался, Вэйлька, спрятанная за настенным гобеленом, нанесла сразу же, как почувствовала изменение моего настроения. И тут же ударила снова. По второму, успевшему удалиться на четыре шага. При этом не издала ни единого звука. Зато «зазвучала» эта парочка: сначала захрустела и забулькала перерезанная глотка первого, а мгновением позже точно так же «зашумел» и второй.

Несмотря на внезапность нападения, двое оставшихся воинов развернулись со смещением в стороны и, бросив в меня ножи, рванули добивать. Точнее, рванул. Один. Ближний ко мне. Ибо второй, почти успевший добраться до двери в спальню и остановленный очередным ударом «стужи» в самом начале шага, рухнул на пол. А еще через два удара сердца потерял равновесие на уходе от моей обманной атаки и последний луч…

— Искорка, совесть имей! — взвыл я, зарезав обоих, как баранов на бойне. — Твоими стараниями я скоро вообще разучусь пользоваться мечом!

— Я тренировалась быстро переносить «стужу» с одного противника на второго! — хихикнула Дарующая, приставными шагами сдвигаясь к тому разрезу, через который и забралась за гобелен. А когда выбралась из-за ткани, язвительно добавила: — И вообще, рисковать тобой ради боя, о котором все равно никто не узнает, я не собираюсь…

…Забирать «свежие трупы» из моего дома дядя Витт приехал сам. Прошелся мимо тел, выложенных в паре шагов от калитки, наметанным взглядом оценил характер ранений и вопросительно уставился на меня:

— Как⁈

— В этом доме я знаю каждую половицу, а они нет! — ухмыльнулся я. — И честного поединка им не обещал…

Лайвенский Пес недовольно поморщился, но объяснение принял. Правда, как бы невзначай предложил оставить в помощь пару-тройку своих вассалов, «дабы было кому замыть кровь». Но я, зная способности бывших волкодавов, развел руками и сообщил, что все следы пребывания посторонних в моем доме уже убраны. Ар Дирг понимающе усмехнулся в усы, обозвал «таким же скрытным пройдохой, как Гаттор», сообщил, что ждет меня в гости со всеми своими женами в ближайшие три-четыре дня, и поспешил откланяться.

Проводив взглядами удаляющуюся кавалькаду, мы с Вэйлькой вернулись во двор, закрыли за собой калитку и, не сговариваясь, замерли рядом с той самой завалинкой у караулки, на которой так любил сиживать Генор.

— До рассвета чуть больше стражи… — вскинув взгляд к ночному небу, вздохнул я.

— Убьют. Обоих. И будут правы! — обреченно ответила Дарующая на незаданный вопрос и первой качнулась в сторону конюшни.

— Нет смысла… — задумчиво потерев переносицу, буркнул я, а когда услышал, с каким возмущением девушка набирает в грудь воздух, торопливо объяснил: — … ехать! Проще дойти пешком.

Это уточнение было принято куда благосклоннее, и мы, выбравшись на улицу, быстрым шагом двинулись в сторону Поместной слободы. Естественно, напрямик, то есть, обошли особняк ар Витзеров, перебежали Мутную, пересекли Пепельную Пустошь и вошли в Сторожевой переулок. В этот момент от Дарующей полыхнуло радостью, и я услышал о-о-очень довольное мурлыканье:

— Спят, красотки!

— Что ж, буди… — предложил я и приобнял остановившуюся девушку, показывая, что не менее ее жажду почувствовать всех.

— Кого первой? — поинтересовалась Вэйлька, когда окутала меня своим Даром.

Вместо ответа я потянулся к сознанию Майры и послал в него ощущение «я соскучился!», тут же усиленное меньшицей. Несколько долгих мгновений в эмоциях моей старшей жены не происходило ровным счетом ничего. Но в какой-то момент в сонном сознании словно замерцала стремительно разгорающаяся искорка, а через пару ударов сердца превратилась в безумный лесной пожар, состоящий из счастья узнавания, безумной любви к нам обоим и желания, от которого ощутимо закружилась голова! Ответив ей теми же эмоциями, только от нас двоих, я растворил ее душу в общей. Затем коснулся Альки, и чуть было не захлебнулся в том водовороте чувств, в который провалился.

Мелкая плакала! Во сне. Горько и безутешно, как ребенок. Поэтому, ощутив наше прикосновение и проснувшись, сначала решила, что мы ей снились. А когда разобралась с оттенками наших эмоций, то вспыхнула, как береста, и на некоторое время лишила нас с Вэйлькой способности слышать! Поэтому до Тины и Найты я дотянулся чуть погодя, когда собрался с силами и снова собрал всех нас четверых в общее сознание. Это «прикосновение» тоже ударило по нервам. И очень неслабо — эмоции обеих женщин были такими же яркими, как у Альки, и такими же сильными, как у Майры.

— Собирайтесь — мы вот-вот подойдем! — непонятно как дал им почувствовать я, потом ощутил удивление обеих Дарующих, и, рассмеявшись от переполнявшей меня радости, вывалился в обычный мир.

— Нейл, использовать Дар для общения невозможно! — сообщила мне Вэйлька после того, как последовала моему примеру. Потом подумала и хихикнула: — Точно так же, как управлять чужим Даром или усиливать Дарующих чуть ли не каждую ночь.

— Откуда ты знаешь, что возможно, а что нет? — подхватив ее под локоток и потащив за собой, поинтересовался я.

— Из послания, которое оставили Ушедшие…

Я пожал плечами:

— А ты уверена, что там описаны все ваши способности? Ведь они — оружие. А вручать оружие тому, о ком не знаешь вообще ничего, по меньшей мере неразумно.

— Логично! — немного подумав, пробормотала девушка, тут же тряхнула волосами и прибавила шаг: — Да ну их в Бездну, этих Ушедших! Главное, что нас ждут…

…Да, нас действительно ждали: когда мы выбежали из безымянного переулка на улицу Гнева Богов и повернули направо, то увидели, как распахиваются парадные ворота городского дома ар Маггоров, и на ночную улицу, освещенную лишь звездами и тоненькой полоской розовеющего неба на восходе, вылетают четыре стремительные фигурки. Мы тут же остановились, чтобы не убиться от встречных ударов. А через несколько ударов сердца оказались в центре небольшого, но очень счастливого смерча. Впрочем, обнимали, целовали и ощупывали нас очень недолго — ровно до того момента, как Майра вспомнила, что при нашем расставании и я, и Вэйлька были одвуконь, и тихо, но как-то уж очень тревожно спросила:

— А почему вы пешком?

В этих трех словах прозвучало так много недосказанного, что Тина, Найта и Алька ощутимо заволновались. Пришлось успокаивать. Всех. А для старшей жены выделять ключевые слова интонацией:

— Нам пришлось сначала заехать домой. Теперь там тоже все в порядке. И если ты, Тина, сможешь передать арессе Доргетте мои извинения через стражников, то я заберу вас прямо сейчас…

[1] Мелек — город в королевстве Хейзерр. Расположен в сутках пути от столицы.

Глава 31

Глава 31.

Восьмой день третьей десятины первого месяца осени.

…Проснулся я ближе к полудню на кровати в той самой спальне, в которую ночью собирались вломиться хейзеррцы. Принюхался, почувствовал запах любимого взвара, попробовал потянуться… и понял, что без посторонней помощи до него не достану. Через пару мгновений, лениво приподняв ресницы, обнаружил, что на моем левом плече тихо сопит Вэйлька, а к правому прижалась мелкая и, невидящим взглядом уставившись непонятно куда, обиженно накручивает собственный локон на указательный палец.

Причину ее обиды можно было не выяснять — поздно ночью, вернее, перед самым рассветом, когда мы, взбудораженные долгожданной встречей, вернулись домой и завалились на кровать, Вэйлька, вымотанная и дорогой, и «общением» с хейзеррской боевой звездой, «имела наглость заснуть». А я, вместо того чтобы ее разбудить, решил последовать ее примеру, да еще и всего через пару колец!

— Добрый день, любимая! — легонечко шевельнув плечом, шепотом поздоровался я, и тут же сделал страшные глаза, чтобы девушка не разбудила Дарующую. Как оказалось, волновался я совершенно зря: обрадовавшись моему пробуждению, Алька, тем не менее, головы не потеряла — сначала подставила губы под поцелуй, а потом бесшумно перекатилась к краю кровати и притащила мне вожделенную кружку.

Взвар оказался именно таким, к которому я привык. Только вот допить его до конца мне не дала Вэйлька, совсем не вовремя открывшая глаза. Уловив аппетитный запах, она царапнула ноготками мою грудь и состроила уморительную гримасу:

— А со мной, умирающей от жуткой жажды, не поделишься?

Само собой, я начал вредничать, но был припечатан «стужей», а кружка была выхвачена из рук и опустошена. Пришлось просить пощады. Мысленно, ибо шевелить чем-либо я был не в состоянии. В этот момент до Альки дошло, что я веду себя как-то не так, и на моей кровати началась самая настоящая битва — две жутко грозные и страшно воинственные фурии принялись колотить подушками все, до чего дотягивались руки.

Увы, чаще всего эти самые руки дотягивались до меня, поэтому я, освобожденный Дарующей после первого же удара защитницы, но решивший полюбоваться своими женщинами, был вынужден вмешаться. И наградить Альку за самоотверженность, проявленную при спасении мужа, а Вэйльку — за стремительность и качество исполнения «захвата».

Награждал поцелуями, иногда попадавшими в самые неожиданные места, ибо сражаться воительницы не прекращали. Увы, в самый неподходящий момент — когда Алька, возмущенная коварством подруги, урвавшей на два поцелуя больше, пыталась ее защекотать — дверь в спальню отворилась, и на пороге возникла старшая жена:

— А ну брысь от мужа, мелкие! Дайте человеку сходить до ветру, умыться и позавтракать!

«Мелкие» послушно раскатились в разные стороны, показали одна другой языки и, расхохотавшись, куда-то унеслись. А гроза меньшиц, воровато прикрыв за собой дверь, запрыгнула на кровать, опрокинула меня навзничь и урвала поцелуй, не доставшийся Альке. Затем прихватила еще парочку и… заставила себя отстраниться:

— Беги во двор, а то я за себя не ручаюсь!

— Уйду, но не сразу. Жди здесь! — распорядился я, слез с кровати, вышел в гостиную, а через пару десятков ударов сердца вернулся и протянул девушке резной ларец: — Это твое по праву.

Открыла, заглянула внутрь, куснула себя за нижнюю губу и решительно повесила на пояс древний символ хозяйки Старшего рода — ажурный золотой ключ. А когда пристроила рядом с ним кинжал в золотых ножнах, считающийся символом старшей жены, деловито поинтересовалась:

— А остальным подарки привез⁈

— Конечно…

…Увы, раздать подарки остальным своим дамам я позорно забыл, так как, возвращаясь из бани, наткнулся на Тину, спросил о текущих проблемах, заболтался, а через какое-то время оказался в большой гостиной, в которой за накрытым столом уже собрались все мои женщины. Полюбовавшись на то, как две самые мелкие пытаются стащить с тарелки что-нибудь вкусненькое, и не получить по пальцам от старшей жены, поздоровался и, получив море удовольствия от лицезрения сияющих от счастья лиц, уселся в свое кресло.

Все, что было наготовлено Майрой и ее помощницами, уничтожилось как-то уж очень быстро, и я, задумчиво почесав переносицу, решил, что либо слишком проголодался, либо у нас не очень хорошо с продуктами. Однако оказалось, что это хитрый план: через половину кольца, когда хозяйка рода Эвис с помощью меньшиц утащила на кухню грязную посуду, а Тина с Найтой увели меня в родительскую гостиную и предложили располагаться на ковре, заваленном подушками, из коридора потянуло очень знакомым запахом булочек с медом!

— Решили меня избаловать? — поинтересовался я у устроившейся неподалеку Тины.

Та отрицательно помотала головой:

— Нет! Собираемся подсластить допрос с пристрастием.

Тем количеством булочек, которое обнаружилось на подносе, обычно используемом в качестве подставки под жареного поросенка, можно было допросить насмерть человека четыре моего сложения и оставить еще немного для кого-нибудь помельче. Но моих женщин это нисколько не волновало — поставив его мне под правую руку, они попадали рядом и вопросительно уставились в глаза.

— Мы были в Глевине… — взяв из рук Майры здоровенную кружку с взваром и цапнув с подноса первую булочку, сообщил я.

Найта смертельно побледнела:

— Где⁈

А Тина недоуменно свела брови к переносице:

— Зачем?

— После того как мы с Вэйлькой сбежали из родового замка, отец послал вдогонку боевую звезду… — получив у меня разрешение и сглотнув подступивший к горлу комок, объяснила старшая Дарующая. — За день до нашего появления в Лайвене эти твари вломились в дом Нейла, убили одного из двух самых близких людей, которые были у него на тот момент, и…

— Генора⁈ — мгновенно догадалась Алька и, увидев мой подтверждающий кивок, заплакала.

— Я отправил их за Грань… — буркнул я и посмотрел на Найту. — Но твой отец успокаиваться не собирался, поэтому послал к нам еще одну звезду…

От Дарующей потянуло морозом:

— Надеюсь, старый ублюдок тоже за Гранью⁈

— Да! — зло ощерилась Вэйлька. — Его жизнь забрала я, а Нейл вырезал всех, кто знал о боевых звездах и о том, куда дед их посылал.

Старшая Дарующая благодарно посмотрела на меня, но осталась в напряжении, и Майра, почувствовавшая это, повернулась ко мне:

— А воинов второй и последней звезды, как я поняла, вы нашли и убили сегодня ночью?

— Ага! — поддакнула младшая Дарующая.

Но Найту все равно не отпустило, и я, потерев переносицу, вдруг понял, о чем она думает. И ответил на незаданный вопрос:

— О том, что у тебя и Вэйльки есть Дар, знаем только мы. А Тилон и его старший сын тоже за Гранью…

Это уточнение помогло. Причем сразу: женщина облегченно выдохнула, подобралась, торжественно встала, но наткнулась на мой взгляд и непонимающе замолчала.

— «Каждый делает все, что может», помнишь? — мягко спросил я.

Найта облизала пересохшие губы и кивнула.

— Вот я и сделал то, что мог. Для нашей с тобой семьи…

Видимо, она поняла все, что я хотел сказать, так как опустилась на колени, притянула к себе Тину и Альку, и одарила нас всех счастливой улыбкой:

— У нас самая восхитительная семья на свете!

— Так и есть! — поддакнула моя советница, и перевела разговор в другое русло: — А мы в ваше отсутствие тоже не бездельничали…

Судя по дальнейшим рассказам обеих «наставниц», определение «не бездельничали» было очень сильным преуменьшением, ибо и Майру, и Альку старшие ар Эвис терзали по два раза в день. То есть, все время с завтрака и до обеда, и еще полторы стражи перед ужином. Причем если утро было посвящено уже знакомым предметам, то во второй половине дня девушек заставляли петь и танцевать. Частенько — до упаду. Про тренировки тоже не забывали — вбивали в ноги то, что я им показывал на заимке, с рассвета и до завтрака. А жалкие остатки свободного времени уделяли портным, обувщикам и кому-то там еще.

В город, как я и рекомендовал, не выезжали — вызывали мастеров в особняк и там объясняли, что и кому требуется. Тем не менее, первые слухи о моих дамах в свет уже просочились. И, по словам Тины, в ближайшие дни нас должен был захлестнуть вал приглашений на приемы и балы.

— Кстати, о приемах! — дав ей договорить, буркнул я. — Я обещал Витсиру ар Диргу познакомить его со всеми своими супругами. И он ждет нас в гости в течение трех-четырех дней.

— Если я не ошибаюсь, Лайвенский Пес был одним из ближайших друзей твоего отца, верно? — спросила советница.

— Друг рода. Был им, им и остался… — подтвердил я.

— Что ж, не вижу ничего сложного: мы готовы к любому приему. Хотя вызвать портного, чтобы подогнать туалеты, пошитые для тебя и Вэйльки, все-таки надо.

— И еще одно! — вспомнил я. — Денег у нас пока достаточно. Значит, пора озаботиться наймом самой необходимой прислуги. И, заодно обдумать, как обеспечить молчание тех, кто получит доступ на второй и третий этажи.

— Сделаем! — тут же отозвалась Майра, услышала приближающийся перестук копыт, поэтому вскочила и метнулась к окну: — Хм, а кого это к нам принесло?

Как оказалось, «принесло» два возка с вещами, которые мои дамы накупили и пошили в наше с Вэйлькой отсутствие. А еще четверку лошадей, которых мы поленились седлать и забирать ночью.

— Аресса Доргетта просила передать, что будет иметь честь прибыть к вам в гости к середине шестой стражи! — сообщил мне ар Лиин, сопровождавший все это добро от их поместья к нашему дому.

Естественно, я сказал, что буду рад видеть ее в любое время дня и ночи, поблагодарил парня за помощь, а когда затворил за ним ворота, чуть было не рассмеялся в голос, увидев, с каким безумным блеском в глазах мои женщины разбегаются по дому…

…Перетаскав чудовищный объем женского тряпья в нашу гостиную, я сунулся было с каким-то вопросом к Майре, но очень быстро сообразил, что старшая жена вовсю готовится к приему гостьи. Поэтому сбежал в баню, нагрел воды, перелил ее в бочку, забрался внутрь, расслабился, а уже через треть кольца услышал скрип открывающейся двери.

— К тебе можно? — робко поинтересовался полумрак голосом Найты.

— Заходи! — предложил я и открыл глаза.

Женщина обошла бочку и оперлась локтями на ее край:

— Хочу попросить твоего разрешения подлечить Доргетту: за то время, пока не было тебя и Вэйльки, она сделала для нас очень много хорошего. И я чувствую себя крайне неуютно.

— Как ты себе это представляешь?

Дарующая пожала плечами:

— Вино окажется крепче, чем хотелось бы. Или сонного отвара в нем будет многовато — в общем, если ар Маггор останется у нас ночевать, то мы с дочкой посмотрим, в каком она состоянии. И подправим то, что сочтем нужным.

То, что ей очень важно ответить добром на добро, чувствовалось без всякого Дара, поэтому возражать я не стал:

— Если ты считаешь, что так надо — делай.

— Спасибо! — облегченно выдохнула Дарующая, на тренировочной скорости метнулась ко мне и, поцеловав в щеку, унеслась к дверям.

Я снова положил голову на край бочки, закрыл глаза, и усмехнулся, услышал очередной скрип. Эта гостья ничего спрашивать не стала — подошла поближе, стянула с себя нижнюю рубашку и забралась в воду. Потом прижалась щекой к моему плечу и вздохнула:

— Знаешь, ты был прав: я научилась перешагивать через любые страхи. А справиться с ощущением пустоты в душе так и не смогла. Поэтому чем дольше вас не было, тем чаще я плакала по ночам…

— Главное, что не боялась! — прижав девушку к себе, сказал я. — А с пустотой на душе не можешь справиться не ты одна — мне страшно не хватало аж четверых: тебя, Майры, Тины и Найты!

Мелкая благодарно потерлась щекой о мое плечо, нащупала под водой мое правое предплечье, переложила его на свое бедро и благодарно погладила:

— Майра говорила то же самое. И очень здорово помогала рассказами о своей жизни. Когда я представляла себя на ее месте, скажем, ожидающей смерти в сарае родителей или казни в тюремной камере, то понимала, что большая часть моих страхов — сущая ерунда! И до безумия хотела стать такой же уверенной в себе, как она…

После этих слов Алька сделала паузу, некоторое время невидящим взглядом смотрела в потолок, потом переплела свои пальчики с моими и пододвинулась поближе:

— А когда мне стало совсем плохо, я пришла к выводу, что уверенность Майры целиком и полностью зиждется на ее вере в тебя! То есть, пока есть ты — она будет какой угодно. Не станет тебя — не станет и ее, как сильной личности…

Я задумался: мелкая, как обычно, увидела очевидное с неожиданной стороны. А она грустно улыбнулась:

— Через некоторое время я решила разобраться в себе и сообразила, что бесстрашна лишь потому, что чувствую твою поддержку. А когда поговорила с мамой, то удивилась еще сильнее — оказалось, что и она, и Найта, и Вэйлька чувствуют то же самое! В смысле, с твоей поддержкой справятся с кем угодно и чем угодно, а без тебя, скорее всего, сломаются.

Этот ее вывод как-то уж очень сильно перекликался с фразой моей первой меньшицы про пять «ущербных» женщин, поэтому я помрачнел:

— И к чему ты пришла в итоге?

Мелкая виновато наморщила носик:

— Сначала на душе было… неважно, так как я решила, что эта зависимость превращает нас в безвольные придатки к сильной личности. Но потом я поставила себя на твое место, представила, как тяжело держать на своих плечах все то, что мы на тебя взвалили, и обозвала себя дурой. Ведь на самом деле все и должно быть именно так!!!

Я… растерялся:

— Не понял⁈

— Мы — не шесть отдельных личностей, а семья, значит, не можем не быть зависимыми друг от друга! Ведь мы живем одной жизнью на всех, не мыслим себя без остальных и стремимся к одной цели. А значит, уверенность, бесстрашие и любые другие качества каждого из нас просто обязаны поддерживаться всеми остальными!

— Алька, ты умница! — восхитившись неожиданному повороту ее мысли и потрясающе красивому выводу, который она сделала, воскликнул я. И подался вперед, чтобы поцеловать девушку в носик, но почему-то наткнулся на мягкие и податливые губы. А когда смог от них оторваться, услышал подрагивающий от желания голосок:

— А умнице положена капелька твоей нежности и ласки?

…Услышав перестук копыт, я выглянул в окно и присвистнул от удивления: вместо огромной кареты, в которой аресса Доргетта ввезла в Лайвен моих женщин, к дому подлетела одноместная открытая двуколка, запряженная великолепным вороным жеребцом, и сопровождаемая всего двумя всадниками!

— Мама решила вспомнить молодость! — радостно объяснила Тина, тут же возникшая рядом. И, уже куда-то убегая, добавила: — Когда-то она очень любила быструю езду.

Поверить в последнее утверждение оказалось несложно. Достаточно было спуститься во двор, посмотреть на разрумянившееся лицо хозяйки замка Маггор и оценить ту грустную нежность, с которой она прикоснулась к крупу своего скакуна, когда с моей помощью спустилась на землю. Вот я и обратился к ней так, как потребовала душа:

— Вы сегодня стремительны, как ветер с полуночи! Представляю, какому количеству мужчин вы разбили сердца за свою жизнь…

— А ведь ты не льстишь, а говоришь то, что думаешь! — резко остановившись и заглянув мне в глаза, ошарашено пробормотала старуха. Потом оглядела меня с ног до головы и недоуменно свела брови к переносице: — Не поняла, а чего это ты так вырядился?

«Аресса Доргетта просила передать, что будет иметь честь прибыть к вам в гости к середине шестой стражи!» — слово в слово повторил я слова ее посыльного.

— Убью паршивца! — возмущенно воскликнула женщина и погрозила сухоньким кулачком непонятно кому. — Я сказала, что заскочу на закате на кубок-другой хорошего вина! Просто, по-домашнему!

— Ати вот-вот зайдет, хорошее вино найдется, а переодеться совсем недолго! — улыбнулся я, и подал даме руку, чтобы проводить ее к дому.

Руку она приняла, но сходить с места не торопилась — развернулась к сопровождающим и повелительно махнула рукой:

— Свободны. Меня проводят…

— … завтра. Эдак во второй половине дня! — вспомнив про просьбу Найты, уточнил я. А чтобы мне не вздумали возражать, добавил в голос металла: — Я не видел друга рода Эвис и свою близкую родственницу почти три десятины. Поэтому сегодня ее можете не ждать.

— И много у твоего рода нас, друзей? — ехидно поинтересовалась ар Маггор, когда вассалы ее мужа развернули коней и поехали обратно.

— Витсир ар Дирг, Элмар ар Сиерс и вы… — не задумавшись ни на мгновение, ответил я и мягко повлек даму к дому.

— Лайвенский Пес, Душегуб и Авада[1]⁈ — не без удовольствия оперевшись на мою руку, плотоядно ухмыльнулась старуха. — Мечта, а не компания!

— Судя по прозвищу, одним разбиванием сердец вы не ограничивались? — перешагивая вместе с гостьей через порог дома, весело хмыкнул я. И сбился с шага, увидев, во что наряжена пятерка моих женщин.

— Я всегда любила повеселиться! — гордо заявила ар Маггор. — Правда, смелости одеваться так, как твои жены, мне бы точно не хватило.

Одеваться? По меркам королевского двора, одетой могла считаться только Тина, наряженная в красивое домашнее платье моих родовых цветов. А все остальные должны были считаться раздетыми, ибо «платья», которые они демонстрировали, отличались от купальной нижней рубашки Майры только материалами, использованными для пошива. А все остальное — от коротенького подола и до прямоугольного выреза, открывавшего добрую треть груди — было точь-в-точь таким же. Правда, на их точеных фигурках «это непотребство» выглядело именно платьями. Да, невероятно смелыми и не вписывающимися ни в какие правила приличий, но превращающими и без того изумительно красивых женщин во что-то необыкновенное!

— Дамы, вы ослепительны! — восхищенно выдохнул я, когда понял, что пауза слегка затянулась. — Теперь я понимаю, почему по Лайвену «поползли первые слухи»: у портного, который шил эти наряды, небось, уже отваливается язык от попыток описать вашу невероятную красоту! И… я к нему уже ревную!

— Платья шились по меркам, показывались только маме, а мэтр Колин и обе его меньшицы поклялись жизнью, что не расскажут о них ни одной живой душе! — «успокоила» меня Тина. — Что касается ревности, то ее, как мне кажется, стоит поумерить, ведь этот мастер шьет настолько необычные вещи, что его смерть станет для нас невосполнимой потерей!

Не согласиться с последним утверждением было трудно, поэтому я удавил в себе жажду крови и проводил гостью в большую гостиную, там усадил ее по правую руку от своего кресла, поручил заботам супруг, кивнул Тине и в ее сопровождении отправился переодеваться. А когда вошел в свою гостиную, то первым делом направился к переметным сумкам, все еще валяющимся на полу, покопался в одной из двух своих, вытащил из нее небольшой сверток и протянул женщине:

— Это тебе.

Тина в считанные мгновения развернула тряпицу, потрясенно оглядела тисненную золотом книжицу высотой пальцев в пять, и попыталась ее вернуть:

— Нейл, так нельзя: советник главы рода должен быть мужчиной!

— Во-первых, прямо это нигде не оговаривается! — усмехнулся я. — Во-вторых, Странный род просто обязан удивлять, и, в-третьих, менять свое решение я не намерен.

Женщина немного поколебалась, «взвесила» книжку на ладони, затем тряхнула волосами и гордо вскинула голову:

— Действительно — что за Странный род и без странностей? Не поймут!

Я дождался, пока книжица займет свое законное место на поясе над ее правым бедром, и решил развлекаться дальше:

— Кстати, Тина, а у тебя есть такое же платье, как у девочек?

В глазах женщины тут же заискрились смешинки:

— Конечно, есть! Только надевать его при маме я не рискну.

— Почему это? — спросил я, чтобы дать ей возможность лишний раз порадоваться тем изменениям, которые они с Найтой баловались в мое отсутствие.

— Ты что, смеешься⁈ — искренне возмутилась она. — Мне скоро сорок, а тело как у Альки! Не поверишь, каждое утро, проснувшись, я первым делом бегу к зеркалу, чтобы на него полюбоваться. А иногда не верю собственным глазам, и щупаю. Сама себя…

— Верь моим! — пошутил я, вытаскивая из шкафа простую белую рубашку и вдевая левую руку в рукав.

— Ты не смеешься, ты издеваешься! — обиженно заключила она. — Думаешь, легко умирать от зависти к девочкам и ждать, пока появится возмо— …

— Я не издеваюсь… — перебил ее я. — … а говорю прямо: мы ушли переодеваться, обретать статус и восстанавливать справедливость. Значит, ты просто обязана показать мне, как оно на тебе сидит!

Не успел я договорить, как ухо обожгло поцелуем, а подол домашнего платья советницы хлестнул по ногам. Еще через мгновение распахнулась дверь в мою спальню, за ней — дверь в бывшую спальню Шеллы, и наступила тишина. Впрочем, тихо было совсем недолго: не успел я переодеть штаны и застегнуть рубашку, как на пороге возникла Тина и замерла, непонятно с чего уставившись взглядом в пол.

Выглядела она изумительно. И дело было даже не в алом платьице с угольно-черными кружевами, без всякого сомнения, пошитом большим мастером своего дела, а в том, что оно обтягивало: даже на мой взгляд, основательно избалованный измененными фигурами, придраться к пропорциям этой женщины было невозможно!

— Можешь немного покрутиться? — попросил я у постепенно краснеющей советницы. А когда она выполнила просьбу, мысленно хмыкнул — легкие туфельки в цвет платья на каблучке высотой пальцев в пять-шесть превратили «не очень длинные», по мнению Альки, но сильные, стройные и загорелые ноги в нечто совершенное. Летние тренировки, убравшие лишний жир и добавивший мышцам объемов и упругости, подтянули и округлили задницу, а «тяжеловатый подбородок» поменял форму и стал близок к идеалу. Мало того, грудь, казавшаяся Альке «потерявшей форму», не только приподнялась, но и стала заметно крупнее, а кожа словно засветилась изнутри.

— Знаешь, о чем я думаю, глядя на тебя? — скользнув к Тине, обреченно ожидающей приговора, спросил я. А когда она отрицательно мотнула головой, ласково прикоснулся к загорелому предплечью: — О том, что тебе уже никогда не будет сорок. А значит, твои вечно-юные и восхитительные шестнадцать позволят мне никогда не испытать той боли, которую вызывает увядающая красота любимых женщин…

… Тина вплыла в большую гостиную с таким счастливым выражением лица, что ее мать не удержалась от соленой шутки. А уже потом, увидев на поясе дочери золотую книжицу, по-мужски присвистнула:

— Юный Эвис, ты продолжаешь меня поражать!

— То ли еще будет! — ухмыльнулся я, оглядел жен и Найту, ничуть не удивленных моим поступком, уселся в свое кресло и поинтересовался, что они обсуждали до моего прихода.

Оказалось, что прием у ар Маггоров, на котором я и моя семья должны будем выйти в свет. Вернее, какие-то, на мой взгляд, несущественные мелочи, связанные с этим мероприятием. Когда я задал пару куда более важных вопросов, выяснилось, что они уже решены, и у арессы Доргетты все давно готово. Мало того, назначена и дата — десятый день пятой десятины первого месяца осени — соответственно, разосланы пригласительные. Кстати, «родственница» не забыла и о Лайвенском Псе с мастером Элмаром — стоило мне прищуриться во время озвучивания списка гостей, как она фыркнула и язвительно сообщила, что провалами в памяти не страдает, поэтому уже пригласила всех друзей рода Эвис.

Потом женщины начали обсуждать наряды, и при этом кидать на меня такие хитрющие взгляды, что я не удержался и попробовал узнать, что же они такого понапридумывали. Увы, без особого толку — любые вопросы на эту тему вызывали лишь загадочные улыбки, а единственная фраза гостьи, которой она «пыталась меня успокоить», лишь разожгла мое любопытство еще сильнее:

— Заявить о себе громче, чем это сделаете вы, ни у кого не получится…

Поняв, что сути приготовленного сюрприза женщины не выдадут даже под пытками, я поинтересовался у арессы Доргетты последними слухами, и тут же получил описание взаимоотношений между самыми сильными Старшими родами Маллора. Причем описание, скрупулезности и обстоятельности которого позавидовали бы даже в Ночном приказе!

Ограничиться простым «прослушиванием» такого количества нужных и полезных знаний я счел неразумным. Поэтому довольно долго терзал гостью наводящими вопросами, старательно укладывая в памяти чуть ли не каждую озвученную ею фразу или жест. И оставил «родственницу» в покое только тогда, когда почувствовал, что беседа превращается в допрос.

Как ни странно, Доргетта не обиделась. Наоборот — закончив рассказ о причинах, которые вознесли Чумную Крысу в кресло главы Разбойного приказа, она вдруг повернулась к заскучавшей Альке и постучала себя пальцем по лбу:

— Учись у мужа задавать правильные вопросы. И не только слушать, но и слышать ответы! А то так и будешь ярким, красивым, но совершенно бесполезным цветком…

— Ваша внучка — умница, каких поискать! — вступился я за мелкую. — Она видит мир настолько своеобразно, что почти каждая беседа с ней доставляет мне нешуточное удовольствие и заставляет пересматривать взгляды на очевидное. Что касается необходимости разбираться в хитросплетениях дворцовых интриг, то могу сказать следующее: она разберется в них тогда, когда почувствует потребность именно в таком времяпрепровождении. А пока копаться в этой грязи буду я, вы и ваша дочь.

— Эвис, ты меня расстраиваешь! — гневно сверкнув глазами, воскликнула старуха, но, не увидев в моих глазах ни страха, ни раскаяния, довольно заулыбалась: — Да-да, именно расстраиваешь: чем лучше я разбираюсь в твоем отношении к этим счастливицам, тем с меньшим удовольствием вспоминаю свою юность!

С последним утверждением я бы, пожалуй, поспорил — после четвертого кубка вина из бутылки, заложенной в винный погреб еще при деде, аресса Доргетта раскраснелась и принялась рассказывать историю за историей из своей молодости. Рассказывать женщина умела, а еще умудрялась мгновенно менять образы большинства участвующих лиц, поэтому эти истории мы не столько слышали, сколько видели. И иногда хохотали так, что сползали с кресел. К сожалению, возраст все-таки постепенно брал свое, поэтому ближе к полуночи аресса Доргетта начала уставать, и Найта, весь вечер ухаживавшая за ней, вопросительно посмотрела на меня. Я кивнул, и вскоре в кубок гостьи попало уже не вино, а его смесь с сонным отваром.

Тина нашего переглядывания не заметила, соответственно, страшно перепугалась, когда ее мать вдруг закрыла глаза и начала медленно клониться вправо. Поэтому, метнувшись к ней, вцепилась пальцами в запястье.

— Спит! — отодвигая ее в сторону и примериваясь, как бы половчее поднять обмякшее тело на руки, объяснил я. — И будет спокойно спать… до утра!

Кем-кем, а дурой моя советница не была, поэтому мгновенно сообразила, для чего мы могли усыпить ее мать. И, коснувшись моего уха губами, еле слышно спросила:

— Чья идея?

Я мотнул головой в сторону Найты. И не удержался от улыбки, увидев, с какой скоростью счастливая женщина влипает в неуверенно улыбающуюся подругу…

[1] Авада — торренский стилет в виде ажурной женской заколки.

Глава 32

Глава 32.

Девятый день третьей десятины первого месяца осени.

По своему обыкновению, Алька принеслась ко мне в спальню за половину стражи до рассвета. Бесшумно пробежала по ковру, забралась на кровать и, мазнув взглядом по изголовью, где, как обычно, лежало оружие, довольно заулыбалась:

— И ключ, и кинжал выглядят восхитительно! А уж на поясе у Майры — так вообще…

— О, Бездна, совсем забыл! — шепотом, чтобы не разбудить сладко спящую старшую жену, взвыл я, выметнулся из постели и рванул в гостиную.

— Держи, это тебе! — вернувшись обратно, я аккуратно положил на простыню один из трех прихваченных с собой ларцов.

Мелкая мгновенно сунула любопытный носик под крышку и торопливо отодвинула подарок от себя:

— Ножны кинжала, предназначенного мне, должны быть деревянными и оправленными в золото…

— Да, глава рода Эвис забрал тебя отдарком… — подала голос Майра, вероятнее всего, проснувшаяся во время моего побега из постели, перекатилась поближе и игриво царапнула ноготками бедро подруги: — Но ты ему настолько понравилась, что он сделал тебя меньшицей!

— Но ведь так нельзя! — возмущенно воскликнула Алька и на всякий случай отодвинулась от ларца подальше.

— Кому нельзя, Нейлу⁈ — «не на шутку обиделась» старшая жена и, рванув девушку на себя, принялась ее щекотать: — Запомни, дуреха, главе Странного рода можно все!

— Но… ведь… дядя Юрген… может… выказать… свое… недовольство! — одновременно отбиваясь и смеясь, предупредила новоявленная меньшица.

— Меч… на поясе мужа… видела? — спросила хозяйка рода Эвис, пытаясь оседлать мелкую.

— Ага!

— Так вот, эта железяка… в его руках… может убедить… кого угодно… в чем угодно! — добившись своей цели, заявила Майра и попыталась прижать руки Альки к простыне. Та поддала тазом, но скинуть с себя старшую жену не смогла. Зато высвободила правую руку. В этот момент дверь в спальню очередной раз распахнулась, и на пороге возникла заспанная, но «страшно возмущенная» Вэйлька:

— А чего это вы развлекаетесь без меня⁈

— Мы… не развлекаемся… а воспитываем… одну мелкую… упрямицу! — сообщила ей Майра, продолжая сражение. — Алька… утверждает… что Нейлу… видите ли… нельзя… назначить… любимого отдарка… меньшицей!

— Главе Странного рода можно все!!! — уверенно заявила Дарующая, и непонимающе посмотрела на меня, когда обе воительницы одновременно расхохотались.

— С утра смешинки проглотили! — «объяснил» я и тут же вложил ей в руки очередной ларец. — Поэтому, пока они хихикают, открой-ка вот это!

— Ах, вот что ты покупал в Мелеке! — воскликнула первая меньшица, вытащив на свет мерной свечи кинжал в серебряных ножнах. А через мгновение метнулась к зеркалу и приложила символ своего статуса к правому бедру: — Ого, какой красивый и хищный! Правда, для того чтобы его носить, придется заказать серебряную серьгу, а то серебро и золото друг к другу не подойдут…

— Надо — закажем! — пообещал я, а через миг был отодвинут в сторону старшей женой, которая потащила мелкую любоваться отражением.

— Кстати, а Найта уже проснулась? — спросил я у Дарующей и, увидев утвердительный кивок, ухмыльнулся: — Зови: посмотрим, как кинжал меньшицы смотрится на ее бедре…

Последнюю «примерку» проводили всей семьей, так как Вэйлька «позвала» не только свою мать, но и Тину. А когда пришли к выводу, что и кинжалы, и ключ, и книжка настолько красивы, что подходят даже к нижним рубашкам и панталончикам, завалились на кровать и поинтересовались состоянием здоровья арессы Доргетты.

Вэйлька помрачнела:

— После того, как я ее подлечила — неплохо. А хорошо будет только после того, как она проведету нас еще ночи две или три.

На то, что слово «проведет» произнесено с нажимом, обратили внимание все. Найта согласно кивнула головой, Тина занервничала, а я пожал плечами:

— Раз обе Дарующие считают, что есть такая необходимость, значит, так и будет.

— Спасибо и за лечение, и за желание помочь! — угрюмо поблагодарила советница Вэйльку и Найту. — Только если мама внезапно заснет еще хотя бы один раз, то обязательно догадается, что ее намеренно усыпляют. А если не получит вразумительного ответа на вопрос, зачем мы это делаем, то из друга превратится во врага!

— Сонного отвара уже не потребуется! — уверенно сказала Вэйль. — Я половину ночи училась влиять на ее сон, и теперь уверена, что смогу сделать его намного глубже, даже не заходя в спальню. Поэтому можно просто выделить ей покои и почаще приглашать…

На глаза Тины навернулись слезы. А ее дочка высказала вслух то, что читалось во взгляде матери:

— Что бы мы без всех вас делали⁈

…Аресса Доргетта проснулась перед самым обедом в прекраснейшем настроении, что, в общем-то, было неудивительно, учитывая ночь, проведенную с двумя Дарующими сразу. Когда к ней «совершенно случайно» заглянула Алька и предложила помочь с утренним туалетом, обрадовалась еще больше. И пропала из нашей жизни почти на целую стражу. Что было очень кстати, ибо мы с Майрой и Тиной незадолго до этого вернулись из Ремесленной слободы, где наняли четырех человек на пробную десятину и только-только начали объяснять каждому из них, что от них потребуется.

А времени на это потребовалось прилично. Скажем, для того чтобы озадачить конюха, невысокого, но очень шустрого тридцатидвухлетнего маллорца с примесью шартской крови по имени Рогер, ушло больше половины стражи: ему пришлось показывать не только конюшню, каретный сарай и амбар, но и каждую лошадь. А потом объяснять, где закупать зерно и сено, где, при необходимости, искать кузнеца и много чего еще. Впрочем, ощущения тугодума он не оставлял, поэтому к концу общения с ним я почти уверился, что эта часть хозяйства в надежных руках.

Одена, рослого, широкоплечего и, на первый взгляд, несколько медлительного реймсца двадцати двух лет, родившегося в семье плотника, а потом осиротевшего, я брал на побегушки. То есть, он должен был исполнять обязанности привратника и истопника, помогать Рогеру и кухарке Анике, и при необходимости мотаться с нею за продуктами — в общем, делать все, что потребуется. Поэтому с ним мы обошли практически все поместье. Не заглядывали лишь на второй и третий этаж дома, так как там ему делать было нечего. Пока «гуляли», несколько раз встречали Майру с новой «тенью» — старшая хозяйка рода с присущей ей добросовестностью посвящала кухарку в тонкости ведения хозяйства. Ну, а горничную Селию за время мотания по территории я не видел ни разу — вероятнее всего потому, что ее утащили в баню приводить в порядок арессу Доргетту.

В результате на обед собрались поздновато и успели основательно проголодаться. Зато пребывали в великолепном настроении: нашими стараниями в поместье, основательно захиревшем за три года, начала возвращаться жизнь. Порадовала и сама трапеза. Прежде всего, тем, что все мои женщины постоянно находились за столом, а между большой гостиной и кухней метались Аника и Селия, тем самым позволяя хозяйкам получать удовольствие от общения, еды и напитков. В результате к самому концу обеда супруги и советница пришли в такое благодушное настроение, что не на шутку расстроились, узнав, что аресса Доргетта жаждет отправиться домой.

Уговоры не торопиться не помогли — родственница напрочь отказалась «уделить нам еще пару страж» и заявила, что у нее еще много дел. Почувствовав, что в ее голову втемяшилась какая-то идея, дамы смирились и нехотя отправились одеваться. Майру, замыкающую эту скорбную процессию, я окликнул уже в дверях. И озадачил сообщением, что после поместья нашей гостьи мы ненадолго заедем к Диргам, после чего коротко объяснил, как они должны быть одеты и какие образы должны изображать. А когда жена прониклась и унеслась командовать подругами, вышел во двор и приказал Рогеру с Оденом седлать лошадей и готовить двуколку.

К моменту, когда из дому вышли аресса Доргетта и мои супруги, к выезду было готово все, а я раздавал слугам, остающимся в поместье, последние поручения. Поэтому получил море удовольствия, заметив, как вытягиваются лица у всех четверых при виде своих хозяек в парадном облачении. Еще бы — первой величественно плыла Майра в костюме торренской наемницы из тонкой белой кожи, с мечом, кинжалом и ключом хозяйки рода на поясе. При этом пепельный водопад ее волос свободно стекал по плечам, а единственным украшением, которое мог бы увидеть внимательный глаз, было родовое кольцо. Сразу за ней столь же величественно двигалась Тина в закрытом и очень строгом угольно-черном платье с золотыми вставками, очень красиво подчеркивающими ее стати, и с книжицей советника главы рода на поясе. Мелкая шествовала следом. Только в платье светло-сиреневого цвета с открытыми плечами и корсетом, зрительно увеличивающим и без того немаленькую грудь, с кинжалом меньшицы на пояске и брачным браслетом на запястье. А по обе стороны от нее скользили и Вэйлька с Найтой в светло-серых костюмах торренских наемниц, с мечами и символами своего статуса.

— Арр, но ведь так двигаться невозможно! — растерянно пробормотал Рогер, когда подобрал челюсть, отвалившуюся от изумления. Потом сообразил, с кем разговаривает, и поторопился объяснить свою мысль: — Если бы так слаженно шли только полуночницы, я бы понял, ведь их гоняют почище, чем наших орлов. Но ведь так же слитно идут и две благородные маллорки, которых воспитывают иначе!

— «Все возможно. Если ведет Дарующая!» — мысленно ответил ему я. А вслух сказал совсем другое: — В роду Эвис женщины уделяют тренировкам ничуть не меньше времени, чем инеевые кобылицы. Поэтому не вижу ничего удивительного…

…До поместья ар Маггор добрались меньше, чем за кольцо, вместе с возком арессы Доргетты подъехали к парадной лестнице особняка, начали прощаться, но были остановлены загадочно улыбающейся родственницей:

— В общем, так, молодой Эвис: ждать, пока ты себя поставишь, и под твою руку начнет проситься молодежь Бездна знает, из каких родов, я не намерена. Поэтому решила отдать тебе тот десяток, который сопровождал вас сначала в Лиин, а потом в Лайвен. Парни из боковых ветвей нашего рода, за меч держаться умеют, и не с улицы — в общем, если что, я найду укорот на каждого.

Предложение было роскошным — десять неплохо подготовленных воинов могли решить почти все мои текущие проблемы. Но принять очередную безответную помощь мне не позволяла гордость.

— Это не подарок и не одолжение! — как-то уж очень быстро для своего возраста оказавшись рядом со стременем моего коня и уставившись на меня снизу вверх, сварливо проворчала женщина. — В твоем роду свободны все должности, кроме должности советника, значит, для этих парней эта вассальная клятва — шанс выбраться из болота и обрести вес. Согласен?

Я кивнул.

— Далее, тебе ли не знать, что десять хороших рубак, но собранных с амбара по зернышку, еще не десяток? А тут — воины, обученные сражаться в строю и спаянные пусть и дальними, но родственными узами и многолетней дружбой, да еще и знакомые и тебе, и твоим супругам. Говоря иными словами, взяв их, ты получаешь боеспособный отряд сразу, а не через полгода или год. Опять же, каждому из них можно доверять — естественно, в определенных пределах — уже сейчас, а не после Бездна знает скольких проверок.

Аргументы, которые она продолжала озвучивать, были очень весомыми, но поколебать моего решения не могли: уж слишком дорогим получался подарок. Даже если учитывать только время, затраченное на подготовку десяти кабанов.

— Эвис, ты бы взял этих парней, если бы они пришли к тебе с улицы? — увидев в моих глазах ответ, недовольно спросила старуха.

— Да.

— Ну, так бери! Если не хочешь завтра увидеть у своих ворот их же, но после обрыва нитей… — закончила она и замолчала. Явно чуть раньше, чем собиралась. А я мысленно продолжил незаконченную фразу: — «Только учти, что десять маленьких пятен на их репутации превратятся в одно большое, но уже на твоей!»

Естественно, я разозлился, что меня, главу рода, вынуждают принять решение, принятое кем-то другим. Но буквально через мгновение после того, как сознание начала заволакивать пелена холодного бешенства, вдруг почувствовал, как меня накрывает Дар Вэйльки. А с ним ощутил и эмоции стоящей рядом с Чернышом ар Маггор.

Прислушался скорее по привычке, чем по желанию. И, разобравшись в том, что творится в душе Доргетты, мысленно обозвал себя придурком: женщина, которую я сам назвал другом рода, пыталась вести себя в соответствии с тем самым правилом, которое я когда-то озвучил Тине и Найте с дочерями! То есть, делала все, что могла. Без оглядки на мои поступки!

После этой мысли разжать пальцы, стиснувшие поводья, и склонить голову в знак признания вины оказалось совсем просто:

— Аресса Доргетта, я был неправ. Мало того, я счастлив, что у меня есть такой друг, как вы! И с радостью принимаю вашу помощь…

Такого поворота разговора женщина явно не ожидала, поэтому растерялась. Но уже через несколько ударов сердца взяла себя в руки и присела в реверансе. А когда выпрямилась, то недовольно поморщилась. Правда, со смешинками в глазах:

— Не аресса Доргетта, а просто Дора. Иначе что мы за друзья?

— Смотрю, ты решил собрать в свой род самых умных, самых опасных и самых красивых женщин этого мира⁈ — пошутил дядя Витт сразу после окончания процедуры взаимного представления. А когда Тина, явно знавшая его довольно близко и до встречи со мной, поинтересовалась, как он определил, что все мои жены умные, сделал круглые глаза: — Чтобы выбрать один-единственный боевой клинок в потертых ножнах из кучи парадного железа, украшенного драгоценностями, одной красоты мало!

— И ведь не поспоришь! — согласилась советница, а затем едва заметно склонила голову в знак уважения: — Ваши комплименты, арр, все так же изысканны и остроумны.

— Увы, тех, кто способен оценить полет мысли, крайне мало! — вздохнул хозяин дома и повел нас по дорожке, засыпанной гранитной крошкой, в сторону ближайшей большой беседки. — Зато тех, кто считает комплиментом любую двусмысленность, грубость или скабрезность, все больше и больше.

— Это ненадолго! — весело пообещала Тина. — Три о-о-очень вспыльчивые инеевые кобылицы быстро подрежут особо злые языки и, тем самым, заставят благородных вспомнить о незаслуженно забытой изящной словесности.

— Чувствую, в этом году Короткая десятина выдастся веселой! — довольно хохотнул ар Дирг, рассадил нас вокруг круглого стола, откинулся на спинку кресла и вопросительно уставился мне в глаза: — Тебе, как обычно, ягодный взвар. А дамам?

— Его же… — не задумываясь, ответил я. — Сегодня вечером всем нам потребуется светлая голова.

Дядя Витт многозначительно посмотрел на кравчего, и тот тут же удалился. А со стороны особняка послышался шелест платьев и женские смешки. Впрочем, из-за поворота тропинки первым вылетел Ниллим, самый шебутной из сыновей главы рода Дирг, даже в свои шестнадцать лет не утративший детской непосредственности:

— Привет, Нейл, где тебя носило столько вре— … О-о-о, как же я тебя ненавижу!!!

— И я тоже! — поддакнула ему сестра-близнец, наряженная во вполне взрослое платье, красиво подчеркнувшее появившиеся стати, и обиженно выпятила нижнюю губу.

— Привет, Нил, привет, Софа! — весело поздоровался я. — А чего это вы меня ненавидите-то?

— Сын — за то, что ты где-то нашел невероятно красивых девушек, и наложил десницу на всех четырех! — хохотнула Алсита ар Дирг, старшая жена дяди Витта. — А дочка — за то, что женился, причем не один раз, но не на ней…

Всю следующую стражу в беседке и около нее творилось невесть что. Сначала я знакомил своих женщин с женой, пятью меньшицами и кучей детей хозяина дома, а всех представителей рода ар Дирг — со своими супругами. Потом Нил, не сводивший восхищенного взгляда с кобылиц, потребовал рассказа о наших с ними поединках, а когда не дождался, то набрался смелости, чтобы начать терзать вопросами Вэйльку. И дотерзался: поняв, что вопросы у непоседы не закончатся никогда, меньшица отвела его в сторону и два раза показательно «убила». Естественно, без использования Дара, а за счет одной скорости.

Не скучали и остальные: с Майра и Тина что-то обсуждали с Алситой, Найта болтала с меньшицами дяди, а Софа, как-то уж очень быстро нашедшая общий язык с Алькой, что-то у нее выпытывала. Вероятнее всего, касающееся меня, так как регулярно постреливала в мою сторону глазами и то хихикала, то краснела.

Кстати, краснела не одна она, а практически вся женская половина рода ар Дирг и чуть ли не при любом взгляде на троицу инеевых кобылиц: дамы, вероятнее всего, пытались представить себя в штанах и вспыхивали от стыда. А Майра, Найта и Алька, получавшие от такой реакции не меньше удовольствия, чем я, не давали бедняжкам ни мгновения передышки — как бы невзначай демонстрировали то длинную стройную ножку, то крутое бедро, то круглую, подтянутую задницу. И в какой-то момент доразвлекались до того, что очередной раз зардевшаяся Алсита, приложив тыльную сторону ладони к пылающей щеке, решила успокоиться, выпив взвара. Но подхватила со стола кубок мужа и долго пыталась продышаться, обнаружив, что в нем очень крепкое вино.

В этот момент я представил себе реакцию хозяйки рода Дирг на моих супруг, но в новых домашних «платьицах», и невольно улыбнулся. А дядя Витт, задумчиво подергав себя за ус, грустно вздохнул:

— Знаешь, а ведь я никогда не понимал, как видит окружающий мир твой отец. Как-то он стражи две любовался на золотую еловую шишку эпохи Обретения Воли, восхищаясь, с какой филигранной точностью переданы форма, разнообразие и шероховатость чешуек. И страшно сожалел о том, что вряд ли когда-нибудь увидит что-либо другое, вышедшее из рук того же мастера. А я был уверен, что он надо мной издевается, поэтому тащил к столу и даже пытался отнять эту злосчастную поделку. Точно так же я отреагировал и в другой раз, когда мы с ним по какой-то надобности проезжали мимо какой-то речушки, и он, увидев самую обыкновенную девку, только что закончившую полоскать белье, но еще не опустившую заткнутый за пояс подол, сказал: «Посмотри, какие у нее красивые икры!» Тогда я увидел только прохудившееся платье, нечесаные лохмы и слишком широкую задницу, поэтому предложил купить ему девушку помоложе и посимпатичнее. А Гаттор посмотрел на меня, как на неразумного ребенка, и пожал плечами: «Красота есть во всем, надо ее просто увидеть!» Так вот, теперь, глядя на твоих супруг, я начал то-то понимать. Только поделиться этой радостью с ним уже не смогу.

Реакция Вэйльки на то, что я загрустил, была молниеносной — не успели мы с дядей Виттом уйти в себя, как она приволокла к нам Нила и, извинившись перед хозяином дома, попросила объяснить сыну, почему его желание отправиться на поиски инеевой кобылицы является «несколько преждевременным».

— У тебя будет всего одна попытка… — усмехнулся Лайвенский Пес. — Объездишь — обретешь жену или меньшицу. Нет — умрешь.

— То есть, если бы я наткнулся на вас и бросил вызов, то был бы уже мертв⁈ — повернув голову к улыбающейся девушке, растерянно спросил парень.

Она пожала плечами:

— А зачем мне муж, который слабее меня?

Нил страшно расстроился, но сдаваться не захотел:

— Убивать-то зачем? Ведь через год-два тот, кто бросил вызов, но не победил, может стать сильнее!

Девушка «толкнула» Майру Даром, а когда та повернулась к нам лицом, поинтересовалась у ар Дирга-младшего:

— Как ты считаешь, старшая жена Нейла красива?

— Не то слово! — выдохнул Нил и густо покраснел.

— А сколько мужчин в Лайвене, будь такая возможность, захотели бы ее объездить?

— Все до единого!

— Все — много. Пусть будет всего тысяча! — поняв, куда она клонит, уточнил дядя Витт. — Значит, если каждый из них будет требовать поединка всего один раз в год, то этой красавице придется проводить по два с половиной боя каждый день! А если среди этой тысячи таких нетерпеливых, как ты, будет хотя бы половина…

— … то года через два у тебя не будет ни одного шанса добиться ее благосклонности! — рассмеялся я.

— Почему это⁈ — вспыхнул Нил, воинственно вцепившись в родовой кинжал.

Я улыбнулся и объяснил очевидное:

— Каждый поединок — это опыт. А поединков у нее будет о-го-го…

Глава 33

Глава 33.

Третий день четвертой десятины первого месяца осени.

…Пристальное внимание к нашему дому Вэйль заметила в самом конце тренировки, когда мы с ней только-только закончили отработку последней комбинации из «объединенной техники» и готовились присоединиться к остальным женщинам, тянущим мышцы и связки. Сразу же накрыв меня Даром, она дала почувствовать эмоции двух незнакомых сознаний, а затем выделила мыслью еще одно, знакомое, двигающееся от нашей калитки в сторону этой парочки.

Я тут же выскочил в окно, благо оно выходило на задний двор, подошел к краю тренировочной площадки, на которой бывшие маггорцы продолжали отрабатывать связку, показанную им еще утром, и подозвал к себе десятника.

В три прыжка преодолев разделяющее нас расстояние, Конгер вытянулся во весь рост:

— Да, арр?

— Только что со двора вышла Аника, кухарка. Почему-то одна. Так вот, ей вслед рвануло два каких-то урода — видимо, собираются прижать на Пепельной Пустоши и ограбить. Или ссильничать…

Воин мгновенно подобрался:

— Наши действия по отношению к этой парочке?

— Если не возьмете их живыми, я очень расстроюсь…

Ни один из четырех дней, которые прошли с момента принесения вассальной клятвы бывшими вассалами арра Бриела, не прошел в праздном ничегонеделании, поэтому через считанные мгновения десяток разделился. Двое самых молодых парней поснимали с себя кольчуги с поддоспешниками и, оставшись в пропотевших нижних рубахах, штанах и сапогах, рванули влево, чтобы перемахнуть через забор и изобразить двух бездельников, куда-то плетущихся по жаре. Сам Конгер и три его сослуживца — вправо, чтобы, пробежав через поместье Витзеров, выскочить на Пепельную Пустошь и не позволить будущим обидчикам Аники затеряться в развалинах. А четверка оставшихся побросала наземь тренировочное оружие, подхватила перевязи с боевыми мечами и щиты, и рассредоточилась по владению, чтобы, в случае чего, встретить незваных гостей сталью.

Незваных гостей не ожидалось — Дар Вэйльки, продолжавший меня окутывать, позволял утверждать это совершенно точно — поэтому я уселся на Геноровскую лавку, с наслаждением вытянул ноги и прикрыл глаза. А уже через четверть кольца, почувствовав сначала две вспышки чужой боли, а затем и нешуточное облегчение кухарки, мысленно усмехнулся — десяток кабанов, некогда «одолженный» в замке Маггор, а с недавнего времени ставший моим, начал оправдывать свое существование.

Когда Конгер, его парни, незадачливые обидчики Аники и их несостоявшаяся жертва показались из-за угла дома, я остался сидеть в той же позе. Только повернул голову на скрип песка под ногами приближающейся ко мне процессии и оглядел основательно помятых незнакомцев с ног до головы.

Особой нужды что-либо спрашивать или уточнять не было — родовые цвета Шорезов в одежде не заметил бы только слепой — но неотомщенное прошлое все еще травило душу, и я все-таки перестраховался, задав один-единственный вопрос. А когда услышал ожидаемый ответ, рявкнул на всю Служивую слободу:

— Майра, искорка моя, спустись-ка во двор!

«Искорка» не стала терять ни мгновения, поэтому атакующим соколом пронеслась по лестницам с третьего этажа на первый и остановилась. На несколько мгновений, чтобы накинуть на себя правильный образ. А когда почувствовала себя хозяйкой рода, чинно выплыла во двор через заднюю дверь и, подобно настоящей инеевой кобылице расплылась в морозной улыбке, от которой у не очень сильных духом мужчин могли подкоситься ноги. Тем не менее, «узнавать» эту парочку вслух даже не подумала, вовремя сообразив, что с некоторых пор выглядит инеевой кобылицей:

— Дорогой, у нас гости?

— Ага! — подтвердил я. — Причем долгожданные. Поэтому через половину стражи выезжаем из дому. Всей семьей. В сопровождении Конгера, пяти его воинов, Аники и двух этих покойников.

— Мы не покойники! — тявкнул обидчик помоложе, но наткнулся на многообещающий взгляд Майры и побледнел. И правильно сделал — по губам девушки зазмеилась о-о-очень многообещающая улыбка:

— Мой муж не ошибается — раз сказал «покойники», значит, покойники.

Отправив шестерку «счастливчиков» готовиться к «боевому» выезду, а их менее удачливых товарищей помогать Рогеру и Одену седлать лошадей, я рванул в баню смывать с себя пот. Вломился в мыльню, разбавил две трети древнего бака с кипятком холодной водой, а через несколько мгновений оказался окружен женщинами, в глазах каждой из которых горело мстительное предвкушение. При этом вопросов не задавала ни одна: молча намыливались, молча ополаскивались, молча вытирались. Правда, привычно помогая друг другу. А когда облачились в халаты и чуть ли не бегом рванули одеваться, я вдруг понял, что чувствую их эмоции без всякого Дара!

Пообещав себе разобраться с этим ощущением позднее, я взбежал по лестнице на второй этаж, первым вломился в гостиную и коротко объяснил дамам, что от них потребуется. Потом запрыгнул в хорошо разношенные кожаные штаны и короткие полусапожки, надел свободную белую рубашку, накинул на плечи парадный камзол, затянул на талии перевязь с родовым мечом и отправился в оружейную. А когда вернулся и обнаружил, что женщины еще не готовы, рванул в кабинет, где быстренько нацарапал три письма и запечатал их родовым перстнем.

Доставлять письма отправил трех «счастливчиков» Конгера, подробно объяснив каждому, что от них требуется. Затем отловил Анику и выяснил у нее причины, по которым она вышла из дому одна. Как оказалось, на рынке они с Оденом были еще с утра, но, начав готовить обед, девушка вдруг обнаружила, что у нее закончились какие-то приправы. Дергать чем-то занятого мужчину девушка постеснялась, поэтому вышла из дому без сопровождения, и почти сразу нарвалась на Шорезов.

Объяснив, куда и зачем ее забираю, а также пообещав, что в любом случае не дам в обиду, поэтому она может не бояться никого и ничего, я, наконец, догадался спросить, умеет ли она ездить верхом и в женском седле.

Кухарка густо покраснела, опустила взгляд и отрицательно помотала головой:

— Нет, арр, откуда?

— Тогда выбирай, на чьих коленях поедешь! — задумчиво потерев переносицу, буркнул я и показал ей трех бывших маггорцев, оставшихся во дворе.

Девушка покраснела еще сильнее. Но выбрать выбрала. Как ни странно, Тиммела, самого невзрачного из троицы. Воин гордо подбоченился, а десятник «сокрушенно» вздохнул:

— Пресветлая смотрит на тебя, Тим!

— Зато вам улыбается Бездна! — ухмыльнулся «избранный богиней». — Не каждому удается прокатить по городу живых покойников…

…До перекрестка Дубовой аллеи и улицы Потерянной подковы мы ехали очень неспешным шагом. Поэтому я ничуть не удивился, когда увидел перед входом в оружейную лавку старого Кватта две группы всадников и карету арессы Доргетты. Поравнявшись с ними, ненадолго остановился и учтиво поздоровался с благородными, затем проехал чуть дальше, осадил коня перед слишком хорошо знакомыми воротами и вытянул в сторону десницу с раскрытой ладонью, перевернутой тыльной стороной вниз. Конгер, в точном соответствии с полученными указаниями ехавший чуть правее и сзади, тут же положил на нее древнее боевое копье с листовидным наконечником. И я, с силой взмахнув рукой, метнул церемониальное оружие в самую середину правой створки:

— Я, Нейл ар Эвис, вассал короля Зейна второго, Шандора и глава рода Эвис, вызываю на поединок по правилам наших предков главу рода Шорез, арра Энвера, в настоящий момент находящегося в этом доме!

Мгновением позже чуть левее и ниже моего копья воткнулось второе, а голос дяди Витта прогрохотал на всю округу:

— Я, Витсир ар Дирг по прозвищу Лайвенский Пес, вассал короля Зейна второго, Шандора и глава рода Дирг, свидетельствую, что Нейл ар Эвис в своем праве!

Еще через миг в ворота вонзилось третье, и раздался чуть менее громкий, зато куда более грозный рык Наставника:

— Я, Элмар ар Сиерс по прозвищу Душегуб, вассал короля Зейна второго, Шандора, и глава рода Сиерс, свидетельствую, что Нейл ар Эвис в своем праве!

В этот момент у совсем молодого стражника, выглянувшего из калитки сразу после первого удара, закончилась выдержка:

— Что это вы тут устроили⁈

— Открывай ворота, придурок! — холодно бросил Конгер, подъехавший к нему вплотную. — Или твоими стараниями вызов на поединок превратится в объявление войны от четырех не самых слабых Старших родов Маллора!

Парень явно растерялся, но, когда увидел, с какой непоколебимой уверенностью десятник возложил руку на рукоять меча, решил, что брать на себя слишком большую ответственность не готов. И распахнул створки настежь…

…Дядя Энвер решился выйти на крыльцо тогда, когда стремительно разрастающаяся толпа благородных начала роптать. И сразу же сделал ошибку, попытавшись выяснить, что это за балаган. Я повторил вызов на поединок, само собой, уже без метания копья, затем вскинул правый кулак на уровень плеча, и парни Конгера, выехав вперед, сбросили на ступеньки «покойников».

— На Дне Поминовения моей матери я поклялся памятью своих предков, что в следующий раз, когда выродок рода Шорез переступит порог моего дома, я вызову его на поединок и зарублю! — достаточно громко, чтобы слышало большинство собравшихся, сказал я.

— Но я не заходил в твой дом! — взвыл дядя Энвер, тем самым признав себя выродком. — Я из своего-то не выхожу!

— Ты — глава рода Шорез, не правда ли⁈ — холодно усмехнулся я, а когда он вынужденно кивнул, продолжил: — Значит, несешь ответственность за действия своих вассалов. А сегодня утром эта парочка пыталась похитить человека, которого я взял под свою руку, сразу после того, как он вышел из ворот моего владения. И, видит Пресветлая, сделала это не в первый раз…

— Но мы не переступали порога дома рода Эвис! — торопливо воскликнул кто-то из «покойников». — Мы подошли к вашей служанке на улице!

В толпе благородных раздались ехидные смешки, а на губах мастера Элмара расцвела злая улыбка — еще бы, этот придурок только что избавил нас от необходимости расспрашивать пострадавшую и доказывать свою правоту:

— Как гласит закон Шандоров, «где бы ни находилось имущество благородного, оно остается имуществом благородного». Соответственно, раз вы покусились на имущество рода Эвис, значит, вторглись на его территорию[1]!

— Кроме того, я, Витсир ар Дирг, бывший глава Разбойного приказа Маллора, свидетельствую, что это покушение на имущество рода ар Эвис не первое. Чуть более года назад Энвер ар Шорез облыжно обвинил собственность арра Нейла в краже, причем повторной, и, тем самым, практически подвел ее под петлю. А когда глава пострадавшего рода разобрался с подоплекой преступления и приехал в этот дом требовать справедливости, трусливо сбежал!

— В прошлом году у него была возможность не принять вызов арра Нейла, ибо последний еще не достиг полного совершеннолетия… — добавил Наставник. — А в этом году такой возможности уже нет!

Возможности действительно не было. Равно как и желания драться: дядя Энвер то и дело вытирал потеющие ладони о штаны и судорожно пытался найти хоть какой-нибудь выход. А зря — прощать его я не собирался. Поэтому поторопил:

— Итак, вызов брошен уже дважды! Могу повторить в третий раз[2], но, боюсь, тебя не поймут ни наследник, ни родственники…

— Я…

— И еще! — перебил его я, увидев, куда метнулся его взгляд. — Хочу напомнить, что вызов произведен не по новому дуэльному кодексу, а по древнему Праву Сильного, соответственно, ты можешь выставить вместо себя не более трех подмен и не имеешь права переносить поединок более, чем на три кольца!

Мои слова были почти неприкрытым обвинением в трусости. Однако дядя пропустил их мимо ушей. И, не успев принять вызов, послал кого-то из слуг за теми, чьими руками хотел меня измотать. Из толпы, ставшей еще больше, послышались насмешки и весьма унизительные вопросы. А когда дядя попытался сдвинуться чуть ближе к двери, рядом с ним возникли парни Конгера.

— Это оскорбление! — сразу же взвыл он.

— Ага, оно самое! — согласился я, спрыгивая с Черныша. — А еще разумная предосторожность: в прошлом году ты сбежал в Реймс, а в этом, наверное, готов ускакать в Гельд. Или в Хейзерр. Или даже в Степь. А я покидать Лайвен пока не собираюсь…

…Первый мой противник оказался рослым, широкоплечим и очень тяжелым. Впрочем, двигался он, как хороший кабан или плохой орел. Наставник, посмотрев на начало его разминки, презрительно сплюнул и повернулся ко мне:

— Да-а-а, твой дядя не меняется.

— Ага! — хохотнул Лайвенский Пес. — Энвер все еще уверен, что чем крупнее воин, тем он опаснее и страшнее!

Я кивнул, ибо прекрасно слышал эмоции моего дяди и знал, что при каждом взгляде на подмену он чувствует нетерпение, злобное предвкушение и, почему-то, торжество. Мало того, глядя, как воин разогревает мышцы, глава рода Шорез уже несколько раз порывался его остановить и отправить в бой так, без всякой подготовки. Чем здорово смешил Вэйльку, периодически дававшую мне возможность почувствовать и эмоции кабана, и свое веселье.

Почему она веселилась? Да потому, что никакой уверенности в себе этот воин не испытывал, так как в отличие от своего сюзерена прекрасно понимал, что хорош в строю, плечом к плечу с другими такими же, как он, а в поединке мне не соперник. Ибо за годы службы вбил в ноги только то, что могло помочь выжить в рубке строем на строй. Тем не менее, встав передо мной, он держался вполне достойно — уверенно смотрел в глаза, был готов и к победе, и к смерти, и не боялся рисковать. Поэтому рванулся в атаку через считанные мгновения после того, как показал, что готов, и увидел такой же знак с моей стороны.

Правда, атаку выбрал далеко не лучшую: сократив дистанцию, ударил щитом. Затем, коротко, но быстро ткнул мечом туда, где я, по его представлениям, должен был оказаться, и понял, что меня там нет. Когда начал заваливаться на бок, так как отказала нога, неплохо закрылся щитом в падении. И обнаружил, что пальцы правой руки уже не в состоянии держать меч, ибо их нет. Но все равно не сдался — бросил щит, постаравшись если не попасть в меня, то хотя бы на мгновение отвлечь, перехватил клинок левой рукой и… понял, что я не собираюсь его атаковать:

— Этот воин мне не противник! Давай следующего…

Следующий оказался благородным. Вероятнее всего, из боковой ветви Шорезов. Зато с апломбом и самомнением, которым позавидовал бы глава любого Старшего рода. А еще он искренне считал себя обоеруким, поэтому вышел на поединок с короткими мечами, крест-накрест закрепленными за спиной, в хорошей кольчуге, с боевыми наручами, поножами и в шлеме. Мало того, оглядев меня с ног до головы, презрительно скривился, давая понять, что драться против него в одной рубашке крайне неразумно, и… поманил меня к себе сразу двумя руками! То есть, даже не обнажив клинки!

Я шагнул вперед, замерев на самой границе области, которую он мог бы поразить атакой. А после второго подманивающего жеста сорвался с места. И вошел в душу этого придурка еще до того, как пальцы его рук сомкнулись на рукоятях. Ударил в горло. Кулаком. Затем проскользнул под правой мышкой и, прогнув противника в пояснице, со всего размаху вбил его затылком в полированный камень перед парадной лестницей особняка.

— Может, хоть третьего пожалеешь? — повернувшись к побледневшему дяде, спросил я. — Зачем кому-то умирать или становиться калекой из-за твоей трусости?

Мог бы и не предлагать — мое сердце не ударило и десятка раз, как он вытолкнул вперед арра Ароша, своего сводного брата и друга детства, появившегося на публике одновременно с началом второго боя.

— Да-а-а… — «восхитился» я. — А если бы можно было выставлять не три подмены, а, скажем, пять или семь, ты, наверное, вручил бы мечи старшей жене и меньшицам?

— Да не, куда им, в Бездну, мечи⁈ — хохотнул кто-то из толпы. — У него ж не полуночницы, а обычные бабы! А им по руке разве что спицы. Или пяльцы…

Дядя промолчал, хотя сгорал от бешенства, бессилия и страха. Зато заговорил арр Арош. Негромко — так, чтобы его слышал один я:

— Твоя мать заслужила свою смерть: с-сука была редка— …

Закончить слово я ему не дал, перерубив язык прямо во рту. Затем ушел к земле, походя перерезав связки под только-только вытягивающейся вперед рукой с мечом и под коленом; оказавшись за спиной, восходящим ударом вбил засапожный нож между ног, затем вспух и ударом сапога в зад бросил мужчину, начавшего складываться пополам, на землю:

— Я разозлился. Но выжить тебе это не помогло…

— Ку-уда? Вас ждут в круге, арр! — в тот же миг донесся до меня язвительный голос Конгера, и я, развернувшись, вопросительно уставился на арра Шореза, почему-то оказавшегося куда ближе к дверям в дом, чем за пятую часть кольца до этого:

— Дядя, я же говорил, что выезжать за пределы Лайвена не собираюсь даже ради тебя! Заходи в Круг, твои подмены закончились!

Он побагровел, схватился за рукоять меча, и внезапно сообразил, что клинок, висящий на его поясе, парадный! Выражение лица арра Шореза в этот момент было настолько забавным, что большая часть благородных расхохоталась.

— Может, возьмешь спицы? Или пяльцы? — заорал все тот же шутник, а потом заткнулся на полуслове — видимо, получив внушение от кого-то из старших.

— Пехотный меч со щитом? Два меча? Меч и дага? — жестом показывая на валяющиеся поблизости, а потому доступные ему виды оружия, перечислил я. А когда дядя вцепился в рукоять полуторника арра Ароша, искренне удивился:

— Неожиданно! Впрочем, так будет даже интереснее. Мне…

И, сняв с себя перевязь, вместе с окровавленным мечом вложил ее в руки Наставника. А затем неторопливо двинулся вперед.

Первая атака дяди Энвера оказалась настолько беспомощной, что вызывала презрительный свист в толпе зрителей — клинок полуторника, «гуляя» как по вертикали, так и по горизонтали, по совершенно безумной траектории неторопливо устремился вперед. При этом шаг правой ногой был намного короче, чем требовалось, поэтому, когда острие проткнуло воздух, вернуть вооруженную руку обратно было почти невозможно. Само собой, глава рода Шорез сразу начал падать. Пришлось его придержать. Встречным ударом кулака в аристократический нос:

— Это тебе за мою ключницу, тварь!

От богатырского маха мечом в сторону я уходить и не подумал — подставил плечо под руку, смещающуюся в моем направлении, а когда она беспомощно остановилась, и тяжелый меч начал выворачивать дяде запястье, сломал ударом колена пару ребер:

— И это за нее!

А когда выпавший из ослабевших пальцев полуторник высек из камня искры, достал засапожник и вбил его в обреченно заколотившееся сердце:

— Да, может быть, мой отец и был тупым придурком, не умевшим ничего, кроме как держаться за меч, но он научил меня не делать подлостей, не прятаться за спины вассалов и защищать свою честь так, как подобает мужчине.

Зрители восторженно заорали, а некоторые рванули вперед, чтобы как можно быстрее поздравить победителя и, если повезет, остаться в его памяти. Только не добежали, так как я поднял руку и потребовал тишины:

— Это еще не все. Воздаяния требуют и поступки тех, кто вершил волю твари, прикидывавшейся благородным. Конгер?

— Уже веду, арр! — отозвался десятник и через десятую долю кольца вытолкнул в круг первого «покойника».

— Перед вами один из тех ублюдков, которые когда-то оговорили мою собственность! — сказал я, брезгливо оглядев трясущегося от страха мужчину. — Поэтому я приговариваю его к позорной смерти от руки женщины. Дайте ему в руки меч…

Конгер повел взглядом, и один из его парней вложил в руки воспрянувшего духом мужчины полуторник дяди Энвера. Тот, оценив длину клинка, обрадовался, а я поднял руку над плечом и сжал ее в кулак. При этом «позвал» и Вэйльку, накрывшую меня Даром сразу после завершения поединка, и Майру.

Девушки вышли из толпы дам и величественно поплыли ко мне. Старшая жена была холодна и спокойна, как лед, а меньшица обжигала окружающих веселой морозной вьюгой во взгляде.

— Он твой! — «равнодушно» сказал я, посмотрев в глаза Майре. И, не увидев в них и тени сомнения, сделал шаг в сторону. А когда «покойник» поднял меч над головой, как оглоблю, коротко кивнул: — Можете начинать!

…На мой взгляд, примораживать «покойника» «стужей» было не обязательно — Майра влипла в него даже быстрей, чем на тренировке. То есть, еще до того, как меч начал опускаться. И, сделав два молниеносных удара, на очень приличной скорости ушла за спину противника. А когда тот упал, бесстрастно посмотрела на окружающих и вернулась ко мне за спину. Но Вэйльку за практически незаметную даже для опытного глаза «помощь» я все-таки похвалил: навыки навыками, а рисковать жизнью или здоровьем любимой женщины ради мести каким-то ублюдкам было бы опрометчиво.

Второго, оказавшегося неплохим мечником, я позволил убить Дарующей. И приятно порадовался тому, что стремительностью атаки и чистотой исполнения ударов она удивила даже Наставника. А когда и эта супруга вернулась обратно, принял из рук Конгера копье, вскинул его над головой и рявкнул на все поместье Шорезов:

— Воздаяние свершилось! Я удовлетворен…

[1] Особенности местного права.

[2] Третий вызов на поединок равнозначен прилюдному признанию вызываемого трусом. А в случае с главой рода означает признание рода несостоятельным, и завершается вычеркиванием всех благородных из Бархатной Книги Маллора.

Глава 34

Глава 34.

Десятый день пятой десятины первого месяца осени.

…В день нашего первого выхода в свет утренняя тренировка подарила мне маленькое чудо. Вернее, два. Сначала удивила Вэйлька, которая прошла «Кровавую Дорожку» целиком, пусть и на «детской» скорости, и при этом не сделала ни одной ошибки. Несмотря на то, что это достижение было предсказуемо — младшая Дарующая изменяла себя хоть немного, но каждую ночь, а связку за связкой вбивала в ноги все свободное время — я прервал занятие и хорошенечко ее похвалил. А буквально через половину стражи, когда я дал команду приступать к отработке групповых атак под Даром, на так называемой «связи», Тина с Найтой вдруг захотели «кое-что показать». И показали работу в паре на уровне очень неплохих кабанов! Причем и против воображаемого противника, и против меня в роли «зеркала»! И хотя в бою они продемонстрировали очень небольшое количество разных связок, это их достижение ввергло меня в состояние легкого обалдения.

Нет, то, что Дар Найты постепенно усиливается, я, естественно, чувствовал, хотя, вопреки шуточному обещанию, старшая Дарующая ночевала со мной крайне редко. А еще замечал, что они с моей советницей постоянно ходят по дому, не разрывая слабенькой «связи». Но о том, что эта парочка втихаря пробует работать по разным уровням против воображаемого противника, даже не догадывался. Поэтому сразу после окончания боя обнял обеих женщин, страшно довольных своими успехами, и расцеловал. А потом слегка расстроил:

— Идея великолепна, исполнение — тоже, и я вами горжусь. Мало того, я очень рад тому, что вам удалось сделать первый шаг к работе боевой двойкой. Но при этом я отказываюсь понимать, почему ни в одну из двух ваших прелестных головок так и не пришла мысль обсудить эту идею со мной! Хорошо, хоть догадались использовать только связки, уже вбитые в ноги под моим руководством и поэтому не наработали ничего такого, чего нельзя было бы исправить. Но с моими подсказками результат был бы намного лучше…

Они согласились. Но все равно поглядывали на мелких с вызовом. До тех пор, пока мы с Вэйлькой не показали, что такое сыгранная боевая двойка. Демонстрация поразила всех. Поэтому во время отработки групповых атак и тройкой, и четверкой, и пятеркой женщины вживались в каждое движение и старались превзойти самих себя. В итоге выложились до дрожи в коленках и темных пятен в глазах. Однако после растяжки накинули на себя куртки и… вместо бани отправились во двор. Смотреть, как я гоняю Конгера с парнями.

Кстати, увидев, в каком состоянии мои женщины закончили тренировку и, заодно прикинув, сколько времени она длилась, парни зауважали их еще сильнее. Ибо до этого видели хозяек только на совместной утренней пробежке вдоль забора, а насчет того, как и сколько я их гружу после нее, могли только догадываться. Только вот женщинам это изменение отношений было побоку — выбравшись во двор, они растеклись по лавочке, греясь в лучах Ати, и толком ничего не соображали. А оживились только тогда, когда начались поединки…

На двадцать боев по четверти кольца, с разборами ошибок и демонстрацией слабых мест в атаках и защитах каждого из воинов ушла целая стража. Но за это время ни одна из моих учениц ни разу не отвлеклась. Наоборот, они то смотрели, не отрывая взглядов, то закатывали глаза, чтобы мысленно повторить заинтересовавшую последовательность движений, то вскакивали на ноги, чтобы попробовать ее вживую. И устали еще больше. В итоге по баням нас разогнала Аника. Вернее, умопомрачительный запах свежей выпечки, донесшийся со стороны кухни ближе к полудню, когда поменялось направление ветра. А также ощущение голода, который я почувствовал после того, как второй раз поверг наземь последнего «противника» и объяснил, что он сделал не так.

Сообщение о том, что тренировка закончена, и ученицы, и ученики выслушали без особой радости, так как мыслями все еще были в только что закончившемся бою. Но поблагодарили за подаренные знания и устало поплелись кто куда — я с супругами в малую, семейную баню, а парни Конгера — в большую, в которой вот уже две десятины мылись все, кроме нас шестерых.

Оказавшись в предбаннике, я попросил дам пока не раздеваться, завел их в мыльню и запер дверь на засов. Затем приказал своим красавицам не сходить с места и не двигаться, долил в древний бак воды так, чтобы ее уровень поднялся до небольшой вмятины, расположенной в ладони от края, пересек помещение по ломаной линии и приложил правую ладонь к отполированному временем камню в основании стены. Женщины, ни разу не присутствовавшие при открытии родового тайника, ахнули. Еще бы — в сторону отодвинулся не какой-нибудь кусок стены, а здоровенный очаг вместе со стоящим на нем неподъемным баком! Причем отодвинулся совершенно бесшумно и с легкостью, от которой захватывало дух.

Тина, Алька и Найта восхищенно хлопали ресницами, не шевелясь. А Вэйль, попросив разрешения сойти с места, метнулась ко мне, присела рядом с камнем и внимательно осмотрела его. Затем огляделась, вскинула взгляд вверх и тихо спросила:

— Ты ведь не надавливал на него, правда? То есть, просто прикоснулся, и все?

— Ага.

— Я видела что-то странное: когда ты долил воды до какой-то метки, что-то коротко мигнуло под очагом. Когда ты последовательно наступил на три плитки пола, под ним, в стенах и в потолке засветилась полупрозрачная паутина. А в момент, когда ты прикоснулся к этому камню, его соединило с очагом ослепительно-белой полосой, а паутина погасла!

— Полосу, только очень-очень тусклую, заметила и я. Но решила, что мне показалось! — призналась Найта.

Я пожал плечами, ибо никаких вспышек не видел:

— Если верить семейным преданиям, то этот тайник был сделан еще до Обретения Воли. И как-то уж очень хитро. Скажем, если бы дверь в предбаннике и в мыльне запирал кто-то другой, он бы не открылся, как бы я тут ни гулял и на что бы ни нажимал. Если бы всю последовательность действий выполнили в мое отсутствие, он остался бы закрытым и не открылся бы мне в течение десятины. А если бы после приказа стоять и не двигаться кто-либо из вас сошел с места, тайник оставался бы закрытым в течение трех десятин!

— Ого! — поразилась Тина.

— Самое интересное другое! — продолжил я. — Раз вы находились здесь при его открытии, значит, сможете им пользоваться так же, как и я.

— А какое отношение твой род имел к Ушедшим? — с легким напряжением в голосе спросила Вэйлька.

— Понятия не имею! — честно ответил я, прошел к винтовой лестнице, уходящей под землю, и ступил на первую ступеньку. — Папа научил открывать тайник, заставил запомнить правила его использования, сказал, когда он, предположительно, сделан, и все.

— Все интереснее и интереснее… — пробормотала себе под нос младшая Дарующая и рванула следом…

…Родовые драгоценности перебирали все, кроме Вэйльки. Ахая и охая чуть ли не над каждым кольцом или серьгой. А младшая Дарующая с горящими от восторга глазами изучала абсолютно гладкие стены, из которых при прикосновении ладони выдвигались прямоугольные ящики очень приличного размера, разглядывала непонятно как светящийся потолок и гладкий, без единого стыка, пол. Некоторых мест касалась ладонями и надолго застывала, закрыв глаза. Некоторые обходила стороной. А два раза зажмуривалась и разводила в стороны руки так, как будто хотела обнять весь мир.

Я ей не мешал, так как не видел того, что видела она, и не понимал смысла ее действий, зато знал, что все, до чего она додумается, будет объяснено позже и предельно подробно. Поэтому на легкий щелчок в правой стене от лестницы отреагировал совершенно спокойно — подошел к двери, которую, как говорил отец, закрыли, но открыть не смогли еще поколений за двадцать до него, через плечо девушки заглянул внутрь и… потерял дар речи. В прямом смысле этого слова, ибо увидел перед собой небольшую комнатку, полтора десятка доспехов Наказующих, развешанных по манекенам, и их же оружие на металлических стойках!

— Поглоти меня Бездна! — выдохнул я. — Этого не может быть!!!

Вэйлька мгновенно развернулась ко мне лицом и вопросительно уставилась в глаза:

— Чего именно?

Вместо ответа я метнулся к ближайшему манекену, сдернул с него угловатый светло-серый нагрудник толщиной в половину мизинца, набросил его на себя и трясущимися от волнения руками свел вместе гладкие боковые части. А когда они еле слышно щелкнули, вылетел из комнатки, подскочил к ящику с оружием предков, рванул его на себя и из-под груды разнообразных мечей выдернул на свет самый обычный стилет. Правда, из весьма приличной стали.

— Смотри! — выдохнул я, с силой вбивая себе в живот клинок, которым можно было запросто пробить кольчугу. — Даже не царапает!!!

За удар по себе получил по рукам, причем от всех пятерых. А после того, как перепуганные женщины отвлеклись от забот о моем здоровье, попытался объяснить причины своего восторга:

— Вэйль, помнишь, ты как-то спросила, что я знаю о Дарующих⁈

— Конечно! — нервно хихикнула она. — Тогда ты сказал, что мы вымышленные существа, о которых рассказывают в легендах времен Ушедших!

— Так вот, в тех же легендах упоминались еще и Наказующие, как правило, мужчины, которые служили королям древности телохранителями и Карающими Десницами. В отличие от вас, «вымышленных существ», в них я верил с самого детства. И мечтал когда-нибудь надеть на себя нагрудник, который не пробивают ни мечи, ни стрелы, взять в руки меч, способный развалить воина, закованного в сталь, от шеи и до паха, и защищать верховного сюзерена от полчищ лютых врагов!

— Э-э-э… фигурки, высеченные в колоннах по обе стороны центрального входа в наш дом… — внимательно осмотрев нагрудник, сообразила Майра. — Они же на фресках на потолке кабинета, твоей детской спальни и оружейной…

— Ага! А еще изображения Наказующих можно найти в нескольких залах королевского дворца и в оружейной комнате Дуэльной школы арра Элмара! — добавил я. — Причем они везде одинаковые.

— Получается, что Странный род — это потомки Наказующих? — подала голос Алька, разглядывающая мечи.

— Если судить по количеству легендарного оружия, то да… — уверенно подтвердила Вэйлька.

— Справедливости ради стоит рассмотреть и другую возможность… — буркнула Тина. — Эвисы могли поселиться в этом особняке и после них. Тем более что получить доступ к этому тайнику, как оказалось, не так уж и сложно.

Меньшица отрицательно помотала головой:

— Потомок тех, кто пришел в этот дом позже, был бы обычным человеком. А обычные люди не могут чувствовать пробуждение чужого Дара, не умеют им управлять и не превращают Дарующих в Пресветлая знает, что!

— А я всегда говорила, что Нейл особенный! — мурлыкнула Алька и провела пальчиком по рукояти чем-то приглянувшегося меча.

— Предлагаю убедиться в этом еще раз! — вдруг предложила младшая хейзеррка, вытолкала нас в большую комнату и закрыла дверь в малую. — Видишь прямоугольник? Положи на него правую ладонь, сосредоточься и «толкни» в него ощущением уверенности в том, что ты имеешь право войти в это помещение!

Я выскользнул из объятий Альки, подошел к указанному месту стены и… неожиданно для самого себя просто мысленно приказал замку открыться. А он повиновался!

— Ладонь, сосредоточение, какой-то там прямоугольник — все это ерунда! — хихикнула Тина. — Достаточно взгляда настоящего Эвиса — и открываются запертые двери…

— … возрождаются забытые легенды… — в унисон ей продолжила Найта.

— … а вам, красавицы, пора готовиться к приему! — закончил я, стягивая с себя нагрудник. Потом повесил его на место и повернулся к заулыбавшимся женщинам: — Значит, так: о том, что делать с находкой, подумаем потом. А сейчас быстренько забираем те драгоценности, которые подойдут к вашим нарядам, и идем, наконец, мыться…

…Увидев нас, подъезжающих к крыльцу, Бриел ар Маггор отодвинул в сторону какого-то парнишку в цветах Шеллов и, раскинув в сторону ручищи, рявкнул на весь Лайвен:

— Нейл, друг мой, ну наконец-то!

Я пережил звуковой удар по ушам без особых последствий, мои женщины — тоже, а большая часть тех гостей, которые находились рядом с хозяином поместья, от его густого и очень громкого баса либо шарахнулась в стороны, либо присела на месте. Мысленно посочувствовав беднягам, я осадил Черныша рядом с первой ступенькой, спешился, кинул поводья подбежавшему мальчишке, шагнул навстречу накатывающему, как строй тяжелых латников, мужчине и усмехнулся, увидев, как вытягивается его лицо:

— О-о-о!!! Поглоти меня Бездна, как же они хороши!!!

Поворачиваться я не стал. Так как прекрасно чувствовал легкое дрожание Дара и понимал, что мои женщины только что соскользнули со своих кобылок, одновременно скинули с плеч плащи и предстали перед хозяином и гостями особняка Маггор во всем своем великолепии.

Четыре роскошных платья отличались одно от другого только цветом: Майра была облачена в рубиновое, Алька — в черное с серебром, а Вэйлька с Найтой, похожие как сестры-близнецы — в бирюзовые. Но взгляд окружающих приковывали не высокие прически, не прямоугольные вырезы, выгодно подчеркивающие красоту груди, и не старинные украшения, а ножны цветов рода Эвис, открыто закрепленные на левых предплечьях.

Само собой, внимание привлекала и Тина — как закрытым платьем изумрудно-зеленого цвета, так и книжицей советника главы рода на поясе. Но она намерено шла в другом ритме и чуть-чуть в стороне. А четверка моих супруг двигалась слитно, потрясая окружающих еще и этим.

В общем, формальное приветствие главе рода Маггор я озвучил в мертвой тишине. И только тогда, когда Майра заняла место за одним моим плечом, Тина — за вторым, а троица мелких выстроилась за ними. А когда закончил, врезал кулаком по правой половине груди, чтобы порадовать хозяина дома воинским приветствием и, заодно, прервать всеобщее оцепенение.

Такое приветствие арру Бриелу пришлось по душе — он радостно повторил жест, затем приобнял меня за плечи и повлек вверх по ступеням. На ходу вытрясая подробности дуэли с дядей Энвером…

…Реакция благородных, уже собравшихся в большом зале для приемов, на наше появление мало чем отличалась от реакции тех, кто увидел нас во дворе: в помещении мгновенно стало тихо, а души тех, кто на нас пялился, полыхнули, в основном изумлением, восхищением и завистью. Впрочем, молчание было недолгим — сначала к нам двинулась улыбающаяся Дора, а за ней — дядя Витт и Наставник.

После короткого обмена приветствиями арр Бриел нехотя отправился встречать следующих гостей, а хозяйка приема, подхватив меня под руку, ослепительно улыбнулась:

— Особо не расслабляйтесь — на приеме Призрак и его Тени…

В общем-то, мы и не собирались: Вэйлька отслеживала и запоминала каждое сознание, в котором чувствовалось хоть что-нибудь недоброе, давала всем почувствовать те, которые оказывались достаточно близко, а особо подозрительные «передавала под контроль» кому-нибудь из девочек. Тина тоже не бездельничала — как и полагается советнице, стояла у меня за правым плечом и вполголоса озвучивала все, что мне следовало знать о том или ином госте, двигающемся в нашем направлении.

Кстати, уже через пяток колец у меня сложилось впечатление, что благородные, посетившие этот прием, ехали в гости к арру Бриелу только для того чтобы составить личное впечатление обо мне и моих женщинах. Это ощущение не пропало и позже. Просто слегка изменилось — если первые кольца с момента нашего появления в особняке нас только разглядывали и расспрашивали, то потом начали проверять на излом. Правда, делали намного менее изобретательно, чем Тина на своих занятиях, поэтому удивляли редко. А реагировать на привычные раздражители мои женщины научились очень даже неплохо. Вернее, не реагировать вообще — они вели себя так, как будто видели только меня, друг друга, друзей нашего рода и тех, с кем я разговаривал.

Само собой, тех, кого они «не замечали», это злило. Чем дальше — тем больше. И стражи через две после начала приема, когда вино, постоянно разносимое слугами, начало бить в головы, нашлась первая дура, решившая перейти от легких двусмысленностей к прямым оскорблениям.

— Дорогой, тебе не кажется, что от этих неоднократно объезженных кобылиц пахнет лошадиным потом? — поинтересовалась она у своего супруга именно в тот момент, когда «проплывала» в танце мимо нас.

Супруг набрал в грудь воздуха, чтобы что-то ответить, и окаменел. Еще бы, клинок Вэйльки, покинувший ножны на предплечье, уперся ему под подбородок. А точно такой же клинок, но только принадлежащий Майре, уже проколол горло его супруги, и покатившаяся по шее капелька крови стремительно унеслась к глубокому декольте.

— Арр, как, по-вашему, у вашей дамы не слишком длинный язык? — ледяным голосом поинтересовалась Дарующая у растерявшегося мужчины.

Он сглотнул.

— Вы потеряли дар речи, или в вашем роду право голоса имеют только женщины? — выгнув бровь и добавив в голос еще немного стужи, продолжила девушка.

— Пожалуй, слегка длинноват… — почувствовав, что теряет лицо, наконец, выдавил из себя ее «собеседник».

— Рада, что наши мнения сошлись! — согласно кивнула она и молниеносно убрала клинок в ножны. — Поэтому завтра к обеду жду от вас посыльного с его половиной…

— Простите⁈ — не понял он.

— Мы — на приеме. У друзей нашего рода! — короткими рублеными фразами начала объяснять «кобылица». — Портить такой прекрасный вечер не хочется. Поэтому я готова подождать. И принять ту, лишнюю часть языка, завтра.

— Да, но… — начал, было, он, но заметил, что я поворачиваюсь к нему всем корпусом, и торопливо кивнул: — Завтра к обеду. Половина языка. С посыльным!

— Ее языка! — уточнила девушка. И, очень нехорошо улыбнувшись, добавила: — Я проверю…

Когда пара, потерявшая всякое желание танцевать, скрылась в толпе, я дал почувствовать Вэйльке свое удовлетворение, а затем еле слышно поинтересовался:

— Почему именно так?

— Посмотри в правый дальний угол зала. Там, под парадным портретом кого-то из Маггоров, стоит мужчина в черном… — шепотом сказала Дарующая, и тут же дала почувствовать его сознание своим Даром. — Эта парочка работала на него и не испытывала ничего, кроме желания как можно лучше выполнить поручение.

— Призрак! — поглядев в ту сторону сквозь опущенные ресницы, мрачно вздохнула Тина. — Проверял нашу реакцию на оскорбления, послав мальчишку из боковой ветви захиревшего Младшего рода Верг. Если бы мы промолчали, придумал бы что-нибудь еще.

— Теперь он считает, что вы достаточно вспыльчивы… — поставив себя на его место, заключил я. — И может попытаться этим воспользоваться. Значит, в дальнейшем никаких действий без согласования со мной.

Женщины одновременно кивнули, а Вэйлька, продолжавшая отслеживать эмоции арра Кранга, хмыкнула:

— Удовлетворен. Кажется, уходит. И не один…

…С уходом ар Ваера и его свиты прием быстро перестал быть работой. По крайней мере, для всех, кроме меня и Вэйльки. Мои дамы по разу потанцевали со мной-любимым, Алька подарила танец деду, младшая Дарующая — Наставнику, а Майра — дяде Витту. Затем мы послушали пение очень неплохой труппы менестрелей и посмотрели шуточный поединок скоморохов. И поужинали, если можно назвать ужином затянувшуюся попойку для мужчин и утомительное сидение за столом для женщин. А после шестой перемены блюд, когда арр Бриел снова поднялся из-за стола и тем самым подал пример остальным гостям, здорово повеселились, глядя, как Софа ар Дирг крутит сразу четырьмя ухажерами чуть постарше себя.

Кстати, все это время гости арра Бриела вели себя по отношению к нам крайне предупредительно. То есть, те, кому мы были симпатичны, подходили и пытались нащупать общие темы для разговоров. А те, кому по каким-то причинам этого не хотелось, держались подальше. И это радовало не только нас — Дора, периодически забывавшая о гостях ради того, чтобы поделиться с нами очередной сплетней или отдохнуть от обязанностей хозяйки, в какой-то момент даже притворно возмутилась:

— Женщина с книжицей советника главы рода на поясе, три инеевые кобылицы, объезженные мальчишкой, платья, которые вместо кружев украшены ножнами для кинжалов — и ни ропота, ни сплетен, ни дуэлей!

— Главное — сойтись во мнениях! — отшутилась Вэйлька.

— Да, действительно! — рассмеялась родственница. — За этот вечер я слышала пересказ твоего диалога с Вергом раз тридцать. Завтра о нем будет знать весь Лайвен. А через десятину — весь мир!

— Вам хорошо… — вздохнул я. — Послушали, посмеялись и забыли. А мне надо ломать голову, где размещать гостей, которые захотят лично поприсутствовать во время передачи кончика языка самой неудачливой сплетницы Маллора!

Дора расхохоталась в голос. А когда к нам подошли арр Бриел, дядя Витт и Наставник, чтобы поинтересоваться причиной веселья, передала им наш разговор. Голос, естественно, не понижала, поэтому сначала рассмеялась наша половина зала, а по мере того, как шутку передавали дальше, вспыхивали отдельные очаги веселья и в других его частях.

— Определенно, планы на завтра стоит пересмотреть! — пробасил глава рода Маггор. — Нейл, для меня и моей супруги место найдется?

— Могли бы и не спрашивать! — усмехнулся я. — Кресла для друзей рода я поставлю прямо у ворот…

Глава 35

Глава 35.

Четвертый день Короткой десятины первого месяца осени.

Короткая десятина шла своим чередом: что ни день — то балы и приемы в городских особняках Старших и Младших родов, расписанные чуть ли не по стражам. Приглашения приходили на каждый, но посещали мы только те, пропустить которые означало навредить собственному будущему. А остальные были вынуждены игнорировать — каждый такой день или вечер требовал перемены туалетов, а их у нас было очень мало, так как распоряжение купить наряды для четырех-пяти приемов, полученное в день моего отъезда в Глевин, жены и Тина выполнили слово в слово. Но даже на них потратили добрых две трети имевшихся у меня средств.

Нет, при большом желании я мог бы взять денег у ростовщиков, ведь возможность вернуть даже очень крупную сумму была зарыта неподалеку от охотничьей заимки Маггоров. Но мысль о том, что надо снова влезать в долги после первого, крайне неприятного опыта бесила до зубовного скрежета. Да и для того чтобы себя поставить, тех приемов, что мы посетили, хватило за глаза. Вернее, хватило четырех поединков до смерти, из которых я вышел без единой царапины, и «легкого возмущения» Майры с Вэйлькой, в результате которых два самых наглых их ухажера расстались с жизнью, а один лишился мужского достоинства… в прямом смысле этого выражения.

Увы, радоваться этим успехам как-то не получалось. Скорее, наоборот — что ни день, то неприятнее становилось у меня на душе из-за непонятного шевеления, начавшегося вокруг нас и наших близких. Что именно происходило? Да многое. Например, практический любой выход Аники с Оденом за пределы особняка сопровождался неприятностями — попытками подбросить в лукошко с продуктами чужой кошель с деньгами и обвинить в воровстве, выяснением отношений со стражей или стычками с «подвыпившими прохожими». Домочадцы и слуги дяди Витта, мастера Элмара и Доргетты начали жаловаться на то, что их уж очень часто расспрашивают о наших привычках. А ко мне зачастили то желающие купить особняк, то «старые друзья отца», то «родственники», выжившие во время того шартского набега, во время которого выгорел наш родовой замок.

В том, что каждое из этих событий — дело рук Призрака, преследующего какие-то свои цели, я знал совершенно точно. Ибо имел возможность отловить и допросить Тень, проникшую к нам в дом в ночь со второго на третий день Короткой десятины. Правда, о целях начальства она не сказала ничего, так как их не знала. Но мне хватило за глаза знакомой татуировки и самого факта проникновения.

В общем, день накануне Большого Королевского приема я провел, можно сказать, в расстроенных чувствах. Поэтому с утра до обеда побывал в гостях у дяди Витта, а с обеда и до вечера гонял своих кабанов, готовя их к любым неожиданностям. Когда закончил, спустился в тайник и добрых три четверти стражи разбирался с тем добром, доступ к которому для меня открыла Вэйлька, а затем поднялся в кабинет и вызвал к себе Тину с первой меньшицей…

…Утром проснулся только потому, что разбудили. И снова не в настроении. Пробежал обязательные пятьдесят кругов вдоль забора, провел общую разминку, а потом разогнал всех заниматься своими делами, так как почувствовал, что пребываю в состоянии, в котором опасен даже для любимых женщин. И ушел в баню, где забрался в бочку с кипятком и задремал.

Пришел в себя от прикосновения Майры к плечу и ее же требования перебираться на массажный стол. Перебрался. Крайне неохотно. А когда почувствовал прикосновение пробужденного Дара Вэйльки и двух пар очень умелых рук, понял, что либо выйду из мыльни в более-менее хорошем настроении, либо не выйду вообще. Так оно, собственно, и получилось: к себе в покои я поднялся в состоянии злого веселья. То есть, готовый к любым неприятностям. Поэтому построил женщин, озвучил все свои догадки и вероятные способы решения возможных проблем, а потом выдал каждой по нагруднику Наказующих. Благо последние были достаточно тонкими, чтобы их можно было поддеть почти под любой наряд.

Одевались почти так же, как когда-то в гости к Витсиру ар Диргу — все три «кобылицы» облачились в «парадные» костюмы торренских наемниц, а Тина и Алька — в роскошные, но закрытые платья. В итоге наша семья выглядела чуть проще, чем могла бы, зато, в случае чего, могла вступить в бой почти в полном составе.

Из дому выехали чуть раньше, чем требовалось, взяв в сопровождение Конгера и четверку его парней. Как оказалось, не зря: проблемы начались буквально на въезде на территорию дворца, когда десятник Королевской стражи поднял сжатый кулак на уровень плеча, и двое его подчиненных, стоявших по обе стороны от ворот, скрестили перед нами алебарды.

— Прошу прощения, арр, но вашим спутницам придется сдать оружие! — потребовал он. Затем показал рукой на караулку и продолжил: — Пусть заходят туда по одной — там их обыщут и примут на хранение все, что у них есть.

— Это не спутницы, а жена, три меньшицы и советница! — рявкнул я, толком не успев вдуматься в требование.

— Приказ касается любых женщин, которые будут вас сопровождать! — мрачно объяснил стражник.

То, что в душе он мне симпатизирует, и поэтому бесится из-за необходимости выполнять полученный приказ, я услышал сразу, как только заставил себя успокоиться, поэтому поинтересовался, чье это распоряжение. И получил ожидаемый ответ:

— Не могу сказать, арр! Не имею права…

Однако при этом воин закатил глаза вверх и повел их вправо, что для посвященных было понятнее любых слов.

— Какие указания насчет меня? — спросил я после небольшой паузы.

— Вы можете проезжать… — почувствовав, что я прочитал его предупреждение, чуть более радостно ответил десятник. Потом подумал и рискнул добавить еще пару фраз: — Мне приказано обеспечить возможность изъятия оружия. А в случае отказа его сдать я должен рекомендовать вам либо отправить спутниц домой, либо разрешить им ждать вас рядом с оградой.

Последняя фраза объясняла многое. Поэтому я коротко кивнул в знак благодарности и вместе со своей свитой отъехал шагов на тридцать в сторону. Сделав вид, что не замечаю собирающуюся у ворот толпу.

Наставник со свитой подъехал к воротам кольца через три. И, увидев нас, восседающих в седлах в стороне от ворот, порядком удивился. А когда выслушал пересказ моего диалога с десятником, нехорошо прищурился и нежно провел пальцами по рукояти родового меча. От чего его супруги и дети спали с лица, так как прекрасно знали, каков их муж и отец в бешенстве.

На территорию дворца я въехал еще через пару колец, оставив своих женщин под присмотром вассалов и сразу трех друзей рода — ар Дирга, ар Сиерса и ар Маггора. Протолкался сквозь расступающуюся при моем приближении толпу благородных, миновал десятника с его подчиненными и сразу за воротами поднял Черныша в галоп. Однако рванул не к парадному входу, а свернул на Полуденную аллею, вихрем пронесся по парку и осадил коня рядом с неприметной дверью, около которой вечно отирался кто-то из дворцовой челяди. Спешившись, продемонстрировал «истопнику» особым образом сложенные пальцы, скользнул за бесшумно открывшуюся створку и, пробежав по темному и длинному коридору шагов двенадцать-пятнадцать, дернул на себя ржавый держатель для факела.

Один из двенадцати известных мне входов в паутину тайных коридоров, пронизывающую весь дворец от Сигнальной башни и до самых глубоких темниц, открылся точно так же, как и четыре года назад, когда мне его показывал отец — бесшумно и почти мгновенно. А когда я оказался внутри и наступил на нужную плиту, так же быстро закрылся. Я нащупал небольшую выемку в стене, в ней огниво, кресало и трут, и, запалив один из десятка факелов, сложенных в той же выемке, обрел возможность видеть.

По узким коридорам я двигался без особой спешки, так как старательно считал повороты и вспоминал вбитые в память ориентиры. Впрочем, до королевских покоев добрался кольца за полтора, не попав ни в одну ловушку. И еще четверть метался между смотровыми глазками, чтобы определить, где именно пребывает мой верховный сюзерен.

Как оказалось, Зейн второй, Шандор, находился в своей любимой малой гостиной. И гневался. То есть, восседал в кресле с высоченной спинкой и выказывал свое недовольство какому-то униженно кланяющемуся мужчине лет эдак пятидесяти пяти. О том, что король Маллора пребывает в таком состоянии большую часть дня, я знал еще по рассказам отца, поэтому, дождавшись, пока «слащавый» получит свое и доберется до двери, прикоснулся к запорному кольцу и шагнул в открывшийся проем.

От атаки Недвира Топора, вовремя среагировавшего на мое появление, я ушел одной из связок «Жалящего Аспида», походя чиркнул мужчину по горлу указательным пальцем и использовал телохранителя в качестве била, отправив в полет к дальней стене. Потом сбил с ног его напарника, которого видел первый раз в жизни, и, оглушив беднягу ударом в затылок, учтиво поклонился. Королю:

— Добрый день, ваше величество! Я, Нейл ар Эвис, глава рода Эвис и ваш верный вассал, пришел требовать удовлетворения!

Кем-кем, а тугодумом Шандор не был никогда. Поэтому чуть запоздалую попытку вскочить с кресла и выхватить меч он превратил в стремительный шаг навстречу. А когда замер, то «с интересом» оглядел меня с ног до головы и «удовлетворенно» усмехнулся:

— Вылитый отец: так же резок, быстр и непоколебимо уверен в своей непогрешимости!

Ни вопроса, ни предложения объяснить свои слова в этой фразе я не услышал, поэтому промолчал. А король опустил взгляд на бессознательное тело и хмыкнул:

— Слышь, Топор, а ведь Молния был прав: внезапную атаку хорошо подготовленного бойца девять из десяти моих телохранителей не остановят.

Выставлять в плохом свете человека, который, по словам отца, заслуживал уважения, я не собирался, поэтому возразил:

— Сир, если бы на моем месте был кто-нибудь другой, арр Недвир, вне всякого сомнения, его бы положил: его выход наперерез был своевременным, а атака быстрой и точной. Мало того, возможности бросить нож или выстрелить в вас из арбалета он мне не давал…

— И сколько времени? — поморщился Шандор. — Миг? Два? Два с половиной?

— Меня учил не самый худший мечник Маллора, ваше величество! — продолжил я гнуть свою линию. — И человек, который досконально знал, как реагируют на неожиданное нападение ваши телохранители. А я был очень добросовестным учеником, и тренируюсь до сих пор.

— Все равно, если мальчишка восемнадцати лет от роду может, не запыхавшись, положить всех тех, кто меня охраняет, цена такой охране — гнутый медный щит! — гневно рыкнул король, а затем вспомнил о моем заявлении: — Ладно, Бездна с ними, с телохранителями, о каком удовлетворении ты говорил⁈

— Скажите, ваше величество, у вас есть причины считать род Эвис родом клятвопреступников? — уставившись ему в глаза холодным взглядом, спросил я.

Зейн опешил:

— Родом клятвопреступников? Вас⁈ Нет!!!

— Тогда вопрос второй, куда более неприятный: скажите, кто в действительности правит нашим королевством? А то, каюсь, со дня гибели моих родителей я ни разу не был при дворе, поэтому плохо знаю нынешние реалии.

Верховный сюзерен побагровел и схватился за рукоять парадного меча:

— Что-о-о⁈

Только остановить меня было уже невозможно:

— В день своего первого совершеннолетия я принес вам вассальную клятву, и вы ее приняли! Соответственно, с этого момента мы оба взяли на себя некие обязательства, которые дали слово соблюдать. Я — Эвис и по крови, и по духу, поэтому живу данной вам клятвой вот уже три года. А сегодня вдруг обнаружил, что род Шандоров плюет мне в лицо!

— Объяснис-с-сь!!! — прошипел Зейн, гневно раздув ноздри и качнувшись вперед.

— Я достиг полного совершеннолетия, поэтому прибыл во дворец представиться. Однако на въезде меня остановила стража и потребовала, чтобы мои жены и советница сдали оружие! Хотя нет, не так… — поправился я. — Мне приказали по одной отправлять своих женщин в караулку при въезде, дабы там их могли обыскатьиизъять все, что у них будет с собой!!!

С каждым словом, выделяемым интонацией, Шандор багровел все сильнее и сильнее. А когда услышал фразу «обыскать и изъять», выхватил меч и изо всех сил рубанул по массивному дубовому столу, на котором стоял кувшин с вином и блюдо с закусками. Стол выдержал. Клинок — нет. И взбешенный самодержец, зашвырнув в угол богато украшенную рукоять, заорал на весь дворец:

— Читтара ко мне, живо!!!

…Начальник Королевской стражи влетел в гостиную меньше, чем через кольцо, взмыленный, как лошадь. И, замерев перед королем, затараторил. Недоуменно кося взглядом на так и не пришедшего в сознание телохранителя, лежащего на полу:

— Ваше величество, успокоить волнения среди собравшихся у ворот пока не удается, поэтому я послал за Белой Сотней!

— Что еще за волнения⁈ — снова напрягся только-только успокоившийся король.

— Если их зачинщиками являются ар Дирги, ар Сиерсы и ар Маггоры, которым я доверил присмотреть за моими супругами… — криво усмехнулся я, — … то, боюсь, что в этом дворце все-таки есть человек, считающий свою волю куда выше вашей.

— Кто. Отдал. Приказ. Обыскать. Супруг. Нейла ар Эвис⁈ — сообразив, что я имею в виду, спросил у ар Лоуса король, злой настолько, что делал после каждого слова паузу, чтобы не сорваться на крик.

Арр Читтар вспотел еще сильнее:

— Ваше величество, я такого приказа не давал! Но сейчас разбе— …

— Стоять! Разбираться буду я!!!

Чего было не отнять у Зейна Шандора, так это решительности: не успев остановить начальника Королевской стражи, он приказал мне следовать за собой и быстрым шагом вышел в коридор. Где почти сразу же свернул на одну из боковых анфилад, добежал до лестницы, ведущей на Серебряный Двор, метнулся к коновязи и, запрыгнув на первого попавшегося оседланного жеребца, поднял его в карьер. По аллеям несся так, как будто собирался загнать коня, поэтому вскоре оказался около ворот. И осадил скакуна перед кованой решеткой.

Само собой, мы с Недвиром и ар Лоусом, тенями следовавшие за ним, тут же взяли короля в треугольник, но он этого даже не заметил, так как во все глаза смотрел на огромную толпу, собравшуюся по другую сторону ограды, и то и дело хватался рукой за пустые ножны. Меня тоже потянуло схватиться за клинок. Но чуть попозже, то есть, сразу после того, как появится возможность предъявить претензии тому, кто все это устроил. Поэтому я направил Черныша прямо в толпу, прекрасно понимая, что Шандор обязательно последует за мной.

Появление верховного сюзерена было замечено далеко не сразу. Но стоило кому-то прошептать «король, тут сам король!», какой-то сотник Королевской стражи отдал приказ, и одна из шеренг его подчиненных, окружавшая то место, где я оставил своих женщин, стремительно рванула нам навстречу. Без особого пиетета распихивая скакунов, на которых восседали благородные, и создавая коридор для проезда самодержца. При этом две другие шеренги даже не шелохнулись.

«А зря!» — подумал я, и не ошибся — увидев, какое количество воинов в его цветах окружает глав трех не самых слабых Старших родов королевства, наших женщин и свиту, Зейн в буквальном смысле озверел:

— Кто посмел задержать моих вассалов⁈

Рядом с копытами его коня тут же возник тот самый сотник и молодцевато доложил:

— Я, ваше величество! Предотвращал беспорядки, которые начались при попытке препроводить трех полуночниц в Башню Теней!

— Будет лучше, если объясню я! — рявкнул дядя Витт и демонстративно забросил в ножны меч, который до этого момента держал в руке. — С недавних пор в Маллоре есть два закона. Один — закон Шандоров, требования которого мы впитываем с молоком матери и которому следуем от рождения до старости, и второй — закон Кранга ар Ваера. Тот самый, в котором есть фраза «по требованиям безопасности королевства», объясняющая любое непотребство!

— Ты собирался объяснить, что именно тут произошло! — услышав выкрики согласия со стороны других благородных, более-менее сдержанно процедил король.

— Как только глава рода Эвис уехал разбираться, по какому праву любого из нас, благородных, могут заставить сдать оружие или подвергнуть унизительному обыску в какой-то вшивой развалюхе, к его женам подошли Тени и потребовали пойти с ними «по требованиям безопасности королевства»! — достаточно громко, чтобы слышали все окружающие, сказал дядя Витт. — А когда старшая жена человека, чей отец не раз и не два спасал вашу жизнь, отказалась, сообщив, что без мужа ни одна из ар Эвис никуда не поедет, ей посоветовали не ерепениться. Ибо в случае вторичного отказа Тени будут вынуждены ОТВОЛОЧЬ их в Башню Теней силой!

Не успел затихнуть голос ар Дирга, как вперед выехал ар Маггор и гневно уставился на короля:

— До этого дня я был уверен, что моим супругам в этом дворце ничего не грозит, поэтому приезжал сюда без охраны. Оказывается, времена изменились — теперь, собираясь к верховному сюзерену, надо брать с собой сотню тяжелых латников. Но все равно бояться, что «по требованиям безопасности королевства» наших женщин в любой момент могут раздеть, облапать и увести Бездна знает, куда ублюдки, возомнившие себя вершителями наших судеб!

Наставник выразился намного короче, но весомее:

— Я, Элмар ар Сиерс по прозвищу Душегуб, обвиняю Кранга ар Ваера в преднамеренном оскорблении всех благородных Маллора, и вызываю его на поединок по древнему Праву Сильного!

— Только после меня, Мастер! — покачал головой я.

В этот момент Шандор принял решение — подъехал к моим супругам и советнице, склонил перед ними голову и извинился! Перед женщинами! За произвол, творимый от его имени! А потом, повернув к нам жеребца, отрывисто приказал:

— Ар Эвисы, ар Дирги, ар Маггоры и ар Сиерсы — следуйте, пожалуйста, за мной! Ар Лоус⁈

— Я здесь, ваше величество! — тут же отозвался начальник Королевской стражи.

— Призрака — в большой кабинет. Немедленно. Заартачится — разрешаю применить силу. Выполняй…

…В большой кабинет, кроме нас, глав четырех родов, были приглашены все старшие жены, три мои меньшицы и Тина. А после того, как мы вошли внутрь и расселись по креслам, в помещение начали заходить члены ближнего круга Шандора — первый министр, казначей, глава Разбойного приказа, глава Пограничной стражи и другие облеченные властью лица. Свои места занимали быстро, молча и без суеты. В нашу сторону не косились, зато крайне неодобрительно поглядывали на входную дверь.

Призрак появился на пороге в сопровождении пары очень дюжих стражников и… Юргена ар Лиин. Войдя внутрь, учтиво поклонился королю, коротко кивнул членам внутреннего круга и, как ни в чем не бывало, двинулся по направлению к своему креслу! Только вот король был не в том состоянии, чтобы терпеть показное равнодушие. Поэтому гневным рыком заставил его остановиться в центре зала и потребовал объяснений. И они последовали:

— В начале лета глава рода Эвис по непонятным для меня причинам вдруг уехал в Торрен. Учитывая непростые отношения Маллора с этим королевством, Ночной приказ, крайне внимательно отслеживающий все контакты благородных с Тайным двором нашего полуночного соседа, попытался за ним проследить. Но без какого-либо толку — юноша, в данный момент сидящий перед вами, исчез сразу после того, как выехал из Лайвена, а столице Торрена так и не появился. Еще через полтора месяца ар Эвис вдруг возник, как из Преддверия Бездны, в маноре Маггор. Причем в сопровождении сразу трех инеевых кобылиц, владеющих клинками в разы лучше, чем любые другие полуночницы, которых я когда-либо видел. Пробыв в гостях у арра Бриела всего одни сутки, он направился в манор Лиин, где обманом вынудил нового главу этого рода отдать ему за бесценок вдову и дочь арра Готта, погибшего от рук разбойников. А потом снова пропал, чтобы появиться в Лайвене перед самым началом Короткой десятины. Кстати, его пребывание в столице было насыщенно событиями — новый глава Странного рода не только развлекался на балах и приемах, но и убивал. Направо и налево. Частенько при участии его так называемых «супруг». Что интересно, перед отъездом в Торрен арр Эвис испытывал довольно серьезное стеснение в деньгах. А после полуторамесячного отсутствия вдруг начал ими сорить — прикупил двух женщин у Юргена ар Лиин, одел «супруг» с ног до головы и обсыпал драгоценностями. Ну и, кроме всего прочего, убил одну из моих Теней, докопавшуюся до сути зреющего заговора…

— Заговора⁈ — эхом переспросил король.

— Ну да! — пожал плечами арр Кранг. — Заговора, во главе которого стоят четверо. Юноша, до сих пор считающий род Шандоров виновниками гибели родителей. Бывший глава Разбойного приказа, отказывающийся смириться со своей отставкой. Бывший тысячник, уставший вбивать в ноги молодым повесам начальные движения мечевого боя. И постаревший забияка-дуэлянт, которому надоела скука…

— И какова, по-твоему, цель этого заговора? — повелительным жестом погасив начавшийся ропот, спросил у него король.

— Свержение династии Шандоров, конечно! — усмехнулся глава Ночного приказа. — Сначала ваше убийство, а затем, как это бывает, борьба за трон и за места рядом с ним!

— А кто должен был меня убить, не уточнишь? — вкрадчиво поинтересовался король.

Призрак не задумался ни на мгновение:

— Либо сам арр Нейл, либо та из его так называемых «супруг», которая смогла бы вас обаять во время сегодняшнего приема!

Зейн расхохотался, запрокинув голову, сотрясаясь все телом и от избытка чувств шлепая ладонями по подлокотникам трона. А когда замолчал, уставился на Призрака взглядом, в котором не было и тени улыбки, и прошипел:

— Топор?

— Да, ваше величество? — тут же отозвался телохранитель, до этого момента изображавший статую за его плечом.

— Скажи, захоти арр Нейл меня убить во время его недавнего визита в мой кабинет, ты с Секирой смогли бы его остановить?

Арр Недвир побагровел, но отрицательно помотал головой:

— Нет: Секира потерял сознание на втором шаге. Что касается меня, то могу сказать следующее: между ударом в пустоту и полетом в стену я успел почувствовать, как по моему горлу скользит палец. То есть, нынешний глава рода ар Эвис «убил» меня тем самым жестом, которым заканчивал тренировочные поединки Гаттор Молния! А значит, будь у него желание вас зарубить, он запросто положил бы меня и Секиру, сделал бы с вами все, что угодно, а затем спокойно ушел бы тем же путем, каким прибыл. И ни оставил бы никаких следов.

— Итак, хотел убить, мог убить и спокойно уйти, но почему-то не стал! — язвительно подытожил король. — Кранг, тебе не кажется, что такой поступок как-то не очень хорошо увязывается с образом заговорщика, жаждущего забрать мою жизнь и сесть на трон?

Призрак фыркнул:

— Я высказал одну из версий. А выяснить истину мы можем после допроса.

— Допроса, говоришь? — недобро усмехнулся король, и повернулся ко мне: — Эвис, может, опишешь этот же период своей жизни так, как было на самом деле?

— Как вам будет угодно, ваше величество! — склонил голову я, а затем поймал взгляд Чумной Крысы: — В середине второй десятины первого месяца лета я мотался вокруг пересечения Гельдского тракта и Хандской дороги в поисках шайки Шэнги Кровавого Когтя. Волею Пресветлой мне удалось наткнуться на их следы, но чуть позже, чем хотелось бы: эти ублюдки успели не только напасть на Готта ар Лиин, ехавшего в Лайвен, и зарубить его вместе со свитой, но и увести в леса его супругу и дочку. Те места я знаю очень хорошо, поэтому без труда догнал разбойников пути к их логову, и вырезал…

— Всю шайку? Один⁈ — перебил меня Призрак.

— Вам слово никто не давал. Поэтому советую заткнуться! — холодно процедил я, а затем продолжил рассказ: — Освободив арессу Тинатин и ее дочь, я отвез их в Маггор. Головы главаря и его душегубов сдал в Разбойный приказ, лично в руки присутствующему здесь арру Овьену. Все, что обнаружил в логове, включая оружие, доспех и коней, продал. И получил очень приличную сумму…

— Овьен⁈ — жестом попросив меня прерваться, рыкнул король.

— Было такое, ваше величество! — захлебываясь словами, доложила Чумная Крыса. — Вознаграждение за голову Кровавого Орла я выплатил сразу и в полной мере, а за головы тех, чьи лица нашлись в других розыскных листках, не смог, так как с тех пор арр Нейл у нас ни разу не появлялся!

— Позвольте добавить и мне, ваше величество! — заухал арр Бриел. — Хорошо знакомый вам Фаррес ар Сулон имел глупость усомниться в том, что арр Нейл смог в одиночку зарубить восемнадцать человек. Так вот, в присутствии нескольких десятков гостей ар Эвис прошел помесью «Кровавой Дорожки» с «Жалящим Аспидом» и Фарреса, и пять лучших воинов рода его отца. В итоге второй сын арра Сурейна с пятью дырками в теле лечится в родовом замке, а наследник Гаттора Молнии — перед вами. Без единой царапины.

— Занятно! — усмехнулся Шандор и снова обратил внимание на Начальника Ночного приказа: — Ну что, Призрак, готов примерить пять дырок на свое тело?

Тот промолчал. Зато заговорил я:

— Убивать арра Фарреса я не собирался, поэтому ограничился несколькими уколами. А тварь, оскорбившую меня, моих женщин и всех дворян Маллора, убью, как бешеную собаку!

— Вы недорассказали про полуночниц, служащих в Ночном дворе Торрена, обман арра Юргена и похищение Тени! — насмешливо оскалившись, перебил меня Призрак.

Я пожал плечами и продолжил загонять его в угол:

— Отличительный знак воинов хейзеррских боевых пятерок — татуировка под правой лопаткой в виде цветка с пятью лепестками. У ваших подчиненных татуировка располагается на крестце и изображает кинжал, вбитый в череп, и отбрасываемую ими тень. А как определить, что перед нами сотрудница Ночного двора Торрена?

— Эти знания разглашению не подле— …

— Что⁈ — возмутился Зейн. — О том, как отличить Тень от булочника, знает любой мальчишка, а приметы страшных и ужасных полуночниц тайна даже для королей⁈

Призрак поиграл желваками, но все-таки сдался:

— У них есть татуировка. Под грудью или на ней. В зависимости от уровня подготовки девушки, она бывает разной…

— У моих супруг ни одной татуировки! — перебил его я. — Я готов приказать им раздеться в присутствии старшей жены его величества. Но после окончания этой унизительной процедуры я вырву вам язык, выколю глаза, оскоплю и посажу на кол!

Потом дождался, пока ар Маггор закончит хохотать, и бесстрастно продолжил рассказ. При этом смотрел в глаза королю:

— Ваше величество, аресса Алиенна оказалась очень впечатлительной девушкой, поэтому, оказавшись невольной свидетельницей кровавой расправы над отцом, представив себе будущее, которое ожидает ее в логове Шэнги Кровавого Орла, и увидев смерть всей шайки, она перенервничала. Так сильно, что стала бояться мужчин. Как с оружием, так без. А меня воспринимала, как человека, способного ее защитить. Что, в общем-то, вполне объяснимо, не правда ли?

Шандор посмотрел на мелкую и неопределенно пошевелил пальцами, мол, останавливаться на этом не надо, все понятно и так.

— Поэтому, когда арр Нейл уехал в Лайвен сдавать головы душегубов в Разбойный приказ и продавать взятое мечом, дочка боялась выходить из своих покоев. И я решила вернуть нашего спасителя под любым предлогом, чтобы он помог ей заново привыкнуть к окружающему миру! — дотронувшись до моего предплечья, подхватила Тина. — Я приехала в столицу и убедила главу рода Эвис уделить нам немного времени. Он великодушно согласился, и мы, заехав в Маггор за дочкой, отправились в Торрен, в одну из небольших деревенек, в которой воспитываются инеевые кобылицы и где практически нет мужчин. Чтобы не давать дочери времени вспоминать прошлое, арр Нейл начал ее тренировать. И попался на глаза троице лучших учениц местного наставника.

— Я с детства была уверена, что самые умелые бойцы этого мира живут в Торрене! — мечтательно уставившись куда-то в потолок, вздохнула Майра. — Поэтому, увидев маллорца, пытающегося учить девушку, как работать мечом, начала его высмеивать. Причем не одна, а в компании двух ближайших подруг. А он вызвал нас на бой. Всех трех. И победил…

— Силен! — восхитился Шандор.

— И невероятно быстр! — гордо вскинув голову, добавила моя старшая жена. А Вэйлька с Найтой посмотрели на окружающих такими взглядами, как будто моя скорость и сила были всецело их заслугой. Хотя, пожалуй, так оно и было!

— Обрести уверенность в себе среди нескольких десятков полуночниц, да еще и тренируясь с утра и до вечера, оказалось не так уж и сложно! — тряхнула волосами Алька. — Кроме того, побеседовав с местными девушками, я очень быстро поняла, от чего именно меня спас глава рода Эвис. Поэтому в первый день второго месяца лета, достигнув возраста Согласия, принесла ему клятву Истинной Верности.

— Потом ее примеру последовала и я, так как после гибели мужа не видела другого будущего, нежели рядом с единственной дочерью! — продолжила Тина и снова дотронулась до предплечья — мол, «я закончила, дальше ты».

— Арр Юрген, во время моего визита к вам я предупреждал вас о том, что аресса Алиенна принесла мне клятву Истинной Верности? — повернувшись к главе рода ар Лиин, с угрозой в голосе спросил я.

Тот, не глядя мне в глаза, торопливо кивнул.

— То есть, вы считаете, что заплаченные мною триста золотых за девушку, находящуюся под этой клятвой, называются бесценком⁈

— Н-нет!!! Просто в разговоре с арром Крангом я упомянул полученную от вас сумму, а он заявил, что она слишком мала!

— Вы хотите сказать, что глава рода Лиин может задним числом отказаться от слова, данного другому благородному⁈ — вкрадчиво поинтересовался Зейн, привстав с трона, и вперил негодующий взгляд в насмерть перепуганного вассала.

— Я не отказывался от данного слова и не имею никаких претензий к арру Нейлу!!! — почувствовав горлом касание засапожника[1], взвыл Юрген. — Я вообще не понимаю, почему Призрак истолковал мои слова именно так!

— Замечательно! — удовлетворенно осклабился я, и снова повернулся к королю. — Итак, осталось последнее обвинение: я, вроде как, убил одну из Теней, докопавшихся до сути зреющего заговора, верно?

— Ага! — подтвердил развеселившийся Шандор.

— Так вот, один из воинов арра Кранга действительно проник в мой дом несколько ночей назад. Прокрался по коридору до двери моих покоев, скользнул в гостиную и потерял сознание. А так как некоторых пор я крайне внимателен к каждому ночному гостю, то сразу после того, как его оглушил, осмотрел тело на предмет наличия татуировок. Обнаружив кинжал в черепе, неприятно удивился и отвез пленника к одному из немногих благородных, которому доверяю, как самому себе. К другу рода Эвис, бывшему главе Разбойного приказа арру Витсиру.

— А почему не ко мне? — спросила Чумная Крыса.

— Арр Нейл решил, что визит Тени — одно из звеньев куда более длинной цепочки! — присоединился к разговору дядя Витт. — Дело в том, что незадолго до этого ночные гости наведывались и ко мне. Правда, это были не Тени, а хейзеррская боевая пятерка, через несколько посредников нанятая в Глевине очень высокопоставленным благородным маллорцем. Слава Пресветлой, что в ту ночь молодой глава рода Эвис остался у меня ночевать и вырезал этих тварей…

— Боевая пятерка? В Лайвене? Нанятая кем-то из благородных Маллора⁈ — морщась все сильнее и сильнее с каждым следующим словом, насмешливо повторил Призрак.

— Все пять тел до сих пор лежат у меня на леднике. Готов показать их любому желающему! — с ненавистью посмотрев в глаза главе Ночного приказа, процедил ар Дирг. — И хотя я не смогу доказать твоей вины ни в моем смещении с должности главы Разбойного приказа, ни в попытке моего убийства, меня успокаивает одно — сегодняшнего дня ты не переживешь!

— Почему это? — не понял арр Кранг.

— Два вызова на поединок по Праву Сильного! — предельно серьезно объяснил король. — От главы рода Эвис и Душегуба! А они знают, с какой стороны браться за меч.

— Но я — лицо неприкосно— …

— Уже нет… — нехорошо усмехнулся Шандор. — Из-за своей неуемной жажды власти и пренебрежительного отношения к законам ты выставил меня клятвопреступником перед всеми моими вассалами сразу, то есть, нарушил вассальную клятву. А еще оговорил глав четырех Старших родов Маллора и, тем самым, поставил королевство на грань братоубийственной войны!

— Ваше величество, все мои действия продиктованы заботой о безопасности ко— …

— В Маллоре БЫЛ один закон для всех, ЕСТЬ один закон для всех и БУДЕТ один закон для всех! — зарычал Зейн, видимо, вспомнив фразу дяди Витта. — А люди, пытающиеся объяснить творимые ими непотребства некими «требованиями безопасности королевства», будут умирать на эшафоте. Или, как в твоем случае, от мечей тех благородных, которым я не побоюсь доверить свою спину! Нейл ар Эвис?

— Да, ваше величество? — отозвался я.

— Ваш отец был одним из лучших телохранителей за всю историю династии Шандоров. И я бы хотел, чтобы вы заняли его место рядом со мной.

Я поклонился:

— Почту за честь!

Король удовлетворенно кивнул и продолжил в том же духе:

— Витсир ар Дирг?

— Да, ваше величество?

— Приношу вам свои извинения за решение, принятое по наветам ваших завистников, и хочу предложить вам вернуться на службу в должности начальника Ночного двора.

— Почту за честь…

В течение следующей сотни ударов сердца Зейн предложил мастеру Элмару должность наставника своих телохранителей, а главе рода Маггор, в связи с почтенным возрастом последнего и большой любовью к охоте — почетную и необременительную должность старшего коронного ловчего, которой до этого момента не существовало. А когда услышал согласие и от них, откинулся на спинку кресла и с нетерпением постучал пальцами по столу:

— А теперь — время для поединка между арром Нейлом и арром Крангом. Бой состоится здесь и сейчас. На мечах, с голым торсом и без подмен…

[1] Почувствовать горло касание засапожника — аналогично нашему «почувствовать, что пахнет жареным».

Глава 36

Глава 36.

Первый день первой десятины второго месяца осени.

Дора примчалась к нам в гости ни свет, ни заря ближе к концу второй стражи, когда мы заканчивали заниматься. Отправив воинов сопровождения обратно и оставив двуколку на попечение Рогера, она бодренько вломилась в дом и рванула вверх по лестнице. На втором этаже наткнулась на Селию, узнала, где нас искать, и вскоре нарисовалась на пороге тренировочного зала.

Прерывать занятие и не подумала — приветливо помахала нам рукой, деловито прошла к окну, забралась на подоконник и прикипела взглядом к внучке, которая вместе с четырьмя другими женщинами и под Даром Вэйльки пыталась пробить мою защиту.

Работали все пять дам достаточно уверенно, в точности следуя «подсказкам» Дарующей, и создавали такой плотный вихрь стали на разных уровнях атаки, что мне приходилось вертеться, как ужаленному аспидом, чтобы не поймать клинок какой-нибудь жизненно важной частью тела. Правда, скорость движений я не задирал — держал ее где-то на середине доступной. Но даже так то, что творилось в центре зала, должно было восхитить любого зрителя.

Подействовало и на Дору — как только я разорвал дистанцию и остановил поединок, ар Маггор потрясенно заверещала, слезла с подоконника и рванула обниматься. Причем хвалила и целовала всех, кто попадался под руку, даже если некоторые оказывались в ее объятиях по два или три раза. Потом успокоилась, отпустила последнюю жертву, Найту, и расстроено вздохнула:

— Ну, почему мне не пятнадцать? Я тоже хочу так двигаться!

Девочки, севшие на пол, чтобы потянуться, рассмеялись. А я развел руками:

— Боюсь, вы бы меня возненавидели тренировке на третьей-четвертой…

— Мама, ты не представляешь, как у меня все болело! — вспомнила Тина свои первые тренировки на заимке. — Я не могла спуститься по лестнице, так как подгибались ноги, не могла сесть на стул, так как болела задница, не могла нормально спать, так как чуть ли не раз в кольцо тело само собой напрягалось и расслаблялось…

— Ой, да что у нас только не болело! — перебила ее Алька. — После первых занятий с легоньким деревянным мечом у меня отваливались предплечья, плечи и спина. А руки не сгибались вообще, поэтому перед тем, как начать причесываться, приходилось собираться с духом или просить помощи у девочек.

— Зато теперь мы не чувствуем себя корягами! — хихикнула советница. Потом наткнулась на насмешливый взгляд Вэйльки и поправилась: — Вернее, чувствуем, но значительно реже…

— … или чуть менее корявыми, чем раньше! — уточнила Найта, ехидно улыбнувшись.

— Хотела бы я быть такой корягой, как любая из вас… — с легкой горечью в голосе буркнула Доргетта, потом подошла ко мне и язвительно поинтересовалась: — Слышь, Эвис, хочешь несколько интересных новостей?

Само собой, я утвердительно кивнул.

— Новость первая: вчера вечером я заезжала к Зарине Шандор[1] поболтать по душам. И она сказала, что Зейна настолько поразил твой поединок с Призраком, что он выставил из Бирюзовых покоев арра Лаэрина[2], заявив, что сын Гаттора Молнии будет жить там, где жил его отец, и нигде более!

Я пожал плечами, так как не видел особой разницы, где ночевать во время будущих дежурств во дворце.

— Нейл, не тупи! — возмутилась родственница и, видимо, для пущей доходчивости постучала меня по лбу указательным пальцем. — Бирюзовые покои — это не только статус и близость к королевскому крылу, но и три огромные спальни со всеми удобствами, гардероб, большая и малые гостиные, отдельный выход на Серебряный Двор, десять стойл в конюшне, одно место в каретном сарае и своя баня!

— Говоря другими словами, в те дни, когда ты будешь охранять Зейна, во дворце сможем находиться и мы, и никто нам этого не запретит! — куда более доходчиво объяснила Тина.

— Тогда это, определенно, радует! — улыбнулся я.

Дора гордо задрала аристократический нос и посмотрела на меня сверху вниз. Благо я сидел на полу и растягивался, а она стояла:

— Новость вторая, еще более веселая! Предложив первые несколько месяцев выплачивать тебе содержание, как десятнику, взятому в Королевскую стражу на пробный месяц, ар Довер схлопотал Большой Королевской Печатью по голове и потерял сознание. А когда пришел в себя, сбежал к себе в кабинет и принес на подпись указ, в котором предлагалось взять тебя на должность королевского телохранителя со всем положенным содержанием. В подробности последнего Зарина не вникала — ей нет дела до всяких там коней, клинков да доспехов — но сумму ежемесячных выплат запомнила: она составляет четыреста полновесных золотых в месяц!

Я присвистнул, ибо рассчитывал от силы на двести.

— Новость третья и последняя! — дав нам оправиться от второй, ухмыльнулась ар Маггор. — После того, как я вышла от королевы-матери, меня препроводили в кабинет к новому главе Ночного приказа. Мы с арром Витсиром попили хорошего вина, поболтали о погоде, о видах на урожай, обсудили последние сплетни, отношения Маллора с соседними королевствами и так далее. Потом он проводил меня до кареты, подал руку, чтобы помочь забраться внутрь, и… предложил занять должность его личной помощницы! А когда я спросила, чем заслужила такую честь, заявил, что просто прислушался к мнению арра Нейла! Мальчик мой, ты бы не хотел объяснить, что он имел в виду?

Я вытаращил глаза, похлопал ресницами, но схлопотал сухоньким кулачком по плечу, и был вынужден расколоться:

— Я как-то сказал, что самое скрупулезное и обстоятельное описание взаимоотношений между самыми сильными Старшими родами Маллора, которое когда-либо слышал, озвучили вы. А потом добавил, что будь я главой Ночного приказа, сделал бы все, чтобы такая умная женщина работала на меня. А он запомнил.

— И когда это было? — уперев кулачки в бока, грозно спросила Дора.

— В тот день, когда мы планировали нашу первую маленькую интригу.

— Маленькую? — изумленно переспросила она. — Боюсь представить, что будет с Маллором, когда ты начнешь претворять в жизнь большую…

Ссылка на вторую книгу — https://author.today/work/125132

[1] Зарина Шандор — королева-мать, мать Зейна.

[2] Лаэрин ар Довер — королевский казначей.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Эвис: Заговорщик

Content

Эвис: Заговорщик

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Nota bene