Дженнак неуязвимый

Пролог

Шесть рукотворных звезд вращались над планетой. День за днем, год за годом, столетие за столетием они неустанно парили над материками, морями, океанами, ледяными пиками гор и жаркой безбрежностью пустынь, над долинами малых и великих рек, над пространствами лесов, отливавших то зелеными красками лета, то золотым и багровым убранством осени, то засыпанных зимними снегами. Равнодушные к переменам, происходившим на планете, к жизни и смерти людей, к судьбам народов, к горю и радости, подлости и героизму, мчались над миром бесстрастные наблюдатели. Их стремительное беззвучное кружение не прекращалось никогда, и не было мест, скрытых от их всевидящих приборов, всепроникающих датчиков и чутких камер. Веками они смотрели на землю, пронизывали незримыми лучами облака, запоминали все, что попадало в объективы и на приемные антенны, и отражали увиденное вниз, в огромный концентратор информации, спрятанный под горным хребтом одного из континентов. Каждая картина была мгновенным слепком реальности, отпечатком происходивших в мире событий; в концентраторе уже хранились миллиарды этих живых картин, но память его была бездонной.

Миг, еще миг и еще...

Глава 1

Конец весны, Сайберн, местность около озера Байхол.

Столица Китаны Шанхо, предместья Чилат -Дженьела,

Южный Лизир, Океан-без -Имени и Эммелитовый Двор близ Росквы.

В эпоху лихорадочной колонизации, что последовала после заключения в 1562году Разделительного Договора (именуемого еще Договором Чантара), восточные материки назывались Жаркой, Ближней и Дальней Риканной. Но этим названиям было не суждено закрепиться в веках. Когда поток переселенцев спал, когда смешались они с варварами, образовав новые народы и племена, пожелали их наследники вписать свое слово в историю - дабы сделалось ясно всем, что творится она не в одних лишь Древних Странах Эйпонны, но и в Землях Восхода. И теперь мы зовем Риканной только западную часть огромного материка, от Черты Раздела поДнапру до острова бритое; а все земли восточнее и южнее Днапра именуются Азайей. Равно и Жаркой Риканны больше нет, а есть Лизир, населенный потомками чернокожих и поселенцев из Кейтаба, Тайонела и Сеннама; еще называют Лизир землей Пятисот Языков, ибо люди перемешаны здесь столь причудливо, что разных племен и впрямь не меньше пяти сотен, а может, и больше.

Но о Лизире я расскажу в свой черед, а сейчас, вернувшись к Азайе, напомню, что делится она на пять частей, называемых Россайнелом, Сайберном, Китаной, Хитом и Бихарой. Сайберн - наиболее обширная из всех территорий, и простирается она от океанских берегов до гор Айрола и моря Дейхол. В северной части покрыт Сайберн лесами, в средней - степями, а в южной, граничащей с Китаной и Бихарой, можно встретить и бесплодные жаркие пески. Лесов, впрочем, больше всего; и когда поминают о Сайберне, то говорят о нем как о земле необозримых лестях пространств. Красив Сайберн, великолепен и богат; и поистине жаль, что в этом краю уже половину столетия не утихают войны...

Кутум Себр «Раздумья у морского берега. Новейшее описание мира, народов, стран, их владык и событий истории», 1843 год, Чилат-Дженьел.

Мир был зеленым и голубым.

Зеленое простиралось внизу - бесконечный лес, без признака дорог и поселений, с редкими лентами рек и ниточками ручьев; отсюда, с высоты, земля напоминала широкую медвежью спину, поросшую пушистым мехом, где среди изумрудных шерстинок встречались иногда голубые. Вид ее будил у Дженнака воспоминания о Тайонеле, о Лесных Владениях и Стране Озер, и в то же время мнилось ему, что Тайонел против Сайберна - что короткая накидка против длинного плаща. Вероятно, такое чувство внушали полная безлюдность и огромность территорий, доступных глазу, но было оно обманчивым - не относительно размеров лесных пространств, а их мнимой ненаселенности и пустоты. Хотя жизнь Тэба-тенгри, второй из дженнаковых ипостасей, оборвалась без малого сотню лет назад, он помнил еще и эти леса, и степи, и тундру Сайберна; помнил и не сомневался, что летящий в высоте «Серентин» провожает немало взглядов. И каждый из них был точно выстрел из дальнобойного метателя.

Небеса, в отличие от земли, будто бы не грозили опасностью. Блекло-голубые, в пятнах сероватых облаков, они казались гигантской чашей, опрокинутой над миром, и чашу ту наполнял прозрачный ледяной воздух, в коем парила крохотная серебристая пчелка - рейсовый имперский воздухолет «Серентин», пятьсот локтей пропитанной каучуком ткани, бамбуковых планочек, металла и легчайшего газа. А в подвесной гондоле этой пчелки ютилась мошкара помельче - сорок человек экипажа и почти столько же пассажиров, достаточно знатных и богатых, чтобы совершить странствие из Шанхо в Айрал и Роскву самым удобным и самым быстрым способом. Впрочем, половина из них являлись важными аситскими чиновниками, которые путешествовали за казенный счет, а другая половина, хоть и относившаяся к числу людей состоятельных, не могла сравниться с Дженнаком, с ло Дженом Джакаррой, ни богатством, ни знатностью.

«Ло» означало «лорд», урезанное риканское обращение к человеку благородной крови, привившееся в Россайнеле и Сай- берне даже среди изломщиков; тем самым местная знать как бы демонстрировала свою независимость и нежелание именоваться заморскими кличками вроде тара или сахема. Но Дженнак, светлорожденный сын Джеданны и потомок Одисса, прозванный в первой своей жизни Неуязвимым, являлся, разумеется, таром или даже сахемом. Правда, о прежних его титулах никто на борту «Серентина» не ведал, и был он сейчас беглецом, а не владыкой Бритайи или Риканны, называл себя иным именем и больше не верил в древних богов - но, тем не менее, оставался их потомком и избранником, чей век долог, как лестница из пятисот ступеней. Он нес в себе отпечаток этой избранности, и никакие маски, никакое лицедейство или имена, сменявшие данное ему при рождении, не скрывали сей неоспоримый факт - даже всесильная магия тустла.

Не от того ли Туап Шихе, акдам и командир воздухолета «Серентин-Пять», стоял перед ним навытяжку? Редкий случай; обычно коренные аситы не вытягивались в струнку перед уроженцами Восточных Земель, а тем более той ее части, что звалась Риканной. Впрочем, ло Джен Джакарра, согласно легенде увидевший свет в Ханае, столице солнечной Атали, был слишком важной персоной, а к тому же он унаследовал от матери благородную и древнюю арсоланскую кровь. Во всяком случае, так утверждал он сам, но ни один понимающий человек, заглянувший в его холодные зеленые глаза, не усомнился бы в истинности сказанного - ведь лорд был смугловат и темноволос, с правильными чертами властного лица, совершенно гладкого,

без шерсти на щеках и подбородке, что являлась главным признаком риканских и россайнских варваров. И такой же была его госпожа - розово-смуглой, зеленоглазой и восхитительно прекрасной!

- Вы не замерзли, тари Айчени? - произнес Туап Шихе, с почтением склоняясь над ее креслом. - Здесь, на высоте, мы чувствуем ледяное дыхание Чак Мооль, а временами сам Коатль дует нам в затылок, а это ощущение не из приятных... Приказать, чтобы принесли подогретого вина?.. Может быть, «Кровь Арсолана»? Или пару меховых накидок?

Чак Мооль, отметил Дженнак, Коатль, а не Керун, Арсолан, а не Солан... Хоть людей, подобных Туапу Шихе, и называли теперь аситами, но род свой он вел не от степняков-тасситов, а от атлийцев. Несомненно, он был человеком образованным и наверняка знакомым с Чилам Баль, а не с урезанной и упрощенной версией Пятикнижия. Быть может, он даже изучал майясский в одной из Высших Школ, где-нибудь в Чилат-Дже- ньеле или в Цолане... Что не мешало ему выглядеть бравым воякой: черный мундир блестит как шкура пантеры, на левом плече светится серебряный символ ранга, три орлиных пера в орлином же клюве, на правом пестрят наградные вампы, у пояса - нож в изукрашенных перламутром ножнах. Великолепие и элегантность, вежливость, забота и предупредительность... Вероятно, акдам хотел понравиться Чени, и его старания были вознаграждены: она отбросила капюшон и одарила асита ослепительной улыбкой. Но сказала:

- Я нуждаюсь лишь в уединении, мой господин. А вздохи Коатля меня не тревожат; ведь он - ваш предок и, разумеется, милостив к храбрецам, парящим среди холодных облаков. Мне спокойно под вашей защитой.

В этом была вся Чени - с ее непостижимым искусством выпроводить и не обидеть, сохранить дистанцию и отказать - но так, что отказ воспринимался едва ли не наградой. Колдунья, чаровница, под взглядом которой мужчины таяли, словно воск на солнце!

Акдам Туап Шихе не составлял исключения; когда был помянут Коатль, его божественный предок, и парящие среди облаков храбрецы, смуглые щеки асита порозовели от удовольствия. Он щелкнул каблуками и прижал руку к сердцу.

- Не смею более надоедать достойным тару и тари... Встретимся за обедом!

Еще одна улыбка - не менее ослепительная и восторженная.

- О, эти трапезы, акдам!.. Мед для души, радость для сердца... Кухня у вас великолепна, вина изумительны, а беседы столь интересны, что я забываю есть и пить.

Каблуки асита снова щелкнули, темные глаза блеснули, а лицо сделалось уже не розовым - багряным. Дженнак следил за этими переменами не без интереса, размышляя о женском коварстве, необоримости женских чар и волшебстве взглядов, способных даже селезня превратить в орла. Взять хотя бы этого акдама... Видно, неглупый человек и опытный в любовных делах, а растаял от пары улыбок... Растаял! Хоть на вид он не моложе достойного Джена Джакарры - не юнец, а сорокалетний мужчина, перешагнувший порог зрелости... Впрочем, о собственных годах Дженнак старался не вспоминать, ибо его и достойного Джена разделяла пропасть почти в три столетия - не говоря уж о том, что Джен Джакарра являлся сыном Та-Кема Джакарры, столь же неотличимого от Дженнака, сына Джедан- ны, как вчерашнее солнце от сегодняшнего.

Асит удалился, и Чени вновь надвинула капюшон - все-таки здесь, на высоте девяти тысяч локтей, воздух был резок и свеж. Ветра, правда, не чувствовалось: «Оерентин» покорно плыл в воздушном потоке, и двигатели его сейчас молчали. Обычно их тонкий пронзительный визг раздавался лишь при маневрировании, когда воздушный корабль шел к причальным шестам или карабкался вверх, кругами набирая высоту; в иное же время несли его ветры - будто облако или сухой листок, подхваченный ураганом. И потому казалось, что сам «Серентин» неподвижен, а земная сфера под ним ворочается с упрямой неторопливостью, от причальных шестов в Шанхо к таким же мачтам в Удей-Уле, от берегов океана к Лунному озеру Байхол. И поворот сей занимал целую ночь и целый день.

Левая галерея, открытый балкон между пропастью и бледно- желтой гондолой «Серентина», пустовала. Здесь находились восемь кресел, скрепленных попарно и привинченных к палубе и невысокому бортику; Дженнак сидел в одном из них, Чени - в другом, и каждый из них был привязан к сиденью и спинке широкими ремнями - крест-накрест через грудь и вокруг пояса. На коленях Дженнака лежала двойная зрительная труба, а над его головой застыло серебристое облако - вытянутый эллипсоид «Серентина», наполненный газом и оплетенным множеством канатов, к которым крепилась пассажирская гондола. Смотровые галереи охватывали ее с обеих сторон, соединяясь на корме, у хвостовых двигателей; передняя часть была застеклена и служила для управления воздушным судном. Дальше располагались кабины экипажа, кухня, просторный салон, место трапез и развлечений, и, наконец, восемнадцать удобных кают для живого груза. Что до прочих грузов, упакованных в ящики и мешки, то их перевозили в трюме, под пассажирской палубой, и там же помещались цилиндрические баки с горючим и водой.

Меняются времена, подумал Дженнак; вот уже люди парят над землей словно орлы или мчатся в грохочущих крыланах быстрее ветров и грозовых туч... Что же им осталось? Подняться в Великую Пустоту на столбе яростного пламени, уподобившись самим богам? Перелететь в другие миры? Да, то был бы не меньший подвиг, чем совершенный им, и кейтабцем О’Каймором, и другими людьми, перебравшимися через Бескрайние Воды в утлых драммарах... Увидит ли он зенит человеческой славы? Доживет ли? Казалось ему, что доживет; он прожил триста тридцать два года, и у него в запасе было еще лет двести. Может, и больше; кто измерит жизнь кинну, избранника богов?

Чени, перегнувшись над бортиком - так, что натянулись привязные ремни ее кресла, глядела вниз.

— Озера еще не видно, милый... Ни озера, ни Тракта Вечерней Зари... А солнце сядет через три кольца.

- Мы увидим озеро, город и дорогу до заката, - сказал Дженнак, оставив свои думы. - Видишь реку под нами? Это Селенг. Широкая река, - добавил он, покосившись на синий волосок в зеленой медвежьей шкуре. - Широкая - значит, Байхол близок. Сотня потоков текут в него, но лишь Селенг начинается здесь и уходит к югу, к Черным Пескам... Гиблое место! Мы пролетали над ним ночью.

Чени, отогнув краешек капюшона, с любопытством взглянула на него. Губы ее подрагивали в лукавом намеке на улыбку.

- Ты и тут бывал, мой странник?

- Я бывал почти всюду, моя чакчан. Всюду, кроме Дальнего материка и Южных Льдов... Мир совсем невелик, когда странствуешь в нем три столетия и начинаешь вдруг понимать, что измеряется он не только расстоянием, но и временем. И если время тебя не торопит, успеваешь обогнуть земную сферу не один раз. Так что я бывал везде, - Дженнак наклонился, с усмешкой заглядывая в лицо Чени, - но ни в одном из мест не попадалась мне столь обольстительная и столь коварная женщина. Ты хочешь заморочить голову акдаму? Ну, так еще пара улыбок, и он возьмет тебя в плен, а я полечу к земле с переломанной шеей. Имперские аситы, знаешь ли, народ опасный... один Невара чего стоит!

- Да, я знаю... Это ведь о них сказано - Мейтасса, убереги от когтей ягуара, зубов гремучей змеи и мести асита? Или атлийца? - Ровный лоб Чени прорезала морщинка, но она тут же с напускным легкомыслием махнула рукой. - Ну, пусть! Пусть меня украдут - не в первый же раз! А вот о шее твоей я беспокоюсь... шея у тебя одна, мой вечный странник, а рук у Невары много... и лучше, если Туап будет на нашей стороне. Ты ведь сам говорил, что в армии недолюбливают Надзирающих? Зовут их шпионами, да?

Дженнак кивнул. Разумеется, она была права - расположение Туапа Шихе пригодится беглецам, ибо власть его на борту «Серентина» равна власти любого из богов. В Удей-Уле, в Айрале или Роскве акдам мог получить приказ об их пленении или о том, что ло Джакарру с супругой следует передать Надзирающим - и лишь Мейтасса ведал, как он поступит. Подчинится или попробует помочь? Здесь, в небесах, отрезанный от линий эммелосвязи, Туап Шихе являлся полным господином и повелителем, но на земле... На земле он был всего лишь акдамом воздушного флота — но стоило помнить, что временами кинжал акдама ближе, чем секира в руках владыки провинции или целой страны.

Однако Дженнак полагал, что выбор между долгом и симпатиями аситу не грозит. Если побег из Шанхо не обнаружат в течение трех дней, они спокойно доберутся в Роскву, покинут борт «Серентина» и растворятся в огромном городе словно дождевая капля в озерных водах... Там их уже ждут - ждут Ах-Хишари, Борк Улога и другие вожди Мятежного Очага и главный из них - Тур Чегич, он же - Трехглазый Чен, который не спит и видит сквозь камень и металл... Так, во всяком случае, утверждали слухи, и Дженнак был склонен в это верить не меньше, чем в собственную неуязвимость. Смутный дар предвидения подсказывал ему, что встреча с Чегичем состоится непременно, но вот когда? Возможно, через пару дней, возможно - через годы... Воздухолет был самым быстрым транспортом на земле и в небесах, но и он не мог угнаться за Бесшумными Барабанами.

Дженнак поглядел вниз, будто надеясь увидеть бесконечную шеренгу столбов с туго натянутыми проводами. Но Тракт Вечерней Зари, и блестящие рельсы одноколейника, и проложенная рядом с ними линия эммелосвязи шли порядком южней и, минуя озерный берег, выходили к Удей-Уле западнее Байхола. Тут, собственно, сливались две дороги - ведущая от Шанхо, и вторая, от Сейлы, расположенной в дельте Ами, одной из гигантских рек Сайберна. Этот путь, соединявший восточное побережье с городами Росеайнела, прокладывался два столетия и стоил не одну тысячу жизней. Дженнак - вернее, Тэб-тенгри, почивший в славе вождь изломщиков и дейхолов - знал о том не по наслышке.

Сунув зрительный прибор в карман широкой куртки с капю шоном, он откинулся в кресле и прикрыл глаза. Сейчас ему не хотелось вспоминать прошлое - ни жизнь Дженнака, властителя из рода Одисса, длившуюся почти два столетия, ни прочие свои жизни — Тэба-тенгри, Та-Кема и других персонажей I житейской драмы, чьи личины он надевал на день, на месяц или год. Сейчас он являлся лишь Дженом Джакаррой, богатым негоциантом и предпринимателем из Ханая, обосновавшемся в I Шанхо - персоной уважаемой, но слегка подозрительной, раз уж вызвал он интерес у разведки аситов. Впрочем, нежелательное внимание Ро Невары касалось не только и не столько нелегальных дел Джена Джакарры, как его прекрасной супруги, и было в этом внимании нечто личное, нездоровое, проистекавшее из ущемленного самолюбия и неисполнившихся надежд.

В том-то и состояла главная опасность! Не первый раз сталкивался Дженнак с членами рода Оро и знал, столь они упрямы, самонадеяны и хитры. И никого из них не стоило недооценивать, ибо хитрость этих людей оборачивалась тонким расчетом, самонадеянность - отвагой, и лишь упрямство так и оставалось упрямством. Что поделаешь, фамильная черта! Как и страсть к красивым женщинам!

Не открывая глаз, он нашел руку Чени и накрыл своей ладонью. Пальцы ее казались сильными и нежными, и прикосновение к ним погрузило Дженнака то ли в теплые воды южных морей, то ли в ласковые травы нагретого солнцем горного луга. Они были вместе уже шесть лет, и каждое мгновенье, проведенное с ней, мнилось Дженнаку даром божьим. Увы, не только ему! Этот Невара...

- Озеро, - сказала Чени, пощекотав его запястье. - Проснись, милый! Погляди! Какое огромное!

Байхол и в самом деле был велик. На карте - узкий и длинный полумесяц, но узость его являлась иллюзорной; не всякая сильная птица смогла бы перелететь его за день. Склонившись над плечом Чени, Дженнак видел, как зеленый лесной простор сменяется вдали серебристой гладью вод, блестящих и переливающихся перламутром словно створка огромной раковины. Солнце опускалось, но озерным волнам было не суждено принять и остудить пылающий диск: еще до заката «Серентин» пронесется над водами, повиснет над берегом и медленно спустится вниз, к причальным шестам в крепости Удей-Улы. А когда светило скроется за лесом, корабль продолжит путь на запад, вдоль Тракта Вечерней Зари, к огромному городу Айралу, что стоит в горах между Сайберном и Россайнелом. Скорей бы очутиться там, подумал Дженнак, а еще лучше - в Роскве!

Из Росквы он свяжется с Аполло Джумой, главным из своих помощников. Если росковиты готовы, как утверждает в письмах Ах-Хишари, надо выступать; на северных и западных границах Россайнела сосредоточены войска, Первый флот может отправиться в море Чати в любое время, Второй и Третий поддержат Одиссар и Арсолану. Восстание вспыхнет точно костер из сухого дерева, и будет он для аситов погребальным...

- Что это? - не выпуская его запястья, Чени показала взглядом на темный блик, пятнавший створку гигантской раковины.

- Остров. Остров Удей-Сири, сын Байхола. Прежде - безлюдный, даже рыбаки туда не ходили, а теперь, я слышал, там стоят войска и есть гавань для винтоходов и транспортных барж. Ты увидишь, когда мы окажемся над островом... Место почти неприступное - повстанцам к нему не подобраться, а аситы могут патрулировать вдоль южных берегов.

- На кораблях? - спросила Чени.

- Разумеется. У них есть такие небольшие...

Дженнак внезапно замер, всматриваясь в две крохотные точки, возникшие у берега, в воде, и будто бы скользившие над ней, как две стрекозы в погоне за стайкой комаров. Он потянулся было к карману за трубой, но затем, оглянувшись на люк, ведущий в гондолу, решил, что можно рискнуть и обойтись без всяких приспособлений. Грудь его расширилась, вбирая воздух, легкое опьянение от избытка кислорода начало туманить голову; три-четыре вздоха - и он вошел в транс, привычно нырнул в него, не замечая леденящего холода Чак Мооль, прорвался сквозь черный плотный занавес и воспарил над озером - сам по себе, отдельно от серебристой громады воздухолета и бледно-желтой гондолы, что висела под ним словно соломинка в лапках стрижа.

Теперь внутренним своим зрением Дженнак воспринимал все окрест: и лес с повисшим в небе «Серентином», и ленту струившейся на юг реки, и высокий откос озерного берега с неохватными соснами, и застывшие волны с двумя блестящими металлическими аппаратами, что скользили в воде на широких легких поплавках, неслись все быстрей и быстрей, пока не оторвались от водной поверхности и не взмыли в воздух. Они казались крыльями чайки, загнутыми на концах и соединенными маленькой, выступающей клювом кабиной, где едва смогли бы разместиться три-четыре пилота - крошечные летатели в сравнении с исполинским гордым «Серентином», что плыл над I ними в вышине как облако над парой ласточек. Однако ноша, притороченная под их крыльями, могла бы сбросить облако с небес, пролив его дождем из пламени и дыма.

Невелик скорпион, но от яда его гибнет человек; мала коралловая змейка, но и ее укус смертелен... У этих крыланов, взметнувшихся над лесом, тоже имелось ядовитое жало — по паре ракет, начиненных смесью перенара и сихорна. Дженнак видел их, видел столь ясно и близко, что мог бы, казалось, коснуться рукой; видел длинные боевые цилиндры со стреловидными наконечниками, зияющие мраком сопла и треугольники стабилизаторов, крепежные замки и короткие скошенные крылья, похожие на плавник акулы. Впрочем, он не нуждался в зрении, ни в магическом, ни в обычном, чтобы представить ракету - хоть снаружи, хоть изнутри; он сумел бы разобрать и собрать ее с закрытыми глазами и левой рукой, привязанной к правому колену. Это оружие, самое грозное и дальнобойное из существующего в мире, собиралось в его мастерских в Шанхо и Сейле, и повстанцы получали не меньше трети их выпуска, по сотне боевых цилиндров каждый месяц.

Он понял, что «Серентин» обречен. Хоть плыл сейчас воздухолет среди облаков на недоступной крыланам высоте, ракеты настигнут его, прорвут оболочку, выжгут яростной вспышкой газ; объятая пламенем гондола полетит к земле, а вскоре, когда огонь подберется к запасам топлива, грянет взрыв... Это было так же неизбежно, как закат солнца, и перед Дженнаком, то ли в пророческом видении, то ли в воображаемом будущем, мелькнули горящие тела, обугленные канаты, разорванный шелк, истекающий алыми струями, обломки, что сыпятся градом с небес, и вспухшее багровое облако, гонимое ветрами над Бай- холом.

В следущий миг он осознал, что Чени трясет его, вцепившись в ворот куртки, и что по щекам ее текут слезы. За шесть лет она так и не привыкла к пророческим снам, посещавшим Дженнака, к странному оцепенению, что временами охватывало его; всякий раз ей казалось, что он ближе к холоду Чак Мооль, чем куропатка в когтях сокола. Пожалуй, лишь в такие моменты спокойствие Чени сменялось страхом, а женская слабость торжествовала над здравым смыслом.

- Снова?.. Милый, снова?.. - Ее глаза цвета морской зелени расширились, с тревогой взирая на Дженнака. — Что ты видел?.. Что?..

Он расстегнул ремень и поднялся, придерживаясь за спинку кресла и чувствуя, как постепенно проходит дрожь и отступает холод. Три столетия странствий в запредельных мирах не сделали их ни теплее, ни ближе.

- Жди тут, чакчан. Не вставай, не трогай ремни. Я скоро вернусь.

Он шагнул с галереи в салон, где два служителя накрывали столы к вечерней трапезе, затем - в коридор, ведущий к пассажирским каютам. На «Серентине» царили тишина и спокойствие; либо экипаж еще не заметил опасность, либо счел, что крыланы - аситские, и, следовательно, поводов для тревоги нет. Дженнак ничем не мог помочь этим людям; ракеты были слишком массивны, чтобы отклонить их - не говоря уж о попытке спасти людей с «Серентина», удержав в воздухе гондолу. Вся его мощь, все способности кинну не позволяли этого, и все, что он мог сделать - спасти себя и самое драгоценное из своих сокровищ. К счастью, среди пассажиров не было ни детей, ни женщин - и, подумав об этом, Дженнак недрогнувшей рукой притворил дверь своего отсека.

Сборы его оказались недолгими - кое-какие вещи, немного еды, суточный диск, измеряющий время, деньги - в золотой аситской монете, и оружие. Оружие - гибкий клинок, нож с нефритовой рукоятью и карабин с обоймой на шесть патронов - было необходимым; в былые времена у озерных берегов разгуливали тигры, и Дженнак полагал, что за истекшие сто лет ситуация не слишком изменилась.

Торопливо наполнив мешок, он повесил его на плечо и взялся за пояс, длинный черный ремень с бронзовой пряжкой в форме расправившего крылья сокола. Если не считать клинка великолепной одиссарской ковки, пояс был единственной ценностью, взятой Дженнаком с собой. Почти три века назад свалил он в рардинских болотах какую-то древнюю тварь, сгубившую его телохранителя, и другой телохранитель, Ирасса, вырезал из кожи чудища этот черный ремень, столь прочный, [что на нем можно было подвесить самый тяжелый из дальнобойных метателей. Дженнак ценил пояс - то была память об Ирассе и погибшем сеннамите Хрирде, о юной девушке Чали с берега Матери Вод и о многом другом, что хотелось ему сохранить навечно. И пусть он не верил уже в богов, в дни радостных и несчастливых знамений и прочие приметы, казалось ему, что пояс сей приносит удачу - будто все умершие и погибшие, Хрирд, Ирасса, Чали и Хальтунчен, рожденный ею ребенок, его [сын, держались за другой конец ремня, передавая ему, Дженнаку, свои силы.

Держа пояс в руках, он вернулся на галерею, отметив, что пилоты в кабине управления оживились и спорят о чем-то, яростно жестикулируя и показывая вниз. С ними был Туап Шихе; он стоял молча, сгорбившись, со зрительной трубой, нацеленной на поднимавшиеся к небу крыланы. Сквозь стекла отсека I Дженнак видел его ястребиный профиль и медленно багровевшую шею: вероятно, акдам разглядел, какие подарки несут два маленьких серебристых аппарата. Они парили уже на высоте трех тысяч локтей и продолжали упрямо карабкаться вверх; и теперь всякий мог различить негромкий гул их моторов.

Дженнак склонился над Чени, глядевшей на него с изумлением, расстегнул предохранительные пряжки и рывком выдернул ее из кресла.

- Встань сзади, чакчан, прижмись к моей спине и обними за шею.

Она повиновалась без единого слова, и он отметил, что руки ее не дрожат, а дыхание остается ровным. Дженнак не сомневался: если бы он велел ей прыгнуть за борт в одиночку, Чени сделала бы это - только спросила бы, где его поджидать, у моста из радуги, что ведет в Чак Мооль, или в уютном внутреннем дворике их дома в Шанхо. Дженнак перехватил ее талию черным ремнем и, притянув к себе поплотнее, прижав заодно и мешок, соединил концы пояса. Теперь они были связаны;

Чени покорно стояла за его спиной, и сквозь плотную шерстяную ткань куртки он чувствовал тепло ее тела. Она дышала ему прямо в затылок.

- Это летатели мятежников, - сказал Дженнак не оборачиваясь. - В них россайнские пилоты, а может, изломщики, коль они научились управлять крыланами. Так что боюсь, милая, до Росквы нам не долететь. Эти парни сожгут «Серентин» - теми ракетами, что мы слали им из Шанхо.

- Что будем делать? - спросила Чени, переплетая пальцы на его груди.

- Прыгнем. А там - все в руках Шестерых!

Он произнес это по привычке, перейдя с арсоланского, на котором они говорили, оставаясь вдвоем, на родной одиссарс- кий. Разумеется, Кино Раа, Шестеро Богов, не могли их спасти - или, вернее, спасли задолго до рождения Дженнака, одарив своей светлой кровью земных потомков. И потомки эти, которых насчитывалось уже так немного, отличались редким долголетием - а иные из них и другими талантами, столь же необъ- янимыми.сколь и чудесными. К счастью или к горю, Дженнак был одарен щедрее прочих.

Крыланы тем временем поднялись на семь тысяч локтей и заваливались теперь хвостами к земле, а клювами целили в подбрюшье «Серентину». Уже можно было различить дрожащие круги винтов, бешено вращавшихся над крыльями и над кабиной, увидеть скорченные фигурки пилотов и острые жала ракет, что отсвечивали в солнечных лучах серебряным и алым. Один из летателей заходил с юга, другой - с севера, и паривший над ними корабль был уже взят в клещи прицелов - а значит, взвешен, исчислен и списан в небытие.

Кажется, Туап Шихе понял, что означает это стремительное нападение: гулко хлопнули крышки балластных шлюзов, моторы «Серентйна» взревели, палуба под ногами Дженнака дрогнула, и воздухолет медленно начал подниматься. Он видел, как акдам, заметивший их с Чени, машет рукой, приказывая покинуть галерею, словно тонкие стены гондолы могли спасти их от смерти и огня. Потом он ощутил движение за спиной - его подруга глядела вниз, на приближавшиеся аппараты, на озеро и далекую землю. Очень далекую! Теперь она казалась не мягкой медвежьей шкурой, а множеством копий-сосен, готовых пронзить живот, переломать кости и выпустить кровь — всю, до последней капли. Соснам было без разницы, являлась ли та кровь алой или багряной, кровью потомков богов или обычных людей; их интересовал результат. И они дожидались его, застыв в мрачном и тупом равнодушии.

- Отчего мы не прыгаем, милый? - спросила Чени.

- Ждем, когда они выстрелят, - отозвался Дженнак. - Не промахнутся, я думаю, но все же... Торопливый койот чаще бегает с пустым брюхом.

- А что там... там, внизу? - вновь спросила Чени, и голос ее едва заметно дрогнул.

- Лес, озеро, тигры... ну, еще дейхолы да изломщики... разбойники, как их называют в Асатле... - Протянув руку назад, он похлопал Чени по упругому бедру - Не бойся, малышка! Если долетим до земли, столкуемся и с тиграми, и с дейхолами.

- Я не боюсь, - сердито сказала она, дыша Дженнаку в затылок. - И я - не малышка! Я - твоя чакчан! Я ничего не боюсь!

Крыланы плюнули огнем. Прошло не больше вздоха, но Дженнак уже знал, что пара снарядов разнесет в клочья гондолу, а два других нацелены в газовый баллон. Пилоты были умелыми бойцами; вероятно, из ветеранов, сражавшихся в Бихарских войнах. У таких не было причин любить Асатл.

- Прыгаем, - сказал Дженнак, не обращая внимания на Шихе, отчаянно махавшего ему рукой. - Держись!

Он согнул спину и перевалился через борт, стараясь, чтобы Чени не оцарапало обшивкой. Тугой воздушный поток сразу ударил в лицо, ледяной холод забрался под одежду, резанул острыми когтями; в ушах засвистело, и яростный стон ветра напомнил Дженнаку, что никогда он не прыгал с такой высоты и с таким грузом. С таким драгоценным грузом! Что поделаешь, мелькнула мысль; спев Утреннее Песнопение, не откажешься от Дневного...

Они падали, летели вниз, к остроконечным вершинам сосен, к скалам у озерного берега, к лизавшим их неторопливым волнам, к гигантским полосатым тиграм с когтистыми лапами, к

воинам-изломщикам, что прятались где-то в своих лесных убежищах. Вниз, вниз, вниз... К твердой земле или к столь же губительным водам, к жизни или к смерти, к дороге из лунных лучей, кончавшейся в Великой Пустоте, или к грядущим столетиям, что мелькали перед Дженнаком пестрыми и загадочными картинами.

Вниз, вниз, вниз...

Вверху полыхнуло, оглушительный грохот раскатился над лесом, и Чени ойкнула - фронт ударной волны добрался до них, подтолкнул в спину, оглушил, завертел в воздухе. Земля и небо стремительно менялись местами, и Дженнак видел то вспухающее в вышине багровое облако, то серебристую гладь Байхола, то зеленый лесной ковер, то серые зубья прибрежных утесов. Вытянув руки, он остановил вращение, и мир перестал кружиться словно подхваченный ураганом листок. Теперь - вниз! Быстрее вниз! И сохрани Мейтасса от обломков, что могут посыпаться в любой момент!

Ветер уже не свистел, не стонал - ревел в ушах разъяренным ягуаром или, скорее, тигром; ведь ягуаров здесь не было, как не было кротких лам, медлительных тапиров, кецалей, керравао и попугаев в ярком оперении. Тут все было иным, не таким, как в Юкате и Арсолане, в аситских горах и степях или в родном Одиссаре... Впрочем, Одиссар являлся родиной Дженнака, сына Джеданны, владыки и Великого Сахема, а Тэб-тенгри появился на свет в этих местах, у озера Байхол, и прожил здесь долгие годы - вместе с ласковой нежной Заренкой, да будет милостив к ней Коатль!

Мысль о ней промелькнула и исчезла - вместе с пылающим обломком, просвистевшим на расстоянии сорока локтей. Дженнаку показалось, что то была хвостовая часть гондолы - очевидно, ракеты перебили ее, словно клинок стального меча, рассекший спелую тыкву. Обломок, пришпоренный взрывом, падал быстрее них, и от него разлетались другие обломки, поменьше - то ли частицы обшивки, то ли охваченные пламенем человеческие тела. Почти машинально Дженнак потянулся к ним мысленным усилием и тут же отпрянул, не ощутив ни боли, ни мук, ни проблесков жизни.

Вниз, вниз, вниз...

Они мчались уже с неизменной скоростью - впрочем, вполне достаточной, чтобы размазать хрупкую плоть по ветвям и стволам сосен или раскатать кровавой лепешкой по серебристому блюду вод. Чени за спиной Дженнака замерла, стараясь не двигаться и не мешать ему, когда он разводил руки и ноги, выравнивая полет. Земля казалась совсем близкой; в восьмистах или семистах локтях под ними стремительно мелькали деревья, а впереди, за неровной цепочкой скал, переливалась водная поверхность, уже не серебристая, оттенка Мейтассы, а фиолетовая и темно-голубая, цветов Сеннама.

Дженнак глубоко вздохнул, готовясь замедлить падение, но тут их нагнал обломок гондолы — на сей раз носового отсека, почти целого и неповрежденного огнем, так как был он собран большей частью из стекла и легкого металла. Но хоть пламени не было видно, за обломком тянулся дымный след, и кружились в нем несколько фигур в темных одеяниях, падали, безвольно раскинув руки или переломившись в пояснице - молчаливые и мертвые, будто пригоршня гнилых орехов, сбитых ветром. Впрочем, один был жив, и Дженнак попытался удержать его - конечно, не руками, а той незримой и странной силой, что рождалась в нем в миг опасности, когда чувства натянуты и напряжены словно тугая кожа боевого барабана.

Когда-то - безумно давно! - Че Чантар, кинну, отец Чоллы и повелитель Арсоланы, говорил ему об этом... Говорил, что придет к нему нужное уменье, придет с великой бедой или с великой радостью, с грузом страданий или с улыбкой счастья... Так оно и пришло - в день горести и славы, когда триста его бойцов защитили Святой Цоланский Храм, сгорели в гавани вместе с «Хассом», пали на ступенях храма и в самом святилище, перед ликами богов, у подножий их статуй... В день, когда погиб Урт- шига, второй его телохранитель-сеннамит, когда проткнули дротиком Ирассу, убили Амада, певца из бихарских пустынь, искавшего мудрость и справедливость, а нашедшего смерть... В день, когда Сфера, наследие богов, раскрылась по его желанию, явив потрясенному, залитому кровью Цолану Скрижаль Пророчеств, пятую из Святых Книг...

С той поры минуло много лет, и многому он научился: сперва - отклонять невесомые клочья дыма, играть туманом; потом - подбрасывать песчинки, двигать легкие палочки фасита; а после - останавливать в полете стрелы, сшибать их на землю мысленным усилием. И, наконец, он смог приподнять больший груз - камень размером с кулак, светильник из бронзы, ловчего пса, пушистую ламу... Способность эта была ограниченной; он быстро уставал, манипулируя с громоздкими предметами - вероятно, не потому, что были они тяжелы и неподъемны для ментальной силы, а от того лишь, что казались они тяжелыми. Он был уверен, что не сможет сдвинуть гору - и гора не покорялась ему; он твердо знал, что приподнимет человека - к примеру, самого себя - и удержит в воздухе пять или шесть вздохов - и это выходило, хоть затем он весь покрывался липким потом. Увы, он не был птицей! Скорее, летучей рыбой, что скользит над водами и с неизбежностью погружается в них, завершив свой краткий полет.

К счастью, воды и берег Байхола находились близко, и это сулило спасение. В какой-то момент - представляя, как воздух делается плотным и начинает поддерживать их тела - Дженнак понял, что не сумеет достаточно его сгустить, что сил у него на троих не хватит, а значит, врежутся они в сосны или в скалы на слишком большой скорости; может, и останутся живы, но живого места на них не найдешь. И потому, стиснув зубы и чувствуя, как выступает испарина на висках, он продолжал давить невидимый ментальный пресс, ту плотную подушку, что замедляла их падение. Они летели не только вниз, но и к западу, со скоростью ветра, который еще так недавно гнал «Серентин» над облаками; и каждое выигранное мгновение приближало их к байхольским волнам.

Вершины последних сосен мелькнули в тридцати локтях от Дженнака и фигуры в темной одежде, парившей чуть ниже и сбоку, точно ворон, следующий за своим вожаком. Затем назад ушел прибрежный откос, подпертый невысокими скалами, узкий пляж, засыпанный галькой, обросшие водорослями плоские камни, между которых журчала вода; Байхол дунул в лицо влажным прохладным ветром, подставил свои огромные ладони, готовясь принять странников, павших с небес.

Успел! - мелькнула мысль у Дженнака. Последним усилием он расстегнул пояс, намотал конец на кулак и перевернулся в воздухе, целя ногами под гребень мелкой волны. Ментальная мощь его иссякла, и пространство вокруг снова сделалось зыбким и ненадежным, не сулившим опоры внезапно отяжелевшим конечностям; Чени, обхватившая его за шею, тоже вдруг стала неподъемно тяжелой, словно тело ее налилось свинцом. Но эти ощущения уже не пугали Дженнака; из прежнего опыта он знал, что физические силы вскоре вернутся, восстановленные пищей и сном. Вот только в ближайшие пару дней ему не поднять ни камня, ни серебряного блюда, ни кувшина с вином - разве лишь квадратную аситскую монетку с отверстием посередине... Но сейчас это значения не имело; сейчас он вновь доказал, что остается прежним неуязвимым Дженнаком, что ярость стихий бессильна перед ним, как и оружие врагов.

Потерявший сознание асит с плеском ушел в волны, и Чени, легонько оттолкнувшись от спины Дженнака, тут же последовала за ним. Ее гибкая фигурка скользнула в прозрачной глубине, но в следущий момент Дженнак потерял ее из вида - удар о воду был ошеломляющим. Не столь уж сильным - таким, словно он прыгнул с двадцати локтей - но дело тут заключалось не в силе. Выходит, память подвела, думал Дженнак, выгребая к поверхности; память Тэба-тенгри, прожившего в этих краях половину века, кочевавшего и воевавшего в лесах и горах по обе стороны Байхола. Выходит, забыл он, что воды озерные холоднее льда, ибо глубок Байхол словно море, и солнечные лучи не могут прогреть его в самый жаркий сезон... Забыл! А мнилось, будет помнить вечно... как плескался в этих водах с молодой Заренкой... совсем еще юной, семнадцатилетней... еще до того, как вошла она в их новый дом - по воле отца, атамана взломщиков, и собственному влечению... Где же могила ее?.. Тоже забыл?.. Нет, нет!

Сердце захолонуло в мгновенном ужасе, но тут он пришел в себя и все припомнил: и нежные губы юной Заренки, и седые пряди ее, когда лежала она в сосновом гробу, в какие изломщики и россайны кладут умерших. Вспомнил и место, где ее похоронили - в светлой березовой роще, за дейхольским стойбищем... Она любила березы, и в молодых годах сама казалась похожей на березку... и сладкой была, как березовый сок по весне...

Дженнак вынырнул, стуча зубами и отфыркиваясь, бросил взгляд на берег, темневший в двух сотнях локтей, и решил, что свалились они в ту самую бухту, откуда взлетели крыланы мятежников. Небо над головой было чистым, от «Серентина» не осталось и следа, и лишь две крохотные черточки, уходившие вдоль Селенга к югу, напоминали о свершившейся катастрофе.

Воды перед ним раздались, и появились влажные темные локоны Чени, а затем и ее руки, вцепившиеся в воротник аситского мундира. По контрасту с намокшей черной курткой лицо спасенного казалось невероятно бледным, и Дженнак не сразу признал в нем Туапа Шихе; акдам, разумеется, был без сознания и выглядел так, будто казнили его лютой казнью в бассейне с кайманами, что терзают жертву, пока не выпустят кровь - всю, без остатка, до последней капли. Но кайманов в Байхоле не водилось, так что бледность Туапа объясняли другие причины - скорей всего, холод и едкий дым, попавший в легкие.

- Ну, вот, - сказала Чени, поддерживая голову асита на плаву, - ты обещал тигров и разбойников, а что мы имеем вместо этого? Что, я спрашиваю? Холодную ванну да полумертвого Туапа...

- Еще я обещал озеро, - отозвался Дженнак. - В озеро мы и свалились. А Туап... Тут я согласен, Туап Шихе идет сверх обещанного.

Чени окинула его строгим взглядом - примерно так, как смотрит мать на расшалившееся дитя.

- Шутишь, милый? А доберешься ли до берега? Вид у тебя как у белой ламы с остриженной шерстью. Может, бросить Туапа, а вытащить тебя?

- Я доберусь, - сказал Дженнак. - Я не лама, а несчастный голодный волк, и нужны мне сейчас еда и ласка.

- Все будет, - пообещала Чени, направляясь к берегу. Плавала она как морской тапир и, несмотря на изящную тонкую фигурку, была крепкой, словно юное деревце. Впрочем, все светлорожденные отличались жизненной силой; недаром век их был долог, и даже на склоне лет они казались молодыми.

Превозмогая слабость, Дженнак греб к берегу. Чени, фыркая и придерживая голову акдама над водой, плыла за ним. Они добрались до пляжа, вытащили Туапа Шихе на берег, затем Дженнак взвалил его на спину и, с трудом переступая окоченевшими ногами, побрел к скалам. Они поднялись на тридцать или сорок локтей, вошли в сосновый лес и свалились на землю, поросшую мхом. Надвигался вечер, солнце низко висело над непролазной чащей, и с озера дул прохладный ветерок. Поздняя весна, да и начало лета в этих краях не дарили теплом; дни были жаркими, ночи - холодными, и дейхолы, исконные лесные жители, жгли костры и кутались в шкуры волков и медведей.

- Хорошо бы согреться, - сказала Чени, стуча зубами.

- Да, - согласился Дженнак. - Собирай хворост, чакчан. Я разведу огонь.

Он опустил Туапа Шихе в моховую поросль, торопливо изба-1 вился от груза, бросив кучей мешок, оружие и куртку с капюшоном, и стал рубить клинком смолистые сосновые ветви. Одни годились в костер, из других Дженнак соорудил решетчатую загородку между двумя стволами, как обычно делали дейхолы; она защищала от ветра и сохраняла тепло. Куча топлива быстро росла, и наконец Дженнак опустился перед ней на колени, вытянул руки и представил, что в его ладонях концентрируется жар. Ощущение было неприятным; пальцы и кожа ладоней горели, но это не согревало его, он по-прежнему дрожал от холода. Зато хворост вспыхнул - сначала нерешительно, потом язычки огня стали больше, огонь с жадностью набросился на сухие сучья и шишки, потянуло дымом, раздались щелчки и треск.

Дженнак в изнеможении повалился на землю, глядя, как разгорается сотворенное им пламя. Было ли это одним из даров, отпущенных кинну, или древней магией кентиога, которой обучал его старый Унгир-Брён — там, за солеными водами, в другой половине мира?.. Он не смог бы этого сказать. Посещавшие его видения, как и способность передвигать предметы, являлись наследством Кино Раа, но было что-то еще, связанное не с богами, а с его земной сущностью - хотя бы эта власть над огнем и над живыми тварями, не досаждавшими ему. Тучи гнуса носились под ветвями сосен, но он словно был невидим и неощутим для полчищ кровопийц - не потому ли, что даже о них не думал?.. Или отпугивал мошкару бессознательным усилием, сам того не понимая?..

Вернулась Чени с охапкой хвороста, радостно взвизгнула, разглядев костер. Дженнак приподнялся, сел и начал стаскивать сапоги.

- Надо раздеться и высушить одежду. Сбрасывай все, чакчан.

Они повесили куртки, штаны и белье на загородку, потом осторожно сняли с акдама обувь и мокрый мундир. Туап Шихе стонал, но не приходил в сознание, хотя ни сломанных костей, ни иных телесных повреждений вроде бы не имелось. Дженнак, видевший на своем веку всякие раны, явные и скрытые, боялся, что удар о воду вызвал внутренние повреждения. Если они серьезны, Туап Шихе обречен - здесь, в диком лесу, нет ни лекарств, ни целителей. Впрочем, дыхание асита было ровным, и умирать он как будто не собирался.

Передвинув его ближе к костру, Дженнак и Чени опустились в мягкий мох. Близилась ночь, сумрак расползался между стволами сосен, в их кронах возились белки, бесшумно пролетела сова, высматривая добычу. Пахло свежим хвойным ароматом, дымом и смолой, в небе стали загораться звезды, и караваны искр, взлетавших над огнем, потянулись вверх, к своим небесным братьям. Тут ничего не изменилось за сотню лет, и эта неизменность, мощь лесной державы, знакомые звуки и запахи, окружили Дженнака, миг за мигом возвращая его в прошлое. В те годы, когда он был дейхолом Тэб-тенгри и учил своих сыновей ставить капканы, вить силки и охотиться на крупного зверя... Старшего сына звали Айваром, младшего - Сергой... Не дейхольские имена, россайнские... мать назвала, Заренка...

Чени коснулась его плеча. Свет и тени играли на ее лице, кожа в отблесках пламени казалась розово-золотистой, нагие груди были двумя драгоценными чашами, лоно - долиной блаженства меж стройных гладких бедер.

Ее губы шевельнулись.

- Что мы будем делать, мой лорд? Пойдем в город? Или дождемся судна аситов с Удей-Сири? Если вернуться на берег и выстрелить, они, наверное, услышат...

Дженнак покачал головой.

- Шуметь не будем и в город не пойдем. Нельзя! Край здесь немирный, и даже свалившийся с неба акдам вызовет подозрения. Начнут проверять, отправят запрос в Шанхо Бесшумными Барабанами, и как ты думаешь, кто оттуда явится?

- Ро Невара... - прошептала Чени, теснее прижавшись к нему. - Ро Невара, плевок Одисса! Почему ты его не убил?

- Потому, что он наш родич, человек светлой крови, - произнес Дженнак, поглаживая ее волосы. - Сколько нас осталось, тари? После падения Тайонела, после того, как слились Дома Коатля и Мейтассы? Нас уже немного, и каждый - монета из золота в груде серебра и меди. Кровь богов... - он запнулся, - кровь тех, кого мы считаем богами, растворяется среди людей Эйпонны и может исчезнуть без следа. Ты ведь это знаешь.

- Знаю, но больше забочусь о нашей крови, твоей и моей. Не хотелось бы сгинуть в этом лесу... - Ее глаза округлились, на губах мелькнула насмешливая улыбка. - Вдруг нас кто-нибудь съест? Кажется, ты говорил о тиграх?

- У нас есть оружие, и я помню эти места. Утром мы пойдем в стойбище дейхолов и купим лошадей. А с ним... - Дженнак бросил взгляд на бесчувственного акдама. - С ним трудно путешествовать. Я попрошу дейхолов увезти его в город.

- На лошадях до Росквы ехать долго, — сказала Чени.

- Долго, но я что-нибудь придумаю. Есть сто способов, как повязать шилак.

Они смолкли. Потом Чени бросила взгляд на Туапа Шихе, призадумалась ненадолго и обняла Дженнака за шею. Ее глаза лукаво блеснули.

- Костер - это неплохо, милый, но я знаю лучший способ согреться. Какая из поз любви подходит для заблудившихся в лесу? Что-то я не могу припомнить... А ты?

Сказано в Книге Повседневного: не отвергай зова женщины, ибо он есть жизнь, подумал Дженнак. Потом рассмеялся и посадил чакчан на колени.

В киншу, языке жестов и телодвижений, были описаны тридцать три позы любви и семь поз молитвы, с которой обращались к Шестерым богам. Происходящее между мужчиной и женщиной религии не касалось и было не менее важным, чем почитание Мейтассы или Арсолана, Коатля или Одисса, Сеннама или Тайонела. Наверное, еще важнее - ведь человек слаб, и земную страсть, ласки и поцелуи, предпочитает общению с богами. Одиссарцы, насмешливые соплеменники Дженнака, знали об этом и говорили так: поз любви впятеро больше, чем поз молитвы. Нашлась и такая, что подходила для затерянных в чащобе Сайберна...

Прошло изрядное время, пока Дженнак и Чени не разомкнули объятий. На берег озера и лес пала ночь, потрескивал в костре валежник, негромко шумели и поскрипывали сосны, и ветер касался обнаженных тел своими прохладными пальцами. Но холодно не было; раскрасневшиеся, разгоряченные, они ощущали, как кровь быстрее струится по жилам. Их губы еще хранили сладость поцелуев, ресницы трепетали, дыхание было бурным, и отзвук миновавшей страсти еще мерцал в глазах. Наконец Чени поднялась со вздохом и, убедившись, что куртки и штаны высохли, стала одеваться.

- Как странно, милый... - расслышал Дженнак ее шепот. - Мы низвергнуты с небес на землю, в дикий край, но кажется мне, что я у порога дома - того, что остался в Арсолане, или у нашего хогана в Шанхо... Правда, здесь нет цветов, зато такие могучие деревья!

- Мой хоган там, где ты, - сказал Дженнак, тоже натягивая одежду.

Чени тряхнула головой, темные пряди волос рассыпались по плечам.

- Это другой дом, тот, что всегда с нами. Но человеку нужно место, чтобы возвести стены и крышу и разжечь очаг... пусть даже стена будет из древестных веток, а вместо очага - костер. Это дарит чувство уюта и безопасности, и мы...

Низкий грозный рык раскатился среди деревьев, заглушив ночные шорохи и скрипы. Лес замер; чудилось, что волны страха затопили его, смывая покой и тишину.

- С безопасностью ты поспешила, - молвил Дженнак и по тянулся к карабину. Тяжелый вороненый ствол был холоден, как воды Байхола. Вспомнив о недавнем купании, он подумал: только бы не подмок заряд.

Чени бросила ветки в костер и застыла, всматриваясь в тьму под деревьями. Огонь затрещал, ярко вспыхнул, высветив на миг затаившегося хищника: широкую морду, полуоткрытую пасть с огромными клыками, безжалостные янтарные глаза. Он находился в десяти шагах, и Дженнак знал, что это расстояние тигр может преодолеть одним прыжком. Знал и другое: лесной владыка не нападает на дейхолов и изломщиков. Но к чужакам это не относилось. Чужаки были законной добычей.

Он положил оружие на землю, прошептал: «Молчи, чакчан! Не двигайся!» - и направился к зверю. Шаг, другой, третий... Тигр глухо зарычал, мышцы его напряглись, ноздри расширились, втягивая воздух. Тигр был умен, умнее медведя и волка, умнее собак, и смутное чувство тревожило его: помнилось, что не всякий человек - добыча. Были люди, такие же, как он, охотники, оставлявшие ему оленей и лосей, кабанов и мелкую дичь, признававшие его владычество, и он их не трогал. Но кто стоял перед ним сейчас?..

Дженнак замер. Зверь мог достать его когтистой лапой в любой момент. Он услышал, как всхлипнула Чани - должно быть, сердце ее переполнилось ужасом.

- Нин... - тихий монотонный звук вырвался из горла Дженнака. - Нин... ннн...

В этот миг он был не Дженом Джакаррой, не Та-Кемом из страны Нефати и не владыкой Бритайи и Риканны, не вождем, увенчанным белыми перьями. Он превратился в Тэба-тенгри, лесного охотника и колдуна, чью власть признавали когда-то все дейхолы и изломщики на байхольских берегах. Этот лес был его лесом, земля - его землей, его угодьем; ни зверь, ни человек не мог оспорить это право. И обычай леса был его обычаем: с каждой охоты тигру полагалась доля. Сейчас об этом стоило напомнить.

.. - Уходи, лесной хозяин, уходи! - запел Дженнак на гортанном языке дейхолов. - Твоя тропа - не моя тропа, не хожу я по ней с копьем и луком, не рою ям, не ставлю капканов, не пугаю твою дичь. Не хожу я к ручью, где ты пьешь, не смотрю на твое логово, не трогаю детенышей, и если увижу шерсть твою на кустах, не сделаю к тем кустам ни шага. И ты не ходи по моим дорогам, не заступай мне путь, не сверкай во тьме глазами, не рычи, не трогай мой род. Что твое, то твое, что мое, то мое! Уходи, лесной хозяин! Будет у меня добыча, ты получишь от нее, дам тебе оленя, дам тебе лося, как давали предки. А сейчас уходи!

Тигр рявкнул, словно подтверждая договор, и исчез во мраке. Дженнак возвратился к костру, сел и вытер пот со лба. Чени глядела на него широко раскрытыми глазами.

- Что ты ему сказал, мой лорд?

- Сказал, что делить нам нечего. Еще сказал, что не получит он ни меня, ни тебя, ни Туапа. Потом добавил, что моей женщине очень нравится его шкура... Этого он уже не вынес.

- А шкура в самом деле хороша, - с мечтательным видом заметила Чени. - Такая огромная! Он ведь вдвое больше ягуара!

- Втрое, моя пчелка, - уточнил Дженнак. - Втрое, я знаю. Когда-то я убил одного, единственного за пятьдесят лет. Людоед оказался, не выполнял уговор.

Чени молча кивнула. Нравились ей истории Дженнака - а он, проживший триста тридцать с лишним лет, о многом мог поведать, - но не расспрашивала его чакчан о минувших годах, о выпавших радостях и печалях, о друзьях и возлюбленных, ушедших в Чак Мооль. Сама не просила рассказать, но слушала жадно, когда он вспоминал о чем-нибудь великом или малом, о Восточном походе и пирате О’Кайморе, о Нефатской резне и схватках в лесах Тайонела, о битве у Храма Вещих Камней и сказителе Амаде, о Диком Береге и сеннамите Грхабе, великом воине, чьи кости лежат сейчас в Бритайе, под лондахской стеной. Слушала, но рассказать не просила, понимая, что долгая, долгая жизнь кинну - череда потерь. Кто бы ни уходил от него, ни погибал в бою, ни умирал от старости или недуга, всякий раз то было горем, раной, кровоточившей в душе. Время лечило ее, но рубец оставался. Так стоило ли тревожить те рубцы?..

Они подбросили валежника в костер, потом натянули на акдама просохшую одежду и укрыли своими куртками. Туап Шихе не очнулся, но кажется, его беспамятство перешло в сон - в груди у него не хрипело, дыхание было ровным, и он больше не стонал.

- Завтра, - сказал Дженнак, укладываясь у огня, - завтра мы пойдем к дейхолам. Но, быть может, они сами нас найдут. У них глаз за каждым деревом.

- Глаз? Как это понимать? - Чени устроилась рядом, прижалась к нему. Ее губы щекотали ухо Дженнака.

- Дейхолы похожи на эйпонских северян, на племена из Края Тотемов и Страны Озер, - пробормотал он, смежив веки. - Знают лес, как узоры на своем колчане. Птица пискнула – знак... всполошилась белка - знак... волк завыл - тоже знак... воздухолет взорвался - много, много знаков, надо посмотреть... Они любопытные, чакчан.

Дженнак уснул, чувствуя под боком тепло Чени. И снилось ему, будто он все еще на воздушном корабле, на открытой галерее, что висит над пропастью, и что голубой и зеленый Сайберн расстилается под ним от края и до края. Но вниз он не смотрел, а любовался своей спутницей, хотя лицо ее под капюшоном разглядеть во всех подробностях не мог. Тем не менее он

знал, что черты ее прекрасны. Правда, они не складывались в цельную картину, а лишь дразнили смутными воспоминаниями-0 глазах под ровными дугами бровей, чуть выступающих скулах и маленьком рте с пухлыми алыми губами. Временами ему казалось, что рядом с ним сидит Вианна; но потом Вианна вдруг превращалась в Чоллу, а та - в девушку Чали из диких рардинских лесов, или в смуглую красавицу Ице Ханома, или в белокурых бритских наложниц из его дворца в Лондахе.

Нет, все же с ним была Вианна! Его возлюбленная Вианна, воплотившаяся в ином обличье! Пусть он почти не видел лица женщины, скрытого капюшоном, не представлял ее черт, но был уверен, что любит ее; пусть не знал ее имени, но чувствовал ласку прикосновений; пусть не помнил цвета глаз, но слышал тихий шепот. Возьми меня в Фнрату, мой зеленоглазый! - молила она. Ты владыка над людьми, и никто не подымет голос против твоего желания... Возьми меня с собой! Подумай - кто шепнет тебе слова любви? Кто будет стеречь твой сон? Кто исцелит твои раны? Кто убережет от предательства?

Кто, кто, кто!.. Кто мог говорить эти слова, кроме Вианны?.. Только Чени, ее воплощение, пришедшее к нему из бездны Чак Мооль...

Щемящая нежность затопила сердце Дженнака, и он проснулся.

Солнце уже поднялось, и лес был полон света и птичьего щебета. Прогоревший костер подернулся пеплом, Чени спала, разметав по мхам шелковистые волосы, спал, посапывая, Туап Шихе, а под деревьями стояли люди и смотрели на них.

* * *

Ро Невара подпирал спиной один из столбов высокой деревянной арки. Под сводом этих врат между столбами было растянуто шелковое полотнище с надписью на языке Империи: «Оружейные мастерские Джена Джакарры», и на каждом столбе сиял бронзовый знак, головка сокола с грозно разинутым клювом. По обе стороны ворот тянулась живая изгородь из золотистого бамбука, плотно высаженного в пять-шесть рядов, а за нею, на обширном пространстве у подножия гор, стояли низкие кирпичные корпуса мастерских, складов, хранилищ горючего и взрывчатых веществ. Там дымили трубы, вертелись крылья мельниц, суетились тысячи работников, лязгали и грохотали механизмы, и плыли с ветром едкие запахи металла, перенара и сихорна. Невара знал, что здесь трудились днем и ночью, в четыре смены. Оружейные мастерские Джена Джакарры снабжали армию, а кроме того, кормили четверть населения Шанхо - разумеется, считая с семьями работников.

Место для мастерских было выбрано удачно, за городской окраиной, на ровном и слегка приподнятом участке у высокой скалистой гряды. Дувший с гор ветер уносил неприятные запахи в море, а несколько ручьев служили источником воды, необходимой в производстве. Город лежал севернее, на плоском морском берегу, около удобной бухты. За ним, вдоль побережья, утопавшего в зелени, виднелись дворцы аситов из благородных и местных богачей, большей частью китанов, хотя россайны тоже попадались. Впрочем, многие из них, породнишись, уже вели происхождение от двух или трех племен и хвастались своими предками, явившимися сюда прямиком из Коатля или Мейтассы. Выяснить, правда ли это, было нелегко - у мужчин-китанов, как и у жителей Эйпонны, борода не росла, а волосы были черными. Только примесь россайнской крови давала о себе знать - попадались рыжие, белокурые, сероглазые. Но самым верным признаком - по крайней мере, у мужчин, - были бороды и усы.

Однако ло Джен Джакарра к местным не принадлежал и аситом или потомком аситов тоже не являлся. Несомненно, в нем и в его супруге была эйпонская кровь - кровь Арсолана, по их утверждению. В Шанхо Джен Джакарра прибыл из Ханая, с другого конца континента, из мест, где у аситской разведки прочных связей не имелось, так что добраться до корней и проверить, кто он таков, глава Надзирающих не сумел. Занимался Невара этим несколько лет, хоть с Джакаррой его связала дружба. Может, и дальше бы они дружили, если бы не прекрасная Айчени...

Среди кирпичных построек наметилось движение к воротам. Одна за другой возвращались команды, проводившие обыск, и по лицам цолкинов, их начальников, Невара понял, что не нашли ничего. Он согнал сюда много людей, почти три сотни, чтобы осмотреть здания и обширную территорию мастерских - но, кажется, без результата... Цолкины рапортовали его помощнику батабу-шу, тот выслушивал каждого, временами делая заметки кистью на бумаге. Над плечом помощника колыхалась вампа - перо, вставленное в маленькую блестящую секиру.

Сам Ро Невара был в облачении полного батаба, с секирой покрупнее, чем у помощника, и тремя орлиными перьями. Высокий ранг - вождь Надзирающих всех Западных Территорий! Ранг, который он заслужил потом, кровью и, разумеется, ловкостью и хитростью! На это ушло тридцать лет медленных терпеливых усилий в движении к власти... Но потерять достигнутое он мог в один момент - если прознают, что кровь его чище, чем у самого ахау сагамора. И миг, когда тайна откроется, близился: Неваре было уже пятьдесят, а выглядел он тридцатилетним. Прямой нос, пухловатые губы, холодные прозрачно-зеленоватые глаза, гордая осанка... В святилище Глас Грома ему сказали, что он похож на Оро’тану, его предка в пятом колене.

Команды вернулись, люди встали в строй, помощник закончил опрашивать цолкинов и направился к Неваре. Он был коренным атлийцем, горбоносым, с густыми сросшимися бровями.

- Мы прочесали всю территорию. Ханайца здесь нет, мой господин. Прикажешь еще раз обыскать дворец?

- Незачем. Веди людей в город, батаб-шу, - распорядился Невара и зашагал к экипажу. Роскошный дворец ло Джакарры на побережье уже обыскивали, а заодно обшарили сад, в котором он стоял, причалы, прогулочные суденышки, конюшни и другие строения. Искали с усердием, от подвалов до чердаков, кое-где ломали стены, но - увы! - тщетно! Ни красавицы Ай-чени, ни Джена Джакарры, и никаких бумаг, изобличающих его в предательстве. Только покои с дорогой мебелью, серебряные арсоланские статуи, плетеные из перьев ковры одиссарской работы, редкие эммелитовые светильники и полсотни слуг, поваров, конюхов, садовников... Не было смысла их пытать и пугать кайманами, они и так тряслись от страха, напоминая стадо без хозяина.

Нет, снова искать во дворце ни к чему, решил Невара. Если свербит в ухе, не надо чесать под мышкой!

Пробормотав эту старинную пословицу, он уселся в экипаж и велел ехать в город, к Трем Пирамидам. Рявкнул мотор, и машина, поднимая клубы пыли, понеслать по дороге, обсаженной деревьями. За ними тянулись поля и сады, сменившиеся вскоре глинобитными домами и городской сутолокой. На кривоватых и не очень чистых улочках бурлили толпы узкоглазых китанов, перекликались люди, ревели ослы, звенели гонги, призывая в ту или иную лавочку, харчевню либо постоялый двор, катились тележки с товаром, с фруктами и овощами, рыбой, мешками зерна, разнообразной посудой, тканями, шерстью, всяким инструментом и вином, которое гнали здесь не из лозы, а из вишни, сливы, проса и всего, что может булькать и бродить. Эта окраина Шанхо, так непохожая на Чилат-Дженьел, Инкалу, Цолан и другие поселения Эйпонны, очень не нравилась Неваре; сразу видно, что живут здесь дикари, не знающие о сетанне, не признающие кинара и заветов Шестерых. Боги велели блюсти чистоту в городах, и Тайонел, Потрясатель Мира, предупреждал в Книге Повседневного: кто гадит в жилище своем, умрет до срока. Причина была уже известна: от болезней, которые разносят мухи, крысы, вши и бродячие собаки. Толпа раздавалась перед экипажем, и окраину проскочили быстро. За ней полумесяцем тянулся канал, выходивший в бухте обеими концами, а дальше вставали здания мрачноватой атлийской архитектуры: мощные стены с заметным наклоном, выложенные из гранитных блоков, ступенчатые пирамиды в три-четыре яруса, узкие, похожие на бойницы окна, наружные лестницы с высокими, до колена, ступеньками. Впрочем, то был лишь пояс оборонительных сооружений, военных складов и казарм, за которым город выглядел намного веселее. Эта часть Шанхо была застроена по-иному, как принято в Саграх Западного Побережья и в имперской столице Чилат-Дженьел. Здесь, среди пальм и магнолий, стояли дома аситской знати, возведенные квадратом, с внутренним двориком и непременным бассейном, дарившим прохладу в жаркие дни; первый этаж, обычно каменный, покрывала причудливая резьба, второй, деревянный, украшали галереи и балконы, пестрые тенты на столбиках и широкие арки, скрытые завесами из перьев, бамбука или ярких тканей. Все тут радовало глаз, но Невара, проезжая по улицам, где каждый камень был выскоблен дочиста, вспоминал, что в этом Шанхо - сорок тысяч жителей, а в другом, за каналом, больше в десять раз. Их покорность держалась на аситских клинках, метателях и плавучих броненосцах.

У гавани, потеснив дома и зелень, высились три пирамиды о шести ярусах, соединенные прочными стенами. В этой цитадели жил сахем, наместник владыки Ширата Двенадцатого, управлявший всей Китаной - от океана Заката до Небесных Гор, Хинга и пустынь бихара. Здесь находились его чиновники и полководцы-накомы, здесь обитал тидам, начальник флота, и другой тидам, командир воздушных судов и летателей. Еще батаб, следивший за гаванью, еще казначей, сборщик налогов и страж городского порядка, еще старшие умельцы, отвечавшие за состояние дорог, механизмы, запасы, эммелосвязь и сотню прочих дел. Три Пирамиды, средоточие власти! Конечно, Надзирающие тоже относились к ней - во всяком случае, Ро Невара, их повелитель.

Он взошел на верхний ярус ближайшего к морю строения, где располагалась его служба - не вся, разумеется, а группа доверенных советников, управлявших Надзирающими Китаны. Другие такие же группы были в городах Сайберна и Россайне- ла; самая крупная - на западе, в вечно неспокойной Роскве.

Эти росковиты - прирожденные мятежники! - думал Невара, пересекая сумрачный квадратный зал, где сидели связные- цолкины. - Пусть Сеннам заведет их во тьму, а Коатль поразит секирой! Хлопот от этих людей столько же, как от китанов, дайхолов и изломщиков вместе взятых! Теперь еще Джакарра, ханайский выкормыш... Или арсоланский?..»

Он знал: если худшие опасения подтвердятся, хлопот станет еще больше.

Цолкины вскочили при его появлении, вытянулись, дружно рявкнули: «Харра, вождь! Во имя Шестерых!» Невара махнул им рукой, прищурился и осмотрел помещение. Два десятка дверей вели из него в хоганы старших помощников и советников и в его собственные покои - на этой двери висела вампа с секирой и тремя орлиными перьями. На других дверях восемь вамп были сняты, и это означало, что восемь советников здесь, а остальные - в гавани, в городе или его окрестностях. Все при деле! И то сказать: одна рука в ладоши не хлопает...

Он направился в свой хоган, снял вампу с двери, отворил ее и, повернув голову, бросил цолкинам:

- Кампече-ако ко мне! С последними донесениями!

Окна хогана, узкие и высокие точно щели, выходили к гавани. Невара глядел на парусные драммары с объемистыми трюмами, стоявшие у причалов — их балансиры были убраны, одни суда разгружались, на другие китаны тащили мешки с зерном и тщательно упакованные рулоны шелка. На внешнем рейде застыл винтоход, пассажирский корабль, пересекавший Океан Заката вдвое быстрее, чем парусники. Таких судов становилось все больше - между имперской столицей и Шанхо курсировали четыре винтохода, не нуждавшихся в попутном ветре и боявшихся штормов. Огромные корабли, с просторными каютами, и путешествовать на них приятно... - подумал Невара, вспоминая утлый драммар, на котором приплыл впервые в Земли Запада.

Дальний конец гавани был отведен для боевого флота, и там виднелись низко сидевшие в воде броненосцы, три больших и восемь малых. Выпуклые панцири закрывали их от борта до борта, от носа до кормы, делая корабль похожим на гигантскую черепаху. Может быть, на такой Сеннам, Повелитель Бурь и Ветров, Великий Странник, плавал когда-то по морям и океанам... Но у той черепахи наверняка не было дальнобойных метателей, двигателей, винтов, и плеваться огнем она не умела.

За спиной Невары раздалось покашливание, и он обернулся.

Кампече-ако был майясцем - из тех, что уже два-три столетия переселялись из Юкаты в атлийские города. Людей его племени отличали изобретательность, хитроумие, искусное владение письмом и сложными расчетами, а также склонность к мошенничеству. В молодые годы этот дар был не чужд Кампече-ако, но он давно остепенился и, не будучи военным и не имея даже звания цолкина, по праву считался первым помощником Ро Невары. Не только помощником, но, пожалуй, другом, которого связывал долг благодарности - лет двадцать назад, когда майясца уличили в подделке золотой монеты, Невара спас его от удушения.

- Все проверено, мой господин, - произнес Кампече-ако, склонив в знак приветствия голову. - Думаю, в мастерских ты ничего не нашел и найти не мог. Они улетели на «Серентине-Пять». Три дня назад.

- У койота девять жизней, - пробормотал Невара. Собственно, когда ло Джакарра исчез, и лазутчики искали его по всему Шанхо, он почти не сомневался, что ханайца нет ни в мастерских, ни во дворце. Он мог покинуть город многими путями: по рельсу на одноколеснике, или наняв корабль, или отправившись по Тракту Вечерней Зари на лошадях либо в моторном экипаже. Но выбрал самый быстрый и надежный путь - до воздуху.

Ро Невара покинул окно и, скрестив ноги, сел на подушку у низкого столика. Потом кивнул Кампече-ако:

- Налей вина и присаживайся. В горле пересохло...

- Да минует нас тьма Чак Мооль, - произнес советник, разливая вино.

- Не минует, - ответил Невара. - Все там будем.

Кампече-ако, посвященный в его тайну, усмехнулся.

- Но одни значительно позже других, мой господин.

Они выпили. Это было не местное вино из плодов, а одиссарское розовое. Его привезли из Эйпонны, и стоило оно два серебряных атлийских чейни за кувшин. В Ибере, Атали и Эллине тоже делали отличное вино, но везти его через весь континент было еще дороже, чем по морю.

- Помнится мне, - сказал Невара, - что «Серентин-Пять» летает в Роскву. Остановки в Удей-Уле и Айрале, так?

- Так, - подтвердил Кампече-ако. — Удей-Улу они уже миновали, а в Айрал передано по Бесшумным Барабанам: задержать. Если, конечно, удастся.

- У койота девять жизней, а у ханайца, может, и побольше, - молвил Невара и задумался. О том, что ло Джакарра связан со смутьянами, он подозревал давно, но доказательства были получены с месяц назад, когда в степях Сайберна захватили караван с оружием. Пленных, избежавших пули и клинка, доставили в Шанхо, и оказалось их трое, два китана и дейхол. Дейхол, по своему дикарскому обычаю, умер под пыткой, не сказав ни слова, а китаны, которых Невара велел подвесить над бассейном с кайманами, устрашились и поведали правду. Сорок ракет с соколиным клеймом и сотня ящиков с боеприпасами везли к Байхолу, в дар мятежникам от Джена Джакарры - так было сказано и записано, и записи эти изобличали ханайца в измене. Похитить столько снарядов и ракет было невозможно - Джакарра не тот хозяин, у которого крадут. Выходит, знал и потворствовал. Были, правда, смягчающие обстоятельства - Невара шесть лет дружил с ханайцем, с тех пор, как приехал из Инкалы. Но дружба долгу не помеха! То есть можно ее учесть, как и многое другое - удовольствие от бесед с Джакаррой, и его гостеприимство, и, разумеется, богатство. Джакарра был сказочно богат, а Ро Невара - беден, ибо не достались ему от предков ни быки в тасситских степях, ни шахты и солеварни, ни власть над каким-нибудь племенем, кодаутами, отанчами или хотя бы хиртами. Но, по воле Джена Джакарры, все могло перемениться! И переменилось бы, если б Невара решил обменять на богатство долг и честь.

Но не таким он был человеком. Если уж жертвовать сетанной, так за другое сокровище, коего от Джакарры не получишь. Никак не получишь, ни пыткой, ни угрозой, ни хитростью... Джакарра не тот хозяин, у которого крадут. И не тот мужчина, у которого можно отнять жену.

Не отнять, пока он жив, подумал Невара, отхлебнул вина и сказал советнику:

- Думаю, нужно проверить Надзирающих Россайнела. Не обленились ли, бдят ли должным образом, помнят ли, что они - незримый камень под Нефритовым Столом и циновкой сагамора... Когда воздухолет на Роскву, Кампече-ако?

- Сегодня, вождь. Уже скоро - «Серентин-Шесть» уходит через два кольца.

- Пусть задержатся. До заката.

* * *

Владыки мира и Эйпонны съезжались в Чилат-Дженьел, что на атлийском означало Земля Радости. И верно, этот длинный узкий полуостров, и повторявший его очертания залив, и побережье континента выглядели цветущим садом. Климат тут был превосходный: теплая весна переходила в жаркое лето, лето - в изобильную осень, а осень - снова в весну, так что в этих землях собирали два урожая в год. Тут произрастали деревья невероятной высоты, называемые секванами, и зрели плоды тридцати сортов, местных или завезенных из Л изира, Риканны и Азайи. Еще тут были города, мелкие княжества-сагры Западного Побережья с искусным во всяких ремеслах и трудолюбивым населением. Мейтасса и Коатль, объединившись в Аситс- кую империю, захватили их, сделав центром новой огромной державы. Благодатный солнечный край! Только один в нем был недостаток - частые землетрясения, из-за чего называли эти берега Шочи-ту-ах-чилат - Место, Где Трясется Земля.

Сюда и ехали владыки мира, так как уже лет тридцать собирались они на совет не в Цолане, не в святилище Вещих Камней, а в Чилат-Дженьеле. Здесь возвели здание для Совета Сагаморов, но владык было не шесть, как в прошлые времена, а меньше - четверо. Не было больше Дома Мейтассы и Дома Коатля, а был Аситский Дом, где правил сагамор Шират Двенадцатый, а Дом Тайонела вообще исчез, разгромленный двести лет назад северными дикарями. Но Одиссар, Сеннам и Арсолана стояли по-прежнему крепко. Над Уделом Одисса властвовал Джедан- на, сын Джиллора, и считался он старейшим на Земле - прожил век и шестьдесят четыре года, не потеряв энергии и бодрости. Че Куату, потомку Че Чантара, исполнилось девяносто, был он в полном расцвете сил и правил своей державой твердой рукой. Арг-ап-Кана, сеннамский сагамор, недавно уселся на циновку власти и в начале года отпраздновал свое сорокалетие. Он - и, быть может, Че Куат - встретят новый век, двадцатый от Пришествия Оримби Мооль, но Джеданне столько не прожить. Все имеет конец, даже жизнь владыки светлой крови.

Три сагамора прибыли в городок Чайлан, что находился на материке и служил воротами Чилат-Дженьела. Аситская столица лежала через пролив, за солеными водами, но в туманной морской дымке можно было различить вершины ее пирамид и башен, кровли дворцов, покрытые бронзой шпили и причальные мачты для воздушных кораблей. Город был красив и велик, больше Инкалы и одиссарского Хайана, а земля, на которой он стоял, была прекрасна: золотые песчаные пляжи, зеленые сады, леса со сказочно огромными деревьями, ручьи и реки, соединенные сетью каналов, и вдали, на востоке - гигантский горный хребет, сверкающий снежными шапками. Но ни один из трех владык не позавидовал Ширату, хозяину этих берегов, и тасситской степи, и атлийских гор, и бескрайних Западных Территорий. У них хватало своих земель, но главное, хватало времени. И арсоланец с сеннамитом, посматривая на Джедан- ну, думали: вряд ли аситский сагамор его переживет. Хотя Ширату Двенадцатому еще не исполнилось пятидесяти.

* * *

Семпоала распахивал целину. Могучие быки тянули плуг, стальной лемех глубоко вгрызался в землю, плодородная почва лизирской степи разваливалась черными жирными ломтями. Быков привезли из Сеннама, плуг - из Одиссара, но Семпоала был не сеннамитом, не одиссарцем, а тайонельцем. Если говорить точнее, потомком тайонельцев, переселившихся в Южный Лизир после падения их правящего Дома. С той поры прошло почти два столетия, и в жилах Семпоалы текла кровь не только тайонельских предков, но и местных племен - батоло, бакундо, бакори. Кожа его была скорее темной, чем светлой, губы - скорее полными, чем тонкими, волосы - скорее курчавыми, чем прямыми. Но Семпоала считал себя тайонельцем, Сыном Волка и правоверным кинара. Как же иначе? Разве над этой землей не властвовал Тайонел, Потрясатель Мира? Разве не сияло в небе око Арсолана? Разве Одисс, Хитроумный Ахау, бог удачи и мудрости, не помогал переселенцам? Разве не плескался у берегов океан, вотчина Странника Сеннама? Разве Мейтасса, бог Всемогущего Времени, не сплетал нити человеческих судеб? И куда уходили умершие, как не к Коатлю, в Великую Пустоту? Где человек, там и его боги, а с ними - правда и мощь!

Мышцы бугрились на плечах и спине Семпоалы. Он был крепок как дуб и мог пахать от рассвета до заката. Соседям приходилось тяжелее, соседи были из кейтабцев, а этот морской народ в сравнении с Сынами Волка выглядел мелковатым. Однако кровь местных чернокожих добавила им роста и силы, и шли они за своими быками точно шеренга воинов, атакующих степь. Собственно, все и были воинами.

Когда здесь, на дальней окраине Лизира, появились тайонельцы, сеннамиты и кейтабцы, степь была свободна и земли хватало на тысячи тысяч людей. Потом с севера пришли батоло, а следом - бакундо, бакори и родственные им племена; все говорили на одном языке, у всех «6а» означало «люди», «народ», и все бежали на юг от закофу, другого народа, многочисленного и воинственного. Ба смешались с переселенцами, но места по-прежнему хватало: кто землю пахал, кто растил быков и птицу, кто охотился в горах или рыбачил в океане. Но потом нагряиулиь закофу, и это был конец мирных времен. Все, что плохо лежит, и все, что лежит хорошо, закофу считали своим. Сушие разбойники — да проклянет их Мейтасса!

Солнце стояло в зените, изливая на землю щедрый жар. Семипала и его соседи торопились: хотелось им засеять новые поля до наступления дождей, чтобы влага не уходила бесполезно, а пробуждала к жизни зерна маиса и пшеницы. Будет зерно - будет хлеб и будет скот! А там, глядишь, встанет на южной окраине Лизира новая держава, отстроятся города и порты, умножатся люди, найдется руда в горах и не придется везти по океану всякую мелочь вроде котла или ножа. Верно сказано в Книге Повседневного: все на свете имеет свою цену. За плащ из шерсти платят серебром, за любовь — любовью, за мудрость - страданием, за жизнь - смертью, а за полные житницы - потом. Во имя Шестерых! Так было, и так есть!

На едва наезженной дороге, пересекавшей степь с востока на запад, появилось облачко пыли. У этого тракта был возведен нанес: столбы подпирают соломенную кровлю, под нею, в тени - место для отдыха, и там — большие кувшины с водой, поилки для быков Vi лошадей и каменный очаг. Оседланные лошади топтались рядом - не клячи, которым только воз тянуть, а боевые скакуны. За ними присматривали трое мальчишек.

Семпоала, выпрямившись, уставился на всадника. Тот мчался по дороге во весь опор. Тоже, кажется, мальчишка... и, похоже, сын... младший сын, которому положено глядеть за скотиной...

Уже догадываясь, какую весть сейчас услышит, Семпоала потянул из-за пояса рог. Резкие тревожные звуки поплыли над степью.

Его сын съехал с дороги на поле, замахал руками, закричал:

- Закофу! Много их! Сотня или больше! Угоняют стада!

Мужчины, бросив упряжки, бежал и к навесу. Двенадцать кейтабцев. три чистокровных батоло, сеннамит Грза, трое взрослых сыновей Семпоалы... Вместе с ним — двадцать бойцов... Много меньше, чем закофу, но это значения не имело. Не для их котлов растил Семпоала скот! Хоть одного быка зарежут, так мясом подавятся! А кости он вобьет им в задницы! Чтоб поразил их Тайонел ниже пупка, выше колена!

Люди - уже не земледельцы, воины! - прыгали в седла. У каждого копье и меч, а главное - готовый к стрельбе карабин и шары с перенаром. Не будет нынче у закофу праздника! Будут кровь и смерть, и пойдут злодеи в Чак Мооль гнилыми болотами, среди кайманов и ядовитых змей!

Глухо стучали копыта, лязгало оружие, проносились мимо травы, деревья и кусты. Вокруг, на пятнадцать полетов сокола, раскинулась лизирская степь, окраина мира. С севера - высокие горы, широкие реки, тропические леса, а с трех других сторон - знакомый Океан Бескрайних Вод, он же Океан Восхода, и другой океан, уходивший к югу и востоку, в неведомый людям простор, где еще не плавали корабли. Одни называют его Океаном-без-Имени, другие - Жарким, вспомнилось Семпоа- ле. И никто не знает, где сливается он с самым большим океаном, Океаном Заката, и есть ли земли в тех краях...

Гикнув, он пришпорил лошадь.

* * *

Семпоала ошибался — плавали в этом океане, плавали! Правда, в первый раз.

В начале весны отправилась из Кейтаба экспедиция, семь парусных драммаров под командой О’Тахи, тидама с Йамейна. Только парусники, ибо в дальнем походе не напасешься топлива для винтоходов, а ветер есть повсюду и совершенно бесплатно. Впрочем, были эти корабли куда солиднее, чем драммары славного О’Каймора, на которых он когда-то пересек Бескрайние Воды. Три столетия минуло с той поры, и суда теперь были втрое больше, с четырьмя мачтами и вместительными трюмами, с обшивкой из медного листа и, на всякий случай, с винтами и моторами. Да что там мачты, моторы и винты — каждый балансир длиннее драммаров О’Каймора! И потому флотилия О’Тахи, двигаясь на юго-восток, пересекла Бескрайние Воды за первый весенний месяц, обогнула оконечность Лизира и в начале Месяца Молодых Листьев вышла в Жаркий Океан и направилась строго на восток. Плыть к южным берегам Азайи было ни к чему, те воды и земли давно рассмотрели с воздухолетов и занесли на карты — узкое длинное море Меча, пустынную страну номадов бихара, огромный полуостров Хинг и большие, заросшие лесами острова, тянувшиеся длинной цепью к югу от Китаны. Появляться там не стоило - вдруг напорешься на аситский броненосец, коему семь драммаров утопить, что кошке с мышкой позабавиться... Так что тидам О’Таха даже не поглядел на север - цель у него была другая. Какая в точности, тидам не знал - в его каюте, в тайном сундуке, хранился запечатанный пакет с посланием Морского Совета, а время вскрыть его пока не наступило.

Флотилия прошла Жарким Океаном с запада на восток и в начале третьего весеннего месяца, Месяца Цветов, оказалась у Дальнего материка, тоже занесенного на карты, но не занятого ни одной цивилизованной страной ввиду полной его бесполезности. Кому нужны пустыни и джунгли, да еще на краю света? Только голым дикарям, да и те водились тут не в изобилии - примерно один дикарь на двести полетов стрелы.

Выбрав бухту у реки на южном побережье, О’Таха высадился в знойном безлюдном краю и приказал рыть землю, делать траншеи и насыпи, а также валить деревья. Возвели укрепление и хижины, разослали отряды лазутчиков и охотников, вскопали поле для проса и убедились, что жить здесь можно, хотя и без большой приятности. Но заселять эту территорию не предполагалось. В чем нуждался тидам, так лишь в опорном пункте на самом краю материка, в месте, где можно отдохнуть, пересидеть непогоду, собрать продовольствие и, при необходимости, отремонтировать драммары. Эйпонна подошла бы для этого больше, но ее южная оконечность принадлежала Сенна- му, так что вопрос отпадал сам собой.

В конце весны, оставив в поселке тысячу мореходов, а в бухте - четыре корабля, тидам с тремя другими отплыл на юг. Его официальная задача (если не вспоминать про пакет!) состояла в исследовании вод и земель у южного полюса, про которые никто не знал определенно - льды ли там, или открытый океан, или какие-то острова. Может быть, там находился материк, пригодный для колонизации?.. Морской Совет Кейтаба полагал, что лед и снег тому не помешают - ведь льды и снега были на севере Эйпонны и в Сайберне, а деревья в тех краях все же росли. И какие деревья! Мачтовые сосны в двадцать длин копья!

Так что тидам, выполняя волю Совета, направился к южной земле или - кто ведал?.. - к смертоносному льду на южном полюсе, и люди его понимали, что не всякий вернется обратно. И чтобы подбодрить их, велел О’Таха мореходу Ар’Пиче, обладателю зычного голоса петь сагу про Восточный Поход, сложенную некогда О’Каймором в честь светлорожденного Дженнака и их великого деяния. Встал певец на корме драммара, напрягся, набрал в грудь воздуха, и понеслось над морем:

Я, О’Каймор, тидам О’Спады, владыки Ро’Кавары,

Господин надела Чью-Та, водитель кораблей,

Я, О’Каймор, достигший берегов Лизира На драммаре своем «Од’тофал кон’та го»,

Что значит - Алая рыба, летящая над волнами,

Я, О’Каймор, кейтабец, говорю вам...

Пропел Ар’Пича первые строки, спросил вина, опрокинул кувшин в бездонную глотку и снова заголосил:

Долго волны бросали корабль,

И гнулись мачты его, кела и чу,

И ветер рвал паруса - Синие паруса цветов Сеннама,

И тучи бродили над морем Как черепахи в бурых панцирях И грохотали, сталкиваясь меж собой,

И стонали как сигнальный горн,

Пророчащей несчастье.

Долго волны бросали корабль,

А потом узрел я волну среди волн,

Высокую, как насыпь под храмом,

Темную, как пространства Чак Мооль,

Перегородившую Бескрайние Воды От земель Восхода до земель Заката.

И когда поднялась та большая волна,

Пришел с ней Морской Старец,

Пришел демон Паннар-Са, Великий Осьминог,

Огромный и грозный, пылающий яростью;

Пришел и раскрыл над «Тофалом» свой клюв,

И был тот клюв громаден - В четыре сотни локтей шириной...

Пел Ар’Пича громко, с усердием, и О’Таха велел дать ему второй кувшин вина.

* * *

Неслась песня над полярными водами, а в тайном бункере в окрестностях Росквы царила тишина. Лех Менгич, росковит, старый умелец Эммелитового Двора, разглядывал, щурясь и моргая, флуоресцентные пластинки. Они торчали полукругом на деревянной столешнице, а перед ними виднелся тонкий стерженек с шариком из очищенного от примесей сайбернита. Так Менгич назвал это вещество, обнаруженное в копях Сайберна десятилетие назад. Все это время он занимался его изучением, ибо металл - металл ли?.. - был странным, испускавшим какой-то флюид неведомой природы. Такой активностью не обладали другие сплавы и металлы, известные Менгичу, а он знал их много, много десятков - пожалуй, сотни две или три. Золото, железо, никель не заставляли темнеть светочувствительный слой, и тоже самое относилось к ртути, меди, марганцу, свинцу, вольфраму, к различным их соединениям и вообще ко всем материалам, которые Менгич исследовал на протяжении долгих лет, стараясь уяснить подсказки Сферы Знаний. Сайбернит, несомненно, был на них не похож - под его влиянием светочувствительные пленки чернели, а флюоресцентный экран заметно светился - так, как сейчас.

Почему?

Менгич водрузил перед образцом стальной лист с узком прорезью, и свечение пластин погасло - теперь лишь на средней маячил прямоугольный контур щели. Ему уже было известно, что железо, свинец и другие металлы поглощают сайбернито- вое излучение - только вот с чем это связано?.. Но данный вопрос являлся преждевременным. Сначало он хотел понять природу испускаемых лучей — то ли это эммелитовые волны, то ли свет, невидимый для человеческого глаза, то ли такой феномен, для которого нет еще ни названия, ни понятия.

Тогда назовем! - подумал он и усмехнулся. Лучи Менгича — или, чтобы не выглядеть нескромным, икс-лучи... Чем не название?

Все еще улыбаясь, старый умелец притащил из соседней комнаты пару больших пластин с подведенными к ним проводами. Ему хотелось выяснить, что произойдет с лучом в эммелитовом поле; возможно, луч отклонится к одной из пластин, и станет ясно, что незримый поток - заряженные частицы. Такие же, предположим, что текут в проводах позволяя передавать сообщения с помощью кратких и долгих импульсов... Бесшумные Барабаны, как зовется этот загадочный, но такой удобный способ связи...

- Хоть не понимаем, но с успехом пользуемся, - пробормотал он и включил ток. Глаза его расширились; стиснув руки и почти не дыша, Менгич замер перед своей установкой.

На флуоресцентных пластинах светились три щели!

Выходит, подумал он, излучение сложное: есть в нем частицы обоих зарядов и еще нейтральные, которые не отклоняются в поле. Конечно, увидеть их нельзя, и след их в воздухе тоже незаметен, но если взять не воздух, а что-то другое... газообразную, но более плотную среду... Что тогда получится? И что можно выяснить, если следы будут заметны?.. Отключив установку, Лех Менгич опустился на стул и задумался.

Глава 2

Конец весны, лагерь изломщиков. Страна Гор в Нижней Эйпонне, пустыня Черных Песков, столица Асатла Чилат-Дженьел, Южный Лизир, Дельта Матери Вод, военная гавань Чилат-Дженьела и Шанхо, столица Китаны.

Чудесное явление Пятой Скрижали, дополнившей свод Чилам Баль, который называют нынче Пятикнижием, описано во многих источниках, а подробнее всего - в Песне о Защите Храма, что была составлена цоланскими жрецами. Но о предшествующих событиях мы знаем гораздо меньше. Известно, что Дженнак Одиссарский предложил Домам Коатля и Мейтассы все земли Азайи к востоку от Днапра, моря Бумеранг и моря Меча; известно также, что карта тех земель была дарована светлейшему Дженнаку Че Чантаром, задумавшим План Разделения, дабы избежать споров и разрушительной войны в Эйпонне. Но только ли эти цели преследовал великий арсоланский сагамор? Он был из тех светлорожденных, что могут заглянуть вперед на столетия, и замыслы его - тайна. Вернее, несколько тайн: тайна - странное его исчезновение, тайна - причины, по которым он передал через Дженнака карту врагам; тайна - истинные его намерения.

Но об этом - сейчас, по прошествии трех веков, - мы можем догадаться. Мы видим, как объединенные Дома Коатля и Мейтассы захватили огромные территории, но удерживают их с большим трудом и напряжением сил. Если Мятежный Очаг Россайнела изгонит аситов, это станет крахом их империи, а в Азайе появится новая держава, столь огромная и мощная, что она, несомненно, потеснит древние страны Эйпонны. Не в этом ли был замысел Че Чантара? Не в этом ли истинная цель, которую он преследовал?.. Конечно, всего он не мог предвидеть, ни Северной войны и падения Тайонела, ни таких эпизодов, как Не - фатская резня, исход кейтабцев в южный Лизир, борьба между Рентой и Дельтой; не мог он знать и того, что чистота светлой крови в Коатле и Мейтассе будет утеряна. Но это не мешает считать его Великим Провидцем.

Ицениура Смиренный «Пятая Скрижаль», 1829 год, Инкала.

Прогоревший костер подернулся пеплом, Чени спала, разметав по мхам шелковистые волосы, спал, посапывая, Туал Шихе, а под деревьями стояли люди и смотрели на них. Пятеро бородатых - изломщики, двое безбородых - дейхолы. Все в мехах и коже: кожаные штаны, куртки из волчьих и оленьих шкур, высокие сапога, меховые шапки. И все - с карабинами. Их стволы смотрели на Дженнака.

- Кто такие? — буркнул изломщик старше прочих. На его щеке багровел извилистый шрам, след звериной лапы, и борода в том месте не росла. - Кто, откудова и куда? Говори, сучий потрох! Быстро!

Чени пошевелилась и села, протирая глаза. Но Туап Шихе не очнулся - то ли спал по-прежнему, то ли все еще был в беспамятстве.

- Мы с женой летели из Шанхо в Роскву, - произнес Дженнак на россайнском. - Ваши крыланы сбили воздухолет, и мы свалились в озеро. Все трое.

Чени встала, пригладила волосы и улыбнулась. Ее обаяние действовало на мужчин безотказно: на хмурых рожах изломщиков замелькали усмешки, а у дейхолов рты расплылись до ушей.

- Что-то я имечко твое не расслышал. - Погасив улыбку, изломщик со шрамом уставился на Дженнака.

- Я Джен Джакарра из Шанхо. Взгляни на заряды к своему ружью, добрый человек. На каждом — моя вампа. Головка сокола с раскрытым клювом была отчеканена на гильзах. Неважно, как попали к изломщикам боеприпасы, тайными тропами, в тюках на верблюжьей спине, или из разграбленных армейских складов - так или иначе, изготовили их мастерские в Шанхо и Сейле. Дженнак снабжал не только мятежников - большую часть его товара закупали аситы.

Кажется, имя ло Джакарры было тут знакомо - изломщики опустили оружие, собрались в кружок, забормотали, зашушукались, поглядывая искоса на трех чужаков. Затем главарь промолвил:

- Жакар из Шанхи - большой хозяин. Всюду его знают, и всяк может назваться его именем. Как докажешь?

- У меня есть бумаги... - Дженнак потянулся к мешку.

- Бумаги, мил человек, нам ни к чему, не разбираем мы этих бумаг. - Изломщик поскреб в бороде. - А вот слышали, что Жакар из колдунов будет. Надо, так рысью обернется или там волком... Смогешь?

- Волком или рысью - нет, неправду тебе сказали. А вот таким...

Дженнак вытянул руку к одному из дейхолов, к тому, что постарше, и в тот же миг черты его начали меняться. Лицо округлилось, скулы стали шире, нос - более плоским, с крупными ноздрями, глаза превратились в узкие щелочки и радужка зрачков была уже не зеленой, а черной. Магия тустла, дар аххаля Унгир-Брена... С той же легкостью он скопировал бы черты изломщика, но предпочел дейхола; отрастить бороду и изменить цвет волос не помогало никакое волшебство.

Дейхольская маска задержалась на его лице несколько мгновений, потом оно стало прежним. Семеро мужчин, потрясенные увиденным, шумно вздохнули. Старший дейхол сказал:

- Касаты-шаман! Вижу, лесного хозяина вчера отвадил... следы тут свежие... Шаман, как есть шаман!

- Понятно, - пробормотал главарь, потом ткнул пальцем в Туапа Шихе: - А это что за пес в аситской одежке? Не пристрелить ли?

- Это мой человек. Расшибся при падении, полечиться бы ему, - сообщил Дженнак. - Я хоть и колдун, а исцелять не умею.

- Ладно! В стойбище вас отвезем, к атаману. Пусть он решает, кого казнить, кого миловать, - пробурчал изломщик со шрамом. - Пошли! Тут у нас коняги на поляне.

Дженнак уставился на главаря немигающим взглядом.

- Сейчас пойдем. Вот только имечко твое я не расслышал. Изломщик ухмыльнулся.

- Тяженя Бочар по кличке Меченый. Вишь, мишка мне памятку оставил. Здоровый зверюга! Три горшка жира потом натопили.

Повернувшись, он зашагал в лес. Захватив мешок и оружие, Дженнак и Чени последовали за ним. Крепкий изломщик тащил на спине так и не очнувшегося Туапа Шихе, остальные замыкали шествие.

Поляна оказалась близко. Там пофыркивали лошади - конечно, не иберские скакуны, напоминавшие лебедей, а мохнатые твари с мощными крупами и копытами величиною в две ладони. У них были пятнистые шкуры - то белое на буром, то бурое на черном. Помнилось Дженнаку, что нрав у этих лошадок свирепый - с медведем и тигром не совладают, но волка пришибут Чени, однако, подошла без опаски к вороному жеребцу, огладила шею, пощекотала за ушами и сказала:

- На этом поеду, понравился мне. Как зовут?

- Вечер, - отозвался кто-то из изломщиков. — Только, хозяйка, стерегись с ним! Больно крут!

Но она уже сидела на широкой конской спине, а жеребец, изогнув шею, обнюхивал ее колено и довольно сопел. Сладко, сладко пахла Айчени, дочь Че Куата, арсоланского сагамора!

Туапа Шихе подняли в седло и привязали покрепче, Дженнаку подвели пегого коня, один из дейхолов - тот, что помладше, - наделил всех сухими лепешками и копченой лосятиной. Всадники двинулись в путь, трапезуя на ходу и передавая из рук в руки фляжки с водой и огненным пойлом. Как помнилось Дженнаку, гнали его из меда, березового сока и ольховой коры и называли по всякому, «медвежьим молоком», «самобродом» и «горлодером». Он выпил пару глотков, передал флягу Чени, но та понюхала и отказалась. Они ехали по девственному лесу, огибая буреломы и заросли высоких колючих кустов, спускаясь в глубокие лощины с журчавшими там ручьями, пересекая темные лесные потоки, где вода плескалась у самых стремян и в ней играла рыба. Взгляд выхватывал то белок, скакавших по ветвям, то притаившуюся в развилке ствола куницу, то рыжий хвост лисы, подстерегавшей мышь, то следы царапин на сосне, оставленных медвежьими когтями. На полянах встречались олени, подъедавшие траву и листья, ворочалась в кустарнике дикая свинья с выводком поросят, и где-то неподалеку трубил лось, вызывая на бой соперников. Хищников не было видно, но временами в мягком мху попадался волчий след или отпечаток тигриной лапы.

Все здесь так же, как сотню лет назад, думал Дженнак. Сайберн не менялся, не признавал человеческой власти и если уступал цивилизации, то лишь в немногих местах, разделенных огромным пространством болот, чащоб и гор. Сайберн был похож на северную Эйпонну, на Край Тотемов, Лесные Владения и Мглистые Леса, где обитали варвары, сокрушившие Дом Тайнела. Те же прохладное лето и снежная зима, такие же звери, если не считать кабанов и тигров, те же сосны и кедры, ели и клены, а на севере, у полярных морей, - тундра и льды... Но в Сайберне всего было больше, просторы — необъятнее, земля - щедрее, воды — изобильнее. Тут текли огромные реки, поднимались горы до небес, леса тянулись на тридцать полетов сокола, а с юга лежала степь в десять раз шире тасситской. На востоке шумели волны самого большого на планете океана, на западе вставал Айральский хребет, а за ним начиналась страна россайнов, не уступавшая всей Риканне ни территорией, ни многолюдством, ни поселениями.

Нет, здесь было иначе, чем в Эйпонне! Огромная земля, почти пустая, и рядом с ней - россайны, народ многочисленный и энергичный, привыкший к снегам, дремучим лесам и неограниченной свободе... За свободой, за вольностью, шли они в Сайберн, ломая прежние границы, извергаясь потоком с насиженных мест, и от того называли их изломщиками, извергами, изгоями. Шли на восток много веков, и аситское владычество ничего не изменило. Пожалуй, движение еще ускорилось – в Сайберн уходили все, кто не желал подчиняться заокеанскому сагамору. И хоть считались эти земли колонией аситов, владели они лишь пятью городами, шахтами, где добывалась руда, и Трактом Вечерней Зари. Слишком большой кусок! Захочешь проглотить - подавишься!

Исконное население Сайберна было редким. Обитали здесь племена дейхолов, похожих на эйпонских туванну - такие же широколицие и узкоглазые охотники, вполне миролюбивые, если не посягать на их имущество и жизнь. Пришельцы роднились с ними, учились лесным законам и учили сами - как сеять пшеницу и овес, как разводить коней и птицу, как добывать металл, как строить из бревен дома, а из смоленых досок - лодки. Случалось, ссорились и воевали, что объяснялось несходством темпераментов: дейхолы были неторопливы и обстоятельны, изломщики - быстры и вспыльчивы, как начиненный перенаром шар. Однако уживались, смешивая друг с другом кровь и принимая к себе всяких людей, уже не россайнов, а бежавших из Кита- ны или приходивших из степи, пустынь и южных гор. Многие в этих лесах даже не знали, что обитают в аситской империи, и ни аситов, ни иных уроженцев Эйпонны никогда не видели.

Но все же была от аситов польза: согнали всех, кого смогли, изломщиков, китанов и дайхолов, велели строить дорогу, прокладывать рельсы одноколесника, ставить мачты для Бесшумных Барабанов. Обошлось это в тысячи жизней и затянулось на пару веков, зато другой такой дороги в мире не было: от Китаны - в Россайнел, а оттуда - к Днапру и дальше на запад, до Бритайи и Иберы! Стала та дорога чудом света, соединившим океаны, так что от Шанхо до Сериди, иберской столицы, можно было добраться за семнадцать дней.

Другая польза, не столь очевидная, заключалась в стремлении империи раздвинуть границы на юге до Хинга и земель 6и хара. Схватки с бихара были свирепыми, и хоть имелось у аситов опытное войско, людей не хватало, да и стоил пеший боец в пустыне немногого. Пришлось завезти скакунов из Иберы и посадить на них изломщиков. Те умели воевать конными и пешими и дрались с охотой, пока платили серебром и лошадьми. А как закончилась война, вернулись выжившие в Сайберн и принесли с собой великое богатство - не чейни, давно истраченные, и не коней иберских, а знания о мире. Ведь Сайберн так огромен, так велик, что можно было думать, будто нет на свете ничего иного! Но оказалось, что мир еще огромнее, и есть в нем другие климаты и страны, есть всякие народы со своим обычаем, есть каменные города, невиданные звери и растения, есть континенты за океаном, где живут эйпонцы, а правят ими великие вожди, потомки Шестерых богов. Не сказать, чтобы изломщики прежде не знали об этом - приходили сородичи из Россайнела, говорили, как много в мире чудес. Но одно дело услышать, и другое - увидеть...

Увидели. А заодно и силу свою осознали.

Меченый махнул рукой, подзывая ближе, и Дженнак пришпорил жеребца. Теперь они двигались рядом, колено в колено.

- Я вот смекаю, как ты с женкой своей и с аситом уцелел, - произнес Тяженя. - Видел вчерась - летели высоко, над облаком... Знатная высота! Что в воду свалишься, что в землю воткнешься, все едино: был человек, стал мешок с костями. Одначе не разбились вы, даже аситский пес - этот хоть в беспамятке, а жив-живехонек. Как это вышло?

Дженнак улыбнулся.

- Супруга моя из Иберы, а там много женщин, что умеют летать по воздуху.

- Во как! - Обернувшись, изломщик поглядел на Чени, потом сказал, понизив голос: - Непростая девка у тебя! Видать, ведьмацкой породы!

- Колдуну в самый раз, - заметил Дженнак.

Всадники ехали на запад, постепенно приближаясь к изгибу озерного берега. Места, знакомые Дженнаку: когда-то жил здесь Тэб-тенгри со своей женой Заренкой, и до дейхольского стойбища было отсюда недалеко. Вдоль озера по оленьей тропе, через глубокий распадок с ручьем - на луговину к березовой роще, и там...

Он вздрогнул, увидев, как серебрятся озерные воды. Тропа, которой олени ходили на водопой, не исчезла, но и шире не стала.

Дейхолы спешились, начали приседать и кланяться - Лунное озеро почиталось у них священным. Изломщики с коней

не сошли, но тоже что-то забормотали; один из них подъехал к воде, бросил в волны лепешку и пролил из фляги несколько капель - на кормление озерному Хозяину. Чени негромко запела - то был арсоланский гимн, каким приветствуют солнце и благодарят его за щедрость. Что до Дженнака, то он богам не молился, ни эйпонским, ни местным, а обозревал озерную ширь. Абсолютно пустынную, и это его удивляло.

До города Удей-Ула, возведенного на западном берегу, было далеко, четверть соколиного полета, но остров Удей-Сири лежал прямо перед ним и был гораздо ближе — тысяча или две длин копья. На острове, по имевшимся у Дженнака сведениям, располагался военный стан аситов, укрепление с прочными стенами, пристань с множеством мелких кораблей и грузовыми баржами, дальнобойные метатели и причальные шесты для воздухолетов. Несомненно, с острова наблюдали за гибелью «Серентина», и сейчас, при свете дня, аситам полагалось бы искать обломки и вылавливать погибших. Важные люди летели на «Серентине», а значит, тела их надлежало опознать, составить об этом донесение, возложить на костры и сжечь, пропев Прощальные Гимны. Но ни один кораблик не скользил по светлым водам Байхола.

- Спят они, что ли... - пробормотал Дженнак.

- Спят, - с ухмылкой откликнулся Тяженя. - С зимы спят и уже не проснутся. Зимой, как озеро встало, мы к ним гостевать нагрянули. В ночь! Вьюга, тьма, ветер злой... Не ждали нас, а мы тут как тут! Всех посекли и под лед спустили!

Дженнак молча кивнул. Мелькнуло перед ним мгновенное видение: люди в оленьих и волчьих мехах, с пиками и карабинами, лезут на стены, прорвавшись сквозь снежную завесу, машут факелами, поджигают фитили, швыряют шары с пе- ренаром, режут, колют, бьют... Страшное зрелище! Но повидал он такое не раз и давно не ужасался людской жестокости - тем более, что изломщики были в своем праве. Сказано в Книге Повседневного: тот, кто обороняет свой очаг, подобен благородному соколу, нападающий же смердит, как стервятник: А Очаг дейхолов и изломщиков был здесь, среди рек, озер и лесов. Они продолжили путь но едва заметной тропке, и вскоре открылась Дженнаку знакомая картина: урочище с крутыми откосами, выходившее к озеру, полноводный ручей, широкий луг, где паслись лошади, а за ним, среди берез, крытые шкурами островерхие шатры дейхолов. Сердце у него кольнуло - там, в роще, лежала Зарейка, спала под заросшим травою холмом. Внезапно она явилась ему, но не так, как Вианна, первая | его возлюбленная, которую он помнил только молодой. С Зарей кой он прожил половину века и видел ее запечатленной в долгом промежутке времени: юной синеглазой девушкой, зрелой женщиной в ореоле золотых волос и старой, сморщенной, седой... Последнее видение было особенно горьким - время, которому он сам не подчинялся, напоминало о своей суровой власти.

Стойбище дейхолов вроде бы не изменилось, но лощина, в которой он когда-то выбрал место для хогана, выглядела совсем иначе. Теперь здесь было множество домов - наверное, целая сотня: основательных, сложенных из толстых бревен, крытых тесом или сланцевыми плитками. Из тех, что повыше и побольше, доносился гул моторов, пронзительный визг пилы и грохот кузнечных молотков, над ними дымились трубы, и быстрый поток вращал колеса нескольких мельниц. Кое-где стены урочища подкопали, пристроили к ним кровлю на столбах, и там, выстроившись в ряд, торчали стволы метателей - возможно, захваченных на острове Удсй-Сири. Под другими навесами громоздились бочки с переиаром и горючим, фургоны и моторные экипажи, оружейные ящики, штабеля ракет и прочее имущество. В дальнем конце распадка, где он открывался к озеру, соорудили пристань с небольшим каменным молом, и около licit) покачивались четыре крылатые машины и десятка два баркасов. Тут и там сновали люди, большей частью молодые парни и мужчины, но ребятишки и женщины тоже встречались - кто возился во дворе» кто нес в ведрах воду или тащил охапку хвороста, кто был при скотине или пас гусей. Занятия как у крестьян Одиссара, только вместо быков - лошади, а вместо керравао гуси, подумалось Джоннаку. Но он понимал, что видит не мирное селение, а воинский лагерь.

Всадники спустились в лощину, к ручью. По его берегам были проложены дороги, над потоком горбатился мост, и перед ним, на небольшой площадке, виднелись два строения: святилище Шестерых и дом из потемневших бревен, сложенный на россайнский манер, с небольшими окнами, пристройками и широким, выстланным кедровой доской крыльцом. Дом был стар, но за ним, очевидно, следили, конопатили щели, подновляли крышу, а оконные стекла вообще были новыми, сменившими пластинки слюды. При виде этого хогана Дженнак глубоко вздохнул, дернул поводья и замер на своем коне точно каменная статуя. Хоть больше не верил он в богов, а все же шевельнулась мысль: не их ли промыслом он здесь?.. Не рука ли Провидца Мейтассы сбросила с неба «Серентин», не Хитроумный ли Одисс привел его к этому месту?.. Или, возможно, Сеннам, Великий Странник?..

- Что с тобой, милый? - услышал он тревожный голос Чени. - Опять видения? Очнись, во имя Шестерых!

- Да будет с нами их милость, - пробормотал Дженнак. — Нет, моя пчелка, никаких видений. Просто этот хоган... двор, как говорят россайны...

Он умолк.

- Хоган что-то тебе напомнил? - спросила Чени, успокоившись.

- Можно сказать и так. Это мой дом, чакчан. Я построил его сто сорок лет назад. Моя спина еще помнит тяжесть этих бревен... каждого бревна и каждого камня, из которых я сложил очаг.

Изумрудные глаза Чени затуманились.

- Временами я чувствую себя мошкой, - произнесла она. - Мошкой рядом с соколом, что летает из века в век... И тогда мне становится страшно.

- Прости. Я не хотел тебя пугать. - Покинув седло, Дженнак обхватил ее за талию и опустил на землю. - Ты выросла в Инкале, во дворце сагамора, возведенном самим Арсоланом или его сыновьями. И ты - светлорожденная! Время для нас течет иначе, чем для других людей. Надо привыкнуть к этому.

Чени молча кивнула.

Изломщики уже спешились. Тяженя Бочар распоряжался: тому вести лошадей на конюшню, тому харчами озаботиться, а этот моложавый пусть проведает семью, чтобы женка не скучала. Дейхолам было велено ехать в стойбище, сгрузить аситскую вошь у шатра старого Мунга, пусть лечит или тащит в лес и скормит волкам да медведям. Потом на зов Тяжени явились две пригожие девицы, им передали хозяйку Жакара из Шан-хи со строгим наказом — отмыть ее, попарить, в чистое одеть, накормить и приветить. А сам хозяин Жакар пусть подождет с едой и баней, щас к атаману пойдем.

С этими словами Тяженя исчез. Дженнак, глядя на прежний свой хоган, уже не печалился, не вздыхал, а улыбался. Встреча с прошлым редко сулила радости, но, кажется, сейчас случай был другой. Кто обитает в этом доме? Вероятно, потомок Тэба-тенгри, внук или, скорее, правнук - словом, его, Дженнака, кровь! Двух сыновей подарила ему Заренка, и, когда он их покинул, оба были зрелыми мужами. Младший, Серга, еще не нажил ни семьи, ни детей, но у старшего Айвара имелась дочь... Как ее звали?..

Заренкой, подсказала память, тоже Заренкой. Смешная девчушка... Лезла к деду на колени, теребила за ухо, любопытствовала, почему у него не растет борода... А Тэб-тенгри - он, Дженнак! - объяснял: у дейхолов нет на лице волос, такие уж дейхолы люди... А я - дейхол? - спрашивала маленькая Заренка, поглаживая собственные щеки. Ты красавица, говорил он ей. И не ошибся - к пятнадцати годам стала красавицей, светловолосой и синеглазой...

Дверь в дом распахнулась, и вышел на крыльцо человек с проседью в волосах и бороде, но еще не старый: лицо суровое, смугловатое, брови вразлет, волосы темные, как у самого Дженнака. Младшего сына потомок, мелькнула мысль. Младший в отца пошел, не в мать - только глаза были синие, заренкины.

- Берлага Тэб, наш атаман, - молвил появившийся следом Тяженя.

- А это Жакар из Шанхи, свалившийся с неба. Большой хозяин! И большой колдун! Показал нам такое...

Не слушая его, Берлага живо спустился во двор и зашагал к Дженнаку.

- Здрав будь, гость дорогой! Пусть Тассилий пошлет тебе удачу!

Тассилием у изломщиков и россайнов называли Мейтассу, божество Судьбы и Всемогущего Времени. В этом краю почитали его больше, чем других Кино Раа - быть может от того, что Хоран, прежний россайнский бог, тоже распоряжался жизнью, смертью и долей, что выпадает человеку.

По обычаю изломщиков атаман трижды обнялся с Дженнаком и повел его в дом. В большой светлой комнате уже накрыли стол - там дымились тонкие лепешки, любимое кушанье в Сайберне. К лепешкам — масло, мед, березовый сок и крепкая брага-горлодер в огромном глиняном кувшине. У стола хлопотала женщина, круглолицая и миловидная. Берлага огладил ее по спине, сказал:

- Марха, женка моя. А дочки сейчас твою хозяйку обихаживают. Согреть ее надо в парной - Тяженя сказал, в озеро вы свалились, а ночь просидели в лесу... И мы согреемся! Вот этим!

Он разлил по чашам горлодер. Дженнак тем временем повернулся к изукрашенной резьбою полке, где лежало Пятикнижие в серебрянном окладе, и сотворил молитву. Потом сел, выпил за здоровье атамана и его семейства, отведал горячих лепешек с маслом и произнес:

- Слышал я о Тэбе-тенгри, вожде дейхолов и изломщиков, жившем когда-то в этих краях. Говорят, мудрый был человек! Не от него ли ты род свой ведешь?

- От него, - подтвердил Берлага. — И сидишь ты сейчас в доме, сложенном его руками, на лавке, что вырезал он из сосны. И полка со Святой Книгой тоже от него осталась, от пращура моего.

Дженнак покосился на лавку. Вроде и правда та самая... а может, не та... Хоган свой он узнал, а лавки, полки и столы выпали из памяти.

- Тэб-тенгри - твой дед?

- Прадед. А дед Серга и дед Айвар - его сыны. Матерые были старичины, кузнецы, охотники! Плечи - во! Как пойдут бить молотами, грохот по всей округе! Каждый дольше века прожил... Серга, мой дед, в девяносто ходил на медведя с рогатиной, а лося ударит в лоб кулаком, и нет лося! Пришлось ему нас поднимать, и меня, и братов моих, и сестриц... Однако поднял! Нет перевода изломному роду!

Атаман о предках своих говорил с охотой - видно, расспросы гостя его не обидели, а показались знаком искреннего интереса. Почувствовав это, Дженнак спросил:

- Отец твой где? Как его звали? И жив ли он?

В глазах Берлаги сверкнул огонь.

- Звали отца Людо Тэб. Его и матушку мою аситские крысы убили во время Первого Мятежа. Слышал о таком?

Дженнак кивнул. Этот мятеж случился тридцать семь лет назад, когда он жил в Ханае под именем нефатца Та-Кема Джакарры. Время выдалось нелегкое. Он взял в супруга Ирию Ар- ноло из рода Протекторов Атали, но она умерла при родах, а вскоре умер младенец Джен - двое близких, что прибавились к его потерям. Смерть Джена он скрыл, сказав, что мальчик с кормилицей в горах, у целебных источников. Прошло какое-то время, Джен, по слухам, излечился, но в Ханае его не увидели - Та-Кем будто бы отправил сына в Юкату, в древний город Цолан, где было на что поглядеть и чему поучиться. Года через три, решив его проведать, Та-Кем сел на корабль, один из многих принадлежавших ему, но рейс закончился трагически: у берегов Ка’гри судно столкнулось с плавучей ледяной горой, и больше о нефатце Та-Кеме никогда не слышали. Что до Джена, то он возвратился в Ханай уже юношей, вступил в права наследства, но потом уехал, желая постранствовать по миру. Бумаги с его родословной были в полном порядке, и был он похож на Та-Кема в молодости точно брат-близнец.

У губ атамана пролегли глубокие складки.

- За отчих своих я отомстил и еще буду мстить, - хрипло выдохнул Берлага. - Здесь моя земля, мое владение, а не аситских псов, понаехавших с моря! Зимой мы остров взяли, ни один живым не ушел, все рыб отправились кормить... Слышал про это, хозяин Жакар?

- Слышал, - отозвался Дженнак. - Тяженя рассказывал.

- Взяли, вот так! И город возьмем! Лист еще не пожелтеет, а возьмем! - Атаман потянулся к кувшину. - Стоит за это выпить, хозяин!

- Не называй хозяином, другом зови, - молвил Дженнак и подставил чашу.

Они выпили. Глотая крепкое зелье, Дженнак думал, как прихотливы, как странны узоры судьбы. Когда-то давно!., о, как давно!.. - был он гостем Че Чантара, тайным гостем, приплывшим в Инкалу к мудрейшему владыке и старшему родичу. Говорили они грядущем, и убеждал его Че Чантар, что нужно отдать Азайю, весь огромный континент, Домам Коатля и Мейтассы во владение. Убеждал его долго, а он сомневался... И было сказано тогда мудрейшим: пусть берут! Много лет уйдет у них на освоение новых земель, много прольют они крови и много потратят сил, а когда плод созреет, сорвет его другая рука. Найдутся там желающие власти и свободы, и развяжут они войну, и прогонят всех несогласиях, и придумаю себе новые символы, и примут новые обычаи, и вудет в тех краях множество стран и владений либо одна большая гграна, сильнейшая, а при ней - подчиненные княжества, земли варваров, свои Ледяные Края и Мглистые Леса-

Так или почти так сказал мудрый кинну Че Чантар, но это будущее виделось столь далеким, зыбким и неясным!" И вот оно фишло, думал Дженнак, наступило с той же неизбежностью, с какой брошенная в реку ветвь доплывает до моря... И не просто фишло, а явилось творением собственных его потомков, пусть te повсюду, но во многих местах, где проросло его семя, взошла его кровь - в сыновьях, внуках, правнуках. Здесь, в Сайберне, в Ибере, где долгое время правил Джемин, его светлорожденный сын от Чоллы, и в Дельте Матери Вод, где Хальтунчен Лесное Око, другой его потомок, основал свою державу. Они ггроили будущее из собственных жизней, творили его, сражаюсь, созидали и умирали... Своей смертью или от рук врагов, как Людо Тэб...

Печаль охватила Дженнака, печаль и великая гордость, ибо он тоже был в числе строителей и созидателей. Сказано в Книге Повседневного: истина отбрасывает длинную тень, но лишь умеющий видеть узрит ее... Че Чантару это удалось.

Они с Берлагой засиделись до вечера. Атаман говорил, что войско у него изрядное, и оружие есть, и - спасибо другу Жакару! - боезапаса в избытке; даст он сигнал, и выйдут из леса тысячи воинов, а ведут их люди опытные, бывшие наемники из бихарских ветеранов. Еще говорил, что обложили его люди Удей-Улу с воды и суши - змея не проскользнет, рыба не проплывет. Зимой, в арсеналах на острове, взяли пять крылатых машин, а по весне перевезли их в лагерь и нашли бойцов-летателей. Теперь и в воздухе стерегут врага, не пропустят возду- холетов в город. Немногое осталось: вторгнуться в Удей-Улу, выбить гарнизон аситов и захватить контроль над одноколесной дорогой и станцией эммелосвязи. А как содеется это, будут аситские владения разорваны: на востоке - Китана, на западе - Россайнел, а между ними - вооруженный Сайберн. И двинутся тогда изломщики через Айральский хребет на помощь братьям-россайнам, а у тех клинки не заржавеют - Мятежный Очаг уже войско собрал, и во главе его Тур Чегич, прозываемый Трехглазым...

Вот и добрались они до Чегича. Здесь Дженнак, прервав атамана, пояснил, что собрался в Роскву и что есть к тому два повода: улететь из Шанхо, где ожидали его допросы и даже, быть может, бассейн с кайманами, и встретиться с Чегичем, вождем россайнских повстанцев. Однако не вышло - улететь-то он улетел и был бы сегодня в Роскве, но помешали доблестные соколы, воздушные бойцы Берлаги. И что теперь делать?

Атаман, уже изрядно захмелевший, молвил, что утро вечера мудренее, и на трезвую голову он что-нибудь придумает. К тому времени кувшин с горлодером опустел, солнце пошло на закат, и две девицы, берлагины дочки, взяли Дженнака под руки и отвели в опочивальню для гостей. Глядя на этих пригожих девиц, он смутно вспоминал, что обе - его праправнучки, а вспомнив, тихо радовался. Оставил Тэб-тенгри достойное потомство! Мужчины крепки и сильны, женщины красивы... И есть в них капля светлой крови: зелень в глазах, брови вразлет, и кожа чуть посмуглее, чем у россайнов...

Девушки уложили его на кровать рядом с Чени, расстегнули пояс, стянули одежду и сапоги. Похихикали, пожелали Жакару и его хозяйке веселой ночи и удалились, оставив зажженную лампу. Чени приподняла ее, осмотрела супруга и спросила:

- Почему они зовут меня хозяйкой, а тебя хозяином? Ты знаешь, милый?

- Кхх... нечно... - пробормотал Дженнак. - Это по... почетное обрщение... кх... как т-тар и тари в Арс-солане...

- Да ты совсем пьян! - воскликнула Чени, принюхавшись. — Забыл, что говорят твои одиссарцы: пьющий крепкое вино видит сладкие сны, да пробуждение горько!

- Пьян, - подтвердил Дженнак. - Т-такой здесь об... обычай: если гость не пьян, значит, н-не уважжает хозяев. Но это п-пройдет. Скоро.

Он закрыл глаза и сосредоточился. Борьба с хмелем была недолгой - в голове прояснилось, исчезло жжение в горле, и больше его не клонило ко сну. Еще один дар долгожителя... Дженнак пошевелился и сел, коснувшись босыми ногами медвежьей шкуры, расстеленной на полу.

- В Сайберне крепкая брага, чакчан. Давно я ее не пробовал... Поистине медвежье молоко!

Чени обняла его, прижалась щекой к щеке, шепнула:

- Хвала Шестерым, мне ее не предлагали. Пришлось бы выпить, раз я в твоем доме... Это в самом деле твой старый хоган?

- Да. Сыновья давно умерли, и живет в нем мой правнук Берлага Тэб, вождь байхольских изломщиков. Атаман, как здесь называют сахемов.

- А эти девушки...

- Дочери Берлаги и тоже мое потомство.

Объятия Чени сделались крепче. Она не спросила про Заренку, а Дженнак не назвал ее имени. Что было, то прошло, оставив зарубку в душе, тоску и память о былом. Теперь у сердца Чени, его светлорожденная возлюбленная... Она будет с ним долго, очень долго, оставаясь такой же прекрасной и юной. Может быть, она проживет еще целое столетие... Может быть, когда завершится ее жизнь, он тоже уйдет в Чак Мооль... Уйдет, чтобы провести ее по тропе из радуги в чертог богов, и встретится там с умершими, с Вианной и Грхабом, с Заренкой, Амадом, Ирассой, с отцом Джеданной и матерью, которую почти не помнил. Встретится с предками, с братьями и со своими детьми...

Впрочем, надежда на это была слабой - вера в богов иссякла, и он не ждал посмертных встреч. К тому же, кем измерена жизнь кинну?.. Даже мудрый аххаль Чиграда из святилища Глас Грома, собиравший сведения о долгожителях, про это ничего не знал. Одно он мог поведать Дженнаку: кинну убивали, чтобы не дать им слишком большую власть, но никто не видел кинну, умершего от старости. Не являлся исключением и Че Чантар — о нем говорили, что он погиб в горах.

Кожа Чени пахла байхольской водой и березовыми листьями.

- Мы летели в Роскву, - молвила она. - Как мы теперь туда попадем? На одноколеснике из Удей-Улы?

- Боюсь, это невозможно - город окружен изломщиками. Кроме того, нас могут узнать и захватить в любом поселении вдоль Тракта Вечерней Зари. Если Ро Невара послал такой приказ...

Чени кивнула.

- Я понимаю. А если отправиться на лошадях? Тайными лесными тропами?

Глаза у нее заблестели. Должно быть, она предвкушала странствие на вороном жеребце, ночевки у костра, переправы через бурные реки, схватки с дикими зверями и - кто ведает! - даже с разбойниками.

- Сейчас кончается Месяц Цветов, - сказал Дженнак. - Если поедем на лошадях, да еще тайными лесными тропами, доберемся до Росквы в Месяце Зноя. А может, Плодов или Войны... Нет, чакчан, нужно лететь по воздуху! Только не вдоль Тракта, а севернее, над лесами, где нет ни городов, ни лагерей взломщиков. Там нас никто не остановит.

- Лететь? На тех крылатых машинах, что сбили «Серентин»?

- Нет. Это боевые крыланы, они не могут плыть по ветру на большие расстояния. Нам нужен воздухолет, пусть не такой огромный, как «Серентин».

- Ты умеешь таким управлять?

- Никогда не пробовал. Они ведь появились недавно... Но я научусь! И потом... потом у нас есть опытный летатель. Ты не забыла про Туапа Шихе?

- Он аситский акдам, милый. Захочет ли он помочь ло Джакарре и его жене, сбежавшим из Шанхо?

Дженнак вытянулся на постели, оглядел свою прелестную супругу и улыбнулся.

- Во-первых, ему не известно, что мы беглецы. А во-вторых, тебя он доставит куда угодно, хоть в Роскву, хоть на Дальний материк или в Инкалу, во дворец твоего предка Че Чантара. Тебя доставит! Ну и меня заодно.

* * *

Над снежными пиками разгоралась утренняя заря. Переход от темноты к свету радовал глаз феерией красок: в начальный миг вершины гор казались фиолетовыми, синими, лиловыми, потом первые солнечные лучи заливали их золотисто-розовым и пурпурным, и, наконец, яркое солнце заставляло искриться льды и снега белым и серебристым. Восход словно приветствовал богов и напоминал о них людям; синее было цветом Сеннама, лиловое - Тайонела, золотое и розовое - Арсолана и Одисса, а белое и серебристое принадлежало Мейтассе. В этой палитре не хватало черной и серой красок Коатля, но под ледяными шапками, где виднелся каменный монолит, темные цвета преобладали, так что бог Мрака и Великой Пустоты не был обижен. Скорее, наоборот — грозное величие гор чаще напоминало о Коатле, чем о других божествах.

Строение из обтесанных камней прилепилось к горе в нескольких сотнях бросков копья от снежной границы. Плавные обводы стен и плоская кровля делали его похожим на огромную шапку или жернов, частью уходивший в скалу, частью выдававшийся над крутыми бесплодными склонами. Строение было большим, не меньше ста шагов от скалы и до края крыши. Но видимая его величина являлась иллюзорной, ибо не давала представления о залах, камерах и коридорах, упрятанных в земные недра. Весь этот комплекс назывался у жителей гор Очи-Шамбара-Тху, что можно было перевести на другие языки Эйпонны по-разному: Гнездо Богов, Святая Твердыня или, в самом простом случае, Место-Где-Они-Появились. Горцы знали, что это место им полагается беречь и охранять, что не было трудной задачей: троп и дорог в их страну никто не прокладывал, а в диких ущельях и в снегах перевалов погибло бы любое войско. Пришельцев здесь подстерегали многие опасности: от громких звуков с гор сходили лавины, воздух был разреженным и непривычным для жителей низин, к тому же не знавших, как защититься от холода, бурь и ослепляющего света. И они, конечно, не нашли бы здесь ни пищи, ни топлива, ни укрытия от снегопадов и ветров. Лишь очень сильный человек мог проникнуть в эту горную страну - если бы стражи задремали. Но такого не случалось. Стражи были бдительны, а их колчаны - полны стрел.

На кровле строения, похожего на шапку, стоял мужчина. Широкоплечий, высокий и гибкий, он отличался от низкорослых горцев как сокол от ворона, хотя одет был так же, как одевались местные вожди, в длинную светлую рубаху, плащ из шерсти и сандалии. Глаза у него были зеленовато-серыми, линия губ - решительной и твердой, темные блестящие волосы падали на плечи, а подбородок раздваивала глубокая вертикальная складка.

Он приходил сюда на восходе, чтобы встретить солнце и спеть благодарственный гимн. Для местных горцев светлый Арсолан не был богом, как и остальные Кино Рао, которых принес в мир людей Оримби Мооль, Ветер из Пустоты, и потому жители гор не радовали Шестерых молитвами и песнопениями. Они поклонялись ясному и зримому, земле, камням и снегу, от которых зависела их жизнь, они почитали предков, своих вождей и Мать-Ламу, дарившую шерсть и молоко. Кино Рао были для них существами могущественными и странными, но все-таки людьми, ибо они не являлись тенями усопших и походили не на камень, землю и снег, а на людей.

Люди, не боги! Сейчас, прожив много лет в горной стране, зеленоглазый человек готов был этому поверить. Но привычка встречать рассвет песнопением осталась, так что каждое утро он поднимался на плоскую кровлю Шамбары и принимал одну из молитвенных поз, подходящую для благодарственного гимна. Это была песня без слов, мелодия, в которой звучал лишь один инструмент, человеческий голос; в ней сливались посвист ветра и журчание вод, шорох ползущих с гор осыпей, птичьи вскрики и раскаты грома. Петь в разряженном воздухе было непросто, и человек старался не напрягать горло и легкие.

Далеко внизу, под площадкой, на которой он стоял, крутой склон рассекали террасы, укрепленные огромными глыбами. Там что-то зеленело, на крохотных полях маячили человеческие фигурки, неторопливо брело стадо лам, дымили скудные костры, и временами ветер доносил запах варева. На террасах, сбегавших вниз подобно ступеням, был город, но особый, без домов, шатров или хижин, слишком ненадежных в суровом и холодном климате. Люди, числом тысяч двенадцать, селились в пещерах, расширяя их век за веком, врубаясь в недра гор, выбирая удобные для жизни места с ручьями и кавернами, где воды были нагреты подземным жаром. Этот лабиринт, созданный природой и человеческим трудом, мог вместить гораздо большее население, но в городе и в других таких же городах страны строго следили за количеством рук, протянутых к пище, и голодных ртов. Их численность определялась площадью полей, поголовьем лам и источниками подножного корма. К последним относились птичьи яйца, мыши, гусеницы, корешки и земляные плоды, произраставшие в диком состоянии, а также редкая охотничья добыча. Здесь ели все, что способно поддерживать жизнь и силы.

Зеленоглазый мужчина закончил петь и поклонился солнцу. Золотое светило уже поднялось над раздвоенным пиком горы Тагучи, и он глядел на него, не мигая и наслаждаясь лаской утренних лучей. Он стоял лицом к югу. На западе, за непроходимыми перевалами и гибельными ущельями, лежала Арсолана, его родина, Очаг сагаморов, ведущих род от солнечного божества. На востоке горы были не такими высокими, но их покой охранял тропический лес в бассейне Матери Вод - огромная территория, где обитали дикари, гигантские змеи, ягуары, ядовитые пауки и другая нечисть. Что касается юга и севера, то в каждом из этих направлений горный хребет тянулся на тридцать соколиных полетов. В данном случае это являлось лишь мерой расстояния; ни один сокол не смог бы пролететь над горными пиками - умер бы от холода и голода, не одолев половины пути. Но люди здесь жили.

Каменная плита посередине площадки сдвинулась с протяжным скрипом, пропустив еще одного человека. Этот, как и первый, был зеленоглаз и так же высок, но гораздо массивнее - его плечи, руки и шея бугрились мышцами, а ноги были подобны крепким столбам. Мощное сложение и смуглая кожа обличали в нем сеннамита, хоть и необычного: сеннамиты всегда носили оружие, а у этого не имелось ни посоха, ни ножа, ни боевого браслета.

- Время, Орх?

- Время, Чантар, - ответил сеннамит, приглушив басистый голос.

- Мы можем связаться с Росквой через треть кольца. Что ты им скажешь на этот раз?

- Чтобы ждали нашего посланца, говорили с ним почтительно и прислушались к его словам.

Орх усмехнулся.

- А знает ли этот твой родич, кем он послан?

- Это не важно, - ответил Че Чантар. - До сих пор он все делал правильно.

* * *

Проснувшись утром и выйдя на задний двор (где, как помнилось, была будка для желавших облегчиться), Дженнак наткнулся на Берлагу Тэба. Атаман стоял у бочки с рассолом, пил жадно, большими глотками, сопел, стряхивал капли с усов и бороды. Увидев Дженнака, промолвил:

- Вчера мы малость перебрали, друг Жакар. Желаешь испить?

Он протянул Дженнаку кружку, но тот покачал головой.

- Не нужно. У меня другие способы.

- Вижу, вижу... Хорошо быть колдуном! Не болит голова с перепою! - Берлага опрокинул в глотку рассол и заметил: - Ты вот что, гость дорогой... ты погуляй до обеда, взгляни на хозяйство наше, в храм зайди, помолись — как-никак, вышло тебе счастливое спасение. А я обмозгую наши дела, подумаю, какой дорогой отправить тебя в Роскву. Ну, и прочее...

Махнув рукой, он удалился в дом.

И прочее... - мелькнуло у Дженнака в голове. О прочем речь вчера не шла, говорили больше о делах семейных... Возможно, Берлага хочет передать послание в Роскву? Справиться о караванах, везущих в Сайберн оружие? Или было что-то еще, неясное атаману?..

Не мучаясь догадками, Дженнак разбудил Чени, а когда они перекусили лепешками с молоком, направился с нею на площадь, но в храм не пошел. По мосту они перебрались на другой берег речки и зашагали мимо дворов и домов, мимо навесов и складов с боеприпасами, мимо кузниц и коновязей, мимо огромной лужи, в которой плескалось стадо гусей. Дженнак был в прежней своей одежде, а Чени - в местном девичьем наряде, в белой рубахе до пят, расшитой цветами, и в переднике, тоже украшенном вышивкой. Но на дейхолок и женщин россайнов она не походила, и случалось не раз, что какой-нибудь парень, заметив ее, вдруг застывал с раскрытым ртом, не в силах отвести глаза. Чени это нравилось; на всякий восхищенный взгляд она отвечала улыбкой.

Дальний от озера конец лощины поднимался к лугу. Это была широкая и длинная прогалина между двумя лесными полосами, заросшая травой; тут и там вспыхивали желтым, алым и синим полевые цветы. Дженнаку показалось, что за минувшее время луг стал больше - должно быть, дейхолы и изломщики год за годом вырубали деревья, расширяя пастбище. Сейчас тут бродили, под присмотром мальчишек, сотни четыре лошадей.

Натоптанная тропинка шла к березовой роще и стойбищу дейхолов. Их кожаные шатры казались издалека муравьиными кучами.

- Они постоянно здесь живут? - спросила Чени.

- Нет. Это кочевое племя - это и все другие, сколько их есть в Сайберне. Они не станут жить рядом с поселком изломщиков. Слишком много народа, звери распутаны, охота плохая.

- Тогда почему же они не уходят?

- Берлага Тэб будет брать город. Ему нужны дейхольские воины, - пояснил Дженнак. - Они великие охотники и следопыты - по лесу пройдут, лист не зашуршит.

- Такие же, как северяне из Верхней Эйпонны?

Чени имела в виду дикарей, обитавших в Крае Тотемов, Стране Озер и Мглистых Лесах. Впрочем, они уже не были дикарями; сокрушив двести лет назад Дом Тайонела, эти народы объединились в Северную Федерацию, которая владела почти половиной Верхней Эйпонны - от острова Туманных Скал до Ледяных Земель. У них еще не было одноколесных дорог, воздухолетов и связи с помощью Бесшумных Барабанов, но уже появились города, сталеплавильные печи и кузницы.

— Дейхолы похожи на наших северян, но не такие свирепые, - промолвил Дженнак. — Прежде они не воевали. Сайберн так огромен, что места хватало всем.

— Прежде — это до появления из ломщиков?

— Да. Семь или восемь столетий назад.

Они шли по тропинке к стойбищу. Чени сорвала алый мак, воткнула в волосы над ухом и призадумалась. Потом сказала:

— Выходит, воевать их научили россайны - те, что пришли сюда и сделались изломщиками. Сомнительный подарок!

— Но неизбежный, — возразил Дженнак. — Люди идут в ту или другую сторону, народы смешиваются, новый обычай вытесняет прежний, и не всегда это новое лучше старого. Но случается и наоборот. Когда мы с О’Каймором приплыли в Иберу, там жил воинственный народ, более кровожадный, чем дикари в наших северных землях. Они сражались друг м другом, а для своих богов резали животных и людей и называли это жертвой... А нынче! Нынче Ибера — оплот цивилизации в Риканне!

- Это сделали мы, арсоланцы! — Чени гордо вскинула головку. — Чолла из рода арсоланских сагаморов и ее наследник, Джемин Строитель!

- Мой сын, - сказал Дженнак. - Так что в этом деле мы, одиссарцы, тоже постарались.

Наступило молчание. Затем Чени пробормотала:

- Ты - бездна, мой дорогой. Я заглядываю в эту пропасть, и каждый раз вижу что-то новое... Но смогу ли изведать ее до самого дна?..

- Когда-нибудь сможешь. У нас впереди много времени.

Они приблизились к стойбищу дейхолов, где у жаркого костра хлопотали женщины, варили мясо в огромном котле. Дженнак стал расспрашивать, где жилище Мунга, шамана и лекаря, дейхолки почтительно объясняли, кланяясь и приседая.

Шатер старика был расставлен в отдалении, на опушке березовой рощи. Двое подростков трудились над каменной чашей, растирали пестиком сухие травы, третий паренек, помладше, доил кобылу - тугая белая струя падала в кожаное ведро. Шкуры, закрывавшие вход в шатер, были приподняты, и в глубине, на лежанке, устланной мехами, покоился Туап Шихе, живой и вроде бы в здравом сознании. Сам Мунг, маленький старикашка, сморщенный и хитроглазый, сидел на попоне, брызгал кобыльим молоком на четыре стороны света и монотонно напевал:

- Тебе, Санги Мапа... пошли охотникам удачу... Тебе, На Идени... дай лошадкам хороший приплод... Тебе, Алха Ама... сделай так, чтоб не пропало семя мужчин, а взошло в женских утробах... Тебе, Ку Кука... пусть лес зеленеет и растет трава, и зреют орехи в шишках, ягоды на кустах и всякие корешки в земле... Пейте, пейте! И явите свою милость!

Дженнак и Чени опустились в траву напротив старика. Дождавшись конца молитвы, Дженнак кивнул в сторону шатра и произнес на дейхольском:

- Кажется, ты изгнал духов болезни из асита. Ты, Мунг, хороший целитель! Я вижу, этот человек здоров.

- Не совсем, хозяин, не совсем. — Старик насмешливо прищурился. - Мне пришлось много трудиться, долго, тяжело - ведь в нем сидел демон Па Вадака, который трясет тело и голову, мешает мысли и не дает говорить. Очень, очень страшный дух! И сильный! За день с таким не справиться, надо дальше лечить. А как лечить бед подарка?

- Без подарка ты не останешься, - заверил Дженнак. - Я знаю, что с Па Вадакой шутки плохи, но ты великий шаман, ты с ним совладаешь. Так?

- Так, - согласился Мунг, разглядывая Чени. - Я - касаты-шаман, и я прогоню злого духа. Но подарок должен быть хорошим!

- Разумеется. Чего ты хочешь?

- Эту девку. - Шаман ткнул пальцем в Чени. - Я вылечу мужчину и отдам тебе, а всякий мужчина стоит дороже женщины.

Чени, не понимавшая дейхольского, дернула Дженнака за рукав.

- Что он говорит? И почему показывает на меня?

- Хочет тебя забрать в оплату за лечение Туапа Шихе. Ты как, согласна, чакчан?

Она возмущенно фыркнула. Дженнак повернулся к шаману.

- Эта девушка из Иберы, колдунья. Я бы ее отдал, меня она уже заездила, но это будет плохой подарок. Ты, почтенный Мунг, уже не молод. Одна ночь с ней, и ты переселишься к предкам.

- Ничего, я справлюсь, - сообщил шаман. - Я хоть старый конь, а борозды не испорчу.

- Ты старый пень, - сказал Дженнак, снимая с пояса нож с нефритовой рукоятью. - Вот, возьми! Добрый клинок лучше девки. Она тебя прикончит, потом сама состарится и умрет, а нож будет служить тебе, твоим сыновьям, внукам и правнукам.

Мунг, вероятно, был реалистом: бросил взгляд на Чени, попробовал остроту лезвия и согласился.

Дженнак, поднявшись, зашагал к шатру. Чени шла следом.

- Я тебя выкупил, чакчан. Ты мне должна.

Чени хихикнула.

- Ночью рассчитаюсь. Или, если хочешь, куплю тебе нож, когда прилетим в Роскву.

Туап Шихе привстал им навстречу. Глаза у него были вполне осмысленными.

- Достойный тар и прекрасная тари... честь для меня... стоило ли затрудняться...

- Ложись, акдам. - Дженнак заставил его опуститься на лежанку. - Ты неплохо выглядишь. Сегодня День Керравао... Думаю, к Дню Воды или Ветра ты будешь совсем здоров.

Асит тяжело вздохнул.

- Здоровье не прибавит мне радости, светлый тар. Мой корабль разбит, мой экипаж погиб, и я не смог защитить людей, летевших на «Серентине»... Я опозорен!

- Все в руках Шестерых, — сказал Дженнак. - Мы трое живы. Благодари за это богов и смирись с потерями.

- Мы живы, но попали к разбойникам. - Туап Шихе снова вздохнул. - Я слышал, что эти лесные смутьяны - дикие и очень жестокие... Что нас ждет? Плен, издевательства, пытки?..

- Мы не в плену, акдам. - Дженнак покосился на свою подругу и подмигнул ей. - Мы теперь не пленники, а почетные гости - ведь я обещал разбойникам выкуп за нас обоих и за тебя. Их люди уже на пути в Шанхо с моей запиской. В Шанхо им выдадут тридцать тысяч атлийских чейни. Нужно только подождать.

- К Месяцу Света нас освободят. Разбойникам нужно серебро, мы дадим им деньги, и за это нам обещали небольшой воздушный корабль. Мы сможем отправиться в Россайнел, — добавила Чени, включившись в игру.

- Десять тысяч серебром - за меня... — Казалось, Туап Шихе ошеломлен. — Во имя Шестерых, такая огромная сумма... Стоит ли этого бедный акдам? — Он вдруг повалился в ноги Дженнаку и забормотал: — Долг на мне... долг за мою жизнь и свободу... А я привык платить долги, клянусь в том секирой Коатля! Как рассчитаюсь с тобой, светлый тар?

- Отвезешь нас в Роскву и не будешь задавать лишних вопросов, - сказал Дженнак. — Клянусь хитроумием Одисса, лишние вопросы нам ни к чему!

- Сделаю, как повелишь... но один вопрос, только один... можно?

- Спрашивай, акдам.

- Я падал... падал с огромной высоты... это гибель, гибель, я знаю!., куда ни упадешь, на воду, на землю... Я приготовился к странствию в Чак Мооль, потом какая-то сила подхватила меня... Больше ничего не помню... Но мы живы, вы оба и я... — Туап Шихе заглянул в лицо Дженнака. - Я слышал о новом изобретении умельцев... прочная ткань на веревках, что замедляет спуск с высоты... секретное устройство – пара-шют… У тебя оно было, достойный тар?

- Мой парашют здесь, - Джен как коснулся виска.

Глаза акдама расширились.

- Возможно ли такое? - прошептал он.

- Возможно, Вспомни, что сказано в Книге Тайн на Листая Арсолана разум есть свет минувшего в кристалле будущих свершений. И еще сказано: познавший силу разума всемогущ.

С этими словами Дженнак вышел из шатра. Чени поверну-] лась было к тропинке, ведущей в селение взломщиков. но он взял ее за руку и повел вглубь рощи.

- Куда мы идем, мой вождь?

- В место памяти. В место, откуда можно отправиться в прошлое, чакчан.

Березовая роша сомкнулась вокруг них. Деревья стояли точно белые колонны храма, а их листва казалась зеленой кровлей, полной солнечного света и птичьего щебета. Теплый воздух овевал лицо, под ногами стелились травы, и временами, когда с озера налетал ветер, березы начинали перешептываться и шуршать. Чудилось, они говорят о прошлом, но даже для этих могучих деревьев прошлое было не столь отдаленным, как для человека, шагавшего в тени их ветвей и стволов. Березы жили долго, и нашлись бы среди них столетние исполины и даже такие, которым стукнуло сто двадцать и сто тридцать лет, но человек был старше, гораздо старше. В день, когда он родился - и далекой Эйпонне, в другой половине мира - здесь стояли другие деревья и роща тянулась до самого берега озера. В год, когда он впервые пришел сюда, роща уже уступила место лугу, но этих деревьев все еще не было - самые старые березы выросли на его глазах. Когда он покинул этот край, им стукнуло уже больше полувека.

В центре белоствольной рощи обнаружилась поляна. Небольшая - даже малый ребенок смог бы обойти ее быстрее, чем сгорает седьмая часть кольца на мерной свече. На краю поляны, там, куда падает первый солнечный луч в летние месяцы, виднелся холм в два человеческих роста, усеянный белыми цветами. Сплетенный из них венок лежал у подножия холма.

Дженнак остановился. Чени присела, коснулась чуткими пальцами белых лепестков, пробормотала:

- Цветы свежие... венок... Что это, милый?

- Обычай россайнов. Здесь могила женщины, чакчан. Раз лежит венок из свежих цветов, значит, ее не забыли.

- Не забыли? Кто?

- Ее потомки. Я думаю, те девушки, с которыми ты встретилась вчера.

Наступила тишина. Дженнак принял молитвенную позу и зашептал, обращаясь к Шестерым богам; в этот миг казалась ему, что поднимается от поляны мост из радуги, уходящий к солнцу и небу. Он даже видел фигурку женщины, шагавшей по невесомому пути - вверх, вверх, вверх... Она снова была молодой, стройной и гибкой, ее глаза сияли, губы улыбались, а светлые волосы окутывали стан точно золотая паутина.

Дженнак молился - впервые за много, много лет. Но для богов ли были его слова? Возможно, он говорил с собственными сердцем и душой, сетовал на краткость жизни и быстролетность юности, искал утешения и не мог его найти, ибо память не заменяет живого человека. Сказано о кинну в Книге Тайн: тяжела их участь, и немногим из них суждено справиться с болью утрат...

Он замолчал, опустив поднятые к небу руки. Чени, сидевшая у его ног, спросила:

- Кто лежит под этим холмом?

И Дженнак ответил:

- Заренка, подруга Тэба-тенгри. Моя жена.

* * *

Мин Полтора Уха вел караван через Пустыню Черных Песков. Тяжелый путь, зато безопасный - аситы боялись пустыни, не умели управляться с верблюдами, а китанам и дейхолам, постигшим это тонкое искусство, не доверяли. Но без верблюдов соваться в Черные Пески было опасно: моторные экипажи застряли бы здесь через день-другой, лошади сдохли бы на третий, а о пешем переходе и речь не шла. Крыланы могли слегка углубиться в пустыню, но вряд ли вернулись бы обратно: восходящие токи воздуха от раскаленных песков не способствовали надежному полету. В принципе, большой воздушный корабль сумел бы пересечь эти гибельные места, но на такой высоте, с которой любой караван выглядит цепочкой муравьев, а что везут те мураши, о том никто не догадается. Поэтому Мин был спокоен - насколько можно быть спокойным, странствуя под знойным солнцем среди зыбучих песков и бесплодных пустошей.

Обычно, пробираясь в Сайберн, пустыню огибали с востока, по лесным тропам, которые шли примерно в том же направлении, что и Тракт Вечерней Зари, то есть от Шанхо к Сейле. Попав этой дорогой в степь, надо было поворачивать на запад, идти к огромной реке Ами, переправляться через нее и двигаться дальше лесами к Байхолу. Лес, как и пустыня, являлся безопасным местом, но в открытой степи не исключалась встреча с конными разъездами аситов. Месяц назад они захватили большой караван, который вел Люй Пятнистый; сам Люй погиб, а все его люди были перебиты, кроме троих погонщиков. Этим не повезло - их отправили в Шанхо, на радость аситским палачам. Так что Мин Полтора Уха, памятуя об их судьбе, решил, что Черные Пески пугают меньше, чем клещи, раскаленные шилья и бассейн с кайманами. Сопровождавший его Чоч-Тага, опытный странник, был с этим согласен.

Проблема, однако, состояла в том, что полезный груз снижался - на каждого верблюда с боеприпасами приходилось брать еще двух, тащивших воду и корзины с едой. Но Мин рассудил, что лучше доставить половину груза, чем вообще ничего. Лишние ящики закопали в песок у приметных скал, наполнили бурдюки водой, взяли на тайной стоянке провизию и отправились в путь: сорок верблюдов, двадцать погонщиков, караванщик Мин и старый Чоч-Тага. Погонщики были из угдеев, южного дейхольского племени, а Мин являлся китаном из Шанхо, доверенным лицом самого ло Джакарры. Что до старого Чоч-Таги, то он приплыл в Азайю из Эйпонны лет пять назад, сперва рассказывал байки на городских площадях, но вскоре прибился к людям ло Джакарры - то ли нашли его караванщики, то ли сам он их отыскал. Имелся у него ворох песен и историй, так что мог он скрасить любое путешествие. К тому же в картах понимал, и в звездном небе, и в иных приметах, что важны при выборе пути.

Через двенадцать дневных переходов, нелегких, но вполне благополучных, караван оказался посреди пустыни, и здесь застиг их песчаный смерч. К счастью, нашлось укрытие под скалами, и как раз с подветренной стороны. Мин велел разгрузить верблюдов, уложить животных теснее и накрыть им морды пустыми бурдюками. Из тяжелых ящиков с зарядами успели построить стенку, и между ней и скалами спрятались люди. Сидели долго, до темноты, пока не стихла буря, потом запалили костер из скудных запасов топлива, согрели воду и заварили травы - в глотке у всех першило от мелкой пыли и смертельно хотелось пить. Дали воды верблюдам, сами напились, поели. Дейхолы, хоть и были привычны ко всяким передрягам, шевелились с трудом и вид имели хмурый. Заметив это, Мин решил, что нужно поднять настроение, и подмигнул Чоч-Таге. Старика упрашивать не пришлось - вытащил он малый барабан и бронзовые колокольцы, застучал, зазвенел и начал рассказ. Хоть историю выбрал мрачную, зато героическую - Песню о Защите Храма, переведенную на китанский:

Вот Цолан, святой Цолан,

Великий город, дар Юкаты!

Вот его святилище,

Что почитают во всех Очагах,

Храм Вещих Камней,

Помнящих руки богов.

Вот площадь перед храмом

И гавань, что лежит за ней...

Высоки ступени храма,

Широки площадь и гавань,

Но тесно всюду в этот день:

Всюду звенит оружие,

Мечется пламя, падают люди,

Всюду вопли ярости,

Всюду кровь и мертвые тела...

О Цолан, святой Цолан!

Тяжкое время пришло,

Время, когда собирают Черные перья...

Погонщики сели на пятки вокруг старика, раскрыли рты, забыли о перенесенных тяготах. Любят дейхолы слушать о великом, где бы оно ни случилось, а в их краях, пустынных и далеких, не было пока ничего, достойного упоминания. Не было, так будет, подумал Мин. Расправились аситы с Первым Мятежом, но грядет Второй, и в этот раз поднимутся не сотни, а десятки тысяч. И в бой пойдут эти тысячи не с ножами и копьями, а с карабинами! И будет у аситов черный день - повсюду, и в Китане, и в Сайберне, и в Россайнеле!

Он поглядел на ящики с боеприпасами и ухмыльнулся.

А Чоч-Тага пел о том, как встали на ступенях храма воины лорда Дженнака, вождя неуязвимого, бесстрашного, как бились они с тасситской ордой, как умирали перед ликами богов, и были средь них одиссарцы и сеннамиты, были бритунцы и даже воин из дальних бихарских пустынь. Ни один не дрогнул, не опустил оружия, не запросил пощады, хоть было их вдесятеро меньше, чем врагов! И Кино Раа, узрев их мужество, простерли руки над сахемом Дженнаком и его бойцами и, в милости своей, явили чудеса. От тех чудес пошло святое Пятикнижие, и всякий, кто приобщился к слову его, пусть знает: на Пятой Книге - кровь героев...

Дослушали дейхолы песню и приободрились. Ночь была тихой, а небо поутру ясным. Встали, навьючили верблюдов и тронулись в путь. До великой реки Ами оставалось еще четыре полета сокола.

* * *

Дом Совета Сагаморов смотрел на военную гавань. Это была шестигранная пирамида традиционной атлийской постройки: восемь ступеней, крутая лестница, наверху - храм Коатля со статуей грозного божества. Под святилищем - просторный зал с пятью низкими сиденьями и накидками из перьев: алая, золотистая и синяя - для Джеданны, Че Куата и Арг-ап-Каны, черные - для Ширата Двенадцатого, аситского владыки, и его наследника. Случайно или намеренно сагаморам Одиссара и Арсоланы определили места у окон, выходившим в гавань. Посматривая вниз, Че Куат видел броненосец недавней постройки, который, очевидно, готовился к походу: корабль загружали боеприпасами и продовольствием.

Он отвел взор, снова обратив его на сагамора Асатла. Переговоры только начались, но Шират уже был чуть ли не в ярости: губы кривятся, левая щека подергивается.

- Это необходимо прекратить! - выкрикнул повелитель аситов. - Не согласитесь, будут вам черные перья, и не в Месяц Войны, а намного раньше! Клянусь Великой Пустотой!

- Ты уже сидишь на черных перьях, - заметил молодой и дерзкий Арг-ап-Кана, но владыка Дома Одисса, умудренный опытом и годами, сделал миролюбивый жест.

- В Книге Повседневного сказано: спорьте, не хватаясь за оружие; спорьте, не проливая крови; спорьте, но приходите к согласию. Чего ты хочешь от нас, достойный Шират? В чем обвиняешь? Скажи ясно, а не намеками. До сих пор твои слова были темны, как вода безлунной ночью. Если речь идет об Азайе, причем здесь мой Очаг? Или Очаги Арсолана и Сеннама? У меня и Че Куата хватает своих заморских территорий, а сеннамитов эти земли не интересуют.

- Желаешь ясности? - зловеще протянул Шират, опершись на плечо сидевшего рядом наследника. — Ну что же... Как говорят у вас в Одиссаре, нельзя поджарить мясо, не разложив костра...

- Но все должно иметь смысл, меру и предел, - отозвался Джеданна. - Чтобы согреться и приготовить еду, не разжигают огонь от берегов Океана Заката до Бескрайних Вод.

Шират, однако, не обратил на эти слова никакого внимания и рявкнул:

- Уберите ваших лазутчиков из Азайи! Уберите этих вонючих скунсов, что бунтуют дикарей! Я знаю, вы засылаете их в мои земли со сладкими речами и мешками серебра! И деньги те идут на оружие, на подкуп местных князьков, на разбойные

банды, на мастерские, где тайно готовят перенар... Но взорвется это зелье в Эйпонне! У порога ваших хоганов!

Пугает, подумал арсоланский сагамор, рассматривая броненосец. И усадил здесь не случайно! Хочет устрашить своими кораблями...

В Арсолане не строили таких огромных боевых судов, но Инкалу, Лимучати, другие города и огромный мост через пролив Теель-Кусам защищали крепости с метателями и многочисленные гарнизоны. Че Куат был уверен, что отразит любую атаку с моря.

- Эти наши лазутчики... - с усмешкой произнес Джеданна. - У тебя есть доказательства? Покажи мне одиссарцев, пойманных в Китане или Россайнеле! Покажи! Если нет у них торговой вампы от твоих сахемов и нужных бумаг, я сам брошу их в бассейн с кайманами!

- Не считай меня койотом, что воет на луну, - сказал Шират, внезапно успокоившись. - В Азайе нет одиссарцев и нет людей из Арсоланы и Сеннама. Там ваши посредники - бритунцы, иберы, мхази, фаранты и прочий сброд из риканских земель. Есть среди них купцы, что лезут к богатствам Айрала, к руде и золоту, и думают, что сговориться с россайнами проще, чем с моим наместником. Есть цолкины и батабы с Драконьего полуострова - этих нанимает Мятежный Очаг для подготовки боевых отрядов. Есть разбойники - те, что лезут через море Бумеранга, через границу на Днапре, объединяются с бунтовщиками и режут моих воинов. О них я говорю!

Арг-ап-Кана презрительно поморщился, пробормотал:

- Что за воины, которых разбойники могут зарезать! Бычий помет, а не бойцы!

Джеданна кашлянул. Ему не нравилась дерзость сеннамита; умудренный жизнью, он предпочел бы не подбрасывать топлива в огонь раздоров. Джеданна был миролюбивее Джиллора, своего покойного отца. Джиллор - о, Джиллор славился как грозный воитель! Столп Удела Одисса и союзной с ним Арсоланы... Столп, опора, но не единственная - еще был Дженнак, его брат, Великий Сахем Бритайи. На их плечах держался мир, на клинках их воинов, на могучем флоте и стремительной коннице...

Че Куат покосился на броненосец, окруженный вспомогательными кораблями. Велика аситская мощь... Кто же защитит от недругов? Где ты, воитель Джиллор? Где брат твой Дженнак? Нет их, нет... Джиллор давно уже умер, и Дженнак, наверное, тоже... Хотя никто не видел его мертвым, не сожгли его тело на погребальном костре, не пропели над ним Песен Прощания - ни в Одиссаре не пропели, ни в Бритайе... Но даже человеку светлой крови не прожить больше трех столетий, думал арсоланский сагамор. Если только...

Мысль его прервалась - заговорил Джеданна.

- Можем ли мы отвечать за брнтунцев и иберов, за фарантов и норелгов, за жителей Эллины и Атали? Ты знаешь, почтенный Шират, что Одиссар и Арсолана лишь номинально владеют этими землями, а правят там местные вожди-Протекторы. В них есть наша кровь, они почитают Кино Раа, они ведут торговые дела с Эйпонной, говорят на наших языках, учатся в Инкале, Хайане и городах Юкаты... Это нас объединяет. Это, но не большее! Если, как ты сказал, они шлют лазутчиков в Россайнел и Китану, можем ли мы за это отвечать? - Сделав паузу, Джеданна хлопнул ладанью по колену. - Не можем! Не можем, ибо они нам неподвластны. Если желаешь, призови сюда Протекторов Риканны, говори с ними, и пусть они тебе ответят. Хайя!

На лице владыки Асатла отразилось неудовольствие, но его наследник был невозмутим. Молодой Шират уже не являлся юношей, ему исполнилось лет двадцать пять, и хоть он не произнес ни слова, но за перепалкой следил внимательно. Че Куату припомнились слухи о том, что наследник похитрее своего родителя и духом тверже. Впрочем, оба они походили на койотов.

- Протекторы, - хмуро буркнул Шират, - самозванные владыки! Только этих черепашьих яиц здесь не хватает! Может, еще кейтабцев позвать? Или вождей северян из Тропы Тайонела? Или скунсов из Рениги? Нет и нет! Мы решим свои дела без них!

Слишком высокомерен, подумал Че Куат и произнес:

- Верно сказано Джеданной: мы. Дом Арсолана и Дом Одисса, за Протекторов не отвечаем, а Сеннам вообще не имеет к ним отношения. Но хочу напомнить кое-что еще, почтенный Шират. Да, в Протекторах есть наша кровь! Владыки Иберы и Атали ведут свой род от Джемина, сына Чоллы, а в Бритайе и других землях правят те, кого возвысил светлорожденный Дженнак из Дома Одисса. Но поглядим теперь на Россайнел! И что мы видим? Есть россайны и есть росковиты, столичная знать. Кто же они? Потомки россайнов и атлийцев, россайнов и тасситов, народ смешанной крови, ибо люди Асатла веками переселялись в Россайнел, брали местных женщин и рождали от них сыновей и дочерей. Кто-то из их потомков служит тебе, а кто-то служить не хочет и желает править Азайей своей волей и властью. И они богаты, очень богаты! Что им наши чейни! Им не надо этих денег, у них есть копи в Сайберне и в горах Айрала, где полно золота, серебра, всякой руды и драгоценных камней. Еще у них есть лес, рыба, меха и плодородные земли... Сколько всего, ты знаешь, повелитель, ведь они платят налоги, а ты их тратишь на флот и войско. Им это не нравится, и платить они не хотят. Они объединились в Мятежный Очаг, они вооружаются, они бунтуют против твоей власти... Вот истина! Но при чем тут мы?

Лицо Ширата перекосилось. Не за тот конец палки он взялся, чтобы утихомирить бунт в своих колониях! Не тех обвинял! Это было ясно, как свет луны и солнца. Хотя, разумеется, не исключалось, что кто-то из Одиссара и Арсоланы, а тем более, из риканских земель, вел дела с Мятежным Очагом. Но пойди докажи! У истины длинная тень, но надо еще ее увидеть!

- В том, что ты сказал, есть правда. - Голос аситского владыки сделался потише. - Есть, не стану отрицать! Но если я потеряю Азайю, будет ли вам выгода? Росковиты, - он выговорил это с явным отвращением, - росковиты, плевок Одисса, завладеют Китаной, Сайберном и, возможно, Хингом и Биха- рой... Сложится огромная держава, и против нее каждый из нас в отдельности - что пыль на ветру... Не здесь будут решаться судьбы мира, не в древней Эйпонне, а за океанами. Вы к этому готовы?

Все верно, подумал Че Куат, все идет, как должно идти. План Разделения Че Чантара - не миф, а реальность, и вот он в действии! Теперь это поняли и владыки Аситского Дома — поняли, не в силах бороться с неизбежным! Поняли, но не до конца... Сложится огромная держава, сказал Шират, и против нее каждый из нас - пыль на ветру... Но отчего же против? Не против нее, а вместе с ней!

- Ты спрашивашь, готовы ли мы? - сказал Джеданна. - Что ж, я отвечу. Времена меняются, достойный Шират, и приходится делиться властью. Такова воля богов! Я это понимаю. Я прожил почти столько же, сколько все вы вместе взятые, и в сердце моем нет сожалений.

Шират вздрогнул, а лицо его наследника омрачилось. Не любили они, когда упоминались сроки жизни, столь короткой у владык Асатла. И светлорожденных тоже не любили, ибо грызла их зависть. Не просто не любили - ненавидели.

* * *

Отбить всех быков не удалось. За широкой медленной рекой, что текла к Океану-без-Имени, похитители разделили стадо: половину скота угнали в холмы, половину - вверх по течению, в большую деревню, где жил Пекунзе Тоа, вождь тех закофу, что досаждали поселенцам чаще остальных. Решив, что с Пекунзе и его ублюдками разберется через день-другой, Семпоала повел отряд к холмам. Хоть грабители и погоняли быков, хлестали нещадно ремнями, лупили палками, уйти от конных у них не получилось. Семпоала и его соседи настигли закофу у холма, когда стадо карабкалось вверх по склону. Быки и коровы жалобно ревели, срывались с кручи, и кое-где валялись мертвые животные с переломанными ногами и свернутыми набок шеями.

Это разъярило поселенцев. Быки, завезенные из Одиссара и Сеннама, были их главным богатством, источником мяса и шкур, да и землю без быков не вспашешь. Рогатый скот берегли; путь через Бескрайние Воды был долог, и за каждую голову приходилось платить по пятнадцать серебрянных чейни. Более всех гневался сеннамит Грза, первый скотовод в здешних краях - у его народа быки пользовались особым почтением.

Всадники вскинули карабины, дали залп, потом другой, и три десятка закофу ткнулись носами в пыльную землю. Остальных - а было их всего с полсотни - перебили клинками и, отогнав животных в степь, принялись их пересчитывать. Результат оказался печальным: у кейтабца О’Шира из восемнадцати быков осталось три, у Грзы - шесть из сорока, у Семпоалы вообще ни одного. Батоло Ньяонги повезло - из двенадцати быков, принадлежавших ему, отыскалось девять.

Убытки, однако, были значительные. Посовещавшись, соседи решили, что закофу это даром не пройдет. Но нападать на многолюдную деревню Пекунзе не стали, сочтя, что их слишком мало для карательной экспедиции. Вот соберут отряд побольше, и тогда...

Пошумев, поселенцы содрали шкуры с павших животных, вырезали, сколько могли, мяса и, бросив остатки на поживу хищникам, направились к своим хоганам и полям.

* * *

Затаившись под густыми манграми, Качи-Оку, вождь арахака и сахем Дельты, следил, как плоты и лодки ренигов пересекают Матерь Вод. Не первый раз они пытались перебраться через Реку, и их упорство очень не нравилось вождю. Он даже подумывал о том, чтобы собрать воинов и совершить набег на северное побережье, сжечь ренигские селения, а заодно плантации какао, деревьев Белых Слез и пальмовые рощи. Если соседи не признают его права, нарушают границу, рубят и выжигают лес, он может сделать то же самое, причем с гораздо большим успехом. Воинов у него хватало, и были они гораздо искуснее неуклюжих ренигов.

В том месте, где он поджидал захватчиков. Матерь Вод разливалась особенно широко, так, что не было видно другого берега. Ниже по течению основной поток распадался на множество отдельных русел, образуя гигантский треугольник шириною в два полета сокола - хаос вод, бездонных трясин, сухой и заболоченной земли, озер и мангр. Это, собственно, и являлось Дельтой, наследственным владением Качи-Оку и его народа. Но власть сахема Дельты признавали многие племена, обитавшие вдоль Реки выше по течению и в джунглях юга на Диком Берегу. Для них Качи-Оку был великим вождем, потомком самого Хальтунчена Лесное Око, в чьих жилах текла кровь богов. Хальтунчен унаследовал ее от светлорожденного отца, который в давнем прошлом - тому уж триста лет без малого! - высадился на океанском берегу и совершил поход в леса арахака, уничтожив по дороге жуткую тварь демонической природы. Но это было не единственным его благодеянием — он одарил любовью девушку, из чрева которой явился в мир великий Хальтунчен. Будучи потомком такого знатного родителя, он прожил более шестидесяти лет и наделил долгой жизнью своих сыновей, дочерей, внуков, правнуков и так далее, вплоть до самого Качи-Оку. Кроме того, он объединил арахака и многие лесные племена, стал их верховным сахемом и правителем новой страны, которая, по месту своего расположения, называлась Дельтой. Правда, эту державу никто в Эйпонне не признавал, а в другой половине мира о ней вообще не слышали, но что с того? Страна - это земли и воды, люди и селения, правитель и войско, и все это здесь есть. Не хочешь признавать? Признаешь, когда в живот воткнут копье!

Рениги уже приближались к берегу. В лодках плыли их бойцы, числом пара сотен, а на плотах громоздилось всякое имущество, кувшины с маслом, вином и зерном, корзины с сушеным мясом и фруктами, тюки с шатрами, ящики с боеприпасами, одеждой и инструментом. Но, разумеется, плыли рениги не торговать — у всех оружие, громобои-карабины, пики, ножи и клинки. Да и не ходят торговать таким многолюдством!

Обычно люди Качи-Оку отпугивали чужаков, пуская стрелы в лодки — так, чтобы предупредить, но не убить. Если это не помогало, ранили десяток-другой, и только в крайнем случае, если противник упорствовал, в ход шли огненные и отравленные стрелы. Тогда уничтожали всех, а трупы бросали кайманам, которых в великой Реке водилось столько, сколько звезд на небе. Оружие доставалось победителям, и у воинов Качи-Оку уже были карабины, но в небольшом количестве. И сейчас он прикидывал, как обойтись с ренигами - отогнать ли или дать им высадиться на берег и перебить до последнего. Очень его соблазняли трофеи, две сотни стволов, боеприпасы и стальные орудия. Будто подслушав его мысли, в Реке появи

лись кайманы, и Качи-Оку решил, что это божественный знак. Лесные духи пожелали, чтобы он разделался с чужаками, ибо они вырубают деревья и ранят землю железом плуга, чтобы он перебил их и скормил зубастым тварям, кишевшим в воде.

А с духами лучше не спорить!

Приняв такое решение, сахем велел своим воинам отойти на сотню-другую шагов и рассредоточиться вдоль берега. Он дождался, пока лодки и плоты ренигов не доберутся до суши, пока на землю не сойдут бойцы, пока не разгрузят припасы. Когда рениги тремя колоннами потянулись в лес, Качи-Оку произвел долгий протяжный звук, подобный стону сигнальной раковины. По этому сигналу воины окружили отряды чужих с фронта и с тыла, и через мгновение засвистели стрелы и грохнули первые выстрелы. Лес сразу наполнился непривычными звуками, воплями людей, шарканьем ног,звоном стали, хрипом раненых и умирающих. Но слышались они недолго - солнце не успело подняться на ладонь, как арахака завладели плотами, лодками и их грузом, а мертвых ренигов спустили в Реку.

Кайманы были довольны.

* * *

В военной гавани Чилат-Дженьела снаряжался к далекому походу за океан броненосец «Ах-Шират Третий». Это был первый корабль новой серии, и, по высочайшему велению, все такие боевые суда предполагалось назвать именами аситских сагаморов, от Третьего до правившего ныне Ширата Двенадцатого. За двести восемьдесят лет владыки этой династии утеряли чистоту крови, дар долгожительства и характерную для Коатля приставку «Ах», зато обрели огромную державу, в землях которой никогда не заходило солнце. Но ее история, начиная с захвата Азайи и кончая потерей дара богов, началось с сагамо- ра Коатля Ах-Ширата Третьего, который отличался непомерным честолюбием и жаждой власти. Честолюбие побудило его, владыку светлой крови, взять в супруги Муар, сестру повелителя Мейтассы Одо’аты, а эта ветвь тасситского Дома не могла похвастать безупречным происхождением. В результате Шират Четвертый, их потомок, не дожил до восьмидесяти, а про-

чие аситские владыки подчинялись сказанному в Книге Тайн на Листах Арсолана. Спрашивал светозарный боп каков срок человеческой жизни? И отвечал на сей вопрос: тридцать лет, и еще тридцать, и, быть может, еще десять... Сагаморам Асатла больше и не отпускалось.

Тидам Бро Иуши думал об этом, стоя на корабельном мостике, под защитой прочной брони, в окружении посыльных и помощников. Он был в синем морском мундире, и на его плече сияла золотая вампа, секира Коатля на фоне вспененной волны. Бро Иуши ни с кем не делился мыслями и вслух не произнес ни слова - о сроке жизни сагамора подданным не полагалось размышлять, а уж сравнивать его с веком владык Арсоланы, Сеннама и Одиссара было сущим предательством. Но к Ах-Ширату Третьему, чьим именем назвали броненосец, это не относилось — основатель аситской династии жил долго, воевал, интриговал, объединил Коатль с Мейтассой, правил этой обширной страной и умер, овеянный славой. Так что имелись у тидама поводы для гордости: его корабль назван именем светлорожденного властителя, а все остальные, еще не покинувшие верфь, не удостоятся подобной чести.

Бро Иуши начальствовал над новым броненосцем и флотилией поддержки, в которую входили два десятка боевых и транспортных судов и пятитысячный пехотный корпус. Вся эта сила направлялась на остров Ама-То близ берегов Китаны, важнейший опорный пункт империи. На острове были плантации кактуса тоаче, чей сок, смешанный с продуктом перегонки нефти, являлся превосходным топливом. Оно получило название «сихорн» от коатлийского «си’харна», что означало «горючий», и применялось очень широко, в двигателях кораблей, воздухолетов, наземных экипажей, а также для начинки снарядов. Но сок тоаче был ядовит, и подневольные работники плантаций и мастерских, изготовлявших сихорн, мерли словно осенние мухи. Терять им было нечего, и потому на острове вспыхивали бунты - не реже, чем дважды в год. Справиться с ними удавалось лишь твердой и хорошо вооруженной рукой.

«Ах-Шират Третий» соответствовал такому назначению. Под мощной броней его палубы размещались двадцать два крупнокалиберных метателя, способных послать снаряд на сорок полетов стрелы, а на корме и носу виднелись ракетные установки - эти били еще дальше. Бойцы десанта могли зачистить любую территорию, умиротворить мятежников сталью и огнем, а убыль рабочей силы предполагалось восполнить с материка, перебросив на транспортах дейхолов и китанов в нужных количествах. Большая часть плантаций и вредных производств находилась в прибрежной зоне гористого острова, которую флотилия Бро Иуши могла эффективно контролировать, поддерживая местные гарнизоны. Тидам не сомневался, что справится с такой задачей. Кто, в конце концов, эти презренные мятежники? Койоты, жалкие койоты! А койот, даже раскрасивший шкуру, не превратится в ягуара!

По выпуклой броне палубы грохотали башмаки. Сотни воинов и мореходов тащили к разверстым люкам бочки с мукой, сушеным мясом и соленой рыбой, огромные кувшины с пивом и вином, яшики со снарядами и ручным оружием, кипы одежд и одеял - словом, все, что могло пригодиться в дальнем походе. Было бы проще загружаться у складов в дальнем конце гавани, но по приказу свыше пришлось делать это здесь, у причала, куда корабли швартовались для торжественных смотров и проводов. Причина была тидаму понятна - тут стоял дворец Совета Сагаморов, и в нем сейчас гостили владыки земель Верхней и Нижней Эйпонны. Пусть смотрят, пусть удивляются и пусть сердца их наполнит страх! Ибо ни в Арсолане, ни в Одиссаре, ни в Сеннаме нет таких огромных кораблей, и ни один их броненосец не выстоит в схватке с «Ах-Ширатом»!

Бро Иуши щелкнул пальцами, привлекая внимание помощников. Затем сказал:

— С погрузкой не торопиться, работать только в дневное время. Сегодня День Керравао... Выйдем в море как положено, в День Воды.

И, сказав это, он сошел с мостика и удалился в свою каюту.

* * *

Вылет «Серентина-Шесть» пришлось задержать не до заката, а до следующего дня. Все это время Кампече-ако пытался связаться с Удей-Улой и выяснить, спускался ли к его причальным мачтам воздухолет из Шанхо и был ли среди его пассажиров Джен Джакарра. Но связь отсутствовала, и это раздражало Невару. Не в первый раз он убедился, как примитивны Бесшумные Барабаны, передающие слова по проводам; стоит их перерезать, и ответом на любой вопрос будет тишина. Лазутчики доносили, будто бы в Атали некий умелец изобрел эммелосвязь без проводов, но его прибор пока несовершенен - хрипит и свистит, а голоса почти не слышно. Тем не менее Невара велел, чтобы умельцу предложили деньги, а лучше - вывезли в Асатл, где он мог бы без помех трудиться над своим изобретением. Но умелец пренебрег аситским серебром и неожиданно исчез - видимо, были у него другие покровители. Кто именно, выяснить не удалось.

Удей-Ула молчала, но связь с городами, лежавшими западнее, не прервалась, и Кампече-ако выяснил, что до Айрала воздухолет с Джакаррой не добрался. Почему? Случилась ли авария в дороге или воздушный корабль подвергся нападению? Обе гипотезы были сомнительны, почти невероятны - воздухолет считался очень надежным аппаратом и летел на огромной высоте, недосягаемой для обстрела с земли. Возможно, появились у мятежников крылатые машины?.. Этого Ро Невара не исключал, но проверить не мог. В одном он не испытывал сомнений - в том, что Джен Джакарра преодолеет любые препятствия. Сам спасется и спасет свою прекрасную супругу, а значит, ждать их лучше в Роскве, где непременно обо окажутся...

И, подогреваемый страстью, Невара взошел в День Керравао на борт «Серентина-Шесть», приказав его акдаму лететь южнее озера Байхол и не спускаться к Удей-Уле. Было неясно, что там творится, и рисковать Невара не хотел.

Глава 3

Прошлое. Век Завоеваний, 1586-1695 годы от Пришествия Оримби Мооль.Святилище Глас Грома,1811 год от Пришествия Оримби Мооль. Страна Гор, 1811 год от Пришествия Оримби Мооль.

Риканна лежит между четырьмя морями: с юга - Длинным морем и морем Бумеранг, с севера - Холодным морем Чини и Мелким морем Чати. На юге расположены три больших полуострова, Ибера, Атали, Эллина; континентальная часть, если двигаться навстречу солнцу, делится на Внутреннюю Риканну (Франгер) и область вдоль правого берега Днапра, занимаемую россайнами. Франгер же населен фарантами, гермиумами, ска- тарами, зилами и другими народами. К Риканне еще относят Землю Дракона, лежащую к северу от моря Чати, и огромный остров Бритайю, который отделяет от материка узкий пролив. В Длинном море также есть крупные острова и великое множество мелких, и все они принадлежат народу мхази, известному своим морским разбойничьим промыслом.

Во время Первого похода пресветлого Дженнака и тидама О’Каймора корабли достигли сначала Лизира, а затем Иберы. Второй поход тара Дженнака привел его в Бритайю, где светлый вождь высадился на берег и заложил Лондах. Было решено между Очагами Арсоланы, Одисса и кейтабским Морским Союзом, что кейтабцы возьмут себе Лизир, одиссарцы - Бритайю, арсоланцы же - Иберу, отданную в правление Чолле, дочери Че Чантара, а затем Джемину. Говорят, что Джемина Чолла понесла от светлого Дженнака, и хотя нет тому ни доказательств, ни свидетельств, бесспорно одно: был тар Джемин светлорожденным, прожил 132 года, и между ним и светлым Дженнаком всегда царило согласие. Вдвоем покорили они Ринату, и Джемин взял Атали, Эллину и земли в Длинном море, а Дженнак - Франгер, область западных россайнов и Драконий полуостров. Завершились же эти деяния в год 1695 после Пришествия Оримби Мооль, когда, оставив многочисленное потомство, умер тар Джемин. Что до светлого Дженнака, то он, вероятно, тоже умер или погиб во время путешествий в дальние земли, так как более о нем не слышали. Но тела его не нашли, и где остался его прах никому не ведомо.

Арсоланский манускрипт «Об устройстве мира», том пятый «История завоевания Риканны», 1722 год, Инкала.

Кто лежит под этим холмом? - спросила Чени, и Дженнак ответил:

- Заренка, подруга Тэба-тенгрн. Моя жена.

Они помолчали, глядя на заросшую цветами могилу. Потом Чени промолвила:

- Ночью, во сне, ты иногда зовешь ее. И другую женщину... - Она запнулась. - Кажется, Вианну.

- Они возвращаются ко мне в видениях, - тихо произнес Дженнак. - Приходят то одна, то другая, шепчут, предупреждают...

— О чем же, мой вождь?

- Например, о тебе. Явились шесть лет назад и шепнули, что есть у них земное воплощение, девушка Айчени, которую я должен непременно разыскать.

- Шепнули... А что было в том шепоте? - Чени подняла на него вдруг заблестевшие глаза.

- Было сказано, что эта девушка, дочь арсоланского сагамора, расстелет для меня шелка любви и будет хранить мой очаг. Будет цвести и дарить мне счастье долгие годы. Заменит прежних моих любимых, исцелит от горечи потерь, будет со мной в горе и в радости. Так оно и случилось.

- Так и случилось... - Голос Чени был словно лесное эхо. - Знаешь, милый, когда исполнятся мои дни и я отправлюсь в Чак Мооль, я тоже буду приходить к тебе. В видениях, в снах... Те женщины меня научат, как это сделать.

Дженнак вздрогнул и побледнел. Неумолимо время, отнимающее близких, и думать о тех годах ему не хотелось.

- Не говори об этом, чакчан. Я надеюсь, что дни мои и твои исполнятся одновременно.

- Ты кинну... - послышалось в ответ.

- Даже кинну не живет вечно.

Снова наступила тишина. Налетел ветер, зашелестела листва, и показалось Дженнаку, что слышит он шепот Вианны или, быть может, Заренки: кто шепнет тебе слова любви?., кто будет стеречь твой сон?., кто исцелит твои раны?..

- Ты их очень любил? - спросила Чени.

- Всем сердцем. Но...

- Но?..

- Есть между ними разница, чакчан: с Вианной я прожил несколько месяцев, а с Заренкой - больше половины века. Я видел, как она стареет, видел, как угасает... Душа моя разрывалась от жалости.

- И ты?..

- Я старился вместе с ней. Это было нетрудно для владеющего магией кентиога. А когда она уснула под этим холмом, я сбросил личину Теба-тенгри и ушел отсюда. Отправился в скитания. Нет лучшего средства от горя, чем дальние дороги.

Стал накрапывать светлый летний дождь, и они укрылись под деревьями. Не хотелось Дженнаку покидать это место, и думал он о том, что по всей планете разбросаны могилы его родичей и близких, друзей и возлюбленных. Отец, и мать, и брат Джиллор лежат в Хайане, Джемин - в Сериди, иберской столице, Грхаб, наставник юности - под стенами Лондаха, Ирия Арноло и маленький Джен - в Ханае, О’Каймор - на кейтабском острове, Вианна - в крепости Фирата, а Заренка и их сыновья - здесь, у озера Байхол... Длинный, длинный список! Верно сказано в Книге Тайн: не завидуйте кинну, ибо тяжела их участь, и долгая жизнь горька, словно земляной плод...

Чени запела Песню Дождя. То была песня без слов, одна из тех, какими полагалось славить щедрость Тайонела, дарившего влагу земле. Слышались в голосе чакчаи птичьи трели, и звон переполненного водами ручья, и шуршание барабанивших по листьям струй, и посвист ветра, и шум озерных воли. Так же пела Чолла на корабле «Тофал», плывущем к берегам еще неведомой Риканны... Триста лет прошло с тех пор, и Чолла давно уже спит в Сериди, рядом с сыном своим Джемином, а песни ее не забылись... Только поет их другая женщина...

Мелодия не мешала думать. И Джеииак, прислонившись к березе, прижавшись щекой к ее белой коре, смотрел на могилу, заросшую цветами, и вспоминал. Не о Заренкс были его мысли в этот миг, не о Тэбе-тенгри, не о хогане, сложенном им для любимой; думал он о путях, что привели его когда-то в этот дикий край, и вновь ощущал себя тем, кем был по праву рождения наследником одиссарского Дома, а после - сахемом Бритайи, увенчанным белыми перьями. Много лет прошло с тех пор - две, три, четыре человеческие жизни! Но помнил он ясно тот далекий век, помнил, какое славное и великое было время...

* * *

Век Завоеваний, 1586-1695 годы от Пришествия Оримби Моолъ

Да, время было славное и великое! Сидел Джсннак в Лондахе словно сокол в гнезде, озирая просторы Риканны. Земли ее тянулись от Океана Восхода до широкой реки под названием Днапр, от Драконьего полуострова до Иберы, Эллины и Аталн, и все это было его владением, будущим уделом сахема Бритайи и сына его, который подрастал в Сериди. Были у Дженнака корабли и воины, были люди, что верили в него, и твердая опора тоже была - брат Джиллор, владыка Дома Одисса, и мудрый Че Чантар, повелитель Арсоланы. А еще была слава, ибо знали все в Домах светлорожденных, в Ксйтабе и Рениге, в Сиркуле и Саграх Перешейка, что защитил Дженнак цоланское святилище, бился у Храма Вещих Камней с тасситами и не пустил их в святые пещеры. Знали не только о воинском подвиге - знали, и что боги к нему благосклонны, что открыли они новую Книгу Кинара, пятую по счету и доселе тайную, и что свершилось это его разумом и волей. И был Дженнак самым чтимым из вождей, ибо не только одарили его боги новым знанием, но и спасли Эйпонну от кровопролитных войн. Правда, в Очагах поговаривали всякое, и кое-кто считал, что не милость богов их спасла, а мудрость Че Чантара и отвага сахема Бритайи.

Сидел сахем в Лондахе, строил боевые корабли, собирал искусных воинов, посылал дозоры в море Чини и лазутчиков на материк, но не спешил с вторжением. У долгожителя времени много, а тень его такая длинная, что накрывает половину мира. Он может ждать - и ждал Дженнак, когда подрастет в Ибере соколенок, его сын от Чоллы. А когда достиг Джемин двадцатилетия и проявил себя владыкой, когда признали его князья Иберы, а мхази начали бояться его имени, тогда приплыл Дженнак в Сериди на сорока драммарах и отдал Джемину этот флот и войско. Произошло это в год 1583 от Пришествия, и, кроме Иберы, арсоланского владения, и Бритайи, удела Одисса, не имелось тогда в Риканне ни дорог и городов, ни книг и железных орудий, ни понятия об истинных богах; дикими были эти земли, и населяли их дикие народы. И заключили отец с сыном договор о совместной власти над Риканной и о том, как они ее возьмут и как устроят, куда пошлют отряды воинов, а куда - купцов, где поставят города, какие храмы возведут, какие проложат дороги и сколько людей из Эйпонны поселят в тех или иных краях. И с этим договором вернулся Дженнак к себе, велев Джемину ждать сигнала.

Стекались к сахему Бритайи сведения от лазутчиков, от морских дозоров и посольств, отправленных на материк, и было ему все яснее, что творится в этих землях. Два несчастья, две беды терзали племена Риканны, и воинственные, и миролюбивые: на юге — разбой, чинимый пиратами-мхази, на севере - нашествия норелгов из Земли Дракона. Мхази жили на островах Длинного моря и многим походили на кейтабцев; хоть городов у них еще не было, но в этой части света были они первыми, освоившими корабельное искусство. Их небольшие юркие галеры двигались под парусом и веслами, брали на борт дружину в сотню бойцов и могли достичь любого побережья от Нефати до Иберы. Родиной мхази был остров Бальор на западе морской акватории, но со временем они захватили много островов, крупных и мелких, Сард, Синцил и другие, смешались с их населением, принесли свой обычай и язык, своих богов и разбойничьи повадки. Грабили они Иберу, Атали, Эллину и Нефати, а иногда добирались до бритского острова. Что до норелгов, у тех имелся свой охотничий район, весь южный и восточный берег моря Чати, от россайнских земель до той же Бритайи. Суда у норелгов были поменьше, чем у южан — не корабли, а челны с десятком весел, но норелги считались лучшими в мире гребцами и переплывали море за день или два. Были они рослыми, мощными, с льняными волосами и белой кожей, а мхази - совсем другими, невысокими, смуглыми, темноволосыми и жилистыми. Вид разнился, разными были оружие и корабли, язык и одежды, но повадки - одинаковыми. И говорили на севере Риканны: где прошлись норелги, там мхази делать нечего. А на юге говорили иначе: после мхази будут для норелгов лишь битые горшки, обглоданные кости да плач обездоленных.

И, слыша такое, понял сахем, что воевать придется не с фарантами, не с аталийцами, россайнами и другими племенами, а с разбойным народом севера и с грабителями юга. Справятся с ними его воины, и упадет Риканна в ладони точно созревший плод. Есть, конечно, на материке районы, куда пиратам не добраться: горный хребет, что тянется от Эллины до Иберы, отсекая три южных полуострова, горы меж землями скатаров и россайнов, трясины и топи, глухие углы, дремучие леса. Возможно, горцев и жителей болот придется покорять оружием, не уговорами... Но тот, кто владеет речными дорогами и побережьем, владеет и страной, ибо на берегах возводят порты и торговые города, куда стекаются купцы, умельцы и работники, там храмы, плодородные поля и мастерские, там безопасность и справедливый суд, и там нужно строить цитадели, селить в них воинов и обустраивать гавани для боевых кораблей. Берег - ключ к любой земле, а речной берег особенно, ведь без пресной воды человеку не прожить. Кто защитил берега от разбоя, тот и власть, и держится этот владыка не только силою мечей и копий, но и людской благодарностью, богатствами землевладельцев и купцов, умением строителей и мореходов. Крепка такая власть! Недаром сказано в Книге Тайн, что зиждется она на согласии между правителями и народом. И Дженнак, сахем Бритайи, это понимал.

Весной 1586 года покинул он Лондах со многими судами, отправив перед тем в Иберу посыльного сокола. Флот его, состоявший из девяноста боевых драммаров и транспортных кораблей, повернул на север, к проливу Когтя. Через день, когда сокол добрался до Сериди, Джемин вывел в море свои корабли, шестьдесят судов с отрядами одиссарцев, бритунцев и иберов. В его армии было немного уроженцев Арсолана, так как они миролюбивый народ, непривычный к оружию; те, что плыли с ним, являлись жрецами и умельцами, искусными в строительстве, прокладке дорог и начертании карт. Флот Джемина обогнул Иберу, разделился на четыре части, и вскоре его воины высадились на островах Бальор, Сард и Синцил, а также на берегах Атали. Флот Дженнака достиг южных пределов Земли Дракона, и сошли с его кораблей двенадцать тысяч пехотинцев и три тысячи всадников. В этом месте был заложен порт и город, названный впоследствии Нортхольмом, и здесь оставил Дженнак половину пешего войска. Много дней его люди копали рвы, насыпали валы, возводили стены, а сахем в это время двигался вдоль побережья на север, сметая дружины норелгов. Так обстояли дела в Земле Дракона, а на юге Джемин заложил крепость Ханай, его корабли плыли на восток, к Эллине и Нефати, а воины сражались на островах мхази.

Но погибших, что на юге, что на севере, было немного. Воины Дженнака и Джемина, превосходившие врагов числом, оружием и боевым умением, могли бы уничтожить мхази и норелгов, выбить под корень - так, что не осталось бы и камня от их очагов. Способ был известен; изобрели его в горных воинственных кланах Бритайи, с коими Дженнак боролся сорок лет, пока не заставил признать свою власть и богов кинара. Желая извести какой-то клан, горцы убивали не мужчин, а женщин, чтобы не продлился род врагов - мера жестокая, но понятная, так как родство у этих дикарей считалось по материнской линии. Но свершить такое над норелгами и мхази Дженнак и Джемин не могли, и люди их, правоверные кинара, не стали бы резать женщин и девочек. Ибо сказано в Книге Повседневного: если страдает невинный, кровь его падет на голову мучителя! И сказано еще другое: согрешивший отправится в Чак Мооль по горячим углям.

Поэтому женщин не трогали, а из мужчин убивали тех, кто промышлял разбоем и не хотел оставить это ремесло. И всюду, в открытом море и в прибрежных гаванях, жгли челны и корабли, искали верфи и тоже жгли, и запрещали вырубку строевого леса. Но карать и запрещать, ничего не давая взамен, было бы неразумно, ибо всякий человек ищет пропитания, а если не найдет его, от грабежей и распрей не избавиться. Острова мха- зи, с их плодородными почвами, лесами и сочными травами, годились для земледелия, и потому главным доводом был тут не меч, а плуг. Плуг, лошади, упряжки с быками и новая вера - боги, отвергавшие кровь, и пять Священных Книг. Лишь те, кто обладал волшебным знанием, могли прочесть святые книги, но арсоланцы обучали этому искусству, а овладевших им ставили вождями и толкователями закона. А всякий вождь богаче подданных, хоть он не грабит аталийцев и иберов; богатство его прирастает зерном, скотом и лошадьми. Мхази, народ практичный, это быстро поняли.

С норелгами было сложнее. Климат в их землях суров, скал и камней не меньше, чем елей и сосен, а из домашних животных плодятся лишь свиньи да козы. Зато есть рыба в море, есть соль, смола и мед и всякие руды в горах, так что можно выплавлять серебро и медь, олово и железо. Конечно, если научиться этому промыслу - ведь хитроумный Одисс помогает только тем, кто шевелит мозгами. Учиться пришлось половину века, но все же замирил Дженнак норелгов, а тех природных воинов, что не желали копаться в горах, взял к себе на службу.

Тем временем свершались перемены на материке, вставали города по берегам морей и рек, распахивались земли, множились стада и поселенцы из Одиссара и Арсоланы смешивали кровь с фарантами и аталийцами, скатарами и зилами, мхази и племенами Эллины. И шло так до года 1643, когда все же грянула война в Эйпонне, но не та, которой боялись, которую ждали. Не атлийцы с тасситами пошли на Дома Арсолана и Одисса, а нахлынули в Тайонел дикари из Края Тотемов, Лесных Владений и Страны Озер, и оказалось их так много, что в месяц был сокрушен Очаг светлорожденных, убит сагамор, Ахау Севера, и навсегда пресекся его род. Случилось это с такой быстротой, что даже великий воитель Джиллор не успел прийти на помощь северным соседям, а когда пришел со своими одиссарцами к морю Тайон, помогать там было некому и некого спасать. Однако к Бескрайним Водам Джиллор дикарей не пустил, взял во владение Накаму и другие торговые порты, но стоило это крови, и одиссарской, и воинов из Края Тотемов. Однако вразумились их вожди, поняли: вот предел, за который переступать нельзя, ибо нарушивший границу тут же отправится в Чак Мооль с хвостом скунса в зубах. Так завершились Северная война и раздел земель Тайонела.

А потом еще двадцать лет уходили из Тайонела жители, не хотевшие мириться с властью дикарей, а так как не было в Эйпонне свободного места, уплывали они в Риканну и Лизир. Дженнак принимал их, селил в Бритайе, Франгере и даже в стране норелгов, а Джемин давал им землю в Эллине и Атали. Так год за годом полнилась народом Риканна, и те, кто правил ею под рукой Дженнака, кто водил воинов, строил города, судил и карал, все они были людьми смешанной крови и гордились этим. Дженнак потомства не завел, но у Джемина родились сыновья и дочери, и было их много, и было кому оставить власть над процветающей страной.

Не только в Риканне наблюдались перемены. Риканна - лишь малая частица огромного материка, и остальные его земли, лежавшие за Днапром, взял Асатл. Право атлийцев и тасситов подтверждалось Договором Разделения, заключенном в Долане в 1562 году, но экспедиция в Азайю отплыла лишь через пятнадцать лет. Корабли достигли острова Ама-То, гористого, с множеством вулканов и почти безлюдного, где был разбит военный лагерь. В следующие годы Асатл перебросил на остров тысячи воинов и десятки боевых судов, затем началось вторжение в Китану, а в 1620 году аситы проникли в Сайберн. Эта территория была огромной, но малонаселенной; чтобы освоить ее, были нужны города, дороги и быстрая связь. На океанских берегах уже возводились Шанхо и Сейла, а в Сайберне первым опорным пунктом стал город Удей-Ула у огромного озера. Началось строительство Тракта Вечерней Зари - разумеется, в те времена обычной дороги для конных экипажей; рельсовый одноколесный путь и линия эммелосвязи появились только через два столетия. Когда тракт протянулся от Шанхо до Удей-Улы, движение на запад продолжилось, и вскоре отряды аситов добрались до гор Айрала. За ними лежал Восточный Россайнел, богатые края и относительно цивилизованные - их жители были знакомы с земледелием, торговлей и выплавкой металлов. Совершив несколько вылазок за Айрал, к большой реке под названием Илейм, аситские накомы выяснили, что у россайнов сорок племен, и хоть язык у них один и обычаи не слишком различаются, но дружбы между племенами нет. Каждый сахем - или, по-местному, князь - стремился к главенству, враждовал с соседями и был не прочь расширить земли за их счет, вооружая для этого своих бойцов и нанимая разбойников-норелгов. От того проистекали для народа всякие бедствия, и многие, бросив родные места, уходили в Сайберн, становясь изгоями-изломщиками, то есть людьми отверженными. В общем, ситуация была благоприятной для атаки, но в этот год грянула Северная война, и аситам пришлось задержаться в Айральских горах. Сагамор Шират Четвертый опасался, что племена из Края Тотемов проникнут в тасситскую степь, и потому собрал на границе большое войско, а подкреплений в Азайю не отправил, ни людей, ни оружия, ни кораблей. Не до Азайи было, когда зашатался Нефритовый Стол! Но обошлось, обошлось... Укротил дикарей воитель Джиллор, успокоилось кипение в лесах Эйпонны, и снова потекли в Азайю переселенцы и воины. От берегов Шочи-ту-ах-чилат - к острову Ама-То, затем - к Сейле и Шанхо, оттуда - в Сайберн по Тракту Вечерней Зари, и от огромного озера Байхол - к Айралу. К тому времени, когда Дженнак справился с норелгами, аситы захватили Россайнел, но, как было записано в Разделительном Договоре, реку Днапр не перешли. Она делила земли россайнов на-двое: меньшая западная часть досталась Дженнаку, большая восточная - Ширату, но уже не Четвертому, а Пятому. Век аситских сагаморов стал недолгим.

Что до Лизира, то этот материк заселяли кейтабцы, но много было и выходцев из Тайонела, Сеннама, Иберы и Атали. Жили там разные племена, смуглые и совсем темнокожие, и новых людей смешанной крови тоже хватало: кейберов - потомков кейтабцев и белых рыжеволосых женщин, танни, ведущих род от тайонельцев, кейлиров, что происходили от тех же кейтабцев и чернокожих. Были и такие, что не поймешь какого он рода: высокий и мощный как сеннамит, лицо кейтабца, волосы светлые, кожа темная, а говорит на тайонельском. Поэтому называли Лизир еще и Землей Пятисот Языков, так как смешались на этом континенте эйпонцы, риканцы и местные народы, которым не было числа. Но посев оказался добрым; хоть был Лизир скопищем джунглей, пустынь и вонючих болот, но и в нем приживались поселенцы, строили дома, пахали землю и разводили скот.

Да, славное было время! Длилось оно больше столетия и подарило сахему Бритайи много забот и много радостей. Колыхались белые перья над головой Дженнака, были у него великая цель, власть и огромные земли, были брат в Одиссаре и сын в Ибере, и согревала его мысль, что он не одинок. Правда, Джемин отцом его не называл, звал старшим родичем, но, вероятно, догадывался, кому расстелила его мать шелка любви. Как говорят одиссарцы, нельзя пройти по пыльной дороге, не оставив следов... В этой половине мира было только три светлорожденных, а после смерти Чоллы осталось двое. Время шло, отсчитывая годы и десятилетия, лицо Джемина не менялось, не иссякали энергия и силы, и было ясно, чей он потомок: глаза зеленые, изящной формы нос, твердая линия рта и кожа цвета бледного золота.

Вспоминал о нем Дженнак и чувствовал, как сжимается его сердце. Воистину путь кинну - путь потерь, что отравляют душу как сок тоаче...

О, Джемин, Джемин!.. Быстрый ум был у него, быстрый ум и светлый нрав; не помнил он обид, не окружал себя стеной гордыни, был милостив и щедр, делал противников друзьями, но не боялся и твердость проявить. Ибо сказано в Книге Повседневного: пощади врага, если уверен, что станет он другом, а не уверен - убей!

Кончилось время великих деяний и славы, кончилось со смертью Джемина... А за год до него умер брат Джиллор, великий воитель, державший Эйпонну крепкой рукой. Погребальный костер в Хайане, погребальный костер в Сериди... Дженнак пересек океан, чтобы проводить брата в Великую Пустоту и укрепить сердце его наследника, затем отправился обратно в Лондах, а там посыльный сокол уже принес письмо - сын ждет, ибо пришло его время собирать черные перья.

Развернул Дженнак послание, прочитал, и тьма опустилась на мир. Прожил он почти два века и многих потерял - отца, друзей, возлюбленных и братьев; умер и сын его Хальтунчен Лесное Око. И хоть оплакивал он эти потери, но смирился с ними - умершие родичи были старше, а смерть других, не долгожителей, погружала в печаль, но казалась естественной. Джемин, однако, был светлорожденным, человеком чистой крови, а к тому же сыном кинну и внуком кинну, если вспомнить про деда его Че Чантара. Но теперь умирал, прожив немногим более ста тридцати лет... И это стало для Дженнака потрясением. Несправедливостью мнилась ему собственная жизнь, когда его сыну уже открыты двери в Чак Мооль! Боги, если они существуют, не должны были такого допустить!

Но собрал он свое мужество и свою веру, сел на корабль и отправился в Сериди. А пока плыл, пришла к нему мысль о том, что кончилось в Риканне время светлорожденных владык, и наступает эпоха их потомков. Ответвились они от древа Одисса и Арсолана, правят многими землями и приходятся Джемину кто сыном или дочерью, кто внуком или правнуком... Здесь их владение, не в Эйпонне, здесь их родина, их хоган, и будут они им править по собственному разумению, и завещают своим детям власть... Так стоит ли им мешать? Стоит ли указывать, как сделать то или это? Они давно уже соколы, у каждого свое гнездо...

С этой мыслью он прибыл в Сериди, сел у постели Джемина и беседовал с ним день и другой, а на третий, когда остановилось дыхание сына, спел Прощальное Песнопение и положил его тело на костер. А затем исчез, оставив краткую записку. И говорилось в ней, что ныне, в год 1695, он, Великий Сахем Бритайи и Риканны, оставляет потомкам Джемина все свои владения и все богатства и велит править справедливо, как заповедано богами. И еще говорилось, что сам он удаляется от мира в область Вечных Льдов, так как нет нужды в его присутствии; уйдет в ледяные пещеры и будет дожидаться смерти.

Про льды и ледяные пещеры писал он в некой помрачении рассудка, ибо после смерти Джемина творилось с ним что-то странное: разбегались и теряли связность мысли, и чувствовал он лихорадочный жар. Возможно, срок его жизни тоже исполнился?.. Совсем не во-время для кинну... Но имелись ли другие поводы для столь непривычных ощущений? Он, Дженнак Неуязвимый, избранник богов, никогда не болел, и сталь лишь однажды коснулась его тела - в далекой юности, в схватке с Эйчидом. Но казалось, что сейчас им овладел недуг, что было для светлорожденного предвестником смерти. Это будто бы не беспокоило Дженнака; он готов был уйти вслед за сыном в Чак Мооль и, находясь в полубреду, размышлял лишь о том, что должен выбрать достойное место. Не в Риканне, а в Эйпонне, так как отправляться в путь нужно из родных земель... Священное место, один из великих храмов, где слышен человеку глас богов... Храм Вещих Камней в Юкате? Храм Арсолана в Инкале? Или Храм Записей в Хайане? Нет, подумал он, эти святилища не подходят, они в городах, а хотелось бы уйти из жизни среди трав и деревьев, слушая шепот ветра и звон ручья, так похожие на песни Чоллы... Храм Мер в атлийских горах тоже не годился - место удаленное, но жаркое, где камни так нагреты, что не пройдешь босиком. Значит, надо пробираться в Тайонел, в святилище Глас Грома, где шумит водопад, и в шуме том звучат слова пророчеств.

Так он решил и, переменив внешность с помощью магии тустла, отправился на поиски корабля, плывущего в Накаму, ибо этот торговый город на восточном побережье был ближе других к святилищу. Судно нашлось, плавание заняло восемнадцать дней, и это время Дженнак провел в каюте, почти в забытьи.

Что он ел, что пил, с кем и о чем разговаривал?.. Память этого не сохранила. Должно быть, присматривали за ним сердобольные мореходы, помнившие сказанное Арсоланом: кто сделал ближнему добро, тот войдет в чертог богов по мосту из радуги.

Кем он представлялся этим людям? Старым, очень старым одиссарцем, который возвращается в свой хоган, чтобы умереть в родных краях. Вполне понятное желание... На родине цветы благоухают слаще, и даже вопль попугая кажется пением канарейки. И потому, когда пристал корабль к берегу Накамы, взяли мореходы у Дженнака кошель с серебром, купили ему лошадь, подсадили в седло и вывели на дорогу, что вела в Тайонел. Но предупредили: страна уже не та, что в прошлом, и хоть минуло с Северной войны немало лет, дикари так и остались дикарями. И теперь, когда умер светлый Ахау Джиллор, могут обнаглеть и ограбить путника.

Дженнак кивнул, призвал к мореходам милость богов и поехал на запад.

* * *

Святилище Глас Грома, 1695 год от Пришествия Оримби Мооль

Мореходы из Накамы были не правы: когда Дженнак наткнулся на дикарей, те его не ограбили. Три охотника из Клана Совы отнеслись с почтением к старому больному одиссарцу и проводили его до порога святилища, а Дженнак отдал им в награду свою лошадь. Пожалуй, этих людей, хоть и с раскрашенными лицами, уже не стоило считать дикарями: один из них знал одиссарский язык и все трое являлись правоверными кинара. Путник, направлявшийся в храм, был для них священен как Мать Сова, тотем их племени, не говоря уж о заветах Шестерых, призывавших к милосердию.

Святилище Глас Грома находилось в лесу, за грядой холмов, отделявших его от реки и гигантского водопада. Здесь его грохот едва слышался, будто тихая далекая мелодия, сопровождавшая птичий щебет и шорох опадающих листьев. Шел Месяц Дележа Добычи, но солнце еще дарило тепло, а лес стоял золотой и багряный, пронизанный потоками света; солнечные лучи скользили по камням древнего святилища, ветер разгуливал среди увядающих трав, небо над широкой прогалиной было цвета майясского камня. Стены храма, возведенного из гранитных глыб, поросли мхом, на его кровле кивали головками Звездные цветы и Небесные Наконечники, и от того казалось, что святилище вовсе не творение рук людских, а холм среди других холмов, только невысокий и с плоской вершиной. Дженнак добрался до скамьи у входа, сел на нее, коснулся нагретых солнцем камней и впал в забытье.

Дальнейшее помнилось ему смутно, разрозненными фрагментами. Сильные руки приподняли его, он ощущал их на плечах и ногах - должно быть, его несли двое. Свет сменился полумраком, ласковое дневное тепло - прохладой, вокруг царила тишина, нарушаемая только шарканьем подошв и дыханием людей. Это продолжалось недолго - его опустили на ложе, покрытое шкурами, и звуки исчезли. Спустя какое-то время он очутился в каменной ванне - голый, погруженный в воду, пахнувшую сосновой хвоей. Молодые жрецы, по виду тайонельцы, купали его, осторожно терли кожу мочалками из трав, разминали мышцы. Кто-то невидимый стоял за их спинами, распоряжался высоким голосом, похожим на птичьи вскрики, но смысл слов ускользал от Дженнака; слышал и видел он плохо, а говорить и вовсе не мог. Вероятно, просветление наступило через несколько дней: он обнаружил, что находится в полутемной каморке, лежит на постели, и над ним склонился пожилой человек с крючковатым носом и плоским лбом. Явный майя - только у них головы детишек зажимали между дощечками, чтобы придать им такую удлиненную форму... Раз майя, то наверняка целитель, подумал Дженнак и снова отключился.

В следующий раз оказалось, что он может говорить. Тот человек, крючконосый майя, снова был рядом; его лицо освещало пламя масляной лампы, подчеркивая морщины и делая черты более резкими.

- Кто ты? - шепнул Дженнак и услышал слова, произнесенные уже знакомым птичьим голосом:

- Лекарь Ику но-Шедара, мой господин.

- Ты лечишь меня?

- Пытаюсь, великий сахем. Я привык лечить тех, у кого телесная болезнь, а с тобой что-то другое. Чиграла говорит, что твой недуг — твои воспоминания.

Дженнак попытался изобразить улыбку.

- И что ты собираешься с этим делать?

- Только то, что тебе не навредит. Омовения, растирания и успокаивающие бальзамы из трав. Выпей, мой господин... выпей и усни.

Целитель протянул Дженнаку глиняную чашу. Бальзам оказался горьковатым, но приятным на вкус, и напоминал арсо- ланский напиток из листьев коки. Когда-то он пробовал похожее зелье на корабле «Тофал», вспомнилось Дженнаку; его готовили служанки Чоллы и подавали к утренней трапезе. Однако арсоланское питье бодрило, а бальзам целителя навевал необоримый сон. Дженнак уснул, не сопротивляясь действию лекарства.

На следующий день ему удалось сесть и донести до рта свежую лепешку. Он не помнил, как его кормили прежде; вероятно, жидкой пищей, молоком и мясными отварами. Может быть, сейчас он впервые ел настоящую пищу, макая лепешку в густой кленовый сок и испытывая удовольствие от ее вкуса. Молодой тайонелец держал перед ним поднос с деревянными блюдами, но лепешек оказалось мало, только две, а сока — на донышке. Он хотел попросить еще, но тут раздался голос Ику но-Шедара, наблюдавшего за трапезой:

- Хвала богам, у тебя появилась тяга к еде! Но привыкать к мясу, лепешкам и фруктам нужно постепенно. Не требуй большего, сахем.

- Ты называешь меня сахемом, - промолвил Дженнак. - Почему? Я всего лишь купец из Хайана, когда-то уехавший в Бритайю... Маленький человек, и больше ничего.

Ику но-Шедара, склонив голову к плечу, разглядывал его, потом щелкнул пальцами, и молодой жрец поднес Дженнаку зеркало из полированного серебра. Лицо, отразившееся в нем, не принадлежало скромному купцу из Хайана.

- Ты - светлорожденный Дженнак, Великий Сахем Бритайи и всей Риканны, — произнес целитель. — Когда ты лишился чувств у порога нашего храма, чары рассеялись и твой облик стал истинным. Это заметили те, кто прислуживает в святилище, и хоть ума у этих парней как у яйца черепахи, но все же они догадались, что к нам пришел не простой человек. Позвали Чиграду, и он тебя узнал.

- Кто такой Чиграда? - спросил Дженнак. - И как он мог меня узнать?

- Чиграда наш аххаль, и он тебя видел - в тот год, когда ты посетил Глас Грома.

Дженнак нахмурился. Случилось ему побывать в этом святилище, но так давно, что точной даты он не помнил. Пожалуй, во время одного из северных походов, когда он еще был одиссарс- ким наследником... Больше века назад!

- Не мог ваш аххаль меня видеть, клянусь Священным Ветром! Да, я был здесь... в давние, давние годы... Тогда еще прадед Чиграды не родился!

- Прости, великий сахем, что спорю с тобой, - лекарь принял позу подчинения, - но Чиграда тебя видел и запомнил. Он, как и ты, человек светлой крови и происходит из Дома Арсолана Боковая ветвь, мой господин. Кажется, его отец был старшим братом Че Чантара, да будут боги милостивы к ним обоим!

- Вот как!.. Все в руках Шестерых... Значит, я встречусь с родичем, хоть и дальним, - пробормотал Дженнак и, утомленный беседой, закрыл глаза.

- Спи, мой господин, ты еще слаб, - сказал целитель. - Когда силы к тебе вернутся, аххаль будет говорить с тобой. Уже наступил Месяц Покоя, листва облетела, травы сникли... Думаю, в День Ясеня или Сосны ты повидаешься с Чиградой.

Но случилось это только в День Быка, когда Дженнак впервые вышел из святилища. Было холодно, в храме уже топили, и дым из десятков труб поднимался над кровлей, лишенной цветочного убранства. Лес стоял голый, хмурый, лишь сосны да ели радовали глаз, небо поблекло, и солнце казалось потертой золотой монетой, прошедшей сотни рук. Дженнак плотнее завернулся в плащ из волчьих шкур и сел на скамью. От осеннего воздуха, свежего и прохладного, слегка кружилась голова. В остальном он чувствовал себя не хуже, чем прежде - ни следов озноба или жара, мысли ясные, мышцы упруги и сильны. Недуг отступил. Не потому ли, что он уже был не великим сахемом, а просто человеком, ничтожной добычей для смерти?..

Из леса вышел мужчина, сделал жест приветствия и опустился рядом на скамью. Дженнаку показалось, что он невысок, не выше подростка, и такой же щуплый. Но голова была большая, слишком массивная для тонкой шеи, узких плеч и хрупкого тела. Вытянутое лицо, чуть припухшие губы, зеленые глаза и огромный выпуклый лоб... Несомненно, потомок рода светлой крови... Всмотревшись в его зрачки, Дженнак догадался, что аххаль прожил на свете больше полутора веков и видел всякое, от величия Дома Тайонела до его упадка.

Зеленоглазый глядел на него с улыбкой.

- Старому другу постели ковер из перьев и налей чашу вина, - вдруг произнес он и вытащил из-под плаша флягу. - Климат здесь суровый, и вместо ковров у нас теплые шкуры, а вино - вот оно вино! Одиссарское! Испей, родич.

Глотнув, Дженнак с одобрением молвил:

- Розовое! Розовое, клянусь черепахой Сеннама! Унгир- Брен, мой старый учитель, его любил.

- Да пребудет он в чертогах богов, - отозвался Чиграда.

В воздухе кружились первые снежинки. Глядя на них, Дженнак сказал:

- Ты арсоланец, родич. Страна теплая, благодатная... Что занесло тебя в северные леса? Если ты помнишь меня, значит, прожил здесь долго, очень долго... Почему?

- По воле учителя. Твой наставник - Унгир-Брен, мой - Че Чантар... Он послал меня в эти края. - Приняв от Дженнака флягу, аххаль отпил вина. - Глас Грома - великий храм, и смотреть за ним нужно с великим тщанием. Не сочти за похвальбу, но я это умею. Хоть временами приходилось трудновато.

Это он о Северной войне, догадался Дженнак. Должно быть, нелегкое было время!

Они помолчали, передавая флягу из рук в руки. Потом Дженнак спросил:

- Что со мною было, родич?

Но Чиграда ответил вопросом на вопрос:

- Ты вспоминаешь о своем умершем сыне? И о брате Джил- лоре, великом воителе? Что ты чувствуешь при этом?

- Грусть, - молвил Дженнак, поразмыслив. - Грусть, но светлую. Сказано в Книге Повседневного: изумруд зелен, рубин ал, и этого не изменить даже богам... Люди рождаются, люди умирают, и никто над этим не властен. Я смирился с неизбежным.

- А что было раньше, родич?

- Отчаяние. Тяжесть, которую я вынести не мог... Мне хотелось умереть.

- Опасное желание. Особенно для кинну!

- Ты знаешь, что я - кинну?

- Знаю. - Чиграда зябко поежился под своим меховым плащом. - Вот мы, потомки богов, люди светлой крови... твой сын, твой брат, твой отец... я... Так ли мы отличаемся от обычных женщин и мужчин, чья кровь багрова и густа? Мы живем сто тридцать лет, сто сорок... в редких случаях - до двухсот... Но арсоланка Ана Куата прожила до ста двадцати трех. Двое мужчин из Сеннама жили сто восемнадцать и сто пятнадцать лет. Майя Ци Хара - до ста двенадцати, женщина Муданги из Одиссара - до ста восьми... А тех, кто перешагнул столетний рубеж, довольно много, больше тысячи за время наблюдений. Нам, хранителям знаний, об этом известно.

- И что же?

- Отсюда следует, что обыкновенный человек может прожить столько же или почти столько же, сколько светлорожденный. Неодолимой границы нет. Смотри, родич: когда-то ты пересек океан, что было подвигом, а сейчас корабли плывут в Риканну, в Лизир и Азайю, и это уже не подвиг, а просто далекое путешествие. Атлийцы поднялись в небо на шарах, наполненных легким газом... В Арсолане придумали одноколесный экипаж, который движется по металлическому стержню... У нас есть новые снадобья, мы научились лечить гораздо лучше, чем двадцать или тридцать лет назад... В будущем мы узнаем еще больше, и, возможно, люди станут жить полтора века - обычные люди, не светлорожденные. Тебе понятно?

- Да. - Дженнак кивнул. - Человек хитроумен, а время не стоит на месте... Котда-то мы говорили об этом с Унгир-Бреном, моим учителем.

- Вот видишь... Выходит, что век человеческий сравняется с веком долгожителей и падут границы между ними. Но с кинну так не выйдет. Нет, родич, с кинну так не получится!

- Почему? — Дженнак был заинтригован.

- Кинну - существа особые. Нам даже не ведомо, сколько они живут... то есть могут прожить - ведь в прошлом их уничтожали, чтобы не допустить до власти. Ты слышал о светлорожденном Ай коне из тайонельского Очага? Нет?.. Он родился в 403 году от Пришествия, сбежал в Край Тотемов, не дав себя убить, возглавил союз дикарских племен и воевал с отцом, с братом-наследником, с его сыновьями и внуками триста с лишним лет. Мог бы и дольше лить кровь, но дикари устрашились й сами с ним покончили. В хрониках Гласа Грома говорится, что прожил он почти четыре века. И он не единственный! Есть еще сеннамит...

Чиграда внезапно смолк и потянулся к фляжке.

- Сеннамит, - повторил Дженнак. - Что за сеннамит?

- Не важно. Я лишь хочу сказать, что кинну - это нечто особое. Есть грань, что отделяет кинну от всех людей, кем бы они ни являлись, потомками богов со светлой кровью, пастухами Сеннама, охотниками из Страны Озер или чернокожими ли- зирскими дикарями. Кинну - как морской змей среди рыбешек, что плавают в Бескрайних Водах, и он...

- Я кинну, - прервал аххаля Дженнак. - Не забывай об этом.

- Да, разумеется... — Чиграда смущенно улыбнулся. - Прости меня, родич. Похоже, я слишком увлекаюсь...

- Боги тебя простят, и я тоже. Но давай вернемся к моему вопросу: так что же случилось со мной?

~ Болезнь кинну. Мы знаем о них немногое, но этот недуг в хрониках описан. Помутнение рассудка и физическая немощь... Иногда они наступают без видимых причин, но чаще - из-за душевных переживаний, крушения надежд, потери близких. Эта болезнь длится несколько лет, но не приводит к смерти. Кинну очень живучи, родич.

- Несколько лет... - произнес Дженнак. - Но я оправился быстрее.

- Тебя хорошо лечили. Все, что нужно - сон, покой, успокоительный бальзам, омовения в теплой воде... Наш целитель - великий искусник!

- Я очень ему благодарен, ему и тебе. Могу я что-то сделать для вас?

Аххаль поднялся, перевернул флягу в знак того, что она пуста, и молвил:

- Живи, родич! Твоя жизнь так удивительна... Живи, и позволь нам время от времени наблюдать за тобой.

Чиграда склонил голову и исчез за дверью храма.

Дженнак остался один. Великое безмолвие окружило его, и чудилось, что стих даже далекий шум водопада. Ветер унялся, не скрипели деревья, смолкли лесные шорохи, и снежинки, падавшие с неба, ложились белым покровом на землю, ветви и сухую листву, на плечи и волосы Дженнака. Дым от труб тянулся в небо, и можно было вообразить, что над святилищем воздвигнут еще один храм, невесомый, призрачный, состоящий из множества светло-серых колонн, что держат сотканную облаками кровлю. Солнечный луч пробился сквозь нее и упал на снег, заставив снежинки искриться серебром.

Но Дженнак этого не видел; мысли его блуждали в иных пространствах и иных временах. Вспоминался ему покой во дворце Че Чантара, где он побывал много, много лет назад, и волшебные яшмовые шары из Чанко, что вращались под действием мысли, являя взору чудеса. Но не об этих сферах он думал сейчас, не о тайнах богов, а о сказанном Чантаром, о горе, что пережил арсоланский сагамор. Сто тридцать лет прошло, а его голос все еще звучал в ушах Дженнака:

... Сын мой отправился в Сеннам и погиб в поединке совершеннолетия, женщина — не светлой крови, но любившая меня долгие годы - умерла, и разум мой затмился...

Затмился! Так сказал Чантар... Должно быть, и у него была болезнь кинну, и, вероятно, исцелили его яшмовые шары. Вернее, то изумление, которое он испытал, когда открылись перед ним две сферы - та, с картой мира, и другая, с базальтовым обломком, что распадался на мириады стремительно кружившихся веретен... Должно быть, в тот миг он понял, что есть загадки, бросающие вызов разуму, что жизнь продолжается, и нет в ней места отчаянию, а только воспоминаниям и грусти. Его спасло любопытство, думал Дженнак, вновь и вновь повторяя слова сагамора:

... Мучимый печалями, пришел я в этот хоган, сел и стал глядеть на яшмовые шары, но не видел их, а видел лица сына и женщины своей, и руки их, манившие меня в Великую Пустоту. Казалось, сердце мое перестанет биться, сожженное ядом потерь, и я, надеясь на утешение, воззвал к богам и простер руки над сферами, не думая о них, но желая лишь получить какой-то знак. И тогда горе мое стало силой, и что-то переменилось во мне, поднялось и выплеснулось, как кровь из раны. И тогда...

Так говорил арсоланский мудрец, и теперь это было понятно Дженнаку. Разве не открылся ему шар с Пятой Скрижалью, заветом богов?.. И разве не случилось это в Цолане, в миг страшного напряжения, когда на ступени Храма Вещих Камней падали его воины, когда погибли Ирасса, Уртшига, Амад?.. И то, что случилось сейчас, после смерти Джемина... Воистину, он мог промолвить вслед за Че Чантаром: казалось, сердце мое перестанет биться, сожженное ядом потерь!

Он встал и направился в лес по едва заметной тропинке. Снег хрустел под его ногами, снежинки таяли в волосах. Была бы еще одна сфера... - вдруг подумалось Дженнаку. Та, первая, с Пятой Скрижалью, осталась в Лондахе, в секретном месте, хранилась там с другими его сокровищами, шилаком Вианны, чешуйкой со спины морского змея и кейтабской чашей из голубой раковины. Этот шар он мог открыть в любой момент и без всякого усилия, что было, очевидно, предусмотрено богами - если сломан замок шкатулки с тайной, крышку можно поднять без труда... Не исключалось, что испытанное горе и нервное напряжение позволили б раскрыть еще один шар и исцелили бы его как Че Чантара... Но другой яшмовой сферы у Дженнака не имелось.

Через день он снова встретился с аххалем Чиградой, на этот раз вечером в его покоях, у огня, что пылал в очаге. Глас Грома воздвигли в третьем веке от Пришествия, его стены были чудовищной толщины, щели заделаны мхом и окаменевшей глиной, а старинные очаги казались зевами пещер - в каждом можно было сжечь бревно длиною в восемь локтей. Но бревна уже не жгли, так как в храме хватало работников, чтобы распилить и наколоть дрова. В зимнее время этим занимались три десятка молодых жрецов.

- Вы не сделались беднее после Северной войны, - заметил Дженнак, поглядывая на стол с винными флягами, подносами с олениной и земляными плодами и корзиной фруктов.

- Не сделались, - согласился Чиграда. - Мы пережили трудное время, но оно позади. Дом Тайонела пал, исчезли светлорожденные, а Дети Волка отправились за океан, не желая склониться перед дикарями... Но пришли другие племена, и они уже не дикие, у них есть понятие о сетанне, они почитают наших богов и наши святыни и называют себя тайонельцами. Здесь, в храме, их сыновья, две сотни юношей, что захотели учиться. И мы их учим! Учим языкам и письменным знакам, учим тому, как устроен мир, учим, как радовать богов песнопениями, как возводить дома и сеять зерно, как исцелять болезни, как властвовать над людьми... Надеюсь, они объединятся в единый народ, и наши молодые люди, сыновья вождей, станут их Тропой Мудрейших.

- Я согласен, они уже не дикари, раз есть у них уважение к мудрости и жалость к старикам, - произнес Дженнак. - Те трое из Клана Совы, которых я встретил... Они не пытались меня ограбить или унизить, а привели к святилищу... Ты прав, Чиграда, у них есть понятие о сетанне.

- Как ты сказал прошлый раз, время не стоит на месте, - откликнулся аххаль.

Дженнак хмыкнул и отпил вина. Потом напомнил:

- В тот раз мы говорили о кинну. Объясни, родич, откуда ты столько знаешь о них? Или это знание тайное?

- Тайное, но, разумеется, не для тебя.

Чиграда подбросил дров в очаг, встал и направился вглубь хогана, едва освещенную огнем. Там стояли сундуки. Как показалось Дженнаку, не сосновые и не дубовые, а из железного дерева, произраставшего в Нижней Эйпонне на берегах Матери Вод. Дорогой товар! Со временем такая древесина делалась лишь крепче, и не грызли ее ни жуки, ни мыши.

Жрец откинул крышку, вытащил свиток из березовой коры и вернулся к очагу.

- Вот! - Он благоговейно развернул рукопись. - Вот одна из хроник нашего святилища, в которых собрано то, что мы знаем о кинну. Эти записи ведутся тысячу лет. По воле Че Чантара и собственному желанию я изучаю их, а когда отправлюсь в Чак Мооль, этим займется мой помощник. Так было, так есть и так будет.

Дженнак приподнялся, разглядывая свиток с майясскими письменами.

- Ты сказал, записи? Но Храм Записей у нас в Хайане! Разве там нет таких же хроник?

- Нет. Тебе известно, родич, что великий храмов немного, и у каждого свое предназначение. В Храме Мер на берегу Океана Заката проверяют все, что связано с весом, длиной и временем, делают мерные свечи, календари и эти новые устройства... как их называют...

- Суточный диск, - подсказал Дженнак. - Прибор для измерения времени.

- Суточный диск, да. А в вашем Храме Записей чертят карты птичьими перьями и собирают сведения о мире, о населяющих его народах, о животных и растениях, и еще о прошлых временах, а чтобы ничего не потерялось, тем же заняты в Солнечном Храме в Инкале. У храма в Юкате другая задача - может быть, самая важная, ибо связана она с заветом богов и с тем, чтобы никто не исказил Святые Книги. Ты знаешь, что на стенах Святилища Вещих Камней высечено Пятикнижие, и там его переписывают на листы, после чего—

- Прости, родич. - Дженнак улыбнулся и взмахнул рукой. - Больше не переписывают и не чертят карты птичьими перьми. Майя в Долане изобрели станок с резными знаками и рисунками. Если смазать их краской и прижать к ней лист, изображения и знаки перейдут на пергамент. Так получается гораздо быстрее и без ошибок писцов.

- Во имя Шестерых! - Рот аххаля округлился в изумлении. - А я об этом не слышал! Надо будет послать в Долан за этим устройством!

- Не надо, их уже делают в Одиссарё, - сказал Дженнак. - Я пришлю тебе из Хайана такой станок, даже два, и нескольких умельцев... Но продолжай, продолжай!

- Остался только наш храм со своими тайнами, - произнес Чиграда, успокаиваясь и кивая на раскрытый сундук. - Одна тебе уже известна: здесь хранятся записи о кинну. Все, что мы знаем о них. Все, что они поведали нам, и что сообщили те, кто их встречал. Девять сундуков, набитых свитками.

Дженнак прищурился.

- Есть и другие тайны, родич?

- Возможно. Мы занимаемся целительством и кое-чем еще... Но стоит ли об говорить?

- Не стоит. Ты рассказал, что мог, а у д ареного попугая не пересчитывают перья. - Дженнак снова улыбнулся - эти беседы с Чиградой были как бальзам на душу, - Но в вашем храме есть и другое дело, совсем не тайное. Прорицания и советы богов! Ты сам их слушаешь или кто-то из твоих помощников?

- Слушать может кто угодно. Важно, что будет услышано!

- Тогда я хотел бы попробовать. Не помню, чтобы в прошлый раз я добирался до водопада... Ты отведешь меня к нему?

- Для чего? Там шум и грохот, родич. Шум заглушает голоса богов.

- Но все же мне хотелось бы взглянуть на это чудо.

Аххаль пожевал губами, задумался, глядя в огонь, потом кивнул.

- Хорошо! Наш целитель говорит, что ты уже достаточно окреп и можешь выдержать прогулку в двадцать полетов стрелы. Пойдем завтра, после утренней трапезы. Согласен?

- Хайя! - Дженнак поднял чашу, отпил вина и добавил: - Надеюсь, боги что-то подскажут мне... Например, как жить и что делать, не будучи великим сахемом.

Больше в тот вечер они не говорили о тайнах и пророчествах, о богах и кинну Только однажды Дженнак спросил Чиграду о яшмовых сферах, но оказалось, что жрец о них не знает - должно быть, в этот секрет его не посвятили.

Утром они направились к водопаду. Был уже День Кошки, ветер раскачивал вершины деревьев, небо хмурилось, а землю укутал снежный покров. Но тяжелые плащи из волчьих шкур и меховые сапоги защищали от холода, к которому Дженнак давно уже стал привычен. В Земле Дракона, где довелось ему воевать, случались такие морозы, что на губах замерзала слюна, а воздух впивался в горло как ледяной клинок. Но и в этом суровом климате жили люди, и была в их стране своя красота: скалы в белоснежных шапках, огромные сосны с золотистыми стволами, синие озера в зеленой оправе лесов,

Тропинка, которой шли Чиграда и Дженнак, то бежала по склону холма, то спускалась в распадок, заросший ельником. Когда они миновали холмистую гряду, шум водопада сделался заметнее, потом превратился в чудовищный грохот, заглушавший все другие звуки. Было невозможно говорить, и аххаль, пользуясь кишну, языком жестов и движений, пояснил, что сейчас они свернут на юг, к скале, с которой открывается лучший обзор. Вслед за жрецом Дженнак взобрался на эту возвышенность, подошел к краю утеса и замер, потрясенный.

Широкий водный поток рушился вниз среди камней и скал, торчавших из белопенных вод темными остроконечными зубцами. Чудилось, что все огромное море Тайон изливается в реку, и глядевший на водопад невольно ужасался: вдруг море обмелеет или совсем исчезнет. Но поток не иссякал. Над ним клубились водяная пыль и кристаллики льда, играли пестрые радуги, земля и воздух трепетали от мощного мерного рева и падения гигантских масс воды. Она низвергалась хрустальной стеной и падала вниз, рождая, в безумстве волн и пены, могучую реку.

- Во имя Шестерых! — пробормотал Дженнак и не услышал своего голоса.

Кому принадлежало это чудо? Несомненно, Тайонелу; лишь бог земной тверди, лесов, степей, гор и вод мог владеть Гласом Грома, являя в нем свое могущество. Но Шестеро не враждовали меж собой, и Тайонел, вероятно, был не против, чтобы и другие боги говорили здесь со смертными. Вот только что услышишь в этом грохоте? Что, кроме рева яростных стихий?

Чиграда хлопнул его по плечу и показал куда-то вниз. Оскальзывая на мокрых камнях, они спустились к подножию

скалы, к узкой расщелине, пересекавшей монолит, протиснулись в нее, и жрец, остановив Дженнака новым прикосновением, начал возиться в темноте. Вспыхнул факел, зыбкое пламя озарило невысокий закопченный свод и стены пещеры, уходившей в неведомую глубину. Это подземелье было расчищено от обломков, и, оглядев его, Дженнак подумал, что тут ходили не год и не век - выбитая в камне тропа казалась ниже пещерного дна. Он зашагал по этому пути вслед за аххалем, отмечая, что гул водопада становится все тише, будто растворяясь в темноте и безмолвии. Через сотню шагов Дженнак уже не слышал ничего; потом где-то впереди раздалось негромкое журчание, и он очутился в подземной камере с грубо обработанными стенами. По одной из них с тихим плеском сбегала струйка воды и падала в колодец; мнилось, что плачет сама гора, и слезы ее в свете факела были алыми, как кровь светлорожденных.

Укрепив факел в бронзовом кольце, аххаль промолвил;

- Там, снаружи, Глас Грома, а здесь - Глас Богов. Здесь, родич, мы слушаем их голоса и пытаемся вникнуть в их смысл. Для этого необходимы полумрак, покой и песнопение вод, но тихое, не терзающее слуха. И тогда...

- Тогда тьма Чак Мооль отдергивается, и можно увидеть нечто в прошлом, настоящем или будущем, - продолжил Дженнак.

Чиграда усмехнулся.

- Я знал, что с этим ты знаком. Видения кинну... Они возникают где угодно, и Глас Богов тебе не нужен.

- Но я хочу узнать, что они скажут, - возразил Дженнак. - Скажут именно здесь, в месте пророчеств.

- А что они говорили до сих пор?

- Многое, родич. Многое, чего я не понимал, но кое-что со временем сделалось ясным. Иногда я видел большие корабли под парусами, с громовыми метателями, и знаю теперь, что они подобны нашим океанским драммарам. Но только подобны... Я думаю, это не наше будущее, так как другие видения не осуществились. К счастью!

- Ты можешь о них рассказать?

- Да, конечно. Унгир-Брен записывал мои рассказы, а когда он умер, я делал это сам. Делал, чтобы не забыть! Но было такое, что не забудешь никогда...

- Что же?

- Сожжение. Я видел, как жгут людей на кострах, не мертвых, а живых, и как веселится толпа, глядя на казнь. Такого в нашем мире нет. Даже жестокие иберы и дикари Лизира не жгли людей живьем. И пока я жив, жечь не будут!

- Да, такой казни у нас нет, зато есть бассейн с кайманами, - вздохнув, сказал Чиграда. - Ну ладно, родич, я покидаю тебя. Пока горит факел, сиди тут и слушай голоса богов. Я вернусь примерно через кольцо времени.

С этими словами аххаль исчез, а Дженнак сел у колодца, закрыл глаза и попытался погрузиться в транс. Тихая песня воды способствовала этому, но из опыта было ему известно, что также помогает средоточие мысли на таинственных предметах - чем загадочней, тем лучше. Например, почему и откуда приходят видения... Они давно уже его не страшили, и Дженнак сомневался, что их посылают боги, светлый Арсолан, провидец Мейтасса или, скажем, его предок, хитроумный Одисс. С чего бы им его пугать, показывая жуткие картины? Или другие, не страшные, а даже величественные, но не очень понятные?.. Нет, размышлял Дженнак, боги не играют в такие игры! Да и боги ли они?.. Они не свершили ничего, что не было б во власти знающих мудрых людей, и то, что он видел за время своей долгой жизни, лишь укрепляло его в этом мнении. Может, люди не становились лучше, но умнее - определенно! Воздушные шары и океанские драммары, книжный цоланский станок, устройство, измеряющее время, ручные метатели с зарядом громового порошка, возросшее искусство лекарей - все говорило о том. что человечество взбирается на гору новых знаний. Прав был Чиграда, когда утверждал, что в будущем узнают еще больше! Дольше станут жить, но не только; возможно, напишут такие же мудрые книги, как Чилам Баль, и научатся прятать картины внутрь яшмовых сфер...

Так что же его видения?.. Скорее всего, они не посылались бортами, но были с ними связаны; он, потомок Одисса, хранил частицу наследственной памяти, что пробуждалась иногда, являя мир богов или людей, пришедших из другой реальности. Он не знал, где расположен их мир, то ли у неведомой звезды, то ли за какой-то гранью бытия в иной вселенной, но это была не его Земля, хотя и очень на нее похожая. Там тоже жили люди, там открывали новые материки, воевали и строили, писали книги и воздавали почести богам, но все шло немного не так, как на его планете. История не повторялась! Правда, сходства хватало, чтобы глядеть на эти картины с восторгом или с интересом, а иногда и с ужасом. Они были очень поучительны.

Черный занавес Чак Мооль, являвшийся в видениях Дженнака, вряд ли относился к реальности. Он давно уже знал, что Великая Пустота заполнена далекими, очень далекими светилами, как выяснили те, кто изучает небо и круговращение миров. Эти искусники из Одиссара, Коатля и Арсоланы уже не первое десятилетие разглядывали небеса при помощи огромных дальнозорких труб и исчисляли пути планет и звезд, что было полезно в мореходстве и сухопутных путешествиях. Черный занавес существовал в его сознании - преграда или барьер, отделявший его личность и память от памяти предков, от Ахау Одисса и пришедших с ним богов. Он, Дженнак, обладал особым даром, мог проникнуть сквозь эту завесу и что-то разглядеть - картины другого мира или смутные контуры грядущего. Но значит ли это, что он говорит с богами?..

Слушая тихую песню водяной струи, он повторил слова из

Книги Тайн, запечатленные на Листах Арсолана. Что есть бог? Существо, наделенное бессмертием, силой и мудростью... Что есть человек? Существо, наделенное телом, свободой и разумом... Но свобода - та же сила, а разум - мудрость, и в этом человек равняется богам. И если тело, его тело кинну, не подвластно смерти, то чем он отличается от бога? Только неясностью предназначения? Но, возможно, прожив еще век-другой, он поймет и это, научится верно читать знаки судьбы?..

Вселенная исчезла, стихла мелодия воды, и темный занавес возник в сознании Дженнака. Привычным усилием он разорвал его, готовый приобщиться к чудесам иного мира, но не увидел ни странных машин, ни зданий из хрусталя, ни жутких костров,

ни людей в непривычных одеждах - ничего, что являлось ему в прошлых видениях. Перед ним было женское лицо: молодая девушка, похожая на Чоллу и Вианну, но, несомненно, не дочь Чантара и не его чакчан, погибшая в Фирате. Ее волосы были черными и блестящими, шея - стройнее пальмы, брови выгибались изящной аркой, а золотисто-бледная кожа, зелень глаз и пухлые губы служили доказательством того, что девушка - из семьи светлорожденных. Черты ее были не такими нежными и мягкими, как у Вианны, но и надменности Чоллы в ней не ощущалось - скорее, сила, уверенность в себе и ум. Девушка смотрела на Дженнака, но словно бы не видела его, и он догадался, что путь к ней не близок. Не тот путь, что ведет по морю или пустыне, по горам или лесам, а дорога сквозь время, которую одолеваешь день за днем и год за годом... Что-то подсказывало ему - это видение из грядущего, эта женщина еще не родилась, но встреча с нею неизбежна, как солнечный восход, как многие тысячи восходов, что разделяют их в океане времени.

«Ты ко мне придешь! Придешь!» - подумал Дженнак и очнулся.

Над ним, с факелом в руках, стоял Чиграда.

- Похоже, ты оказался здесь не зря, - молвил жрец.

- Не зря, - подтвердил Дженнак, поднимаясь и массируя затекшую поясницу.

- Боги говорили с тобой?

- Во всяком случае, они не молчали.

- Хвала Шестерым! И что же ты узрел? Ты - ахау, большой человек... увиденное тобой определяет судьбы мира...

- Нет, ничего такого, - Дженнак покачал головой. - Это видение касается не мира, а только личной моей судьбы.

- И что это было? Что обещали тебе боги?

- Счастье, - ответил Дженнак и улыбнулся.

* * *

Святилище Глас Грома, 1811 год от Пришествия Оримби Мооль

Спустя много лет после этой беседы в храм пришел юноша из страны Асатл. Случилось это в первый летний месяц, Месяц Света, когда лес уже стоит во всем великолепии, а на полянах распускаются цветы. Чиграда давно уже умер, и после него сменилось пять или шесть аххалей, не светлорожденных долгожителей, а обычных людей, в большинстве своем тайонельцев. Северная страна была уже другой; названия многих племен, потомков Медведя, Совы, Ворона или Рыси, были почти забыты, часть охотников сделалась земледельцами, выросли города и селения, пролегли между ними дороги, а по морю Тайон поплыли вместо утлых челнов купеческие корабли. Правил же в этих краях совет Тайонела, что назывался Тропой Мудрейших, и простиралась его власть от границ Одиссара и Асатла до Ледяных Земель. Собственно, Ледяные Земли тоже подчинялись Тропе, так как между ней и вождями туванну, населявшими далекий север, был заключен договор покровительства.

Что до святилища Глас Грома, то оно процветало. Дикари, сокрушившие некогда Дом Тайонела, считали себя его наследниками и очень гордились тем, что есть в их землях древнее святое место, и к тому такое, где боги говорят с людьми. Впрочем, их считали дикарями лишь надменные аситы, в то время как Одиссар, Кейтаб и даже далекая Арсолана торговали с Тайонелом, богатым железом, мехами, медом и сладким кленовым соком. А еще - искусными воинами, непобедимыми в своих лесах, где не пройдут ни конница, ни боевые машины, ни тягачи с метателями. Одиссар хранил с Тайонелом мир, а вот аситы пытались вторгнуться в Лесные Владения, но всякий раз безуспешно.

Храм у гигантского водопада считался неприкосновенным, и любой человек, хоть из Эйпонны, хоть из земель за Океанами Восхода и Заката, мог прийти сюда, сесть в пещере у колодца и обратиться к Шестерым. Мог поступить иначе - просить жреца или самого аххаля, чтобы кто-то из них послушал шепот водяной струи и объявил пришедшему, что посоветовали боги. Об этом и просил юноша-асит.

Он был худощавым, но мускулистым и крепким, с метательным топориком на перевязи, в изорванной и перепачканной в пыли одежде. Прислужники храма вымыли его, сменили одеяние и отвели к аххалю, чье имя было Квана Бехсо. Этот старый мудрец, родом из Коатля, атлийцем не являлся, а происходил из племени, жившего на границе с Одиссаром, и, в отличие от народа Страны Гор, не питал презрения к сирым и убогим. Обладая умом и редкой проницательностью, он старался проникнуть в души паломников, особенно молодых, так как они были нечастыми гостями - молодость, как известно, беспечна. Но юный асит таким не выглядел; он, скорее, казался несчастным и угнетенным тяжкой думой.

- Откуда ты родом, сын мой? - спросил Квана Бехсо, всматриваясь в зеленоватые зрачки пришельца.

- Из племени отанчей, что обитает в великой западной степи, - откликнулся юноша. - Мое имя Ро Невара, и видел я семнадцать весен.

- Значит, ты тассит, а не атлиец, - произнес аххаль, с большим сомнением разглядывая юношу. - Но в самом ли деле ты отанч? Конечно, отанчи могучее племя и были в древности опорой Дома Мейтассы и ахау Ко’ко’наты, да и сейчас, когда сменилась династия светлорожденных, этот народ силен и грозен. Но, не сочти за обиду, ты не похож на отанча. Кожа твоя светлее, губы ярче, а глаза не темные, а зеленые.

Юноша побледнел. Должно быть, аххалю удалось увидеть то, чего остальные не замечали.

- Ты можешь не тревожиться, сын мой, - молвил Квана Бехсо. - Я клянусь, что твои слова не разлетятся по ветру как сухие листья. Ты из рода светлорожденных?

- Да, — прошептал Ро Невара.

- Кто твой отец?

- Ро Аруми. Наша семья - боковая ветвь владык из Очага Мейтассы.

- Я знаю об этом. Только, юноша, вы назывались когда-то не Ро, а Оро... Теперь скажи, кто твоя мать?

- Не знаю, мой господин. Но отец говорил, что она из рода атлийских сагаморов - из тех, что ведут происхождение от Ах-Ширата Третьего.

- Выходит, ты чистой светлой крови, ты - потомок богов, - заметил старый аххаль. — Завидую тебе, Ро Невара! Ты проживешь еще целый век, сохранив силы молодости, и увидишь столько удивительного! Но я слышал, что твой отец недавно скончался, не дожив до восьмидесяти. Почему?

Черты юноши исказила ярость.

- Отец не умер, его отравили, - пробормотал он. - Ты мудр и поймешь произошедшее... В пятьдесят лет Ро Аруми стал накомом войска Западного Побережья, а это большая власть, тысячи послушных воинов... перед отцом трепетали, его уважали... сам владыка Шират Одиннадцатый вручил ему секиру с четырьмя лезвиями... Но происхождение отца было тайной. Мало ли в Асатле людей смешанной крови с зеленоватыми глазами! За ними следят, но не трогают... до поры, до времени...

Квана Бехсо кивнул.

- Понимаю! Шли годы, а твой отец не старился и выглядел в шестьдесят и в семьдесят тридцатилетним мужчиной. Это его выдало. Ваши аситские сагаморы уже два века уничтожают потомков богов... Боятся, что светлорожденный отнимет у них Нефритовый Стол и циновку власти... Да, я понимаю! И догадываюсь, что отец спрятал тебя у отанчей! Когда это случилось?

- Мне было тринадцать. И с тех пор я пасу лошадей и быков, но нет у меня ни хогана, ни стада, ни даже своего коня... я гол, нищ и боюсь поведать о своем происхождении... Я прозябаю в ничтожестве, отец мой!

- И поэтому ты пришел сюда? Хочешь получить совет богов?

Невара судорожно сглотнул.

- Нет, не поэтому! Я знаю счет и письменные знаки, я прочитал Пятикнижие еще мальчишкой, а отанчи сделали из меня хорошего бойца... я метко стреляю, владею клинком и секирой, знаю все о повадках лошадей, могу скакать без седла и стремян... Будет война в Азайе, с бихара или с Мятежным Очагом, понадобятся воины... Я все получу, всего достигну! Я буду умнее отца - скоплю богатство и исчезну в нужный срок! Я...

- Многим молодым людям кажется, что они не сделают ошибок родителей, - прервал юношу Квана Бехсо. - Но вспомни, что говорится в Книге Повседневного: у каждого дерева своя тень, у каждого человека своя судьба, и даже боги над этим не властны. Не старайся быть умнее отца, ибо он доказал свой разум - спас тебя, послав к отанчам. Теперь скажи, какой тебе нужен совет? Ты силен и молод, но что-то мучает тебя... Что же?

Губы Невары задрожали, и ужас промелькнул в глазах. Он стиснул пальцы на колене и лихорадочно забормотал:

- Поистине, отец мой, ты видишь червя под камнем и слышишь, как растет трава... Ты прав, я боюсь! Странные сны преследуют меня, и временами мне чудится, что я растворяюсь в этих видениях, что я уже не Ро Невара, а кто-то другой - может быть, совсем не человек... Это приходит ко мне не только ночью, но и днем, и страшно, если заметят... Я думаю, что болен... Отанчи не выдадут меня, но как мне уйти от них?.. Как распорядиться своей жизнью?.. Как?..

Он замолк. Квана Бехсо глядел на юношу в изумлении. Наконец аххаль коснулся его руки и произнес:

- Странные видения и сны... Нет, это не болезнь, такое бывает у светлорожденных, если они... Впрочем, не важно! В нашем святилище хорошие целители — вот кто тебе нужен, а не совет богов! Они подберут бальзам, спасающий от видений, или сделают что-то другое - есть среди них умеющие погружать в беспамятство и ставить некие запреты. - Аххаль нахмурился, подумал и добавил: — Ты прав, сын мой, нельзя тебе уйти с подобным даром, ибо привлечет он ненужное внимание. Но жизнь твоя будет долгой, и если когда-нибудь ты захочешь, чтобы дар вернулся, мы в этом поможем. Не я и не те целители, что живут сейчас в храме, а другие, те, что придут после нас... Помни об этом!

Ро Невара принял позу покорности и ткнулся лбом в землю.

- Благодарю, отец мой! Пусть Мейтасса продлит твои дни! Я запомню и я приду... Во имя Шестерых!

- Да свершится их воля, - прошептал старый аххаль.

* * *

Страна Гор, 1811 год от Пришествия Оримби Мооль

Прилетел сокол, принес послание. Прилетел и умер в руках Че Чантара, ибо отдал все силы для полета в разреженном воздухе, над ледяными пиками гор. Баюкая мертвое тельце в ладонях, Чантар подумал: есть ли в мире существа вернее соколов?.. Они служили людям со времен Пришествия, когда Ахау Одисс научил, как вывести особую породу птиц, быстрых, бесстрашных и преданных человеку. Восемнадцать веков они летали над миром, переносили вести, и не было силы, способной их остановить; они подчинялись велению долга, и долг был для них превыше, чем голод, холод, зной и любые опасности. Жаль, что их время проходит, но что поделаешь! Уже протянулись там и тут провода Бесшумных Барабанов, а скоро, быть может, обойдутся и без них, ведь эммелитовый сигнал можно передавать по воздуху и даже в пустоте, в Чак Мооль, где птицы не летают...

Но до святилища Глас Грома эммелосвязь еще не дотянулась, и письма из этих далеких краев по-прежнему приносили соколы. Редко, очень редко! С той поры, как Чантар удалился в горную страну, такое случалось трижды: когда аситы высадились на Ама-То, когда рухнул под напором варваров Дом Тайонела, и когда светлорожденный тар Дженнак почтил святилище своим присутствием. Все три послания пришли от Чиграды с разрывом примерно в половину века, но теперь Чиграда был мертв, и со дня его смерти миновало не меньше столетия. Значит, он передал кому-то тайну, другому светлорожденному аххалю или людям обычным, но верным, словно посыльные сокола. Люди тоже понимали веление долга.

Вызвав одного из служителей Шамбары, Чантар велел ему сжечь трупик сокола, а прах пустить по ветру. Затем развернул крохотный свиток, прочитал его и, ощущая непривычное волнение, поднялся и вышел из хогана. Его покои не могли равняться с дворцом в Инкале, но все же были довольно удобными, с массивной мебелью и коврами из шерсти лам, и обогревались, как все помещения Святой Твердыни, с помощью труб, в которых струилась вода из теплого подземного источника Если верить легендам, это устроили Арсолан и Одисс, а Тайонел, Ко- атль и Сеннам занимались расширением пещер и всяким иным строительством. Что же делал Мейтасса? Воспоминаний об этом не сохранилось или, возможно, горцы не могли понять и объяснить его трудов. Чантар полагал, что Мейтассе пришлось монтировать приборы - те, что были в Камере Зеркал и в Запечатанном Хранилище. Мейтасса, очевидно, являлся умельцем в тонких работах, связанных с неощутимым, с материей света, с потоками невидимых частиц и эммелитовыми волнами.

Чантар шагал по коридору, от которого каждые сорок-пятьдесят локтей ответвлялись другие проходы, ведущие в жилые хоганы, хранилища и камеры для омовений. Его давно уже не удивляла поразительная гладкость стен, отшлифованных с невероятным тщанием, но потолок - несмотря на годы, проведенные в Шамбаре, - все еще казался волшебством. Высокий свод покрывала масса наподобие краски, с мягким золотистым свечением, создававшим иллюзию солнечного полдня и бесконечной небесной глубины. Как утверждали служители, этот свет всегда был немеркнущим и ровным. Очевидно, вещество на потолке обладало колоссальным запасом внутренней энергии, так как никаких других ее источников Чантар не обнаружил. В первые годы он занимался с большим интересом теми чудесами, что остались после Шестерых, и искал провода, питавшие золотистое покрытие. Орх посмеивался над ним, говорил: торопливый койот бегает с пустым брюхом. По мнению сеннамита все когда-нибудь объяснится, но не с помощью стремительных наскоков, а постепенно, а с ростом знаний о неощутимом. Орх утверждал, что люди до всего дойдут, было бы желание и время.

В конце проход расширялся, вливаясь в обширное помещение, которое Чантар и Орх называли Камерой Зеркал. Формой она походила на барабан под светящимся куполом, а Зеркала, вмонтированные в стены, шли по ее периметру, окружая стол — возвышение в центре из неизвестного материала, очень прочного и гладкого. Еще здесь находились кресла, такие же прочные и легкие, и Чантар, увидев их в первый раз, подумал, что рост и телосложение Шестерых такое же, как у людей Эйпонны. Возможно, они были чуть крупнее, так как Орх, высокий и мощный, как все сеннамиты, свободно помещался в кресле. Стол, кресла, Зеркала и многое другое не имело отношения к знакомой Чантару реальности, и со временем он догадался, что Оримби Мооль, Ветер из Пустоты, принес в Эйпонну не только богов, но и различные вещи, необходимые Шестерым. Большая часть этих предметов хранилась в Шамбаре, и назначение одних - скажем, стола и кресел — было понятным, тогда как прочие давали повод для домыслов и размышлений.

Так, Зеркала в этой камере совсем не являлись зеркалами, но лучшего слова у Чантара и Орха не нашлось. Орх полагал, что нужный термин придумают не раньше, чем через сотни лет, что родится он тогда, когда люди смогут сделать такие же устройства. Но хоть до этого было еще очень и очень далеко, назначение зеркал казалось ясным: они передавали изображения и звуки с огромного расстояния.

Сейчас в центральном Зеркале виднелись степи Сеннама и стада пасущихся быков, но сидевший в кресле Орх не разглядывал просторы родины, а подбрасывал палочки фасита и ловил их кончиками пальцев. Это была одна из сеннамитских игр, тренировавших реакцию, и Чантар ей обучился, хотя состязаться с Орхом, разумеется, не мог.

- Сокол принес послание из северного святилища, - молвил он, присаживаясь к столу. - От аххаля Кваны Бехсо.

- Странное имя, — заметил Орх. — Не тайонельское, не одисарское и не аситское. Кто он, этот Квана Бехсо?

- Не могу сказать. Но, несомненно, верный человек и знающий, раз сумел направить птицу к нам.

- Что же он пишет?

- В Глас Грома пришел юноша по имени Ро Невара, светлорожденный из Дома Мейтассы. Ему семнадцать лет, и у него бывают видения. Он их боится. Даже не самих видений, а того, что об этом узнают, и они окажутся знаком его происхождения.

- Да, в Асатле лучше не хвастать чистой кровью, - согласился Орх. - Но потомки богов крепко цепляются за жизнь. Надеюсь, парня не убьют.

- Я тоже надеюсь, - произнес Чантар. - Квана Бехсо поможет ему скрыть дар видений. Так написано в послании.

- Разумно, - одобрил Орх и, сложив палочки фасита аккуратной стопкой, добавил: — Если парень останется в живых, нас будет четверо.

- Слишком мало. Надо ждать.

- Подождем. Как говорят у атлийцев, одна рука в ладоши не I хлопает.

- Правильно. Но кое-что мы можем сделать уже сейчас.

- Для этого Ро Невары?

- Нет, я говорю о другом. В лесах под Росквой что-то строят. Мы это видели. - Чантар кивнул на ближайшее Зеркало. - Строят не обычный хоган - там есть источник эммелитовых волн, столбы с проводами и мачты для воздушных кораблей.

- Может быть, военный лагерь Мятежного Очага?

- Не думаю. Это похоже... - Че Чантар призадумался. - Видишь ли, Орх, это как с Зеркалами - нет еще подходящих слов. Не храм, но место для накопления знаний. Место, где будут трудиться не жрецы, а умельцы. Первое в нашем мире.

- И ты решил...

- Да, да! Им нужно помочь. Нужно отправить им сферу - ту, что поясняет строение материи.

Орх с сомнением покачал головой.

- Отправить на другой континент, да еще в страну, которой владеет Асатл... Как мы это сделаем, Чантар?

- Бесшумные Барабаны уже соединяют Инкалу с Чилат- Дженьелом и Хайаном. Эммелосвязь есть во дворце сагамора и в Солнечном Храме... Я могу вызвать людей к перевалу Сломанных Сосен, и наши горцы передадут им шар. Или я сам сделаю это.

- Но явятся ли люди из Инкалы?

- Явятся, клянусь светлым оком Арсолана! Мой народ любопытен, а к тому же почитает предков.

Орх вздохнул.

- Вы отличаетесь от сеннамитов. Мои соплеменники не любопытны, и никакая тайна не заставит их переться в край снегов и гор.

- Ты тоже сеннамит, - молвил Че Чантар. - И ты вовсе не лишен любопытства.

- За что и пострадал. Скоро три века, как сижу в этом каменном мешке... - Орх с сокрушенным видом махнул рукой. -

Ладно, пошлем росковитам эту сферу! Но один ты к Сломанным Соснам не пойдешь. Я буду твоим телохранителем, мой сагамор, чтобы любопытные обезьяны не утащили тебя в Ин- калу. Согласен?

- Конечно, - с улыбкой ответил Чантар. - Я помню вашу поговорку: встретив сеннамита, даже ягуар поджимает хвост.

Глава 4

Последние дни весны, лагерь изломщиков и город Удей-Ула. Столица Асатла Чилат-Дженьел, Океан-без-Имени вблизи границы льдов, Эммелитовый Двор близ Росквы, Хапай и Росква, столица Россайнела.

Все люди приходят в мир одинаково, появляясь из материнской утробы, но покидают его по-разному. Кто-то умирает от старости или болезней, кто-то гибнет на поле битвы или по другой причине, связанной с землетрясением или пожаром, крушением корабля или бурей, разыгравшейся на суше. В подобных обстоятельствах тело умершего обычно возлагают на костер, поют над ним Прощальные Гимны, и он обращается в прах на виду у друзей и родичей, и нет в его кончине ни тайны, ни загадки. Все зрят: вот покойник, и вот начался его путь в Чак Моолъ, и пойдет он туда тем путем, какой заслужил, дорогой страданий или по мосту из радуги.

Но есть другие случаи, те, когда человек исчез, а тела его нет, и куда он делся, доподлинно не известно. Не было ни битвы, ни кораблекрушения, ни иного бедствия, объясняющего смерть, и остается думать, что пропавший ушел куда-то по доброй воле, скрылся от всех, и что с ним сделалось никому не ведомо. Такое бывает с простыми людьми, о коих погорюют и забудут, и не станут их искать годами и размышлять об их пропаже. Но если исчезнувший велик, если он владыка над людьми и землями, то об этом случае будут помнить, будут пускаться в розыски по его следам и думать о причинах, что увели его из мира. Это понятно; ведь великий человек, в отличие от тьмы безвестных, принадлежит истории. Среди таких загадочных пропаж две особо возбуждают любопытство, и связаны они с людьми поистине великими, Че Чантаром, владыкой Арсоланы, и Дженнаком, покорителем Ри- канны и ее сахемом. Первый из них пропал в 1580 году от Пришествия, второй - в 1695, и в обоих случаях ни тел их не нашли, ни одежды, ни каких-то свидетельств их гибели. Про тара Дженнака известно, что видели его в последний раз в иберском городе Сериди, где он проводил на костер владыку Джемина, а затем исчез, оставив краткое послание. И говорилось в том письме, что тар Дженнак уходит в область Вечных Льдов и будет дожидаться смерти в ледяных пещерах, ибо нет нужды в его присутствии. Но не сказал сахем, куда он удалится, на север или юг, а ведь Льды есть в обоих этих направлениях, и земли, покрытые Вечными Льдами, очень обширны. Так ли, иначе, но его исчезновение породило легенду, будто великий сахем не умер, а спит где-то во Льдах и восстанет к жизни в день, когда будет нужен людям и миру.

Что же до сагамора Че Чантара, то он...

Ангир Одиссарец «Трактат о загадочных исчезновениях»,

Хайан, Храм Записей, 1841 год от Пришествия Оримби Мооль.

Святилище было не похоже на эйпонские храмы - во-первых, срублено из дерева, а во-вторых, видом напоминало большой длинный сарай или огромный ящик. У дальней стены - статуи богов, тоже деревянные, перед ними, на особой полке, горящий светильник и том Пятикнижия. Пол из оструганных досок, в стенах прорезаны восемь окон, посередине - столы и лавки, у двери - корзина для пожертвований, сейчас пустая. Помещение выглядело просторным; Дженнак прикинул, что тут поместилось бы сотен пять, а то и шесть народа.

- Мы бы город лихо взяли, - бормотал Берлага Тэб, разворачивая карту. - Пара дней вся недолга! Метателей у нас как грязи, и старых, и новых, что раздобыли на острове... Притащить их к городской окраине и жахнуть, только дым бы пошел... Да как жахнешь! Старики там и женки с детишками! Много наших, много, своих поубиваем, а это не гоже... Жахнешь, и кровища будет лужами! А ежели биться за каждый двор, сотни людей покладем... Такие вот потери!

Четыре атамановых приспешника согласно закивали. Был здесь позавчерашний знакомец Тяженя по кличке Меченый, старый Обух, ветеран бихарских войн, еще один изломщик по имени Серета и средних лет дейхол Амус Еловая Лапа. Все - предводители отрядов, лесные бойцы, призванные атаманом на совет. А совещались о том, как взять Удей-Упу, но чтоб без кровищи лужами и без больших потерь.

- В пирамидах они засели, волчье племя, - молвил Тяженя Бочар, - в пирамидах и в башнях. А башни те промеж жилых дворов как ягоды в пироге... Ковырнешь, так вместе с мякишем!

- Да и город нельзя разбивать, - поддержал его Серета. - Там не токмо людишки, там мастеровитость всякая, инструмент куют, одежку делают и посуду, муку мелют и громовой порошок, и дорога опять же там, и столбы с проводами... Разобьем, а толку что? Где у нас другие города? Нету!

- Есть, но переться до них долго, - заметил Обух. - И пока те города не наши, враг заморский в них сидит. А этот - наш! Пращуры строили! Хоть под надзором аситским, а наши деды старались! И дорога костьми их устлана! Потому надо забрать и самим владеть.

Амус ничего не сказал, только вздохнул и помог атаману расправить карту, прижав ее парой глиняных кружек. Карта была самодельная, подробный план западного берега Байхола с городом, воздвигнутым двести с лишним лет назад. За годы отсутствия Дженнака Удей-Ула сильно разрослась и появились в ней признаки цивилизации, немыслимые прежде в этих глухих краях. Теперь через город проходили линии одноколесника и эммелосвязи, были отстроены гостевой и торговый дворы, храм Истока (так по-местному звался Одисс), школа, казармы и добрая сотня мастерских. И пирамида была уже не одна, а целых три, как в Шанхо.

Берлага ткнул в озерный берег пальцем, в то место, где стояли пирамиды.

- Вот где старшина их сидит! Сахем их поганый и воинов больше тысячи! Да в башнях еще сотен шесть! Взять бы их на ножи по-тихому, без урону... Еще ведь другие придут, заявятся с моря, и нам с ними биться! Силу надо сохранить... — Атаман помолчал, чтобы придать словам веса, и спросил прямо: - Ну, что молвишь, друг Жакар?

Дженнак усмехнулся. Каким-то чутьем или инстинктом правнук распознал в нем опытного военачальника, накома накомов, вождя-ягуара, украшенного перьями. Разубеждать Берлагу было бесполезно, проще уж помочь - тем более, что выхода другого не имелось. Как утверждали изломщики, воздухолет с запасом газа для наполнения оболочки где-нибудь нашелся бы, и значит, Дженнак и Чени могли улететь в Россайнел, а не тащиться туда долгие дни. Но воздухолеты, как известно, в лесу не растут, а лежат в хранилище, которое тоже не прячется под лесными холмами. Так что хочешь - не хочешь, а город нужно взять. Тут мысли предка и потомка совпадали. Атаман уставился на него, ожидая ответа, но Дженнак не спешил.

- Я так понял, что город окружен с воды и с суши? Сколько там ваших людей и где они стоят? Покажи! - Он хлопнул ладонью по карте.

- Здесь. - Берлага очертил полукруг вдоль западной границы города. - Хоронятся в каменоломной яме и в лесу, и людей там восемнадцать сотен пеших и триста конных. Столько же подойдет из лагеря и с прочих мест. На озере - шесть больших баркасов, а в них метатели. Причалы сладили здесь и здесь... Ну, с воды стеречь особо нечего, раз крепость на Удей-Снри разбили. Чего им в воду лезть? Да и скала там непроходимая...

Дженнак промолчал, хотя и мог бы возразить, что неприступных скал не бывает. Случилось норелгам прижать его отряд в горах, было их по восемь на каждого бойца Дженнака, и перекрыли они путь с вершины каменной стеной. Так что с одной стороны враги за укреплением, с другой - пропасть в сорок длин копья, а воды и припасов - на двое суток. Ничего, сбросили канаты, спустились с горы, ночью обошли противника, дали залп, потом другой, а уцелевших приняли на копья... Дженнак любил воевать в гористой местности, обещавшей много неожиданного для врага.

- Тут еще наши, сотня Дубка, - Обух показал на карте. - Дорогу стерегут. И столбы с проводами повалили.

Этот отряд находился у ответвления Тракта Вечерней Зари, идущего к городу. Раз столбы повалены, то связи у защитников тоже нет, отметил Дженнак. Надо торопиться! Отсутствие связи с Удей-Улой обеспокоит Невару и накомов в Шанхо, и те отправят подкрепления... Дожидаться их явно не стоило.

- Сколько людей поднимут баркасы? - спросил он. - И какие на них метатели?

- Людей возьмут пару сотен, ежели потесниться, — отозвался Серета.

- А метатели из новых, - добавил Тяженя. - Бьют знатно, далеко, но шар с перенаром бросают легкий, вот такой. - Он продемонстрировал кулак. - Пирамиду им не своротить!

И не надо, подумал Дженнак, кивая. Все аситские цитадели от Шанхо до Росквы строились по единому плану, разработанному в древности зодчими Коатля. Выбиралось высокое место на горе или холме и обязательно вблизи каменоломни; там возводили пирамиду, служившую опорным пунктом, казармой и хранилищем припасов. В некотором отдалении, обычно в тысяче локтей, ставили башни по периметру будущего поселения, а когда это пространство заполнялось домами, приходило время строить новое оборонительное кольцо, в котором башен было вчетверо больше, чем в старом. Одновременно с этим строились пирамиды - в крупном городе не меньше трех, соединенных стенами и служивших уже не опорным пунктом, а внутренней крепостью. Так и росло поселение, переслоенное рядами башен, в которых находился гарнизон, с центральным замком, местом пребывания сахема, его чиновников и основного контингента войск.

Дженнак помнил, что пирамиды Удей-Улы стоят на выступающих утесах озерного берега, который обрывается отвесно в воду. Со стороны суши местность понижалась, скалистый полуостров был плотно застроен и, судя по карте, его перегораживали две цепочки башен, а третья, внешняя и самая длинная, шла широким полукольцом внизу, по городской окраине. Для этих краев город был велик, и обитало в нем тридцать тысяч жителей, гораздо больше, чем в прошлом. Столетие назад, когда Тэб-тенгри покинул Сайберн и превратился в нефатца Та-Кема, пирамида в Удей-Уле была одна, домов - сотни две, и лишь четыре башни охраняли полуостров. Крохотное поселение! Он возил сюда мед и меха, меняя их на горшки, платья для Заренки и стальные капканы. Торг был жалкий - в основном приходили дейхолы за бусами и зеркалами.

- Метатели, что на баркасах, громко стреляют? - спросил Дженнак.

У Тяжени отвисла челюсть, Обух вцепился в бороду, а Серета изобразил лицом недоумение. Что до атамана, у того внутри екнуло — то ли от удивления, то ли от злости. Так что ответил Дженнаку Амус Еловая Лапа:

- Очень бах-бабах, хозяин, очень, очень. Вместе прямо гром! Ревет как Тутукани с неба!

Тутукани у дейхолов считался духом грозы, его сильно побаивались, и потому Дженнак остался доволен. Разгладил ладонью карту и объяснил:

- На скалу полезем. Ты, Берлага, дашь мне двести воинов, самых ловких и умелых. Я их поведу. Ночью заберемся наверх, вырежем аситов и крепость возьмем. Тогда поговоришь с теми, что в башнях. Или миром сдадутся, или...

- ... кровушку пустим! - Тяженя радостно осклабился.

- Заткни едало, Меченый! - рявкнул атаман и повернулся к Дженнаку. - Слушай, друг, так не годится. Ты тех скал не видел, а как увидишь, так в кустах присядешь. Камень голый, и высотою в пять матерых сосен! Ни щели, ни трещины! Упадешь, кости вон, зад напополам!

Дженнак ощупал седалище.

- Вроде целое... А я ведь с воздухолета падал!

- Так ты, Жакар, колдун. Ты, может, и залезешь на скалу, куда никакой ловкач не подымется!

- Подымется, - возразил Дженнак. - Я объясню, как это сделать. Пусть мастера твои откуют стальные крючья с острыми наконечниками. Загоним их в камень, пропустим веревки и залезем. А в остальном Керун поможет!

Керуном у россайнов звали Коатля, и он считался покровителем воинов. Но здесь его изображали не с секирой, а с огромным мечом.

- Шума много, если бить в камень крюки, - молвил старый Обух. - Всполошатся, сучьи потроха!

- А баркасы с метателями для чего? Вечером вывести их напротив скалы и пусть стреляют. Пусть всю ночь стреляют, и побольше грохота! С суши тоже начнем стрелять, но с недолетом, чтобы в жилье не попало. Аситы будут ждать ночного штурма, а мы забьем крюки и сделаем передышку на день-другой. Враг успокоится, тут на скалу и полезем.

Изломщики стали переглядываться, хмыкать, чесать в бородах, дергать усы, потом загомонили разом:

- Хитро!

- Пальбу устроим, а они подумают - пугаем!

- А чего посылать две сотни мужиков? Можно и больше! Баркасов не хватит, на лодках подвезем!

- И то! Аситов, считай, тысяча, так наших хоть вполовину...

- Справятся! Наши посвирепее будут!

- А кого из старшины с Жакаром пошлем? Кого, атаман?

- Сами выбирайте. Дело опасное, не хочу неволить.

Обух грохнул кулаком по столу.

- Я готов! Со всей охотой!

- И на утес полезешь? - сказал атаман. - Не навоевался в пустыне, старичина?

- Полезу! Тут не война с бихарами, тут я знаю, за что свара идет!

- Ну посмотрим, где людей расставить...

Изломщики склонились над картой, сдвинув головы, сопя и подметая бородами стол. Ягуары, подумал Дженнак, но тут же исправился: не ягуары, тигры. Ягуаров здесь не было, никаких ягуаров, кроме аситского воинства в Удей-Уле. Но ягуар, даже самый крупный, тигру не соперник.

Он поднял взгляд к статуям Шестерых, всмотрелся в лик Арсолана и увидел, что тот словно бы усмехается. Свет и тени играл и на деревянной фигурке, скользили по ее лицу, и Дженнаку почудилось, что солнечный бог похож на сагамора Че Чантара. Окажись здесь Чантар, он был бы доволен, мелькнула мысль. Все шло по его плану.

* * *

Че Куат, пресветлый сагамор Арсоланы, был зван к аситскому владыке для доверительной беседы. Два других властителя не удостоились подобной чести, и ареоланец решил, что Шират будет склонять его к тайному союзу против Одиссара. Страна Че Куата, единственная среди всех держав Эйпонны, имела выход к Западному и Восточному океанам. Их соединял пролив Теель-Кусам, рассекавший Перешеек, а около пролива находился город Лимучати и мощные укрепления с сильным гарнизоном. Через пролив еще в древности был переброшен огромный мост, от которого шла дорога в Сагры Перешейка, и вся эта акватория простреливалась из дальнобойных метателей. Из данного факта вытекало, что Одиссар, союзник Арсоланы, мог перебросить флотилии на запад и ударить по Чилат-Дженьелу и другим прибрежным поселениям, превратив их в пыль вместе с военными гаванями, складами и верфями. Верным являлось и обратное: склонись Арсолана на сторону аситов, их броненосцы могли бы пройти к берегам Одиссара, стереть с лица земли Хайан, а затем и все торговые города, Седанг, Накаму, Хиду, Фанфлу, Тани-шу и остальные. Так что у Ширата Двенадцатого были причины для обещаний, уговоров и соблазнительных слов. Но, к удивлению арсоланца, речь пошла о другом.

Аситский владыка принял его не во дворце, а в павильоне в самой дальней части парка, окруженным стеной ядовитых кактусов тоаче. Под этой изгородью шел подземный ход, который стерегли свирепые степные воины из личной охраны Ширата Павильон возвели на скале, и строение нависало над океанскими волнами, ревевшими внизу точно голодные ягуары. Внутренний хоган был убран с роскошью: яркие шелковые завесы среди нефритовых колонн, на полу - огромный ковер из перьев кецаля, подушки, обтянутые шкурками черных обезьянок из Рениги, золотые светильники и низкий круглый столик из драгоценной древесины. Угощение сервировали на арсоланский манер: напиток из листьев коки и горных трав, тыква с медом, тертый кокосовый орех и трубочки из слоеного теста. Девушки, подававшие блюда, были одеты в белое как арсоланки, хоть и не отличались их изяществом. Травы заварили без особого искусства, напиток не взбили веничком, трубочки перепекли, тыкву пересластили, и одутловатое лицо Шнрата тоже не украшало трапезу. Но с этим пришлось смириться. Все же Шират как мог продемонстрировал гостю уважение.

- Мир полон несправедливости, - молвил аситский владыка, с видимым отвращением ковыряя приторную тыкву. - И самое несправедливое - время. Его всегда не хватает. Время как снег с горных вершин: схватишь его, сожмешь в кулаке, а там - вода, и вот она утекла меж пальцев...

Гость вежливо кивнул. Ему стукнуло девяносто, но выглядел он намного моложе Ширата и собирался прожить еще лет восемьдесят - семья светлорожденных Арсоланы отличалась редким долголетием. Че Куат тоже мог уподобить время воде, но для него она текла гораздо медленнее, чем для повелителя Асатла.

- Мой Дом силен, моя страна обширна, - продолжал аситский владыка. - Когда здесь, в Чилат-Дженьеле, восходит солнце, в Россайнеле еще ночь. Мне принадлежит вся Азайя... будет принадлежать, когда мы захватим Хинг и Бихару. Тысяча племен, сто народов живут на этих землях! Понятно, есть среди них недовольные... Но я справлюсь с этими проклятыми Мей- тассой! Я справлюсь! Если верно то, в чем вы клялись, если Джеданна и ты не подстрекаете мятежников, значит, в самом Асатле завелась измена. Я вырву ее с корнями, я переломлю предателям хребет! Недаром сказано: владыка дунет в Чилат- Дженьеле, в Роскве случится буря! И случится! Только бы хватило времени!

- Ты еще молод, - политично заметил Че Куат. - Тебе сорок восемь... Разве это возраст?

- Я не молод и не стар. Надеюсь, у меня еще есть лет двадцать или двадцать пять... Но не мятежники меня тревожат, родич. Гнетут другие заботы.

«Пальма проросла во льдах! Он назвал меня родичем!» - подумал Че Куат, а вслух сказал:

- Другие заботы? Какие же?

- Заботы о достойном наследнике.

- У тебя есть наследник, молодой Шират, и ему ничего не угрожает. Поединки совершеннолетия давно уже стали воспоминанием.

Отодвинув блюдо с тыквой, Шират посмотрел на девушек-прислужниц. Те мгновенно исчезли.

- Чтобы править такой огромной державой, нужно сделаться владыкой времени. Таким, как ты, как Джеданна и этот наглец из Сеннама. Надо вернуть потерянный дар.

- Но это невозможно, - сказал Че Куат в крайнем удивлении. - Твой предок выбрал власть, пожертвовав долголетием... Время вспять не повернешь!

- Есть способ, - возразил повелитель аситов. - Во всяком случае, так говорят мои целители, а лучших нет во всей Эйпонне. Ты ведь знаком с историей нашего рода? - Арсоланец кивнул. - Тогда ты знаешь, что случилось.

Об этом знали во всех Великих Очагах, в Сеннаме, Одиссаре и Арсолане. Двести восемьдесят два года тому назад умер старый Ко’ко’ната, тасситский сагамор, но циновка власти досталась не его потомку чистой крови, а Одо’ате, сыну женщины, что грела когда-то постель старика. Этот полукровка был коварен и хитер, утверждал, что мать его - покойная супруга сагамора, что он наследует по праву младшего[1], а не веривших в такие сказки привязывали к быкам и разрывали на части. Тех светлорожденных, до кого удалось дотянуться, Одо’ата со временем перебил, но природу не обманешь - старился он гораздо быстрее, чем потомки богов. Циновка под ним заколыхалась, ибо нашлись претенденты на власть, род Оро и другие семьи из боковых ветвей - все же Дом Мейтассы оказался слишком многолюден, и истребить всех под корень Одо'ата не сумел. В те годы был его Очаг в союзе с атлийцами, и к их сагамору, Ах-Ширату Третьему, обратился идо ата за поддержкой, предложив ему в cynpyi и свою дочь Муар. Ах-Шират девушку взял, но при условии, что после смерти Одо’аты Мейгасса объединится с Коатлем и править новым Домом будут его потомки от Муар, пусть не с чистой кровью, зато с половиной тасситской. Это и произошло. Начиная с Ширата Четвертого, сына Муар, аситские владыки уже не являлись светлорожденными, старились как любой их подданный и жили все меньше и меньше. Ибо сказано в Книге Тайн, на Листах Арсолана: каков срок человеческой жизни? Тридцать лет, и еще тридцать и, быть может, еще десять...

Светлая кровь в сагаморах Асатла иссякала с каждым поколением. Очаг Тайонела вскоре пал в Северной войне, а Очаги Арсолана, Одисса и Сеннама с Асатлом не роднились - кто же отдаст сестру или дочь человеку, который в шестьдесят - старик, а в семьдесят - покойник?.. И потому в Ширате Двенадцатом светлой крови была капля - или, возможно, две.

- Жаль, что вы потеряли дар богов, - произнес Че Куат, ибо не мог сказать ничего другого. - Вдвойне жаль, так как вы в том не повинны. Предок вашего рода выбрал за вас.

Аситский сагамор скривился.

- Я не нуждаюсь в твоей жалости! Лучше послушай, что говорят целители. - Он придвинулся к Че Куату и зашептал с лихорадочным блеском в глазах: - Времена изменились, родич, времена изменились, и целители знают теперь больше о всяких недугах, о человеческом теле и потомстве, зачатом мужчиной и рожденном женщиной. Будь у меня супруга светлой крови, ее сын стал бы наполовину потомком богов... больше чем наполовину - ведь во мне тоже есть кровь Шестерых... И если найдется для сына достойная жена, то их ребенок и наследник будет светлорожденным на три четверти... Понимаешь, к чему я веду? Пять поколений, какая-то сотня лет, и наша кровь очистится... Мы станем опять такими, как прежде, до Одо’аты и Муар... станем настоящими светлорожденными и будем жить полтора века!

Попугай и в пышных перьях останется попугаем, подумал Че Куат, слушая аситского владыку с непроницаемым лицом. Возможно, целители были правы, возможно, льстили Ширату ложными надеждами, но так или иначе план их казался очень далеким от реальности. Какой Очаг согласится снова и снова давать Асатлу светлорожденных дочерей?.. Не Одиссар и не Сеннам - и точно, не Арсолана! В этом Че Куат был абсолютно уверен.

- Хорошая мысль, - пробормотал он в смущении. - Я слышал, что среди аситов есть потомки Коатля и Мейтассы, но они скрываются, боясь... хмм... твоей немилости. Тебе придется их разыскать и осчастливить. Наверняка у них есть подходящая девица.

Шират пренебрежительно повел рукой.

- Зачем мне это отродье каймана? Столько лет прошло! Как я могу быть уверен, что их девушки - светлорожденные? А вот у тебя есть дочь Айчени. Говорят, красавица! Ее видели мои посланцы в Инкале... пытались повидать в Цолане, где она училась, но не смогли. А я хотел бы на нее взглянуть!

Арсоланский сагамор содрогнулся. Даже мысль о том, чтобы отдать Айчени этому койоту, была нестерпимой! К счастью, он не имел такой возможности.

- Если были в Цолане твои посланники, то ты, должно быть, знаешь, что дочь моя исчезла. - Лицо Че Куата омрачилось непритворным горем. — Исчезла, погрузив в печаль меня, своих сестер и братьев и мою супругу!

Про сестер Айчени он не опасался говорить: все были при мужьях, две в Одиссаре, одна в Сеннаме. Что до младшей дочери, то о ней он не так уж печалился, как хотел показать. Конечно, Чени пропала самым загадочным образом, но ее не убили, не украли кейтабцы, не продали в Хинг, Бихару или другое ужасное место. Судя по изредка приходившим письмам, она жила с любимым человеком в полном благополучии. И ее избранник наверняка имел крепкую волю и твердый нрав - сладить с сумасбродкой Чени было непросто. Достойный человек! Пусть даже не светлорожденный!

- Пропала... вот как... - протянул повелитель Асатла. - Ходили такие слухи, но очень, очень смутные, ведь эта история - не к чести Храма Вещих Камней и цоланского правителя. Розыски были?

- Были. Мы искали ее, но не смогли найти... Я не знаю, где она!

- Не знаешь, где... Выходит, мне известно больше - ведь и я ее искал! Так, на всякий случай... вдруг слухи оправдаются... Не сам, разумеется, искали мои доверенные люди. В Верхней Эйпонне ее точно нет, и в Нижней тоже... нет в Нефати и вряд ли она попала в Лизир... Возможно, погибла? Но если жива и находится где-то в Азайе или Риканне, мои лазутчики ее отыщут. И что тогда, родич? Ты ведь любишь свою потерянную дочь? И если я ее найду и возвращу в родимый хоган, ты ведь отдашь ее мне с радостью?

- Отдам, - согласился Че Куат. - Если найдешь.

- Видят боги, я постараюсь. - Аситский владыка неприятно усмехнулся. - Ее привезут в Инкалу, и я пришлю за ней четыре корабля. Такие же броненосцы, как ты видел в гавани.

- К чему такая поспешность, - произнес Че Куат и нехотя выдавил: -... родич?

- Я вынужден спешить. Мне сорок восемь лет, и я проживу еще столько, сколько нужно, чтобы мой сын и наследник вошел в возрастзрелости. Говоря иначе, чтобы его не сожрали, когда я лягу на погребальный костер... Но надо торопиться!

Возвращаясь во дворец Совета Сагаморов, Че Куат размышлял о том, что, вероятно, у возлюбленного Чени будут большие хлопоты. Но интуиция подсказывала ему, что это не простой человек, не из тех людей, у кого с легкостью отнимешь женщину. Даже если отнимает сам владыка Асатла.

Шират Двенадцатый тоже покинул павильон и направился в сопровождении стражей к зданиям, где размещались войсковые службы, и где для владыки был предусмотрен особый покой с кабинетом и приемным залом. Добравшись туда, он написал несколько фраз, запечатал пакет и велел адьютанту-батабу отнести послание на корабль Бро Иуши. Пакет полагалось доставить в Шанхо Ро Неваре, главному Надзирающему Китаны, Сайберна и Россайнела.

Когда павильон опустел, шелковая занавеска всколыхнулась, и из-под нее выползла девушка, одна из тех, что прислуживали за столом. Оглядевшись, она сложила грязные тарелки на поднос, прошла подземным переходом и свернула к дворцовой кухне. Но потом ее видели у хогана наследника. Кажется, она несла молодому Ширату фрукты и вино.

* * *

Дженнак лез по отвесной скале, пробираясь от одного крюка к другому и таща за собой прочный канат. Искусству скалолазания он научился у горцев, обитавших на севере Атали, больших знатоков во всем, что касалось подъемов и спусков, преодоления склонов, покрытых льдом и снегом, форсирования горных рек и метания камней на головы неприятеля. Было дело, намучился Дженнак с этими парнями! Трижды поднимался в горы и трижды его отбивали - хоть без позора, но с изрядными потерями. Наконец вспомнил он байку, рассказанную когда-то Унгир-Бреном, легенду о том, как Одисс склонял к союзу и дружбе упрямое племя кентиога. Чем не одаривал их хитроумный бог! Лодками, сетями и домами, красивой посудой и прочным железом, коврами и накидками из перьев, но кентиога все упорно отвергали, предпочитая свои шалаши, жалкие передники из лыка и стрелы с каменными наконечниками. И тогда Ахау Одисс выдавил сок из сладких гроздьев, дождался, когда сок забродит и превратится в вино, и напоил тем вином вождей и старейшин кентиога. Поил их шесть дней и шесть ночей, а после этого упрямые строптивцы покорились, признали Одисса богом и вступили в союз с другими племенами. Вот об этом вспомнил Дженнак и поднялся в горы не с оружием, а с бочками доброго аталийского вина. Напоил горцев до изумления, и всего-то через пару дней признали они Дженнака великим вождем и своим благодетелем.

Были бы здесь те горцы, забрались бы на утес без крюков и веревок! - подумалось ему. Изломщики все же лесные жители и не так искусны в восхождениях на скалы. Но ничего, парни крепкие, залезут! А уж тогда... При всех отличиях горного племени и изломщиков имелось между ними сходство: выпить любили и привечали гостей от всей души, но в битве превращались в ягуаров.

Он посмотрел вниз, но ничего не увидел в темноте. Где-то под ним качали волны лодки и баркасы с сотнями людей, но ни звука оттуда не слышалось, ни лязга металла, ни скрипа сапог, ни шороха, ни вздоха. Изломщики были прирожденными воинами - наверное, лучшими в Азайе, да и в Риканне, пожалуй, тоже. Бихара предпочитали с ними не встречаться. Тасситов, храбрых и искусных всадников, номады резали в своей пустыне как овец, а с взломщиками драться опасались.

Нащупав очередной крюк, Дженнак подтянулся, упираясь в скалу ногами, встал прочно на железный стержень и закрыл глаза. Он был уже на трети пути до вершины, и снизу его не видели - самое время обратиться к своему магическому дару и немного полетать. Впрочем, летать по-настоящему, как птица, он не умел, мог лишь притормозить падение или зависнуть над землей, а при подъеме вверх мог двигаться нечеловечески быстро, увереннее и стремительнее, чем лесная белка. Но этого искусства, которым Дженнак овладел в последние десятилетия, показывать взломщикам не стоило. С чудесами надо поосторожнее, ведь люди, поглядев на них, молвят, как правнук Берлага: ты, Жакар, колдун, ты-то залезешь на скалу, а никакой ловкач за тобой не поднимется!

Тело вдруг сделалось легким, точно пушинка с грудки керравао. Теперь он подтягивался вверх, хватаясь за стержни пальцами, двигался со скоростью, недоступной скалолазам, в самом деле почти летел. Крючья удалось забить почти до основания стены, которая продолжала утес, соединяя две пирамиды. Последние крючья Дженнак вгонял сам, в темноте, два дня назад, повиснув над пропастью и орудуя увесистым молотком. Над его головой снова и снова проносились снаряды, начиненные перенаром; одни перелетали стену и взрывались во дворе, другие били в каменную кладку, и тогда на плечи Дженнака сыпались пыль и мелкие осколки. Разрушить стену снаряды не могли, но грохот производили изрядный, а заодно держали оборонявшихся в напряжении. Наконец сотни две аситов, вооруженных карабинами, открыли со стены огонь, целясь в баркасы и хлопотавших у метателей изломщиков. Накрапывал дождь, было темно, стрелки палили в ответ на огненные вспышки, и никто из защитников не мог вообразить, что на скале под ними висит человек с молотком и десятком крючьев. Дженнак успел забить их до зари и благополучно спустился к холодным байхольским водам. Затем, в Дни Паука и Камня, изломшики не проявляли активности, и враг успокоился. Все выглядело так, словно нападающие убедились в бесцельности бомбардировки с озера, что было ясно всякому, кто смыслил в военных делах. Чтобы нанести ущерб цитадели, был нужен броненосец с мощными метателями, а не полудюжина баркасов.

Добравшись до основания стены, Дженнак потянул за веревку, поднял три привязанных к ней каната и закрепил их на крюках. Канаты тут же натянулись, потом задергались - изломщики полезли на скалу. Теперь снизу доносился шорох, но едва слышный - это подошвы сапог терлись о камень и скрипела кожаная амуниция. Прислушавшись и решив, что звуки слишком слабые и на стене незаметны, Дженнак продолжил восхождение. Стена возносилась над ним примерно на тридцать локтей, но не являлась серьезным препятствием: кладка давала опору для пальцев, и его заботил не столько подъем, сколько состояние небес. Над Байхолом, скрывая луну, ходили тучи; было бы неплохо, если бы светлый лунный лик так и остался за этой завесой.

Он быстро преодолел стену, распластался на гладких каменных плитах и завертел головой, высматривая часовых. Стена соединяла нижние уступы двух массивных пирамид, стоявших над берегом; третья, обращенная к городу, находилась в четверти полета стрелы. Дженнак разглядел крепостные метатели на ее ярусах, но на ближних пирамидах их не было - аситы считали, что с озера крепость неприступна. Зато обнаружились часовые, по одному на каждой пирамиде.

В темной пропасти раздался едва слышный шорох, затем над краем стены поднялась голова. Дженнак различал только неясные контуры, лохмы волос, перевязанных лентой, усы, растрепанную бороду и торчавшую над плечом рукоять клинка. За головой появились руки, пахнуло «горлодером», и старый Обух выполз на стену.

- Возьмешь часового. Вот того, - прошептал Дженнак.

- Хрр... счас, атаман, - деловито отозвался Обух, вытащил флягу, глотнул и растаял в темноте.

Удивительная вещь! Хоть с трудом, но все же Дженнак различал угловатые контуры метателей и силуэты часовых, даже мачту эммелосвязи, а вот Обуха, как ни присматривался, заметить не смог. Ветеран двигался тише рыбы в воде и незаметнее змеи.

Страж, доставшийся Дженнаку, стоял к нему спиной, смотрел на город, на площадь перед крепостью, где у харчевен и лавок горели фонари, на дорогу, что вела к насыпи одноколесни- ка. Это стало последним, что ему пришлось увидеть - Дженнак обхватил часового за шею и перерезал горло.

Опустив труп на гладкие плиты, он заглянул в лицо убитого.

Впалые щеки, тонкие губы, крючковатый нос... Несомненно, часовой был атлийцем. Атлы и тасситы, два основных народа аситской империи, так и не слились воедино и даже желания к этому не проявляли. Атлы, искусные земледельцы, превосходные строители, умелые администраторы и не очень хорошие воины, считали тасситов варварами, а те отвечали им презрением, ибо ценили в мужчинах лишь воинскую доблесть и удачливость. Как сто и двести лет назад, тасситы делились на множество племен, но по степи уже не кочевали, а занимались оседлым скотоводством. Разводили не только огромных косматых быков, но также птицу, ослов, лошадей и других животных, завезенных из другого полушария. Еще с большим желанием шли в войско сагамора, где считались главной ударной силой и воевали в пехоте и коннице всюду, от Китаны до бихарских пустынь. Но к гарнизонной службе тасситы были не приспособлены. В крепостях, при метателях и различных машинах, на флоте и воздушных кораблях служили атлы и выходцы с Западного побережья.

Здесь нет тасситов, подумал Дженнак. Это хорошо. С тасситами хлопот не оберешься.

За его спиной продолжалось непрерывное бесшумное движение: изломщики поднимались на стену, сбрасывали в пропасть канаты, тянули наверх товарищей. Второй страж уже валялся в луже крови, а старый Обух, размахивая клинком, делил людей на два отряда: тех, кто под его водительством захватит береговые пирамиды, и тех, кто возьмет ближнее к городу ук-

репление. В нем находились казармы стрелков, так что схватка ожидалась яростной - изломщиков было впятеро меньше, чем аситов. Правда, аситы спали, а изломщики - вот они, с карабинами и клинками, готовые к бою.

Люди Обуха полезли на верхние ярусы, потащили горшки с перенаром и запальные шнуры. Дженнак вытянул руки к стенам, сходившимся у третьей пирамиды, и к ней устремились цепочки бойцов; его воины тоже несли взрывчатку и сумки с громовыми шарами. Когда-то, давным-давно, атлиец-убийца едва не прикончил его, взорвав перенар в гавани Хайана... Его не прикончил, но ранил О’Каймора... Воспоминание об этом мелькнуло в голове Дженнака и исчезло. Нынешний перенар, смешанный с сихорном, был не чета старинному, а громовые шары, в отличие от прежних, больше походили на цилиндр в стальной ребристой оболочке. О тех шарах, тяжелых и очень опасных - для взрыва поджигались фитили, - никто уже не помнил даже в диких лизирских дебрях. Дженнак тоже бы забыл, если б не случай с тем атлийцем...

Шагая по стене со своим отрядом, он запрокинул голову и убедился, что тучи не разошлись, и в небесах все та же непроглядная тьма. Изломщики скользили в этом мраке точно стая злобных сеннамитских чудищ, направляемых самим Хардаром, рогатым и клыкастым демоном войны. Не прошло и десятка вздохов, как впереди послышался и сразу оборвался стон, и вниз полетели тела убитых стражей. Внутренний двор, замкнутый в треугольник стен, был по-прежнему тихим и безлюдным, и никакого движения в нем не замечалось, только подрагивало на ветру пламя газовых факелов. Со двора в пирамиды вели входные арки, забранные решетками, но такой же вход был на каждом ярусе, кроме верхнего. Люди Дженнака уже подтаскивали к этим решеткам горшки с перенаром, выбивали пробки, втыкали в черный вонючий порошок запалы, тянули похожие на тонких змей шнуры. Потом кто-то повернулся к Дженнаку и молвил:

- Готово, атаман. Палить?

- Все на стены! - Толпа отхлынула с уступов пирамиды, и Дженнак скомандовал: - Поджигайте!

Вспыхнули и понеслись по запальным шнурам синие огни. На обращенных к озеру укреплениях тоже замерцало пламя; его языки скользили стремительно, точно огненные ящерки, бегущие от дождя к спасительной норе. Потом ближнюю к Дженнаку пирамиду озарили огненные столбы, и гром раскатился над Удей-Улой, сразу отозвавшись эхом у озерного берега. Полетели искореженные решетки, обломки камня, стволы и станины метателей; резко запахло перенаром, от едкой пыли защекотало в ноздрях. Город, спящий у подножия крепости, вдруг пробудился, наполнился криками, стуком дверей, ревом скотины и тревожным пением сигнальных горнов; загорелись в окнах огни, запылали факелы, и улицы, еще мгновение назад пустые, внезапно выплеснули на площадь толпы народа; женщины, подростки, старики и редкие мужчины были полуодеты, но каждый нес оружие, топор или рогатину, древний карабин или кузнечный молот. Грозный гул поднялся над городом, ударил в ворота крепости таран, сверкнули вспышки выстрелов, но этого Дженнак уже не слышал и не видел. Он был за стенами пирамиды, на лестнице, ведущей вниз, в казармы первого яруса; сотни ног грохотали за его спиной, сотни рук вздымали клинки, сотни глоток рычали и ревели, и от разбойного дикого вопля содрогался воздух.

Огромное помещение раскрылось перед ним, в лицо пахнуло острыми запахами множества скученных тел, пива, еды и кожаной амуниции. Здесь тянулись ряды гамаков, разделенные стойками для карабинов, колыхалась на веревках одежда, по стенам были развешаны котлы и кувшины, походные сумки с ремнями и прочее имущество. В казарме царила суета; под окрики цолкинов метались воины, кто натягивал обувь, кто хватал клинок или другое оружие, кто срывал со стены сумку с зарядами или щелкал затвором. Здесь обитали пехотинцы, набранные в Коатле, привыкшие разглядывать врагов с крепостного вала, палить в них из карабинов и метателей или, в крайнем случае, усмирять мятежную толпу. Они считались дисциплинированными, даже стойкими бойцами, пока сидели за прочной стеной или шли на противника шеренгами под грохот барабанов, но внезапная атака повергла их в ужас. Цолкины и батаб-шу, командир пехоты, тоже были в панике, не представляя, как врат проникли в крепость, сколько их и что творится на стене, у ворот и в других пирамидах.

- Шары! - выкрикнул Дженнак, и в толпу полетели начиненные перенаром снаряды. Грохот взрывов и свист разлетавшегося металла перекрыли стоны раненых, орда изломщиков хлынула вниз, люди стреляли на бегу, потом раздался звон клинков - тяжелые палаши нападающих скрестились с оружием аситов. Изломщики обтекали Дженнака, стоявшего на лестнице, число их с каждым вздохом прибывало, и вот уже весь его отряд, ощетинившись стволами, спустился в казарму. Едва ли не все эти люди служили когда-то в войсках, бились с бихара или с дикарями Хинга, и выучка у них была отменная: шли двойной цепочкой, стреляли с левой руки, рубили с правой, отступали, чтобы зарядить карабины, делая это с искусством бывалых бойцов. Вскормил Асатл себе погибель, мелькнуло у Дженнака в голове.

Хотя аситов было еще втрое больше, чем изломщиков, схватка в казарме перешла в резню. Командиры, кроме двух цолкинов, были перебиты, толпу пехотинцев оттеснили к нужникам в дальнем конце помещения, и едва ли десятая часть из них имела карабины. Дженнак понимал, что сейчас случится: по его приказу или по собственному разумению изломщики сейчас отступят и забросают врагов громовыми шарами. В живых не останется никто.

Набрав в грудь воздуха, он закричал на атлийском:

- Бросьте оружие, воины Ширата! Сдавайтесь, если хотите жить! Сегодня боги не на вашей стороне!

Голос его был громок, и в казарме наступила тишина. Потом изломщики стали отходить, по-прежнему грозя стволами; многие их них еще не забыли атлийский и поняли слова вождя. Аситы плотнее сбились в кучу, вытолкнув вперед цолкина. Совсем молодого, но, очевидно, твердого духом: стоял он расправив плечи и глядел на Дженнака дерзко, без боязни.

- Кто обещает нам жизнь? Бунтовщик? Изменник? - хрипло выдохнул юноша. - Можно ли верить тебе? Кто ты такой, человек с языком змеи?

- Не бунтовщик и не изменник, ибо не клялся в верности вашему владыке, - ответил Дженнак. - Я вождь! Я тот, кто держит руку на весах справедливости, и я говорю вам: каждому - свое! Ваше - за океаном на востоке, а то, что здесь, принадлежит другому племени. Смиритесь с этим и вспомните, что сказано в Чилам Баль: боги говорят с людьми устами вождей. Пренебрегающий же их советом умрет молодым.

Его слова падали словно камень в омут тишины. Не выдержав взгляда Дженнака, цолкин опустил голову, бросил клинок и махнул рукой. Загрохотало оружие; один за другим аситы складывали карабины и клинки, пока не вырос холм в длину копья. Дженнак велел поднять нижнюю решетку, а пленным - сесть у стены; потом выставил стражу, послал людей на верхние ярусы и отправился во двор.

Там горело вдвое больше газовых факелов, чем прежде. С береговых пирамид спускались разгоряченные изломщики, переговаривались, вытирали испарину, прикладывались к флягам. Старый Обух был уже внизу, хмыкал и разглядывал двери хранилищ, запертых тяжелыми замками. В ворота со стороны площади чем-то колотили - похоже, бревном. Еще оттуда доносились гул, шарканье ног и нестройные выкрики: «Берлага! Любо, любо! Берлага Тэб, наш атаман!»

- Кто шумит? - спросил Дженнак, покосившись на ворота.

- Ребятня и бабы ломятся, - отозвался Обух. - Чтобы, значит, аситскую кровушку пустить, а опосля пограбить.

- Никаких грабежей, - велел Дженнак. - Пошли гонцов к атаману, и пусть они скажут людям, чтоб расходились и сидели по домам. Именем Берлаги Тэба! Кто не послушает, высечь!

- Это мы враз! - ухмыльнулся старый ветеран. - Задерем подол какой-нибудь молодке и плетью ее, плетью! Или палкой!

Обух свистнул, подозвал шестерых изломщиков и отправил их за ворота. Крики там сделались тише, прекратился стук, зато вдали, на окраине, грохнуло несколько раз - похоже, стреляли из метателей. Берлага Тэб занимал город; очевидно, его воины штурмовали башни или, взяв врагов в осаду, палили для острастки.

Небо на востоке посветлело, и тучи уже казались не черными, а серыми. Облака на миг разошлись, и призрачный лунный свет пал на уступы пирамид, смешавшись с отблесками горящих факелов. Дженнак повернулся к укреплениям, что выходили к озеру. Их нижние ярусы занимали склады, выше располагались канцелярия наместника, святилище Коатля, станция эм- мелосвязи и всякие присутственные места, где судили, карали, встречали важных гостей из Россайнела и Китаны и устраивали торжественные церемонии. Аситские чиновники селились в городе, в собственных хоганах, и он боялся даже представить, что происходит с ними; вероятно, Удей-Ула взимала с них плату за высокомерие, поборы и жестокость. Но наместник жил здесь, в правой прибрежной пирамиде, и вспомнив об этом, Дженнак велел вывести пленника во двор.

Обух только пожал плечами и буркнул:

- В озере он, плавает кверху брюхом. Ты уж прости, Жакар,

не добыл я его! Бросился гад с пирамиды, треснулся о камень

и в воду сыграл... Сейчас, должно быть, с пресветлым Тассилием беседует или с Истоком.

- Все в руках Шестерых, - произнес Дженнак по привычке и вытянул руку к захваченной им пирамиде. - Тут у меня пленные, сотни четыре. Чтоб все остались целы! Чтоб волос не упал!

- Не упадет, — заверил Обух. - На что нам их волосья? А вот от кошелей освободим. Монету взять - святое дело!

- Старый ты разбойник, - сказал Дженнак. - Ну-ка говори, что с казной наместника? Где сундуки с серебром? Прибрали уже?

- Как можно! Я ведь про кошель, не про сундук... Кошель - мне, сундук - атаману, на общее благо... В целости казна, стражу там поставил, и все парни трезвые. Не сомневайся, Жакар! - Обух протянул Дженнаку фляжку. - Глотнуть хочешь? Крепкое зелье! Сам варил!

Облака порозовели, ветер погнал их на запад, словно освобождая дорогу солнцу. Над озером, лесом и городом Удей-Ула разгоралась заря. Кончился День Глины, наступил День Воды. А за ним шел День Ветра, последний в этом месяце и благоприятный для начала странствий.

* * *

Поле с причальными мачтами лежало за городской чертой, посреди большого луга, где паслись лошади. Границы поля обозначались низкой каменной изгородью, трава на нем была скошена, а деревья на расстоянии пятисот длин копья вырублены, чтобы не мешали маневрам воздухолетов. Причальных шестов было четыре, и стояли они попарно: два - для приема больших кораблей, и два - для малых. Успех посадки определяли сила и направление ветра; обычно корабль снижался и, подрабатывая моторами, зависал у верхушек мачт - так, чтобы одна приходилась у носовой части, а другая - у кормы. Затем на мачты набрасывали канаты с петлями, закрепляли их внизу, а из гондолы спускали лестницы. Кроме причальных шестов на поле имелись склад с горючим и газовыми баллонами, ручные насосы и конюшня, так как добираться в город приходилось в экипажах на конной тяге - моторных в Удей-Уле не завели. При конюшне, для удобства пассажиров, была харчевня, десяток столиков под пестрым тентом; в ней подавали китайское сливовое вино, местный напиток из меда, коры и березового сока, ягоды, политые густыми сливками, медвежье жаркое и другие экзотические блюда.

В этой харчевне Дженнак и сидел, вместе с Чени и Берлагой Тэбом. Его чакчан лакомилась ягодой в сливках и кедровыми орешками, Берлага пил «медвежье молоко», а Дженнак - вино из Китаны, слегка напоминавшее одиссарское розовое. На поле, под присмотром Туапа Шихе, трудились изломщики, качали насосы, наполняя газом оболочку корабля. Горючее, воду, продовольствие и другие необходимые вещи уже погрузили, и теперь воздухолет медленно приподнимался над гондолой, еще касавшейся травы. Акдам, вполне здоровый, с озабоченным видом осматривал корабль, иногда касался ладонью оболочки или лопастей винтов, заглядывал под днище гондолы, покрикивал на работников, чтобы качали ровнее и в такт. Боги не оставили советов для летателей, но они придумали свои. Первое правило гласило: проверяй на земле, а не в воздухе.

- Вкусно, - сказала Чени, облизывая губы. — Как называется эта ягода?

Говорила она на атлийском, который был Берлаге понятен. Резкий язык, гортанный, но в устах Чени он звучал как музыка.

- Клюква прошлого урожая, — отозвался атаман. - Ее замачивают в бочках, молодая хозяйка. Ты что же, клюквы никогда не ела?

- В тех местах, где я родилась, ее нет. И нет такого густого молока. Там пьют отвар из трав.

- Водичку, - уточнил Берлага и отхлебнул из кружки. - Жаль мне тебя, хозяйка, и края твои тоже жаль! Переселяйся к нам. У нас всего - море разливанное! Живите, места хватит! Нарожаете детишек, и будет новый изломный род.

- Я подумаю, - сказала Чени и с улыбкой поглядела на Дженнака.

Оболочка корабля, уже довольно тугая, неторопливо поползла вверх между причальных шестов. На складе в крепости было два таких воздухолета, с полностью собранными гондолами и сложенными оболочками. Гондолы вытащили из хранилища, акдам проверил двигатели и выбрал показавшийся ему надежным. Корабль оказался много меньше «Серентина», с гондолой в тридцать локтей в длину, рассчитанной на восьмерых пассажиров и двух членов экипажа, но для воздушных судов размер не имел особого значения. Они плыли по ветру, и, при надлежащем выборе воздушных течений, могли без посадки пересечь любой океан и любой континент.

- В расчете мы с тобой, друг Жакар, - сказал Берлага, посматривая на корабль. - Ты помог крепость взять, я тебе леталку подарил... Однако есть у меня беспокойство. Оружия мы много взяли, перенара наделаем, а вот с зарядами хуже. Заряды ты нам из Шанхи посылал, а теперь как?

- Теперь пришлю из Россайнела, - успокоил его Дженнак, прикинув, что два-три каравана из Шанхо сюда еще дойдут. - Есть у меня мастерские в Айрале, и я договорюсь с Мятежным Очагом, чтобы выбили оттуда аситов. Айрал - ключ к Сайберну, Берлага. Там железо и медь, свинец и золото, там метатели льют и карабины собирают... Как встречусь с Туром Чегичем, мы это дело обсудим.

- Обсуди, - кивнул атаман. - Я с Туром не виделся, но знаю, что мужик - голова! Пусть берет Айрал, если хочет, чтоб мы россайнов прикрыли. Не то навалятся сучьи дети с восхода, а стрелять нечем. И еще пусть летунов пришлет. Летунов у меня мало.

- Как ты сказал - россайнов... - вдруг молвила Чени. - А ты сам разве не россайн?

- Россайн, но изломщик, - подумав, сказал Берлага. - Отличие, хозяйка, все же есть.

- Какое?

- Ну, мы тут с дейхолами и китанами помешались. Прадед мой был чистый дейхол, тетка за дейхолом и сестра... Но суть, однако, не в том. Россайны, видишь ли, потише будут и до драки не так охочи, как мы. Все беспокойные души сюда сбежали и сделались изло.мщиками.

- Спа-си-бо. Ты мой объяснил, я твой понимать, - произнесла вдруг Чени на россайнском и рассмеялась, глядя на удивленную физиономию Дженнака. - Девушки меня научили, твои праправнучки, - шепнула она ему. - Будем лететь, говори со мной по-россайнски. Хороший язык, ласковый, только слова очень длинные.

Она поднялась, подошла к Туапу Шихе и стала помогать ему с лестницей, которую акдам вытягивал из гондолы. Глядя ей вслед, Берлага расправил усы и одобрительно произнес:

- Приглядная у тебя хозяйка. И умная! С девками моими враз столковалась... Где такую раздобыл, Жакар? Из каких она краев, где нет ни клюквы, ни сливок?

- Из Арсоланы, - ответил Дженнак. - Это далеко, за лесами, за горами и солеными водами. Большого человека дочь!

- И как ты ее высватал?

- Не высватал, украл.

Пару вздохов правнул глядел на Дженнак в изумлении, потом расхохотался.

- Украл! Вот это по-нашему, по-изломному!

Оболочка воздушного корабля разбухла, натянулась, и он поднялся к вершинам причальных мачт. Туап Шихе крикнул помощникам, чтобы оставили насосы. Гондола покачивалась в восьми локтях над травой, их нее свисала лестница, крепежные канаты натянулись точно струны арфы. Чени сидела на краю входного люка, и теплый весенний ветер развевал ее волосы.

- Пора лететь, - со вздохом сказал атаман.

- Пора, - подтвердил Дженнак.

- Ты, Жакар, мужик умственный. Дай мне совет на прощанье. - Берлага поскреб в бороде и снова вздохнул. - Пленников мы много взяли... твоих четыре сотни, да еще из башен, а к ним - аситские семейства, что жили в городе, купцы и прочие... Под две тысячи будет! Ну, тех, кто не оружный, и баб их с детишками я, положим, отпущу. А с остальными что делать, с гарнизонными? Жизнь им обещана, но отпускать нельзя - уйдут в Сейлу, а там, хочешь — не хочешь, обратно в войско встанут и сюда с подмогой явятся. Как быть, Жакар?

- Оставь их здесь, — молвил Дженнак. - Пусть живут и работают, пусть берут в жены ваших девушек и пусть становятся изломщиками.

- Но они - аситы!

- Нет такого народа - аситы, это лишь название для подданных империи. Они атлийцы, а всякий атлиец — хороший строитель. Это у них в крови. Дороги, мосты, каменные здания, крепости... Пусть строят! Вам это будет нужно.

- Хмм... - протянул Берлага. - Ладно, я подумаю.

Они встали и обнялись на прощание.

- Ты теперь не атаман, - шепнул Дженнак на ухо правнуку. - Ты правитель, вождь своего народа. Вождь грозен в битве, но с людьми терпелив, разумен и милостив.

- Я должен к этому привыкнуть, - ответил Бермага Тэб.

- Привыкай быстрее. Во имя Шестерых!

- Да свершится их воля!

Дженнак медленно отступил к воздухолету, забрался по лестнице и встал рядом с Чени.

- Скажи, чтоб отпускали канаты, светлый тар! - раздался голос Туапа Шихе из кабины управления. Дженнак повторил его приказ, и воздушный корабль стал подниматься в ясное небо. Подъем был плавный, и постепенно взорам Дженнака и Чени открывались широкий луг с пасущимися лошадьми, окраины Удей-Улы, потом - весь город с домами и ступенчатыми пирамидами, берег Байхола, лес и блистающая на солнце озерная гладь.

- Мы пролетали здесь девять дней назад, - задумчиво сказала Чени. - Все такое же, все, как прежде.

- Не все, - отозвался Дженнак. - Летели к врагам, а улетаем от друзей.

Фигурки на взлетном поле сделались совсем крохотными, и было уже не разобрать, просто ли они стоят или машут руками. Вокруг корабля раскинулась небесная синь, газ в оболочке стал нагреваться, и подъем ускорился.

- Сядьте в кресла, мои господа, - сказал Туап Шихе. - Я запускаю двигатель.

Дженнак втянул лестницу и задраил люк. Потом они с Чени устроились на упругих сиденьях, затянули ремни, и ладошка чакчан скользнула в руку Дженнака. «Мы словно опять летим на «Серентине», - подумал он, погладив ее тонкие пальцы.

Корабль развернулся на восток и кабина наполнилась ровным мощным гулом.

* * *

Погода благоприятствовала, и за восемь дней корабли тидама О’Тахи далеко продвинулись на юг. Льды еще не показались, но люди уже чувствовали их дыхание; было ясно, но холодно, и ночами кейтабцы, привыкшие к теплу, поочередно грелись у корабельных машин. Ради этого ОТаха велел запускать двигатели по вечерам, хотя вполне мог обойтись ветром и парусами. Ветер, однако, был ледяной, и продрогшие мореходы - «чайки», те, кто работал на реях и мачтах, мучились от сухого кашля.

Еще в Кейтабе О’Таха заготовил тайонельскую одежду, меховые куртки и штаны, сапоги и шапки; как человек искушенный, прошедший едва ли не все земные океаны, он представлял, с чем столкнется на крайнем юге. Но лазать по мачтам в тяжелой одежде было неудобно, и «чайки» отогревались в мехах лишь на палубе и в кубрике. С лечебной целью тидам удвоил порцию вина, приказал сыпать в него целебные травы и греть чуть ли не до кипения.

На девятый день — а это был День Ветра - вдали показалась ледяная гора. Увидев ее, О’Таха воззвал к Сеннаму Страннику, удалился в свой хоган на корме и полез в сундук, где хранился пакет с повелением Морского Совета. Вскрыть пакет полагалось тогда, когда появятся первые льды, неважно, плавучие или береговые; впрочем, согласно карте и наблюдениям солнца и звезд, до берега было уже недалеко. Что тут за берег, тидам понятия не имел: то ли настоящая земля, скалы, покрытые снегом, и даже какая-то растительность, то ли гигантский ледник, просто замерзшее море на полюсе. Ему казалось, что выяснение этих обстоятельств и станет целью экспедиции, но он ошибался.

Письмо кейтабского Морского Совета было подробным и большим. Первая часть, неожиданная для морехода О’Тахи, посвящалась политике, и главным тут было утверждение, что мир на пороге войны, причем небывалой, какой в прошлые столетия не знали ни в Эйпонне, ни на других материках. Причиной будущего бедствия виделся конфликт между Асатлом и его заморскими владениями, что приведет к мятежу и яростной борьбе на огромной территории от Китаны до Днапра. Россайнел, главный противник аситов, получит помощь из Риканны, так как интерес ее держав - в свободной торговле и овладении богатствами Айрала, Хинга, Сайберна и прочих областей Азайн. Но Риканна тесно связана с Домами Одисса и Арсола- на, и ее вмешательство явится знаком одобрения с их стороны действий мятежников. Даже если одобрения не последует, аситов в том не убедить, и в результате начнется война в Эйпонне. Совет Кейтаба полагал, что пролив Теель-Кусам, важнейший стратегический объект, будет захвачен аситами, дабы вывести флот в море Ринкас и атаковать Одиссар с юга и востока. Естественная база для этого флота - кейтабские острова, и их захватят в первую очередь.

На этом политика кончалась - к счастью, так как О’Таха был уже в холодной испарине. Аситские броненосцы у берегов Йа- мейна и Гайады, Кайбы и Пайэрта! А с севера - одиссарский флот! Такое могло присниться лишь в страшном сне. Тидаму невольно припомнилась пословица: не сдобровать мышам, попавшим меж двух дерущихся ягуаров.

Политика закончилась, началась мистика. Совет считал, что предотвратить войну или хотя бы смягчить ситуацию может только вождь, подобный тару Дженнаку, а лучше всего - сам Великий Сахем, пребывающий в Вечных Льдах, спящий в пещере, как сообщалось в его завещании, оставленном в Сериди.

В конце концов, в прошлые времена удалось светлому Дженнаку отстоять цоланское святилище; мир был сохранен, и боги даже послали людям еще одну Святую Книгу. Отчего бы тару Дженнаку, их избраннику, не повторить сей подвиг? Тем более, что в завещании есть намек: светлый тар вернется, когда возникнет в том нужда.

После этого вступления следовал краткий и ясный приказ: обследовать Вечные Льды на юге и найти светлорожденного Дженнака. Найти непременно, так как в северных льдах его нет. Это подтвердили три морские экспедиции и десятки сухопутных, к которым привлекались туванну, жители Ледяных Земель.

Сложив письмо и упрятав его в сундук, О’Таха не знал, смеяться ему или плакать. Тар Дженнак был, конечно, великим героем, но подвиги его свершились двести с лишним лет назад, а столько не прожил ни один светлорожденный. Кроме того, в легендах и побасенках, гулявших по миру, светлый тар, как истинный потомок Одисса, часто выступал изрядным хитроумием; вполне возможно, завещание и этот сладкий сон во льдах стали его последней шуткой. Не хотелось ему умирать как обычному простолюдину, вот и придумал! А на самом деле сожгли его бренную плоть и захоронили прах в иберском городе Сериди...

Будь О’Таха человеком простодушным, на том бы его раздумья и закончились. Но хоть тидам не был политиком, а все же простодушием не отличался. Он снова вытащил письмо, перечитал его еще раз и выпил для просветления мыслей вина. На первый взгляд распоряжение писали недоумки, глупые, как черепашье яйцо, но О’Таха мог поставить серебряный чейни

против дерьма попугая, что глупцов в Морском Совете нет. Правда, там сидели старики, но отнюдь не выжившие из ума, а хитрые и опытные интриганы, о коих сказано, что попугая раскрасят и выдадут за сокола. Кто-кто, а уж они наивностью не отличались! Конечно, верили в богов и почитали героев вроде светлого Дженнака, но лишь тогда, когда было выгодно.

Тидам опять перечитал письмо и уткнулся в слова «найти непременно». То есть хоть задом сядь на якорь, хоть в гальюн ныряй, а отыщи светлейшего Дженнака! А можно ли то отыскать, чего нет? Нельзя, никак нельзя! За одним исключением - если Дженнак уже найден и пребывает, скажем, в Ро’Каваре, столице Кайбы, или в Хайане... Не совсем Дженнак, но некто на него похожий, какой-нибудь одиссарец с подходящей внешностью... Возможно, Совет сговорился с Джеданной, тоже старым и очень хитрым, и тот отыскал Дженнака среди своих потомков... Почему бы и нет? Все светлорожденные зеленоглазы, светлокожи, видом грозны и умеют внушать почтение!

Выходит, решил тидам, надо как бы найти тара Дженнака и как бы привезти его на Острова или, возможно, в Одиссар. Как бы! Для старой легенды необходимо доказательство! Пусть дырявое, как атлийский чейни, но и такое сойдет! И доказательство — вся эта экспедиция... Отправились кейтабцы в место, где спит великий вождь, нашли его, вернули в мир, и все о том узнали, и в Эйпонне, и по другую сторону соленых вод... Кто возликовал, кто устрашился, кто не поверил... Но многие поверят! И дрогнут сердца у вражеских воинов, когда пойдет на них сам тар Дженнак, непобедимый, неуязвимый! Герой, избранник богов, не человек - легенда! Победит единожды, и затрясутся у противника поджилки, и пустится в бег аситское воинство... Кто докажет, что Дженнак - не тот? Ведь победил! И ведь он, тидам О’Таха, искал его в Вечных Льдах долго и упорно, терпя холод, голод и другие бедствия, искал, и нашел, и доставил в Эйпонну! Все его люди это подтвердят! А кто язык распустит, тому якорь в задницу!

И понял О’Таха, что обязательно сыщет великого вождя. А поняв, успокоился, выпил вина, взобрался на кормовую надстройку, где стояли рулевые, и поглядел в зрительную трубу. Вдали уже сверкал под солнцем покрытый льдами берег.

Лех Ментич и двое его учеников, Вук и Ярема, разглядывали стеклянные пластины. На них был нанесен светочувствительный слой, что позволяло фиксировать изображения — новый способ, недавнее открытие умельцев Эммелитового Двора. Продолжая опыты с икс-лучами, Менгич пропустил их через камеру, заполненную паром. Три вида частиц — или, возможно, волн - оставили следы, и светочувствительный аппарат перенес их на пластины. Это было удобно для изучения результатов опыта, который повторили много раз.

Менгич разложил пластинки в ряд на длинном столе. Изображение на всех было одним и тем же: заметный след от положительно заряженных частиц, менее яркий - от отрицательных, и едва различимый - от тех, что не отклонялись в эммелитовом поле и, следовательно, являлись нейтральными. Склонив седую голову, старый умелец коснулся пластины и спросил:

- Ну, дети мои, что думаете? Ты, Ярема?

- Плюс-частицы гораздо массивнее минус-частиц, - произнес ученик. - След от них шире, и это значит, что на своем пути они задевают больше пара. А вот нейтральные... Возможно, это не частицы, а излучение вроде светового, но с другой характеристикой - такой, которая делает его невидимым для глаза.

- Вук?

- Мне интересно, что происходит, когда лучи вторгаются в пар. Помнишь, учитель, что показала Сфера Знаний?

Менгич кивнул. Еще бы не помнить! При мысли о Сфере он ощутил холодный озноб - как всегда, когда размышлял о таинственном и непостижимом. Сфера появилась у него десятилетия назад - Эммелитовый Двор еще сооружался, а Вука и Яремы и на свете не было. Принес ее смуглый человек, приплывший из-за океана, из сказочного города Инкалы, отдал Менгичу и молвил: это для тебя. Еще добавил, что Сфера несет изображение и что открыть его можно средоточием мысли. Других пояснений не было. Менгич так и не узнал, откуда у смуглого Сфера и как появился на планете этот загадочный предмет.

- Картина из Сферы, - продолжил Вук. — Увидев ее, ты решил, что это подсказка. Не важно, чья, важно, что подсказали... Материя и весь мир, образованный ею, все твердое, жидкое, газообразное, состоит из мельчайших частиц разного сорта - смотря по тому, говорим ли мы о воде или газах воздуха, о меди, свинце или железе. Пар, то есть вода, сложен своими частицами, а лучи икс - своими. Частицы излучения летят, ударяют о частицы пара и что-то с ними делают... Что? Почему появляется след? Ведь в воздухе или воде частицы тоже сталкиваются, но мы следов не видим.

Толковый парень этот Вук! - подумал Менгич. Правильный вопрос — половина решения... Вслух же он сказал:

- Я думаю, дело в скорости. Икс-лучи летят очень быстро и распространяются пучком. От этого последствия удара более значительны.

- Пуля, выпущенная из карабина, тоже летит быстро, - возразил Ярема. - Но след ее в воздухе не заметен. Ни в воздухе, ни в воде, ни в паре.

- Значит, - поддержал учителя Вук, - все частицы в икс-лучах летят намного быстрее и обладают большей энергией. Они разрушают частицы пара, и мы наблюдаем это явление в виде трех следов.

Молодые умельцы заспорили, а Менгич глядел на них и думал, что он уже стар и скоро умрет, но есть у него достойные наследники. Наука о неощутимом будет развиваться! И - как знать! - лет через сто появится новый источник энергии, новый двигатель, и это станет шагом к новым знаниям. И те, кто продолжит его работу, догадаются, откуда появилась Сфера и раскроют ее тайны... Может, ее подарили людям пришельцы со звезд? Ведь звезд такое множество! Наверняка у каких-то есть жизнь и существа поумнее людей, которые могут путешествовать в Великой Пустоте, навещать другие миры и одаривать их обитателей... Почему бы и нет? Вселенная так огромна! И так загадочна!

Он размышлял о пришельцах, но мысль о богах и божественном даре не приходила ему в голову. В богов Лех Менгич давно не верил.

Качи-Оку собирал воинов. Его решение было твердым: нужно переправиться через Матерь Вод и показать ренигам, кто хозяин в Дельте. Во время последнего их нападения захватили нескольких пленных, которым пришлось разговориться, когда сахем велел подвесить их над муравейником. По словам пленных, из Рениги прибыл большой отряд, не только воины, но пара тысяч переселенцев. Ренига - страна обширная и богатая, но людей там много, а земли не хватает. Можно было бы отправиться за океан, но там не текут реки из меда - все лучшие места уже заняты, а спорить из-за них с Асатлом либо Одиссаром Ренига не в состоянии. Слишком могучи те державы! Тем, кто не так силен, не имеет воздушных кораблей и броненосных флотов, остались Лизир и Дальний материк в Жарком Океане. Но джунгли Лизира еще опаснее болот и лесов в Дельте Матери Вод и намного дальше, а потому Ренига будет расширяться здесь, в Эйпонне, двигаться вдоль побережья на юго-восток, пока новые ее владения не сомкнутся с Сеннамом. Так сказали пленники, и сахем им верил. В Дельте, конечно, нет ни карт, ни Бесшумных Барабанов и посыльных соколов, но это не самое глухое место на планете и живут здесь не темные дикари. Качи- Оку знал, какие державы и где находятся в Эйпонне, а какие лежат за океанами, хотя в последнем случае мог перепутать Эллину с Китаной. Но что с того? Эти страны были далеко и на земли Дельты не посягали.

А вот рениги - близко! И они не слишком умные! Умный понимает: если встретили его пулями и стрелами, значит, есть хозяин у земли, и лезть в нее не надо. Однако лезут каждый месяц! Придется проучить!

Под водительством Качи-Оку было четыре сотни арахака с карабинами и еще тысяча лучников и копьеносцев. Он собирался атаковать ренигский лагерь на правом берегу, перебить воинов, захватить оружие, но мирных переселенцев не трогать. Разве виновны эти бедняги, что не нашлось им места в родных краях? Уничтожение таких людей - великий грех перед богами, а в богов, в светлого Арсолана, мудрого Тайонела, грозного Коатля и остальных, Качи-Оку искренне верил.

Что же делать с этими несчастными/ ьросишь их, так вымрут, ибо непривычны к тропическим лесам, где змей, муравьев и ядовитых пауков больше, чем камней у моря... Если кто и выживет, так попадется в руки местным ренигам и будет гнуть на плантациях хребет... Тоже нс очень хорошо! Может, на правый берег их увести? Тех, кто захочет жить с арахака и прочими лесными племенами? Кто ищет не богатых покровителей, а свободы?

Качи-Оку решил, что так и сделает. Но не сразу, не сразу, а тогда, когда расправится с вооруженными ренигами. Ибо сказано мудрым Тайонелом в Книге Повседневного: речи победителя вдвое слаще речей побежденного.

* * *

Аполло Джума, один из богатейших людей Ханая и Атали, сидел в секретной комнате своего дворца перед прибором связи. Только очень могущественный человек и личный друг аталийского Протектора сумел бы добиться такой привилегии - чтобы в его хоган протянули линию Бесшумных Барабанов, обеспечив связь со всей планетой, от Шанхо и Сейлы на востоке до Инкалы, Хайана и Чилат-Дженьела на западе. Но Джума, чей Банкирский Дом «Великий Арсолан» считался крупнейшим в Риканне, был на особом положении - ведь пятая часть налогов в Атали собиралась с его торговых заведений, ссудных контор и монетных дворов. К тому же в нем, как и в Протекторе, текла арсоланская кровь, унаследованная от третьей дочери светлорожденного Джемина. Одно это ставило Джуму гораздо выше всех богатых аталийцев, ибо деньги можно заработать, а каплю светлой крови не купишь за серебро и золото.

Прибор, размещавшийся в особом шкафу, был хитрым. Года четыре назад Джума познакомился с Лига Прадой, изобретавшим беспроводную связь, то есть такую, где сигнал передавался по воздуху. Джуме не очень в это верилось, и поначалу банкир решил, что Прада мошенник, но оказалось, что он великий умелец - Лито Прада творил чудеса из катушек, медных штырьков, мембран с угольным порошком и эммелитовых батарей. О его трудах дознались аситы, и хоть изобретатель был не от мира сего, но догадался, что скоро отправится в Чилат-Джень ел, упакованным в прочный ящик или кожаный мешок. Джума его спрятал в месте столь приятном и надежном, что лучшего умелец и желать не мог. Спустя какое-то время он получил связной прибор с особым приспособлением, переводившим сигналы в слова, которые печатались на длинной узкой ленте.

Теперь отпала надобность в помощнике, который разбирался в кодах связи и, волей-неволей, вникал в секретную переписку. Прибор скопировали, и Джума отправил его доверенным лицам на испытание в шести риканских городах. Хотелось ему преподнести устройство светлому тару, но лишь тогда, когда он лично уверится в его надежности.

Сейчас ханайский магнат общался с Лондахом и Нортхольмом. Большие люди с ним говорили - конечно, поменьше калибром, чем сам Аполло Джума, однако весьма почтенные: в Лондахе - Ирасса, глава Банкирского Дома «Бритайя», в Нортхольме - Ойлаф, сын Тургода, владелец копей, где добывали железо и медь, плавилен и оружейных мастерских. Ирасса сообщал, что Первый флот отправился из Лондаха, имея на борту четырнадцать тысяч бритунских наемников; Ойлаф, сын Тургода, подтверждал, что корабли прошли проливом Когтя, взяли в Нортхольме продовольствие, снаряды и двести мощных метателей из его мастерских. Сейчас Первый флот уже в море Чати, двигается на северо-восток к рубежу Россайнела, где поджидают восемь тысяч норелгов. Так что к началу Месяца Света северное войско будет в полной готовности: прикажи, и три накома поведут его на Роскву.

«Что норелги? Пьют?» - запросил Аполло Джума.

«Только пиво, - ответил Ойлаф, сын Тургода. - Вино и крепкие напитки им не посылались».

«Мудрая предосторожность», - передал Аполло Джума, нажимая клавиши с буквами. Печатающий прибор тут же застрекотал.

«Накомы следят за порядком. Пятерых дебоширов повесили», - сообщил Ойлаф, сын Тургода.

«Одобряю», - отстучал Джума и снова связался с Ирассой из Лондаха - тот, пока длилась беседа с Нортхольмом, наводил нужные справки. Ирасса был человеком достойным, из благородного семейства, основанного братом легендарного Ирассы, сподвижника великого Дженнака. Тот Ирасса пал в бою на ступенях цоланского храма, но вот уже почти три века одного из сыновей в этой семье называли тем же именем. Эти сыновья служили в войске и постепенно богатели, но теперь в армию шел младший сын, а старший занимался финансами. И правильно, подумал ханайский банкир, деньги сильнее пули и клинка. Сам он, не будучи военным, управлял флотами и боевыми отрядами, сотнями тысяч вооруженных людей, и ему подчинялись накомы и тидамы. Почему? Да потому, что из его ладони сыпались монеты! Правда, большая их часть принадлежала светлому тару, а он, Аполло Джума, лишь направлял потоки серебра и золота.

«Второй флот?» - набрал он на клавишах.

«Формируется на севере Бритайи, - последовал ответ. - В строю двенадцать броненосцев, на верфях еще столько же. Идет набор экипажей. Бритунцы, фаранты, гермиумы, иберы».

«Иберов лучше не нанимать, - распорядился Джума. - Иберы и мхази пригодятся для Третьего флота».

«Согласен», - ответил Ирасса и прервал связь.

Третий флот строили на Бальоре, Сарде и других островах Длинного моря. Он был больше Второго и в его состав входили броненосцы, вооруженные ракетами. Огромные корабли ценою в двадцать-тридцать миллионов чейни! Но рука светлого тара не скудела. Джума, управлявший его состоянием, иногда поражался богатству хозяина. Одни алмазные копи в Южном Ли- зире чего стоили! Не говоря уж о шахтах, мастерских и прочих заведениях в Китане, Россайнеле, Нефати и городах Риканны и Эйпонны! Светлорожденный тар был сказочно богат, а станет еще богаче, когда расправятся с аситами! И у него, Аполло Джумы, тоже будут приобретения - скажем, филиалы в Шан- хо, Роскве и Айрале. Эта мысль грела банкира, хотя, не получивши ничего, он был бы так же предан светлому тару, предан до погребального костра! Ибо преданность зиждилась на традиции: полтора столетия Банкирский Дом «Великий Арсолан» умножал богатства светлого тара и тоже богател - ведь там, где кормится ягуар, хватит и волку. Шесть поколений сменилось в семье Аполло Джумы, и все его предки служили избраннику богов, служили верно, не сомневаясь, не задавая вопросов. И вот теперь...

Опустив веки, Джума представил корабли - те, что строились, и те, что плыли уже в морях Риканны, представил многие тысячи воинов, стянутых к границам Россайнела, крепости и лагеря, склады боеприпасов, караваны с оружием, воздухоле- ты и крыланы, ракеты и метатели... Итог многолетних усилий, убеждений и угроз... Но угрожать приходилось редко: Протекторы Риканны, люди разумные, знали, что война неизбежна, и не отказывали в помощи. Особенно последние двадцать лет, когда появились одноколесные дороги и воздушные суда, сокращающие расстояния. Теперь всякий мог убедиться, как мала Риканна - полтора десятка Очагов на краю огромного континента, захваченного аситами. Воздухолет пересекал Риканну за день, тогда как на востоке...

Аполло Джума приоткрыл глаза и потянулся. Горизонты на востоке были необъятными. Перспективы тоже.

* * *

Коком-Чель, сахем Россайнела, наместник великого владыки в Роскве и благородный атлиец, гневно смял письмо. Ро Невара! Зачем тут нужен пожиратель грязи, вонючий тассит! Обходились без этой степной змеи, справлялись с бунтовщиками и не просили помощи! Сидеть бы тасситу в Шанхо, следить за Китаной и Сайберном, а в Россайнел не лезть! Что с того, что под ним все Надзирающие Азайи? Эта свора шелудивых псов лишь мешает в делах правления - то заговор раскроют, которого в помине нет, то прирежут полезного человека, то сагамору донос настрочат... А теперь, как глава их появится, совсем обнаглеют... Надо же выказать усердие!

Сахем расправил лист бумаги, пробежал глазами, однако нового не узрел. Текст передали по эммелосвязи, принявший расшифровал послание, а помощник Коком-Челя переписал его красивыми буквами, ничего не убавив и не добавив. Письмо было кратким, и сообщалось в нем, что Ро Невара вылетел из Шанхо в Роскву и скоро явится в Пять Пирамид и встанет перед сахемом в позе покорности. Коком-Чель этого Ро Невару видеть не видел, слышать не слышал, однако знал; была у него, как у любого высокого сановника, своя секретная служба, где собирались данные об имперских чинах и вообще заметных людях. Доносили, что Невара очень прыткий; службу начал рядовым бойцом, поднялся до батаба-шу всего за девять лет, сражался в Бихаре, свершил там какой-то подвиг, предстал перед лицом сагамора - не нынешнего, а прежнего, Ширата Одиннадцатого, удостоился секиры с двумя перьями, был направлен в тайный корпус Надзирающих - сперва в Риканне, а затем назначили его главой лазутчиков в Юкате. Проявил себя в искусстве сыска и удостоился наград. Когда старого Ширата возложили на костер, новый сделал Невару полным батабом в сорок лет и отправил в Инкалу, в атлийское посольство, в должности военного советника. Вот это была настоящая власть! Советник считался вождем всех тайных Надзирающих Сеннама, Арсоланы и княжеств Перешейка и обладал особой привилегией: его донесения передавали сагамору не вскрывая. Отсидел Невара свое в Инкале и опять поднялся, стал главным Надзирающим в Азайе. Прыткий! Высоко залез! Выше некуда, если только...

Коком-Чель вдруг ощутил озноб. Не исключалось, что этот тассит примеривался к его циновке власти! Разведка и тайный сыск стояли ближе к делам правления, чем к военному искусству, и если Невара мог возвыситься в дальнейшем, то, скорее, как наместник. В накомы производили боевых батабов, а тассит хоть и достиг этого звания, не командовал на поле боя крупными отрядами. А вот в тайны политики и в хитрые интриги был посвящен!

Сахем поднялся, подошел к узкому высокому окну и оглядел свои владения. Из его просторного хогана на восьмом ярусе были видны четыре другие пирамиды, сад и двор в пятиугольнике стен, храм на площади и вся светлая россайнская столица, дворцы и дома, широкие улицы, цветущие яблони и вишни, торговые ряды, харчевни, увеселительные заведения, крытые бассейны и массивное строение, к которому тянулись насыпи одноколесника. Белокаменная Росква, чудо-город! – подумал Коком-Чель. Жаль будет его покинуть... А еще печальнее, если недовольный им сагамор пришлет с Неварой шкатулку, а в ней - флакончик с ядом тотоаче...

Он со злостью уставился на пятиярусную пирамиду, занятую Надзирающими. Скоро тассит появится в ней... Хорошо, если бы по воле Тайонела раздалась земля и поглотила его вместе с приспешниками! Но вряд ли такое случится... Времена настали жестокие, боги не слышат людей и не дают им советов...

День был теплым, но озноб не покидал сахема. Одна мысль билась в голове: привезет ли Невара флакон с тотоаче?..

Глава 5

Прошлое. Тэб-тенгри, 1697-1755 годы от Пришествия Оримби Мооль. Та-Кем Джакарра и его наследник, 1755- 1830 годы от Пришествия Оримби Мооль. Бихара, 1820 год от Пришествия Оримби Мооль. Страна Гор, 1828 год от Пришествия Оримби Мооль.

Три года назад войско аситов снова вторглось в пустыни би хара, и стало ясно, что большая война между этими народами, отгремевшая в начале века - не последняя; аситы будут стремиться к захвату земель кочевников, а те не уступят врагам ни песчинки из своих барханов. Это побудило меня взяться за кисть, обмакнуть ее в краску и рассказать о случившемся в дни моей юности, когда бихара ворвались в Нефати, дошли до Нофра, моего родного города, и сделали наш народ причастным к вражде меж ними и аситами. И было это так ужасно, что, по прошествии лет, назвали свершившееся Нефатской Резней и описали потом многократно; к этим книгам я и добавляю свой труд, так как пришлось мне стать очевидцем тех событий.

В то время я, молодой писец, служил богатому человеку по имени Та-Кем Джакарра. Этот мой хозяин оказался кладезем достоинств, был не только богат и щедр, но также красив, образован и очень умен. Он нанял меня для переписки древних текстов, ибо я умел рисовать иероглифы, чему теперь обучен не всякий. Тару Джакарре хотелось получить точные копии свитков Первых Династий, которые он намеревался отвезти в Храм Записей в Хайане, где хранится история мира. Не знаю, почему он так решил; считали его нефатцем, но, возможно, была в нем капля одиссарской крови, а с нею - и почтение к родине предков.

Выполняя его заказ, я переписывал пергаменты в сезон Разлива, а когда Разлив закончился, стало известно в Нефати, что аситы опять воюют с кочевниками, и что аситское войско, сражавшееся к северу от нас, разбито, и остатки его бегут к Проливу. В Нофре это не вызвало беспокойства, так как Пролив достаточно широк и на другом его берегу лишь безлюдные скалы, ни лодок нет, ни судов, ни дерева, чтобы связать плоты. Пролив всегда защищал нас, и в Нофре нет ни укреплений, ни громовых метателей, ни воинов, кроме стражей, что следят на порядком на базаре. И думали все, что бихара добьют аситов на том берегу, в сорока тысячах локтей от Нофра, а нас никакое бедствие не коснется. Все, повторяю, так считали, кроме моего хозяина, который выглядел очень обеспокоенным. Сейчас я понимаю, что он намного лучше знал аситов и бихара, чем любой человек в нашей мирной стране, а потому тревожился не зря. И решил он пойти к достойному Хеуб-ка, правителю города, чтобы тот распорядился послать за помощью в Чиргату, а также в нефатские земли, Нижние и Верхние. Но Хеуб-ка сделать этого не пожелал, а ответил тару Джакарре, что...

Мериптах, Слагающий Слова из Нофра, повесть «Нефатская Резня». Нофр, Нефати, 1823 год от Пришествия Оримби Мооль.

Воздухолет плыл в ночном небе под яркими летними звездами. Кабину, освещенную эммелитовым фонарем, окружала тьма; чудилось, что корабль застыл неподвижно в черной смоле и пребудет в ней миллионы лет, пока смола не обратится янтарем с запечатанными внутри человеческими существами. Это было не видение - из тех, что обычно посещали Дженнака, а всего лишь игра фантазии; видения подсказывали ему, что полет до Росквы будет благополучен. Однако он с необычайной яркостью представлял золотистый янтарный обломок, а в нем - Туапа Шихе, облаченного в мундир, изящную фигурку Чени и себя самого, сидящего в кресле перед приборами. Неяркий свет озарял их циферблаты и падал на утомленное лицо акдама.

- Тебе надо отдохнуть, Туап, - сказала Чени. — Ты вел корабль весь день.

- Тари Айчени очень добра... — Акдам склонил голову. — В самом деле, я чувствую утомление... Вы сможете следить за курсом, мои господа?

- Да, разумеется. - Дженнак коснулся циферблатов. - Этот прибор показывает высоту, этот - скорость, этот - расход топлива... Направление определяем по магнитной стрелке - точно на запад. Это несложно, Туап.

- Когда корабль летит в воздушном потоке, с ним и дитя справится, - подтвердил акдам. — Главное, не подниматься вверх и не опускаться вниз, двигаться на одной и той же высоте.

- Почему?

- Видишь ли, светлый тар, над земной твердью и океанами дуют ветры, чье направление меняется в разные сезоны года. Мы, летатели, должны не только поднимать и опускать корабль и совершать другие маневры, но также разбираться в воздушных потоках. Сейчас лето, и над Сайберном, на высоте в три тысячи длин копья, проходит течение с востока на запад, в котором летят «Серентины» в Роскву. Но если подняться выше, на четыре тысячи длин, то мы попадем в обратный поток. Корабли используют его при полете из Россайнела в Сайберн и Китану.

- Тонкое искусство! - заметила Чени.

- Тонкое, - подтвердил Туап. — Мы, атлийцы, изучаем воздушные потоки уже триста лет, но разобрались лишь с основными течениями. Без знания о них было бы невозможно пересекать материки и океаны.

С этими словами он удалился в пассажирскую кабину, и вскоре Дженнак различил тихое похрапывание. Ему спать не хотелось; они с Чени подремали днем. Глядя в плотную вязкую темноту и размеренно вдыхая воздух, он представил занавес Чак Мооль, разорвал его и увидел большой воздушный корабль, опустившийся к причальным мачтам. Поле под ним было залито сиянием прожекторов, высвечивавших каждую травинку, но на небе горели первые звезды. Еще не ночь, но уже вечер, сообразил Дженнак, наблюдая, как из гондолы сбросили лестницу. Потом в проеме люка появилась знакомая фигура, он всмотрелся в лицо прибывшего, судорожно вздохнул и вышел из транса.

Чени с тревогой глядела на него.

- Ты...

- Да, моя чакчан. Но я уже здесь, с тобой.

- Ты выглядишь обеспокоенным.

- Немного, но не очень сильно, - произнес Дженнак. - Невара не оставил нас. Догадался, что мы собираемся в Роскву. Он уже там.

Его подруга зябко повела плечами.

- Упрямый!

- Все тасситы упрямые. Но надолго его не хватит, чакчан. Еще каких-то семьдесят лет, и... - Дженнак, изображая покойника, закрыл глаза.

- И семьдесят лет мы будем от него бегать? - сердито сказала Чени.

- Я не согласна! Ты не хочешь, так я сама его зарежу!

- И мир лишится еще одного светлорожденного, - с печалью добавил Дженнак. - Не тревожься, милая. Попадешь к нему в лапы, я снова тебя украду. Как тогда в Долане.

Сердитое выражение исчезло с ее лица. Чени негромко рассмеялась.

- Снова украдешь? Сколько можно красть одну и ту же женщину!

Они замолчали. Дженнак больше не пытался проникнуть в будущее сквозь завесу мрака, а представлял леса и реки, горы, холмы, болотистые топи, лежавшие внизу под кораблем. Сайберн был так огромен, так велик! Умельцы-искусники, чертившие карты, утверждали, что он занимает едва ли не седьмую часть всей планетарной суши, и что эйпонский лес лишь продолжение Сайберна, ибо когда-то, в далеком прошлом, материки смыкались, и не было ни Эйпонны, ни Азайи, ни Риканны с Лизиром, а только один гигантский континент. Дженнак этому верил. Людей ученых и любопытных становилось больше, и за последние десятилетия планету изучили гораздо основательнее, чем за предыдущие века.

Ночь, тишина и бесконечное пространство под звездным небом... Все это будило воспоминания, память о днях, когда он появился здесь впервые, взглянул на этот лес и подумал: здесь можно прожить всю жизнь, даже такую долгую, как у кинну...

* * *

Тэб-тенгри, 1697-1755 годы от Пришествия Оримби

До рождения Чени было еще далеко, а до той цоланской кражи еще дальше. Покинув Святилище Глас Грома с началом весны, Дженнак отправился на корабле в Ханай. Помнились ему слова О’Каймора, старого пирата; тот утверждал, что миром будут править не меч и копье, а деньги, золотые и серебряные чейни. В своей далекой юности Дженнак, возможно, не сумел оценить мудрость кейтабца, но теперь он был человеком зрелым, в недавние годы - правителем народов и земель, вождем, увенчанным белыми перьями. И было ему ясно, что О’Каймор прав, так как повсюду росли города с лавками и мастерскими, верфями и торговыми дворами, всюду бороздили моря корабли, наводились мосты, прокладывались дороги, и чаще тянулись по тем дорогам караваны купцов, а не отряды воинов. Росло богатство, и зримым его выражением был не только драгоценный металл, но и многое другое: рудные шахты, кузницы, порты, скот, зерно и ткани. Власть словно бы разделилась и принадлежала теперь не только сагаморам и сахемам, но также владельцам этих богатств, и Дженнак понимал, что у одних - явная власть, у других - тайная, а чья сильнее и больше, покажет время. И если отринул он власть вождя, то должен взять кормило тайного правления, наложить свою руку на богатство и обрести новую мощь.

Ханай для этого был самым подходящим местом. Основали его полвека назад, но город уже перерос Лондах и Серидн, ибо находился в центре риканских земель, а к тому же на берегу Длинного моря. Все дороги вели в Ханай: с севера, из Земли Дракона, и с юга, из Лизира и Нефати, с запада, из Иберы и Бритайи, и с востока, из Эллины и страны россайнов. Город поднимался как тесто с доброй закваской; строились дворцы, ломились от товаров склады, разбивались парки, украшались статуями площади, а в трех гаванях было тесно от кораблей. Стал Ханай столицей Атали, и правили здесь потомки Джемина, дочь его и внуки. К ним Дженнак и явился.

Чейкане, третьей дочери Джемина от знатной аталийки, исполнилось пятьдесят, и Джерит, старший из ее сыновей, уже выглядел зрелым мужчиной и сильным воином. Его судьба была предрешена: он станет Протектором, и от него начнется род владык Атали, связанных кровью с Иберой, Бритайей и другими землями Риканны. Джума, второй сын, был при Чейкане советником и отличался не столько воинской доблестью, сколько талантами к счету и быстрой оценке товаров. Дженнаку он напомнил Джакарру, старшего брата, надзиравшего в далеком прошлом за Очагом Торговцев в Одиссаре. Возможно, свои способности Джума унаследовал от Джакарры, ведь была в нем не только арсоланская кровь, но и одиссарская: Чейкана приходилась Дженнаку внучкой, а ее дети - правнуками.

Дженнак им открылся. И было решено, что станет Джума его доверенным лицом, управителем его богатствами об этом написал Дженнак грамоту на семи языках Риканны, а также на одиссарском и майясском. Под руку Джумы отходили дворец в Лондахе, земли в Бритайе и стране фарантов, а главное, многочисленные рудники в горах Норелга, Атали и Эллины. А сам Дженнак, закончив с этим делом, купил лошадей и повозки, нагрузил их винными кувшинами, нанял охранников и погонщиков и отправился на восток под видом торговца.

Вино он продал в городе Кив на берегу Днапра. Заплатил своим спутникам, переправился на левый берег, изменил обличье, прицепил бороду и сделался россайном - правда, черноволосым. Но такие среди россайнов встречались; этот народ говорил на одном языке, но состоял из множества племен, и одни были светловолосы и сероглазы, а другие - с темными волосами и глазами.

Сменив аталийского скакуна на скромную лошадку, Дженнак прибился к ватаге удальцов, уходивших за хребет Айрала, в Сайберн. Были они либо нищими бродягами, коим нечего терять, либо младшими сынами, чей надел земли кончался на десятом шаге, либо авантюристами, коих гнала страсть к приключениям. С ними Дженнак перевалил Айральские горы и добрался до огромной реки, что текла на север, к океану. Здесь взломщики стали ладить плот, чтобы сплавиться по течению и выбрать место для жилья. Среди них были опытные люди, знавшие, какое место нужно: на высоком берегу, чтоб не заливало в половодье, с лугом для выпаса коней, с глиной, чтобы лепить горшки и складывать печи, и, разумеется, с дейхолами. Грабить местных никто не собирался, так как они, в скором будущем, делались родичами - откуда еще девушек возьмешь? Женщин в ватаге не было.

У этой реки Дженнак распрощался с взломщиками и поехал дальше на восток, желая взглянуть на океан и город Шанхо. Но теперь он был уже не россайном, а дейхолом - надоело ему клеить бороду и прилаживать усы. Языка он не знал, но это маскировке не мешало - дейхольские племена, в отличие от россайнов, говорили на разных наречиях, отличавшихся не меньше, чем одиссарский от языка сеннамитов. И потому Дженнак мог объяснить, что он дейхол с западного края Сайберна, а в Сай- берне, как всем известно, и ели растут, и сосны, и осины. Так он и ехал все дальше и дальше, от одного дейхольского клана к другому, изучал их обычаи и языки, носил их одежду, охотился с ними, спал в шалаше, и временами проскальзывала туда женщина - дейхолы были гостеприимны и ничего не жалели для путников. Наконец добрался он до озера Байхол, поразился его красоте и решил задержаться тут подольше.

Обитало в здешних краях племя айрончей. Город Удей-Ула уже стоял на байхольском берегу, насчитывая несколько дворов; еще была в нем торговая площадь и три или четыре башни, возведенные аситами. В башнях находился гарнизон: шестьдесят китанских наемников и два десятка конных тасситов под командой цолкина. От Сейлы тянули к городу Тракт Вечерней Зари, но был он еще узок - только-только разъехаться двум фургонам. Однако купцы уже появились: в Удей-Улу везли зеркала, котлы и пестрые ткани, а обратно - мед и пушнину.

В город Дженнак не пошел - что ему было делать в этом убогом поселке? Отправился он в лес к айрончам, и те его приняли как сына племени, а когда убедились, что Тэб-тенгри лучше всех бросает копье и стреляет из лука, сделали его Вождем Охоты. Это был высокий пост, такой же, как военный предводитель у эйпонцев из Лесных Владений, но дейхолы воевали редко, а больше охотились. Дженнак тогда подумал, что проживет у них года два или три, а уж затем переберется в Шанхо. Этого требовала его сетанна - ему оказали честь, и не мог он сразу покинуть гостеприимнее.

Болезнь, мучившая его после смерти Джемина, прошла и, вспоминая Храм Глас Грома, он размышлял не об этом таинственном недуге, а о своем видении и беседах с аххалем Чиградой. Девушка, что явилась ему из тьмы Чак Мооль, конечно была не дейхолкой, хотя у айрончей красавиц хватало. Но у той, из видения, были зеленые глаза, а этот признак не спрячешь - он говорил о светлой крови и, скорее всего, арсоланской. Арсолана огромна, но сагаморы и их потомки живут в Инкале, так что Дженнак решил, что поедет в Шанхо, наймет подходящий драммар и переберется через Океан Заката в Ин- калу. Только вот когда? Он снова и снова погружался в транс, видел то чудные, то пугающие картины, но та зеленоглазая не появлялась. Была другая женщина, и Дженнак глядел на нее в изумлении, ибо являлась она то совсем молодой, то в зрелых годах, то в старости, и эти знаки судьбы казались ясными: зеленоглазка далеко, а эта, со светлыми волосами, близко. Похоже, его дар не позволял проникать сквозь века - во всяком случае, не так часто, как через десятилетия. Временами уныние охватывало Дженнака: приедет он в Инкалу и будет ждать, ждать, ждать... Совсем неподходящее занятие!

Еще вспоминался ему аххаль Чиграда, летописец кинну. Его слова поколебали веру Дженнака в богов, и это мнилось странным - ведь сам Чиграда несомненно верил в Шестерых, в их божественную мудрость и великую силу. Что же произошло? Случалось Дженнаку и прежде толковать о богах с аххалем Унгир-Бреном и другими жрецами, но было то давно и не имел он опыта, что копится годами. Теперь же он повидал столь многое! Риканну, Лизир и Азайю, сотни народов и племен, их поселения и земли, их храмы и статуи богов, если они воплощались в камне или дереве. И теперь он мог сказать, что все религии в этой половине мира сходны и различаются лишь внешней стороной, именами богов да мифами об их деяниях. Всюду, от Сайберна до Иберы и Нефати, были боги добрые и были злые, и всюду они боролись меж собой, ибо добрый бог старался защитить людей от злого. Всюду боги требовали жертв, и были те жертвы кровавыми - где человеку резали горло, где коню, а в лучшем случае, как у дейхолов, оставляли часть добычи, голову оленя или кабана. Всюду люди молились богам, торговались с ними, выпрашивая удачу, здоровье, богатство, а еще просили о погибели врагов и о бедах для соседей, а иногда и родичей. И всюду имелся человек, стоявший между людьми и богом, извлекавший из этого выгоду - жрец, шаман, колдун или предводитель племени. Этот лже-избранник утверждал, что ему известна божественная воля, а она, если сорвать нехитрые покровы, сводилась к одному: плати! Если согрешил - плати, но не душевными муками, а зерном, скотом и серебром; плати за рождение и смерть, плати за молитвы и поминание усопших, плати на строительство храма и на кормление шаманам и жрецам... Все - великий грех в религии кинара! Нечестие и поношение божественного промысла!

Ибо среди Шестерых не было богов-злодеев, и утверждали они единым голосом, что зло - лишь в природе человеческой, и надо с ним бороться добрыми деяниями, возвышаясь душой, храня свою сетанну. Не требовали Шестеро ни жертв, ни храмов, ни унижения людей пред их величием, а в песнях, которыми их почитали, были не слова, а подражание звукам природы, шелесту листьев, звону ручьев, весенней капели и птичьему щебету. Если же верующий обращался к ним на языке людей, то не было это молитвой-торговлей, молитвой-вымогательством, но лишь просьбой о совете, и обращался человек к собственной душе и совести, а боги помогали взвесить содеянное им. И никто не стоял между богами и людьми, не объявлял себя посредником и не кормился от этого; жрецы кинара хранили знания, и только.

Странная религия! - думал Дженнак. Странная по той причине, что пришла извне, и ее основатели много трудов положили, чтобы привить ее в Эйпонне. А здесь, в другой половине мира,

родились свои религии, взошли естественным путем из человеческой злобы, страха и невежества, и всходы эти - черные! Почему так? Похоже, что люди, если оставить их без помощи, не могут вообразить добрых богов, не придумав злых - а ведь это лишь отражение их собственной души, в которой бьются доброе и злое! Доброе нужно поддержать, и Шестеро это сделали - так появились Святые Книги и все вероучение кинара... Очень, очень своевременно! Но богов ли принес Оримби Мооль? Или мудрых людей, владевших мощью знания?..

Размышлял он и о том, что всякую идею можно затуманить, всякую книгу перетолковать к выгоде жадных и жестоких, и боги, очевидно, это понимали. Недаром Книга Тайн кончается словами: не извращай сказанного здесь! Но слова - это только слова... Нужны хранители устоев веры, те, кто будет на страже ее первозданной чистоты, те, кто не повернет ее к собственному благу, ибо имеет все блага, и власть, и силу, и высшую ответственность. Правители чистой крови, потомки богов - не их ли назначили в хранители? Конечно, люди есть люди, и среди светлорожденных попадались всякие - коварные змеи наподобие Фарассы, глупцы и гордецы вроде Оро’минги и стяжатели, самым известным из которых был Ах-Шират, променявший долголетие своих наследников на земли и власть. Но все же замысел Шестерых в общем и целом оправдался, думал Дженнак. Много хлопот у них было в Эйпонне, и в другое полушарие они не добрались, но это свершили их потомки - и вот кинара вытесняет прежние религии, гибнут звероподобные боги, забываются жаждавшие крови демоны, и скоро в каждом доме будут Пять Священных Книг...

Странствия в лесах располагали к этим мыслям. Лес был храмом Тайонела, а сайбернский лес - самым обширным из них, самым величественным; где еще предаваться думам о богах? Тэб-тенгри ставил ловушки, бил пушного зверя, водил на охоту мужчин, сражался с медведями и кабанами; Дженнак вспоминал и рассуждал, оценивал собственную жизнь. И с каждым днем было ему все яснее: чего-то не хватает в ней. Чего?

Он прожил с дейхолами два года и собирался уже покинуть их, но наступила весна, пришли взломщики и попросили у айрончей место на байхольском берегу. Небольшая пришла ватага - семнадцать мужчин, шесть женщин. Но среди них была Заренка.

Весной женщины брали березовый сок, и в роще за лугом она и встретилась Дженнаку - шла с тяжелыми ведрами на коромысле. Вот видение последних месяцев, подумал он, еще не заглянув в ее лицо. А когда заглянул, догадался, что в Шанхо не уйдет, а останется у Байхола на многие, многие годы.

В Месяце Молодых Листьев они сказали друг другу первые слова, в Месяце Цветов поцеловались, а в Месяце Света Тэб-тенгри явился к Прикличу, заренкиному отцу, как полагалось у россайнов. Выбирала, конечно, дочь, но отец благословлял и торговался за приданое и выкуп.

- Отдашь мне девушку? - спросил Дженнак после приветствий и непременных возлияний.

Приклич долго чесал в бороде - а борода у него была до пояса.

Потом сказал:

- В ватаге у меня восемь молодых парней, и все на Заренку глаз положили.

- Не все, - молвил Дженнак. - Чет и Горшеня уже гуляют с нашими девицами.

- Глазастый ты, - буркнул Приклич. - Ну шесть, не восемь... А все одно обидятся!

- Как обидятся, так и утешатся, - возразил Дженнак, - у нас утешительниц много. Ты лучше подумай, что в ватаге у тебя семнадцать мужчин, а за мной - сотни три охотников. Кто из нас наибольший вождь?

Приклич подумал и согласился, что Тэб-тенгри человек достойный и родство предлагает почетное. Потолковали о приданом. Немного было добра у Заренки: две рубашки (одна - на ней), полушубок из овчины, старые сапожки да прялка. Еще Приклич давал топор - настоящий железный, большая ценность в здешних краях.

- А выкуп какой хочешь? - спросил Дженнак.

- А никакого, - ответил заренкин родитель. - Но не по нраву мне, что дочка, цветик мой, будет жить в халупе из шкур, что на шест вздернуты. Потому и топор даю. Бери его, парень, и сруби для Заренки дом по нашему обычаю. Сам сруби, без всякой подмоги! Слышал, знатный ты охотник и боец, а вот какой хозяин, поглядим!

Взял Дженнак топор и три месяца рубил деревья, бревна тесал, таскал их к выбранному месту, складывал стены хогана, пол стелил и крышу крыл, навешивал двери и трудился над самым сложным, над печью - тут, правда, Приклич помог, объяснил, что к чему. В этих подвигах Заренка про него не забывала, четырежды в день таскала еду, а вечерами, как стемнеет, целовала сладко и шептала: любый мой, любый... А Дженнаку слышался голос Вианны, говорившей, что воплотилась она в этой девушке и вернулась к нему из Чак Мооль, чтобы закончить то, что не успела: одарить его любовью, прожить с ним много лет, родить детей, увидеть внуков...

Кто шепнет тебе слова любви?.. Кто будет стеречь твой сон?.. Кто исцелит твои раны?.. Кто убережет от предательства?..

Предателей здесь не было, и ни зверь, ни человек не наносили Дженнаку ранений. Сон стерегли деревья Сайберна - кто проберется сквозь их чащу, какие враги? Если считать врагами аситов из Удей-Улы, так те в леса не совались, забота у них была другая - охранять торговый тракт. Так что ни в чем Дженнак не нуждался, кроме слов любви - а их шептали каждый вечер.

В Месяце Плодов вошла Заренка в новый хоган, и отметили это небывалым пиром - ведь хозяйку брал себе не кто-нибудь, а Вождь Охоты! Но лет через десять-двенадцать забылся этот титул, и стали Тэба-тенгри звать попросту вождем, иногда добавляя: озерный князь и атаман дейхолов и изломщиков. В те годы Заренка, его княгиня, принесла супругу сыновей, старшего Айвара и младшего Сергу. Прошло еще сколько-то лет, и понял Дженнак, чего не хватало в прежней жизни: детского лепета, детских глаз и детских рук, что обнимают по утрам. А когда подросли сыновья, познал он и другое - чувство полной защищенности, если идет за тобою родич, и не просто родич - сын. С Джемином было не так - не баюкал он его младенцем, не держал на коленях, не учил натягивать лук и метать копье... Дети, которых вырастил сам, меняют человека, даруют понимание того, как великое проявляется в малом, как из слов родителя, из его любви и поучений, творится новая душа - а есть ли в мире что-то важнее и чудеснее?

Неважно, боги послали этот опыт или слепая судьба, но был Дженнак счастлив, так счастлив, будто и впрямь вернулась к нему Вианна, и прожили они вместе годы, украденные в юности. Время шло, мужали сыновья, Заренка стала зрелой женщиной, потом склонилась к закату, и он менялся вместе с нею - привез из Удей-Улы серебряное зеркало, поглядывал в него и добавлял себе морщин. Так они и жили, и вместе с ними двигался в потоке времени весь мир, свершалось в нем большое и малое и становилось далекое близким. Тракт Вечерней Зари дотянулся до Айрала, а потом - до Росквы; Удей-Ула расширилась и над байхольским берегом встала пирамида; аситы укрепились и начали притеснять лесной народ повинностями и налогами - брали меха и скот, гнали людей на стройки, в шахты и на войну с бихара, а несогласных увозили к океану, на остров Ама-То. Дейхолы прятались в лесах, а оседлым изломщикам было хуже - от своих полей, дворов и прочего хозяйства не убежишь. Платили, откупались, но уже закипала вражда к пришельцам и к их повелителю, сидевшему где-то за океаном на нефритовом столе. Сидел бы там и не лез в вольный Сайберн! А если полез, так дождется! В Сайберне стрелы остры и топоры наточены...

Заморские колонии аситов были как болас, сеннамитское оружие, два шара, соединенные веревкой. Один шар - Китана, другой - Россайнел, а веревка - Тракт Вечерней Зари в просторах Сайберна. Прервется он, и шары раскатятся, не соберешь! Аситы это понимали и старались укрепить свои владения. Тракт был северной дорогой, но не исключалась южная, через Китану и Хинг - к морю Бумеранга, и дальше, через горы или по воде, в степи Россайнела. Но за Хингом начиналась пустыня, и хотя дорогу можно было проложить по ее окраине, пришлось бы еще и крепости строить с большими гарнизонами для охраны путников от бихара. Этот народ обитал в пустыне, нрав имел разбойный, и отличали его воинственность, жестокость и редкое умение выживать в безводье и зное. При Ширате Восьмом аситское войско первый раз вторглось в Бихару, чтобы очистить ее от разбойников, и полегло в песках. Так начались Бихарские войны.

В Эйпонне царил мир. Энергия аситов была направлена в Азайю, а также на строительство в Шочи-ту-ах-чилат, куда переместился центр их империи. Западное побережье, в сравнении с гористым Коатлем и тасситской степью, напоминало рай: мягкий климат, теплый океан, изобилие пресной воды, фруктов и зелени. Вдобавок жил здесь трудолюбивый народ, искусный во всяком мастерстве от корабельного до ткацкого, торговавший издавна с Арсоланой и Кейтабом и почитавший Шестерых. Захватив прибрежные сагры еще при Ах-Ширате Третьем, аситы проявили милость к жителям, зарезали немногих, не разорили промыслы и не сожгли сады. Теперь для этих земель пришла эпоха процветания: расширялись гавани, украшались города, а новая столица Чилат-Дженьел по красоте соперничала с Инкалой.

На севере Эйпонны тоже было тихо. Истребив Очаг Тайонела, варвары столкнулись с Одиссаром, изведали остроту его клинков и смертоносность нового оружия, громовых перенарных метателей, и более границ не нарушали. Хаос среди их кланов с каждым годом делался меньше, власть приобретал совет вождей, завязалась торговля - сначала с Одиссаром, потом, через Накаму и Фанфлу, с кейтабцами и Ренигой. Лизир постепенно заселялся, в этом котле смешивались люди со всех материков, но центральная часть жаркого континента еще оставалась загадочной и неизведанной - там, на берегах огромных рек, среди болот и джунглей, обитали темнокожие, но не единый народ, а десятки племен, и были среди них карлики ростом в четыре локтя, и были великаны ростом в семь. Что до Риканны, то здесь наступила эпоха процветания. Норелги и мхази утихомирились, выяснив, что рыболовство и торговля доходнее грабежа, моря стали безопасными, земли еще хватало, и правители не спорили друг с другом — быть может потому, что были у них общие предки и общая вера. С запада Бескрайних Вод плыли корабли с переселенцами, в Бритайю - из Одиссара, в Иберу - из Арсоланы, но затем эйпонцы растекались по всем обитаемыми землям до правого берега Днапра. Чаще селились в солнечных странах Атали и Эллине, кто-то двигался дальше, на острова и в Нефати, но были предпочитавшие холодный сумрачный Норелг. Там быстрее богатели - Норелг нуждался в людях, знавших счет и грамоту, умевших прокладывать дороги, строить дома и корабли, а более всего - искать руды и закладывать шахты. Мир двигался вперед, по-разному в разных местах, но с каждым годом движение было все быстрее, все стремительнее. Ибо сказано в Пятой Священной Книге, Книге Провидца Мейтассы: мир будет принадлежать людям, и станут они властвовать над жаром и холодом, над великим и малым, над светом и тьмой.

Столетие перевалило за половину, когда умерла Заренка. Для Дженнака это не было ошеломляющим ударом - обычные люди, в отличие от светлорожденных, старились не вдруг, а постепенно, угасая как пламя догорающей свечи. Заренка скончалась во сне. В ту ночь Дженнак сидел у ее постели, сжимал ее руку и слушал ее дыхание; оно становилось все реже, все тише и, наконец, замерло. Дженнак склонился над ней, поцеловал сухие губы и подумал, что милая его подруга снова молода и идет сейчас в чертог богов по мосту из радуги. Там ждали ее другие женщины, которых он любил - может быть, Чолла и девушка Чали с Матери Вод, а Вианна - та поджидала непременно. Ведь Заренка была ее воплощением и свершила то, что не получилось у Вианны: прожила с любимым жизнь, берегла его покой и родила ему наследников.

Прах Заренки похоронили в березовой роще, там, где Дженнак ее встретил в первый раз. Теперь и ему полагалось уйти вслед за нею, освободить место молодым, расстаться с Сайберном - во всяком случае, на время. Так он и сделал, поступив по обычаю дейхолов; случалось у них, что старик уходит в лес и ищет смерти в одиночестве. Смерть Дженнаку не грозила, совсем наоборот - морщины на его лице разгладились, кожа стала молодой и гладкой, ярче заблестели глаза; исчез в лесу старик, а появился из леса мужчина в расцвете сил. Но было это далеко от берегов Байхола.

* * *

Риканна, Азайя, Лизир, 1755-1830 годы от Пришествия Оримби Моолъ.

Он направился в Ханай - туда, откуда пришел в Сайберн больше полувека назад. Дорога была гораздо проще, чем в первый раз - по Тракту Вечерней Зари мчались в Айрал и Роскву экипажи на конной тяге с мягкими сиденьями, шли купеческие караваны, и на расстояние в полет сокола приходилось не меньше двух, а то и трех гостевых дворов. Дженнак немного изменил внешность, чтобы выдать себя за предпринимателя-атлийца, желающего вложить капитал в айральские копи или, возможно, в россайнские поля с репой и капустой. Имелся у него увесистый мешочек с серебряными чейни, что хранились с давних пор, да и обличьем он был похож на человека богатого, знающего себе цену - изъяснялся только по-атлийски, надменно поглядывал по сторонам, а в ответ на поклоны служителей с гостевых дворов лишь с презрением выпячивал губу. Добравшись до Росквы и осмотрев большой и шумный город, он пересел в другой экипаж и продолжил путь к границам аситских владений. Через двенадцать дней переправился у Кива через Днапр, облачился в белый, шитый золотом плащ и стал уже не атлийцем, а арсоланцем. Тут, в Риканне, кланялись ему еще ниже, ведь каждый видел в нем не просто богача, а мужчину благородного и знатного - возможно, даже с каплей светлой крови. Наняв удобный экипаж с двумя погонщиками, Дженнак миновал земли западных россайнов, обширную страну скатаров и зилов, горы на севере Атали и, наконец, прибыл в Ханай. В мешке его звенели последние чейни.

Сыновья Чейканы были еще живы. Правда, Джерит совсем одряхлел, передал наследнику власть Протектора и удалился в горное поместье при целебных источниках. Младший, Джума, оказался не только жив, но энергичен и довольно бодр для своих восьмидесяти лет. Преклонив колени перед Дженнаком (тот поспешил поднять старика), Джума извлек из потайного ящика три десятка свитков с перечислением богатств светлорожденного сахема, его рудников и плавилен, дворцов и земель, складов с товарами, кораблей, ходивших по Длинному морю в Океану Восхода, плантаций сахарного тростника, коки и других полезных растений, стад, табунов и хранилищ драгоценного металла. Здесь же были перечислены компании, совместные с купцами Кейтаба, Одиссара, Тайонела и Арсоланы, а также выгода от каждой. Дженнак изучал эти свитки несколько дней, затем велел устроить мастерские в Шанхо, Сейле и Айрале, чтобы плавился в них металл, делались метатели и перенарные снаряды, а еще работали с золотом и серебром и чеканили монету. Покончив с этими делами, он спросил у Джумы, доволен ли тот, не забывал ли себя, умножая чужое богатство, и старик ответил, что не забывал и - милостью Одисса и светлого сахема! - теперь он первый среди магнатов Атали. А затем, испросив разрешения, привел своих наследников, двух внуков от единственной дочери, и раскрыл им тайну, поведал, что в хогане их - избранник богов, Великий Сахем, увенчанный белыми перьями, и хоть те перья не заметны, шелест их однако слышен. Как говорится в Книге Повседневного: истина отбрасывает длинную тень, но лишь умеющий видеть ее узрит! Склонились юноши перед Дженнаком и поклялись ему в верности именами Шестерых, Священным Ветром и Великой Пустотой.

В последующие годы Дженнак странствовал по свету, менял корабли и спутников, забирался в дебри Лизира и Хинга, плавал у берегов Дальнего материка, искал острова в Океане Заката и временами возвращался то в Ханай, то в Лондах и Сериди или в Шанхо, где построил дворец, окруженный садами и водоемами. Личины его были разными: он представлялся то ат- лийцем, то потомком арсоланцев из Риканны, то жителем Нефати Та-Кемом Джакаррой. Именем Джакарра звали старшего из его братьев, того, который возглавлял когда-то в Одиссаре Очаг странствующих и торгующих; имя Та-Кем носил первый нефатец, что повстречался Дженнаку на западе Лизира, когда его драммары переплыли океан. В память о них он принял эти имена, а нефатское происхождение было удобным, так как жители той страны внешне напоминали эйпонцев, имели смуглую кожу, изящное телосложение и волосы на лице у них не росли.

К тому же нефатцев уважали, почитая за мудрецов; страна их была древней и единственной в бассейне Длинного моря, где люди изобрели письменность и искусство прокладки каналов и возведения пирамид.

Шло время, и прирастали богатство и тайное могущество Дженнака. Не только усилиями рода Джумы; в мире хватало сокровищ, спрятанных в горах, в руслах рек и в безводных пустынях. В Южном Лизире Дженнак нашел алмазные россыпи, в Хинге - месторождения изумрудов и рубинов, лучше и богаче, чем ренигские, на северо-западе Верхней Эйпонны, на границе с Ледяными Землями - золото, что вымывали из земли речные воды, а в горах Айрала было все, и самоцветы, и драгоценный металл, и медь с железом, и залежи угля. На побережье Дейхольского моря сочилась из земли черная вязкая субстанция с неприятным запахом; сок тоаче, соединенный с ней, превращался в горючий сихорн, питавший первые моторы. Их сконструировали в Одиссаре в конце столетия, положив начало эпохе безлошадных экипажей, кораблей без паруса и весел и летающих машин. Не менее ценным было изобретение взрывчатки, представлявшей смесь сихорна с перенаром; ее использовали для снарядов и ракет, но главным было другое - возможность сокрушать скалы, прокладывать дороги и тоннели в горах, бить в каменной породе шурфы, добираясь до рудных жил. Дженнак одним из первых оценил это открытие; его мастерские в Айрале и Шанхо изготовляли взрывчатку в таких количествах, что ее хватало для Россайнела и Киганы.

На переломе нового века вспыхнула война в Бихаре. На этот раз Асатл решил истребить непокорных кочевников, и в пустыню вторглись две армии: одна, основная, наступала с востока, другая, вспомогательная, — с северо-запада, с берегов Длинного моря. Этот второй экспедиционный корпус прошел через горы за морем Бумеранг и состоял из двадцати тысяч тасситских всадников с легкими полевыми метателями; снабжение боеприпасами, пищей и водой производилось с помощью огромных грузовых воздухояетов. Накомы Ширата Десятого полагали, что зажмут бихара меж двух жерновов, раздавят и перемелют в пыль и прах; разумный план, если известно, сколько под жерновами зерен. Но численность бихара никто не ведал, и оказалось их слишком много для аситских армий: восточная была приостановлена, а западная - окружена и разгромлена, причем ее остатки ринулись к узкому проливу, соединявшему Длинное море с морем Меча, и переправились в Нефати.

Эта держава была особой среди приморских стран и хоть находилась в Лизире, в северо-восточном углу материка, больше тяготела к Риканне. Нилум, огромный поток, даривший жизнь Нефати, разливался ежегодно с той же точностью, с какой падали капли в Храме Мер, затем воды его убывали, оставляя на полях плодородный ил. Не было на планете другого места, столь подходящего для земледелия; росли тут пшеница и ячмень, овощи и фрукты, пальма, хлопок, сахарный тростник и винная лоза. Еще нефатцы разводили скот и птицу, а изобилие пищи и твердая власть жрецов, владевших страной тысячелетия, сказались развитием всяких искусств, строительства, торговли и орошения земель. Нилум был так многоводен, что ирригация его не истощала, и со временем земли к востоку от реки сделались цветущим садом до самого моря Меча. Его соленые воды стали рубежом Нефати, отделявшим благодатную страну от пустынь номадов, не знавших, к счастью, мореплавания. На западе лежала труднопроходимая лизирская пустыня, на юге были джунгли, населенные племенами чернокожих, а на севере — Длинное море, и эти препятствия хранили Нефати от иноземных вторжений. Страна обходилась без армии, держали лишь блюстителей порядка да флот, охранявший берега от пиратов мхази.

От прочих племен Лизира и Риканны нефатцы отличались внешним видом, были не белы и не черны, а смуглы, волосы имели темные и прямые, черты лица - правильные, и более других народов казались похожими на одиссарцев и арсоланцев. Это сходство и древность их культуры внушали уважение, и Джемин, в пору своих походов на мхази, решил, что покорять еще и нефатцев нет нужды, ибо люди они не воинственные, зато знающие толк в торговле и полезных ремеслах. И приказал Джемин, чтобы нефатцам открыли доступ во все порты Риканны, и вскоре появились там нефатские купцы и лекари, горшечники и ювелиры, искусные повара, строители и иные умельцы. А чтобы мхази не тревожили страну, Джемин построил крепость Чиргата и посадил в ней двухтысячный гарнизон, а при крепости была еще флотилия из восьми драммаров. Но крепость возвели не на землях Нефати, а к западу от дельты огромной реки, на побережье Длинного моря. Считалось, что кроме разбойничьих народов моря, никто стране не грозит; дикарям из южных джунглей н западных степей до Нефати не добраться, да и не так страшны эти дикари, а от бихара защитят море Меча и Пролив. Пролив был, разумеется, поуже моря, но все-таки в сотню полетов стрелы - на лошадях не переплыть, а в корабельном деле кочевники не обладали опытом.

В те годы Дженнак оказался в Нефати не случайно - коль выдавал он себя за нефатца, то стоило узнать страну, язык и обычаи этой земли, временами столь непривычные чужеземцу. К примеру, нефатцы не пили молока и не ели яиц, трапезничали на особой посуде, форма которой менялась утром, днем и вечером, писали кистью сверху вниз, носили парики и разводили на мясо гиен, собак и крокодилов. Их позы и жесты отличались от языка киншу, но был в них ясный для нефатцев смысл: перед владыкой закрывали глаза, чтобы не ослепнуть от его величия, в знак одобрения оттопыривали большой палец, кланялись двенадцатью разными способами и, удивляясь, хлопали по бедру. Дженнака увлекли их древние легенды и хроники тысячелетней давности, коих нашлось особенно много в хранилище города Нофр, стоявшего на берегу Пролива. Город, окруженный садами и пальмовыми рощами, был велик, красив и богат, правили же в нем князь Хеуб-ка и коллегия жрецов, поклонявшихся священной Птице Ниаи, символу мудрости. Дженнак купил усадьбу, нанял поваров, садовников, служанок, и решил, что отныне он будет не просто Та-Кемом Джакаррой, а Джакаррой из Нофра.

Он прожил в своем новом хогане месяц или два, и как-то вспомнилось ему, что Унгир-Брен, учитель юных лет, собирал всевозможные редкости в хайанском Храме Записей. И подумал Дженнак, что хорошо бы отослать туда предметы из Нефати, небольшие статуи богов, одежды и украшения, а еще копии с древних свитков и их перевод на одиссарский. Наняв молодого писца и искусного рисовальщика Мериптаха, он велел скопировать тексты нескольких сказаний о прошлых временах, и юноша уже приступил к работе, когда аситские армии вторглись в Бихару.

В Нефати это особой тревоги не вызвало. Веками нефатцы жили к западу от моря Меча, а номады - к востоку, и контакты меж ними сводились к меновой торговле: корабли нефатцев бросали якорь у восточного берега, выгружали ткани и вино и брали взамен лошадей и верблюдов. Конечно, хищники-бихара зарились на нефатские богатства, но переправиться через соленые воды не могли: ни кораблей, ни лодок у них не имелось, и Пролив, самое узкое место моря Меча, был для них неодолимым препятствием. Что до войн аситов с бихара, то они продолжались чуть ли не сотню лет, стали явлением привычным и не беспокоили владык Нефати - по Разделительному Договору их страна не входила в сферу влияния Асатла. Обмен вина на лошадей не прерывался даже во время войны, так как не все кочевники сражались - были среди них кланы торговцев, людей относительно мирных. При их посредстве доходили в Нефати слухи о военных действиях и славных победах бихара. К этому тоже привыкли - справиться с номадами пустынь не мог никто.

В один из дней добрались до Нофра известия, что войско аситов разгромлено и тысячи две или три неудачных завоевателей бегут к берегам Пролива. Говорили, что за ними движутся бихара, что их больше в десять или двадцать раз, и что они обозлены - крови пролито много, а добыча ничтожна, нет ни звонкой монеты, ни продовольствия, ни вина. Еще говорили, что вожди кочевников поклялись преследовать врагов до последнего моря и утопить их в соленых волнах - что и случится, когда аситы и бихара выйдут к Проливу. Другого «последнего моря» в ближайших окрестностях не имелось.

Дженнак, однако, этой уверенности не разделял. Похоже, среди отступающей тасситской конницы были военачальники-атлы, люди умелые и искушенные во всяких хитростях; не исключалось, что им удастся форсировать Пролив - в таких делах аситы разбирались много лучше, чем бихара. Что придумают беглецы, Дженнак не знал, но помнил, что кочевники - народ переимчивый; увидят, как переплыть соленые воды, и последуют за врагами. И тогда, как говорится в Книге Повседневного, наступит для Нефати время собирать черные перья.

Он отправился к князю Хеуб-ка, правителю города, и посоветовал ему послать гонцов в Чиргату. На быстром скакуне до крепости можно было добраться за два дня, и еще через три боевые драммары чиргатской флотилии вошли бы в Пролив, а с ними - и суда пограничной стражи. Но Хеуб-ка, большой весельчак и жизнелюбец, усадил гостя за стол, начал потчевать вином и фруктами, призвал танцовщиц и завел беседу о торговых предприятиях почтенного Та-Кема Джакарры, о погоде и видах на урожай, о блюдах из откормленных собачек и, разумеется, о женщинах. Что же до аситов и бихара, то из-за них князь просил не беспокоиться, а уделить внимание плясуньям и трапезе, которую сейчас подадут. Что бихара, что аситы!.. Пусть режут друг друга на том берегу, а на этом есть дела поинтереснее - скажем, жаркое из собачек.

Вернувшись к себе, Дженнак велел седлать коня, а одному из доверенных слуг — собираться в дорогу. Со слугой он отправил письмо накому Чиргаты, зная, что это почти бесполезно - лишь правители страны могли просить о помощи. Но если бы и попросили, помощь уже запоздала - той же ночью аситы начали форсировать пролив.

Они плыли на огромных понтонах, сделанных из оболочек четырех или пяти воздушных кораблей. Воздухолет смог бы поднять сотню воинов, а на понтонах размещалось впятеро больше, так что идея была правильной. Оболочку разрезали на части, заполненные легким газом, поверх настелили обломки кабин, фургонов и всего, что нашлось под рукой, лошадей бросили, но оружие сохранили. Гребли досками и продвигались вперед небыстро, но берег был не столь уж далек, путь освещала луна, а теплые воды Пролива находились в спокойствии. Эта переправа в Нефати была нарушением Договора, но кто думает о таких мелочах, когда за спиною враги?.. Когда жизнь висит на острие клинка, страх туманит голову, а в ушах звучат крики бихара и топот их скакунов?..

С нарушением пришлось бы смириться, разместить аситов во временном лагере, послать им лекарей и пищу и ждать, когда придут за ними воздухолеты или корабли. Хуже оказалось другое: беглецы задержались на восточном берегу - сборка понтонов требовала времени, а сумятица при посадке была неизбежной, - и к середине ночи бихара их догнали. Успевшие отплыть, тысячи полторы здоровых и раненых, высадились на рассвете в гавани Нофра, остальных номады перебили, захватив готовые понтоны. Солнце не успело подняться в зенит, как от восточного берега отчалили два десятка больших плотов с людьми и лошадьми. Пролив все же не стал последним морем! Бихара переправлялись вслед за врагами в обетованную землю, богатую и беззащитную!

Наблюдая за ними, Дженнак подумал, что один боевой драммар справился бы с этим нашествием, расстреляв понтоны из метателей. Но драммары были далеко, в Длинном море у Чиргаты, а в Нофре нашлось лишь несколько сторожевых галер. Они вышли в море, но, осыпанные тучами стрел, поторопились укрыться в гавани.

Дженнак, однако, понимал, что в этот день надежных укрытий в Нофре не будет. Не приходилось ему бывать в пустынях бихара, но в прошлом, далеком-далеком прошлом, встретился ему певец из этой страны, человек, отринувший оружие; встретился, стал ему другом и верным спутником и погиб на ступенях цоланского храма, обороняя святыню от тасситов. Амад — так звали певца - рассказывал о своих соплеменниках, и помнилось Дженнаку, что этот народ жесток и кровожаден и споры привык решать секирой и мечом. Не люди, а стая жалящих оводов! Зря аситы разворошили их гнездо...

Он вернулся в свой хоган и велел, чтобы женщин сажали в повозку и везли куда-нибудь подальше, а слуг-мужчин отправил в город, чтобы кричали на всех площадях о неминуемой опасности и о том, что нужно покинуть Нофр. Не все послушались этого совета: кто жалел богатство и дом, кто не верил в опасность, кто думал, что князь защитит или откупится от кочевников. А бихара уже резали в гавани аситов, уже скакали по улицам Нофра, рубили стражей в княжеском дворце, и дикий их клич вздымался над городом. Плоты отправились назад за пополнением, за ними поплыли захваченные галеры с гребцами-нефатцами, уже невольниками, берег был залит кровью, а на воде колыхались сотни трупов. Затем вспыхнуло пламя над храмом Птицы Ниаи, и Дженнак вспомнил рассказы Амада: его соплеменники жгли чужие святыни, чтобы унизить побежденных. Аситы были уже мертвы, и кроме телохранителей Хеуб-ка никто не оказывал сопротивления, а у Дженнака даже таких бойцов не имелось. Что мог он сделать? Сел на коня и помчался в Хеттур, ближайший город, а за спиной его плыли над Нофром дымы, слышался лязг оружия и вопли погибающих. Так началась Нефатская Резня.

Потом, на протяжении лет двадцати или больше, спорили историки Бритайи, Атали и Иберы с учеными людьми Нефати о количестве номадов, переплывших Пролив. Все сходились в том, что в первом отряде было две или две с половиной тысячи воинов и пятьсот-шестьсот лошадей — больше не поместилось бы на плотах. Но сколько пришло в следующие дни? Нефатцы утверждали, что не менее ста тысяч, а риканцы это оспаривали, напоминая, что с аситским войском, по данным воздушной разведки, сражались тридцать тысяч всадников, и значит, больше попасть в Нефати никак не могло. Спор касался национального престижа: нефатцы упирали на свой героизм в боях с захватчиками, а их оппонентам казалось, что стотысячная орда прошла бы Нефати из конца в конец, оставив в развалинах жилищ и в сгоревших рощах пару миллионов трупов. А такого все же не произошло! Когда номады добрались до восточной протоки Нилума, там уже стояло войско из Чиргаты и ополчение Нижних Земель, и продержались они, пока не подоспела помощь Протекторов Эллины, Атали и с острова Синцил. Выстоять против сотни тысяч было бы им невозможно, да и сражаясь с тридцатью то войско полегло наполовину.

Дженнак в эти расчеты не вступал, ни во время Резни, ни после нее. Он был не первым вестником беды в Хеттуре, там уже видели пламя над Нофром и готовились к обороне. Но как обороняться? Укреплений в нефатских городах не возводили, а стражники, числом в две сотни, привыкли махать палками, а не клинками. Однако набралось еще с тысячу мужчин, желавших защитить свои дома и семьи, и Дженнак сражался в их рядах как простой воин, пока женщины и дети бежали из Хеттура. От той тысячи и городских стражей осталась едва ли пятая часть, но эти люди признали Дженнака накомом, ибо видели его мужество и боевое искусство. Он вывел нефатцев из развалин Хеттура, и стали они его воинством; с ними Дженнак отступал от города к городу, то теряя бойцов, то пополняя свой отряд, отступал, но сдерживал натиск бихара как мог, чтобы неспособные к бою успели укрыться. Лучшим укрытием в Нефати были заросшие папирусом трясины, которые еще не высохли после сезона Разлива, и в этих местах спаслись тысячи и тысячи. Те же, кто не сумел забраться в болото или на остров в каком-нибудь озере, погибли в огне или от оружия кочевников, и было их вдвое и втрое больше, чем живых.

Через несколько дней Дженнак со своим отрядом вышел к восточному рукаву реки и встретился с воинами из Чиргаты. Они уже переправились через Нилум и насыпали вал на берегу; их командир сказал, что сокола в Атали и Эллину уже улетели, так что пришлют с севера корабли, а до того нужно стоять насмерть и не пустить разбойников в Левобережье. Так и стояли. Конница номадов уткнулась в вал, отошла под ливнем снарядов и стрел, потом бихара спешились, полезли на земляную стену, и оказалось их в десять раз больше, чем защитников. Правда, воины из Чиргаты были умелыми бойцами, а ополченцы жизни не жалели, так что противника удалось отбросить. Но бихара не привыкли отступать и штурмовали вал с таким упорством, что начал он рассыпаться, а их конные отряды обошли чиргатцев с флангов. Тут и пришел бы конец защитникам, ко в протоку вошли аталийские драммары и открыли огонь из тяжелых метателей. Флот из Эллины и Синцила уже блокировал Пролив, на развалинах Нофра высадилась пехота, и двинулись одни отряды от моря к реке, а другие - от реки к морю. Снова началась резня, но на этот раз истребляли кочевников, а те дрались с ожесточением, в плен не сдавались и не просили пощады. Но в тех боях Дженнак уже не принимал участия - сел на корабль и отплыл в Ханай.

Дорогой он размышлял о том, что вот пришла беда и погибла тьма людей, а ему, владыке над землями и богатствами, сделать ничего не удалось - разве что встать с малым отрядом против врагов и сражаться как простому воину. А ведь мог он за малую часть своих сокровищ снарядить флоты и армии, наполнить арсеналы, построить новые суда, одетые броней, и привести их к Проливу! Здесь, в Нефати, или в других местах, где бряцает оружие и льется кровь... Мог бы, было бы только время! И, вспоминая слова О’Каймора, думал Дженнак, что деньги умножают деньги, но чтобы они давали власть, нужно с умом распорядиться ими. Узреть тень грядущего и быть готовым к тому, что они принесет! Чтобы были под рукой те флоты и армии, те арсеналы и суда в броне, которых у него еще нет - а завести пора бы... Ибо приходит срок свершиться предсказанному Чантаром, а это не война в Нефати и не разгром Очага Тайонела - это потрясение основ! Качнется мир, когда поднимется Азайя и ударит на аситскую империю, и ни один народ не будет в стороне - разве что дикари в лизирских джунглях. Но и тем не отсидеться - поплывут в мировом океане флоты, поднимутся воздухолеты и будут биться у всех берегов, на всех континентах, на суше, на море и в воздухе. Всемирный катаклизм, перед которым Нефатская Резня - легкое кровопускание...

Дженнак прозревал это бедствие за мраком Великой Пустоты. Время от времени занавес Чак Мооль отдергивался, и виделись ему страшные картины: пылающие города, земля, вставшая дыбом от взрывов, канавы, заваленные трупами, и пес, который гложет человеческие кости. В этих видениях чудилось нечто странное, и, поразмышляв над ними, Дженнак догадался, что они приходят будто бы из двух миров. Один, ему знакомый, явно был тенью грядущего: города, похожие на Роскву, Лондах или Хайан, броненосцы и огромные воздухолеты, мечущие пламя, корабли с балансирами, люди привычного обличья; все не такое, как сейчас, но все же узнаваемое, выросшее из нынешнего и прошлого. Другой мир казался чужеродным, хотя и там были люди и человеческие поселения, земли и воды, леса и горы. Но появлялось и такое, чего он не знал, что не имело корней в его мироздании: бескрылые летательные аппараты, мчавшиеся с жуткой скоростью, гигантские суда, всплывающие из океанских вод, боевые сухопутные машины с длинными хоботами метателей и снаряды, уничтожавшие одним ударом город с миллионным населением. Были в этих видениях и длинные бараки, обнесенные проволокой на столбах, были живые трупы в полосатых одеяниях, печи, в которых жгли живьем людей, безжалостные стражи, свирепые псы... Глядя на них, он думал: неужели это мир богов? Ну, не богов, а созданий, считавшихся богами в его реальности... Если так, что удивляться их бегству в древнюю Эйпонну, к примитивным варварам!

В Ханае его встречали ликующие толпы. Он возвратился из Нефати, он был Та-Кемом Джакаррой, богатым финансистом, участником сражений с разбойными бихара, он был героем - или, возможно, стал им, благодаря особому клану распространителей слухов и новостей. Эти люди жаждали его рассказов, чтобы заполнить ими печатные листы, а ханайская знать желала встретиться с ним при дворе Протектора, на пирах и скачках, в банях и купальнях, на охоте и других увеселениях. Говорили, что хоть Та-Кем понес убытки от бихара, однако он по-прежнему богат; что на прибыль от алмазных россыпей он мог бы скупить половину Ханая; что он перебил своими руками сотню или две кочевников; что в Нефатской Резне погибла его красавица-супруга или, быть может, наложница, и хоть Та-Кем Джакарра безутешен, однако завидный жених - а уж кому утешить, в Ханае найдется! В общем, он был романтической личностью с тугим кошельком, а значит, завидной добычей. Правда, с изъяном: высшая знать Атали, расплодившиеся потомки Чейканы, гордилась каплей благородной арсоланской крови, а у Та-Кема кровь была нефатская, хотя он походил на арсоланца. Должно быть, случайно - ведь ни пресветлый Джемин, ни его сыновья в Нефати не бывали и никого там осчастливить не могли.

Устроившись в Ханае, в собственном доме на берегу залива, Дженнак призвал почтенного Раффа Джуму, правнука первого Джумы, хранителя своих богатств. Раффа явился с сыном Аполло, юношей редких талантов - тот обладал отменной памятью и мог перемножать в уме трехзначные числа. Склонились они перед светлым сахемом, развернули свитки, раскрыли счетные книги, но Дженнак заглядывать в них не пожелал, а сделал несколько распоряжений. Велел он устроить верфи в Бритайе, Ибере и Эллине, но собирать не торговые драммары, а боевые корабли с броней и дальнобойными метателями. То было новое орудие войны, и Дженнак понимал, что броненосцы будут становиться все больше и мощнее, что парусный флот. уходит в прошлое, ибо не устоять ему против снарядов и стальных чудовищ. Еще приказал он заложить особую воздухолетную верфь, так как воздушные суда становились с каждым годом все надежнее, разместить в Норелге и вдоль россайнских границ арсеналы и лагеря с вооруженными людьми и сделать то же в Эллине - с тем расчетом, чтобы войска и корабли могли отправиться на север, в Россайнел, или на юг, в Нефати и страну бихара. Были и другие распоряжения, о числе судов и воинов, и накомах, что возглавят их, и о том, как вести дела с Протекторами, в чьих землях будут лагеря и арсеналы. Выслушав его, Раффа Джума поклонился и заметил, что Банкирский Дом «Великий Арсолан» оперирует финансами, а если сахем решил готовиться к войне, нужно втрое увеличить штат, набрать людей военных, батабов и цолкинов, а также умельцев-оружейников. Набирай, сказал Дженнак, ищи их в Лизире, Эйпонне и Риканне, и пусть те люди будут лучшими.

Затем он отправился в Роскву. В ближайшие годы он посетил столицу Россайнела не раз и не два, ибо сошлись в этом городе все острые углы Азайи, обещавшие колоть сильнее, чем борьба с разбойными номадами. За минувший век тысячи подданных империи переселились в Роскву, и были среди них атлийцы и выходцы с Западного Побережья, с Перешейка и прочих имперских владений. Были даже тасситы, хотя и в небольшом числе. Ехали за море в поисках богатства и обрели его, а заодно смешались с россайнской знатью, и теперь любой из них числил в предках пришельцев и местных владык. Встречались среди них смуглые и белолицые, с темными и светлыми глазами, и у одних мужчин росла борода, а у других торчали на подбородке три волосинки. Но, несмотря на эти различия, были они единым народом, ощущали свою общность, свою непохожесть на прочих россайнов, а потому звались по столичному городу - росковитами. Крупные негоцианты и промышленники, опытные мастера, умельцы, искавшие знаний, служители веры и просветители, многие военные — все они были из росковитов. И, как любой народ - или вершина россайнского народа, сознающая свою многочисленность и силу, обзавелись они политиками и вождями, а с началом нового века - и своим Очагом. Очаг был тайным, мятежным, ибо аситы, правившие в Россайнеле, его не признавали, и тем, кто склонялся к бунту и умыслу против сагамора, грозил бассейн с кайманами.

Неприятная перспектива! Однако наместник Росквы и его советники про бассейн вспоминали редко и старались Мятежный Очаг не раздражать. Было много способов, чтобы сгладить острые углы без кайманов - тем более, что зубастые твари постоянно дохли в суровом россайском климате. В эти времена вдоль Тракта Вечерней Зари тянули линию одноколесника, новой дороги через весь континент, и значит, можно было давать подряды на строительство. В горах Айрала и в Западном Сайберне открывались рудные жилы, месторождения соли, ценного камня, угля и самоцветов; добычу этих сокровищ можно было поручить росковитам - конечно, взимая налог в пользу властей. За счет казны прокладывались дороги, возводились крепости и станции эммелосвязи - то был еще один способ умиротворения росковитов. Кого-то из них ставили наместниками в небольших городах, брали в войско, отсылали на границы с Хингом и Бихарой, где служить считалось честью. Еще им дозволялось содержать торговые дворы и кабаки, мастерские, школы и даже строить храмы - и в Роскве, заботой местных богачей, поднялся Храм Мейтассы или, по-россайнски, Благого Тассилия.

И все же росковиты бунтовали. Мало им было подрядов и денег, выгодной торговли и почетной службы, мало кабаков и храмов, мало милостей наместника, так как жаждали они иного - воли и власти над своей землей. Сказано в Книге Повседневного: чем богаче человек, тем длиннее его рука. Росковиты были богаты, и руки их доставали до Айрала и Сайберна, до Пустыни Черных Песков и джунглей Хинга, до Китаны и острова Ама-То. В разных местах и в разные годы полыхали мятежи, рушились стены крепостей, горели плантации тоаче, и если раньше были у восставших копья и ножи, то со временем обзаводились они карабинами и громовыми шарами. С чьих щедрот? Для Дженнака это не было секретом. Он знал, что карабин много дороже клинка и нуждается не в точильном камне, а в боеприпасах, которые в лесу не растут. Знал он и другое: пришла пора, чтобы руки Росквы встретились с его руками.

Пять лет он ездил в Россайнел, на север, в страну снегов, и возвращался в Ханай, в город, что нежился у волн лазурного моря. Ханай был так не похож на Роскву! Скорее, на родной Хайан... Теплые края, где зреют винная лоза и фрукты двадцати сортов, где не нужны меха и шерстяные одежды, где лето - восемь месяцев в году, а в остальное время дует свежий ветер и падают светлые дожди... Края теплые, но дом его оставался холодным. Были в нем верные слуги, были красивые служанки, но хозяйки не было. И все чаще приходили к Дженнаку сквозь Чак Мооль то Вианна, то Заренка, глядели на него с жалостью и шептали, что сохнут травы без воды, а сердце без любви каменеет. И было это истиной.

Ирию он встретил на празднестве во дворце Протектора. Ханайская знать любила веселиться; танцы, музыка, пиры и карнавалы не прекращались целый год, по временам сменяясь морскими прогулками, охотой на кабанов и оленей, соревнованиями колесничих и отдыхом у целебных источников в предгорьях. Возможно, в тот день Ирия впервые надела взрослое платье, серебряный пояс и украшения - ведь ей исполнилось пятнадцать лет! Должно быть, впервые она танцевала в роскошных залах дворца под звуки музыки, то плавной, как скольжение волны, то стремительной, как горный водопад. Наверное, в тот день она впервые пригубила напиток из лозы и услыхала слова поклонников, шептавших, что она прекрасна, что у нее взор лани, а волосы - темный шелк, сорванный с неба ночным зефиром. Должно быть, наверное, возможно... Это предположения, а определенным было то, что она повстречала Дженнака. Миг, равный вздоху, и другие мужчины исчезли - просто перестали существовать!

В этой девочке горел огонь. Она была из семьи Арноло, близкой к роду Протекторов; единственная дочь, наследница владений в Атали, на Синциле и Сарде, множества дворцов и замков, даже целого города Венции, что вырос в ее землях и уже соперничал с Ханаем. Она была образованна, умна, очень красива и очень упряма. Она всегда получала то, чего ей хотелось.

Мог ли Дженнак ее полюбить? В юности - возможно... В те давние годы, когда еще не знал Вианну, когда любовь прекрасной юной девушки не остается без ответа, когда взрослеющие тело и душа желают новых чувств, так не похожих на те, что связывают с сестрами и братьями, с родителями и друзьями... Да, будь ему шестнадцать лет — или даже восемнадцать! - он полюбил бы Ирию! Но их разделяли три столетия, прожитых Дженнаком, и были они как бесплодная пустыня, которую не перейти, не одолеть. Иногда он глядел на Ирию и думал: вот чудный мотылек, порхающий в ветре времен... дунет ветер посильнее, и ее не будет. А еще вспоминал Заренку и удивлялся - ведь и там была пустыня! Тоже пустыня, пусть шириной не в три, а в два столетия, но все же явился над нею мост из лунных лучей! И по этому мосту пришла к нему Заренка...

Не всегда мосты наводятся сразу, решил Дженнак. Пора, пора покончить с одиночеством и расстелить шелка любви! С такими мыслями он растворил двери дома и души перед молодой хозяйкой. Они прожили год. Его супруга была счастлива, носила дитя и готовилась к разрешению от бремени. В потомстве ее семью преследовали беды: мать родила девятерых, но выжила лишь Ирия, младшая дочь, остальные погибли в младенчестве от сердечного недуга. Объяснить это не могли лучшие нефатские целители — пожимали плечами да ссылались на волю богов. Но Ирия считала, что боги к ней благосклонны. Как же иначе! Ведь они послали ей любимого супруга и скорую беременность!

Она умерла от кровотечения при родах. Хлопотали лекари и повитухи, стараясь спасти ребенка, а Дженнак, беспомощный, стоял на коленях у ложа Ирии, держал ее руку и видел, как она угасает. Но она не жалела ни о чем, она глядела на него и улыбалась.

Вот он, мост из радуги и лучей луны, подумал Дженнак. Каждый взгляд и каждая улыбка делали тот мост прочнее, тянули его над пустыней минувшего, соединяя их сердца. Он знал, что так бывает. Миг потери - миг истины... Ему ли, терявшему столь многих, не помнить об этом!

Ребенок, маленький Джен, умер спустя два месяца. Умер внезапно, на руках кормилицы, и никому об этой смерти сказано не было. Дженнак сам исполнил погребальные обряды, отослал кормилицу в Бритайю, снабдив деньгами, и распустил слух, что младенец отправлен в горы, к целебным источникам. Прах ребенка лег рядом с матерью, а Дженнак затворился в доме и много дней не видел никого, кроме старого слуги, носившего вино и пищу. Горестны были его раздумья. Он размышлял о том, что человек легко привыкает к счастью, а к бедам привыкнуть нельзя; сколько бы они ни повторялись, как бы ни были похожи, каждая беда - удар секиры: бьет, а защититься нечем. Разве что вином... Он пил сок аталийской лозы, но не пьянел, лишь уносился мыслями в Хайан, к дням юности, и казалось ему, что он не один у кувшина с напитком, а будто бы рядом Унгир-Брен, старый аххаль - сидит, усмехается и рассказывает сказки кентиога. И еще чудилось Дженнаку, что если он встанет и войдет в дворцовые покои, то встретятся ему отец Джеданна, и братья Джиллор и Джакарра, и брат Фарасса, которого он перестал ненавидеть, но простить не мог. Так шел он в мыслях по дворцу, шел из чертога в чертог и знал, что в дальнем уголке, в скромном его хогане, ждет Вианна. Он видел, как шевелятся ее губы, и слышал слетавшую с уст мольбу: возьми меня с собой, любимый! Ты - владыка над людьми, и никто не подымет голос против твоего желания... Возьми меня с собой! Подумай - кто шепнет тебе слова любви? Кто будет стеречь твой сон? Кто исцелит твои раны? Кто убережет от предательства?

Эта мольба повторялась и повторялась, и в какой-то момент Дженнак подумал, не идет ли он дорогой прошлого, к болезни кинну, что случилась с ним сто лет назад. Но аххаль Чиграда утверждал, что признаки недуга - помутнение рассудка и физическая немощь, да и Дженнаку были знакомы эти симптомы. Сейчас он такого не замечал, но, вспомнив про Чиграду и Глас Грома, вспомнил и свое видение, юную девушку с золотистобледной кожей и зелеными глазами. Даже не погружаясь в транс, Дженнак ощущал, что она теперь гораздо ближе, не за хребтами времени, а, возможно, за небольшим пригорком в восемь-десять лет. Это чувство пьянило сильнее вина. Он отодвинул кувшин с напитком, встал и впервые за много дней вышел в сад. На следующее утро велел седлать коня и поехал к почтенному Джуме за новостями.

Главная новость пришла из Сайберна, где поднялись дейхолы и изломщнки. В аситских хрониках этот бунт упоминался как нападение воров и разбойников, но росковиты назвали его иначе: Первый Мятеж. Первый, потому что будут другие, понял Дженнак и возобновил поездки в Роскву. Восстание в Сайберне было подавлено, аситы сожгли более ста деревень, перерезали тысячи мирных жителей, но немирные им отплатили: потери убитыми в пехоте и коннице были огромны, а расходы на войну - чудовищны. Что до вспомогательных частей из китанов, те просто разбежались - не из страха перед излом- щиками, а не желая с ними воевать. Но, несмотря на жертвы и расходы, империя добилась своего, утвердившись в Сайберне: в Удей-Уле воздвигли новые укрепления, на байхольском острове встала цитадель с солидным гарнизоном, рельс одноко- лесника проложили до Айрала и рядом с ним тянулись провода эммелосвязи. То было новейшее изобретение, и уже ходили слухи, что Асатл готов договориться с Одиссаром о прокладке кабеля по дну Бескрайних Вод, чтобы соединить Эйпонну с Риканной и Азайей.

В 1813 году Тракт Вечерней Зари, огромная трансконтинентальная дорога, пролегла от Шанхо до Росквы и дальше на запад до Иберы, по мостам через Днапр и другие риканские реки, по равнинам, лесам и горам, сквозь пробитые в скалах тоннели. Дженнак решил, что наступило время отправить сына иа учение в Долан, средоточие всякой премудрости. Но в Ханае юный Джен не появился, хотя распространителям слухов казалось, что вроде бы сели отец с сыном в особый вагон одноколесника, роскошью напоминающий дворец. Об этом сообщили в печатных листах и добавили, что почтенный Та-Кем Джакарра доехал с сыном до Сериди, где посадил его на судно - разумеется, с подобающей свитой телохранителей и слуг.

Через три года Ханай взволновала другая новость, на этот раз печальная: тар Джакарра решил навестить сына в Юкате, но его корабль столкнулся у берегов Ка’гри с плавучей ледяной горой, да так неудачно, что не нашлось ни выживших, ни |гел, ни обломков. Разумеется, Дженнак исчез и, сменив имя и внешность, странствовал по миру десять лет, проехал из конца в конец по Тракту Вечерней Зари, осмотрел Сейлу, Шанхо и другие города Киганы, пересек Пустыню Черных Песков, перебрался через Небесные Горы, что высятся за ней, с полгода [блуждал в дебрях Хинга и поучаствовал в войне с бихара под видом взломщика Гривы. Это очередное вторжение Асатла [случилось в 1820 году и кончилось, как предыдущие, печально: |вошли в пустыню тридцать тысяч всадников, а вышли шесть, да и те большей частью изломщики.

Шло время, и настал срок Джену Джакарре вернуться из Юкаты. Он был персоной более важной, чем несчастливо погибший Та-Кем, ибо унаследовал от матери не только земли и дворцы, но также каплю благородной арсоланской крови и близость к семье местных владык. Правда, лицом, повадкой и статью Джен походил не на мать, а на отца: черты скорее суровые, чем мягкие, глаза зеленые, взор властный, совсем не такой, как у лани. Сходство было замечено всеми, но удивления не вызвало; говорили только, что молодой Джакарра выглядит старше своих девятнадцати лет.

Водворившись в фамильной усадьбе, Джен, спустя несколько дней, представился Протектору, был обласкан и осыпан милостями. Затем нанес визит другому родичу, Аполло Джуме, главе Банкирского Дома «Великий Арсолан», который ввел его в права наследства. Все это заняло время; к тому же полагалось молодому Джакарре устроить приемы, пиры и другие развлечения, принять гостей из знатных семейств, поухаживать за девицами и выбрать среди них даму сердца - с надеждой на возможное замужество. Все это было исполнено Дженнаком. Он также посетил Норгхольм, Лондах и Сериди, где поклонился могилам Чоллы и Джемина. Их прах хранили два саргофага из литого серебра, а рядом стоял еще один, и надпись извещала, что праха в нем нет, а только дух Великого Сахема и то, что от него осталось: свиток с письменами. Тело же пресветлого Дженнака где-то в ледяных пещерах Юга или Севера, где пожелалось ему закончить жизнь, славную множеством подвигов. Прочитал это Дженнак, усмехнулся и сел на корабль, плывущий в Ханай.

Но там он не остался. Утвердившись в новом своем имени, передал Аполло Джуме список распоряжений, нанес прощальный визит Протектору и уехал в Шанхо. Джума со своими компаньонами, их управители и накомы, могли присмотреть за Риканной, Россайнелом, Ближним и Дальним Лизиром, но Шанхо и Китана были очень далеко. Там нужен свой глаз, решил Дженнак. Свой глаз и твердая рука.

* * *

Бихара, 1820 год от Пришествия Оримби Мооль

Ро Невара, батаб-шу тысячи тасситских всадников, с ненавистью уставился на солнце. Светлый Арсолан, владыка, ты ли это? Не может такого быть! Даже в Саграх Перешейка, что лежат вблизи экватора, даже в Дельте Матери Вод зной не так жесток и губителен! Ясно, почему: в Дельте и на Перешейке земля утопает в зелени, там много воды и есть где укрыться от гнева небес... А здесь, в проклятой Бихаре, безводье, камни, солончаки да песок, а еще колючие кусты, верблюжий корм! Не для людей это место, для демонов... Какой человек здесь выживет!

Уж точно не он сам и не его тасситы, думал Невара. Из тысячи осталось триста двадцать два бойца, половина ранены, лошади истощены, боезапас и вода на исходе... У наемников из Сайберна дела получше, раненых мало, кони крепкие, но с водой тоже плоховато... Да и сколько этих изломщиков - сотни не наберется! А кочевников не меньше восьми сотен - налетят, сомнут! Или перекроют дорогу, дождутся, пока ослабеют люди и лошади, и перережут как младенцев...

Глотку жгло, на зубах скрипел песок. В отчаянии Невара оглядел свое воинство, пережидавшее у барханов полуденный зной. Люди были угрюмы, многие в крови, карабины и другое оружие брошены на землю, у лошадей торчат хребты и ребра, а спины стерты... Губы у воинов сухие, в трещинах, взгляд блуждает... И это отанчи и кодауты, гроза эйпонских степей! Смогут ли они сражаться? Захотят ли? Или подставят горло под нож бихара?

Он понурил голову. Неблагосклонны к нему боги, нет! Лишь однажды повезло - когда пришел в Глас Грома, и жрецы его зачаровали... С той поры видений не было, и он уже не опасался, что вдруг застынет в боевой шеренге или упадет на землю в полном беспамятстве. В войско взяли его с охотой, определили, как всех тасситов, в конницу, и восемь лет он служил на границе Юкаты, в княжествах Перешейка и других местах; служил истово и дослужился до младшего цолкина, украсившись вороньим пером. Немного даже для отанча, а для светлорожденного - так просто ничего! Невара уже решил, что не ходить ему в накомах, как отцу, и это, может, к лучшему: в безвестности - безопасность. Но тут началась подготовка к очередной войне с бихара, и обещали ему тысячу всадников, секиру и перо орла, если вызовется добровольцем. С этим не обманули, бычий помет! И теперь он в разбитой армии, с третью воинов, бежит из пустыни и до границы вряд ли доберется! Не этот день станет последним, так другой - надо думать, завтрашний...

Заскрипел песок под сапогами — к нему шел Грива, сотник- атаман изломщиков. Они отступали вместе с людьми Невары, но были как бы сами по себе, подчинялись только Гриве, а не имперскому батабу-шу. Невара возражений не имел, пока они дрались с кочевниками и его не покидали.

- Жарко, - сказал сотник вместо приветствия и посмотрел на солнце. Смотрел не щурясь — глазки у него были такие узкие, что цвет не различишь. Выглядел Грива лет на пятьдесят и красотой не отличался: лицо широкое, плоское, кожа в рубцах и морщинах, нос как земляной плод и того же бурого цвета. Но сотник был умелым воином и хорошо изъяснялся на атлийс- ком. Невара ему доверял.

- Здесь русло реки, - произнес атаман, кивая куда-то в сторону от барханов. - Река давно высохла, но под землей есть вода. Мы выкопали ямы, напоили коней. Теперь пусть пьют твои люди и лошади.

- Вода? Ты нашел воду? - Невара был изумлен. - Выходит здесь, под песком и камнями, есть вода?

- Как же иначе? - буркнул изломщик. - Кочевники - живые люди, им тоже надо пить. Знают приметы, ищут воду... Мы тоже знаем.

- Хвала Шестерым! - Невара приободрился, подозвал старших полусотен и велел вести к ямам коней. Вести по десяткам, без суеты, и прежде всего наполнить фляги и дать воду раненым.

- Не будет суеты. Мои присмотрят, - сказал Грива, потирая шрам на щеке. Атаман был безбородым, и первое время это удивляло Невару. Но потом он вспомнил, что не все взломщики - россайны; у многих отец или мать были из дейхолов либо китанов. Если у сотника имелась россайнская кровь, то не больше капли.

Солнце висело в зените, пески дышали жаром, барханы тянулись бесконечной чередой. Остатки аситского воинства шли к возведенным на востоке укреплениям, но до них оставалось еще семь или восемь дней пути. Может быть, десять или двенадцать - Невара с трудом соразмерял дневные марши с расстоянием до цитаделей.

- Ближе к вечеру они нападут, - сказал Грива, всматриваясь в знойные желтые небеса.

- Почему не сейчас?

- Потому, батаб, что коней им жалко. А вот станет попрохладнее, и навалятся на нас... Ехать к ним надо!

- Ехать? К ним? - Невара был изумлен не меньше, чем при известии о воде. - Клянусь секирой Коатля, тебе напекло голову! Они не дают пощады и пленных не берут!

- А мы поедем не сдаваться, мы схитрим. - Сотник почесал свой отвислый нос. - Есть у меня кое-что на уме. Ты, батаб, их не знаешь, а я вот слышал, что для бихара доблесть превыше всего. Можем проверить!

Атаман наполовину вытащил палаш и с лязгом загнал его обратно в ножны.

Невара выругался, помянув бычий навоз, дерьмо попугая и черепашью мочу. Потом сказал:

- Вижу, ты хитроумнее Одисса. Но боюсь, хитрость твоя кончится на том копье, куда насадят твою голову.

- Так насадят, и этак насадят; - молвил атаман. - Поедем! Выручим людей, вся слава тебе, батаб.

Невара скрипнул зубами, выплюнул песок и согласился. Он, еветлорожденный, мог прожить еще сто лет, но мысль о смерти его уже не пугала.

Им подвели лошадей. Скакун батаба был привезен из мей- тасской степи и на жаре едва передвигал ноги. Кобыла сотника, лошадка местной породы, выглядела куда бодрее - вероятно, Грива отбил ее у кочевников. Он махнул рукой, показывая направление, и всадники двинулись к барханам. Где скрываются враги, Невара не представлял, но похоже, изломщику было об этом известно.

Вскоре они потеряли лагерь из вида. Бесконечные пески простирались вокруг, и над ними дрожал раскаленный воздух.

- Ты добровольно отправился в пустыню? - спросил Невара, озирая мрачный пейзаж. - Хотел серебром разжиться?

- Нет. Серебро не главное.

- Тогда что же?

Грива неопределенно повел плечами.

- Хотелось посмотреть. В мире столько чудесного, батаб! Эта земля тоже чудо, и здесь я еще не был.

В молчании они проехали еще пару тысяч локтей, потом хищно свистнула стрела и воткнулась в песок. Атаман крикнул на бихарском, что едут парламентеры, желающие говорить с вождем. В ответ велели не двигаться, иначе оба станут кормом для песчаных пауков. Слова были Неваре понятны — его обучали перед отправкой в пустыню, да и сам он от рождения имел способности к языкам.

Появился всадник, закутанный в белое, велел ехать следом. Неваре показалось, что кочевники разбили стан в том же пересохшем русле, где люди атамана отыскали воду. Враги сидели и лежали на циновках, сплетенных из сухих стеблей, все - в просторных одеждах из выбеленной ткани, кто с копьем и луком, кто с карабином; их лошади были оседланы и выглядели гораздо лучше тасситских скакунов. Смуглые худые лица поворачивались к чужакам, темные глаза следили за ними, руки тянулись к оружию, и было ясно: миг, и вся эта орда взлетит на коней и ринется в битву. Поодаль сгрудились тесной кучкой верблюды; снятые с них вьюки и большие кувшины окружали полотняный навес, державшийся на копьях. Земля под ним была застелена не циновками, а коврами; на коврах сидел человек в шлеме и кольчуге, такой же смуглый и темноглазый, как остальные воины. Имелись, однако, отличия: этот номад глядел надменно и властно, а с шеи его спускалось бирюзовое ожерелье - явно нефатской работы.

Невара и сотник сошли с коней. Атаман изломщиков шепнул: «Не наступай на ковер» - и опустился прямо в песок. Вождь не приветствовал их ни словом, ни жестом, только оскалил зубы, сплюнул и принялся чесаться. Подождав немного, Грива распустил завязки у ворота и тоже поскреб грудь. Эта демонстрация презрения сдвинула беседу с мертвой точки: вождь мрачно насупился и обронил:

- Что надо?

- Лучшего из твоих воинов, - произнес Грива.

- Я лучший, клянусь Митраэлем! И сейчас я прикажу вскрыть вам животы, а кишки намотать на кувшин!

Сотник снова почесался.

- Ты сделаешь это, не скрестив со мной клинок?

На лице вождя мелькнуло удивление.

- Ты приехал, чтобы бросить мне вызов? Мне, Ибаду, чьи руки из брозы, а меч быстрее молнии? - Он оглядел бихара, окруживших навес, и молвил с ухмылкой: - Сказала ящерица льву: я тоже с зубами!

Воины загоготали.

- Кто боится звона клинков, сражается языком, - произнес атаман, и Невара вздрогнул - то была пословица Сеннама. - Я, предводитель изломщиков, приехал, чтобы биться с тобой. Ты справишься с аситами легко, но за моих людей заплатишь кровью. Двое-трое за одного! Но если ты меня одолеешь, они подставят горло под твой нож. Ну, а случись моя победа, мы уйдем. Все уйдем, с оружием и без ущерба жизни и чести. Согласен?

Ибара пошарил за спиной, нащупал меч в изогнутых, богато украшенных ножнах и положил его на колени. Потом уставился на сотника немигающим взглядом.

- Я согласен. Но ты приехал не в одиночестве. Кто с тобой?

- Благородный воин, командир аситов.

- Он молод, а ты стар, он силен, а ты слаб. Я буду драться с ним. Что рубить трухлявое полено! На твоем лице больше морщин, чем барханов в пустыне!

- На моем лице больше шрамов, чем морщин, - ответил Грива. - Вижу, ты, жалкое отродье Ахраэля, шрамы разглядел, и потому боишься сразиться со мной!

Щеки Ибары побагровели. Он поднялся, обнажил кривой клинок, взмахнул им и прошипел:

- Коня! И приготовьте мешок! - Вождь повернулся к Гриве. - Ты потеряешь уши, руки й ноги, а тело я суну в мешок и прикажу подвесить его на копьях. Ты будешь долго умирать, дряхлая развалина!

- Торопливый койот бегает с пустым брюхом, - пробормотал изломщик, и Невара опять изумился: то была одиссарская пословица. В Сайберне койоты точно не водились.

Противники сели в седла. У Ибары был могучий черный жеребец, на две ладони выше кобылки атамана. Конь с пламенем в крови! Мышцы играли под гладкой шкурой, из-под копыт летел песок, на крупе мог разлечься ягуар... Поглядев на лошадь и всадника, Невара дернул атамана за рукав и прошептал:

- Клянусь Священными Книгами! Он тебя стопчет, старый глупец!

- Все в руках Шестерых, батаб, - промолвил Грива, обнажая тяжелый палаш.

Разъехавшись шагов на двести, всадники повернули лошадей. Склоны ближних песчаных гор были усеяны воинами, и Невара понял, что их не восемьсот, как предполагалось, а больше тысячи. За его спиной стояли трое с лицами коршунов, стерегли каждое движение; в складках их широких одеяний прятались кривые ножи. Чувство обреченности охватило Невару; он представлял, как сейчас изрубят сотника, а с него, должно быть, снимут кожу или, как уже обещалось, вскроют живот и намотают кишки на кувшин. Впрочем, смерть его не пугала; страшнее казалась мысль, что к нему, светлорожденному из рода Оро, смерть придет в обличье унизительном и мерзком.

Кто-то выпалил из карабина, и всадники помчались навстречу друг другу. Вождь номадов не собирался фехтовать сидя в седле, рубить и колоть на скаку, уклоняться от вражеских ударов, являя чудеса силы и ловкости. Он поступил по-другому: направил коня прямо на лошадь изломщика. Огромный жеребец врезался в нее, ударил грудью, свалил на землю; Ибара, свесившись с седла, испустил победный вопль, и над атаманом сверкнуло изогнутое лезвие.

На пару вздохов Гриву скрыла туча песка, поднятого копытами. Потом раздался глухой лязг, клинок бихара отлетел в сторону, кто-то пронзительно вскрикнул, мелькнули копыта вороного - конь мчался вперед, но уже без всадника. Через мгновение пыль осела. Ибара лежал на спине, а сотник, ухватив палаш правой рукой, левой сжимал его горло и давил на ребра коленом. Непонятно, как это случилось, но дела Ибары были плохи: он извивался на песке, пытался сбросить руку изломщика, но не мог ее сдвинуть даже на палец. В мертвой тишине слышались только хриплое дыхание да шелест песка; то и другое делалось тише и тише, пока не исчез последний звук.

Грива разжал пальцы, выпрямился и сунул палаш в ножны. Его лошадка уже была на ногах; шагнув к хозяину, она ткнулась мордой ему в шею. Атаман неторопливо забрался в седло, оглядел застывших бихара и вытянул руку к их вождю.

- Он жив. Я могу его придушить или зарезать, могу отрубить ему уши или выпустить кишки. Но я этого не сделаю, если будет выполнен наш уговор. Тот же из вас, кто не желает исполнить обещанное, кто горит враждой, пусть садится на коня, встанет напротив и поднимет меч. И пусть рассудят нас ваши боги, боги пустыни, светлый Митраэль и темный Ахраэль!

Ни один из номадов не шевельнулся. Их вождь захрипел, заворочался на песке, подтверждая слова изломщика: не придушили его, не зарезали, оставили в живых. Потом Ибара приподнялся, поглядел на атамана выпученными глазами и, будто прогоняя жуткое привидение, махнул рукой.

- Поехали, батаб. Здесь нам больше делать нечего, - произнес Грива.

Они направились к лагерю. Позади все еще царила тишина - ни звона оружия, ни воинственных выкриков.

- Ты сильно рисковал, - молвил Невара и почти не удивился, услышав еще одну одиссарскую пословицу:

- Лучше умереть расколотым нефритом, чем жить куском угля. - Сотник помолчал и добавил: - Такое со мной уже было. В другом месте, давно... Знал бы ты, батаб, с кем я сражался!

- С кем? - спросил Невара, но ответом было молчание.

Их не преследовали, и через девять дней аситы и изломщики без помех добрались до пограничной цитадели. Спасение отряда в четыре сотни конных бойцов было большой заслугой, приписанной, разумеется, батабу-шу. Когда Невара отдохнул и смог глядеть на воду не облизывая губ, его вызвали в Чилат-Дженьел, ко двору сагамора, и великий владыка вручил ему секиру с двумя перьями. Но в армию Невара не вернулся - его назначили в тайный корпус Надзирающих.

* * *

Страна Гор, 1828 год от Пришествия Оримби Мооль

Орх и Че Чантар стояли перед дверью Запечатанного Хранилища. Собственно, то была не дверь, а плита из блестящего металла, несокрушимая точно скалы, под которыми прятался лабиринт Шамбары. Но они знали, как ее открыть.

- Ты уверен? - спросил сеннамит.

- Да, - ответил арсоланец. - Возможно, придется подождать - год, два или целое десятилетие... Но мы должны быть готовы. Там, - он прикоснулся к гладкой металлической поверхности, ~ скрыто нечто важное. Нечто такое, что позволит нам влиять на события в мире, в любом его уголке от льдов Эйпонны до Дальнего материка. Может быть, не сейчас, но со временем.

- Я тебе верю, сагамор, - сказал Орх. - Открываем!

Они сосредоточились. Они не знали, какие устройства воспринимают их ментальные сигналы, но результат был налицо: с тихим шелестом дверь отъехала в сторону и скрылась в стене. Чантар и Орх вошли.

- Ну, что ты об этом думаешь? - спросил сеннамит спустя время, равное пятой части всплеска.

Чантар внимательно огляделся. Камера была невелика, десять шагов в длину, восемь в ширину, и почти пуста: на одной из стен - впечатанная в металл подробная карта с изображением материков и океанов, из другой торчит ребристый шарик на гибком стержне. За картой виднелась еще одна дверь, такая же массивная, как первая. Потолок светился, создавая иллюзию затянутого облаками неба.

- Полагаю, это устройство связи, - наконец произнес Че Чантар.

- Почему ты так решил?

Арсоланец пожал плечами.

- Не могу сказать. Какое-то чувство внутренней убежденности... Знаешь, Орх, бывает так: что-то шевелится в листве, ты не видишь это существо, но уверен: это белка, а не птица.

- Белка, птица... — пробормотал сеннамит. - Для твоего ощущения есть другая причина, более веская. Мир становится сложнее, события в нем идут быстрее, и мы уже не способны влиять на них с должной скоростью. Отсюда вопрос: в чем мы нуждаемся больше всего?

- Ты прав, клянусь благоволением Мейтассы! Нам нужна связь! Не сокола и не Бесшумные Барабаны, которых здесь нет, а что-то другое, что-то надежное и быстрое, как солнечный луч!

- Связь без проводов, - уточнил Орх. - Возможно, ее пока не придумали, но я с тобой согласен - это дело нескольких лет. Мы должны быть готовы. - Он медленно обвел камеру взглядом. - Здесь нет ничего, что можно нажать или повернуть... Как же пользоваться этим устройством?

- Что-то подсказывает мне, что здесь - приемник звука, - ответил Че Чантар, кивая на ребристый шарик. - А карта... Карта, наверное, необходима для указания мест, с которыми мы можем говорить. Если такие места уже существуют.

- Места, где есть прибор, передающий и принимающий звуки, - добавил сеннамит. - Да, это кажется мне разумным... Но сумеем ли мы включить карту и шар?

- Сумеем. Так же, как сдвинули дверь. - Че Чантар прикоснулся ко лбу. - Словом и мысленным усилием, мой друг. - Он повысил голос и произнес: - Мы уже здесь. С кем мы можем связаться?

Карта внезапно вспыхнула. Что за волшебство озарило ее светом разных цветов, наполнило жизнью, заставило переливаться и сиять? Этого Чантар не знал, но машинально отметил, что в палитре красок один цвет отсутствует. Моря и океаны, реки и озера были фиолетовыми, синими и голубыми - вероятно, так обозначалась глубина; льды и снега помечались белым, горы - коричневым, пустыни - желтым, степи, равнины и леса - всеми оттенками зеленого, а контуры материков и островов были обведены черной линией. Все цвета, кроме красного! Вероятно, он имел особый смысл.

- Попробуй что-нибудь сказать, - молвил Орх, кивая на торчавший из стены шарик. - Кто ведает хитрости богов! Возможно, надо приблизиться к шару и встать прямо перед ним.

- Я попытаюсь. - Че Чантар прикоснулся к гибкому стержню, сделав так, чтобы шар был против его губ. Затем он произнес: - Кто-нибудь слышит меня? Не пугайся, я не голос из Великой Пустоты, я живой человек! Мы можем поговорить, если ты мне ответишь... Здесь у меня устройство связи, которое не нуждется в проводах. Ты придумал такое же? Ответь!

Молчание. Тишина. Ни единого звука и никаких изменений на карте... Океаны по-прежнему сини, равнины зелены, горы и пустыни светятся коричневым и желтым...

- Рано, еще слишком рано, - заметил Орх. - Но я готов поставить перо сокола против воробьиного, что первой нам ответит Росква. Помнишь тот хоган в лесах, куда мы отправили сферу? Тогда ты сказал: это не храм, а место накопления знаний... Других в Зеркалах мы пока не увидели. Значит, оттуда нам и ответят!

- Со временем, - отозвался Че Чантар. - Что ж, подождем! Как ты любишь говорить, одна рука в ладоши не хлопает.

Глава 6

Начало лета, Росква. Берега острова Ама-То, столица Асатла Чилат-Дженъел, Океан-без-Имени вблизи границы льдов, берег великой реки Ами и другие места.

Если Сайберн самая обширная часть Азайи, то Россайнел - самая богатая. Утверждая это, я говорю как о богатствах недр и земли, так и о народе, многочисленном, трудолюбивом и искусным во всяких ремеслах. На границе меж Россайнелом и Сай- берном высятся горы Айрал, где собраны любые руды и самоцветные камни, какие только встречаются в мире. Две большие реки есть в этой стране, Днапр на западе и Илейм на востоке, и вдоль них лежат плодородные земли и луга, а с севера на юг тянется лес, обильный всякими древеснгями породами. Граничит Россайнел и с морями: по морю Чати его жители могут плыть в Норелг и далее в Бритайю, по морю Бумеранг - в Эллину, а за Дейхолъским морем стоят горы, а потом - страна кочевников бихара. На севере моря покрыты льдом, но все они богаты рыбой и годятся для промысла морского зверя. Климат в Россайне ле суров, зимами снег лежит по пояс, и нет здесь пальм, однако лето жаркое, в садах вызревают фрукты десяти сортов, а на юге растет винная лоза.

Издревле было в Россайнеле множество разных племен одного языка, и у каждого племени имелся бревенчатый город и более мелкие поселения. С приходом же аситов стали россайны строить из камня, и города их расширились и увеличились в числе, и теперь вся страна покрыта ими, так что называют ее иногда Обильная Градами. Самый же большой их них зовется Росквой, и хоть заложен он меньше двух веков назад, нет подобного ему в Риканне и Лзайе и даже, быть может, в Эйпонне. Велик этот город и окружен полями и лесами, и протекает по нему широкая река, и идут к нему дороги со всех сторон света. А люди в нем таковы: смешалась в них кровь россайнских племен и пришельцев из Эйпонны, и взяли они лучшее от прародителей: от рос- сотое - трудолюбие и силу, от атлийцев - ум и мастерство, от степных тасситов - храбрость и воинское умение, от людей с Западного Побережья - веселый нрав. Любят они пить и веселиться, любят принимать гостей, любят похвастать своим богатством, но нрав их переменчив - станешь им врагом, и будут биться они до смерти. А потому дела с ними лучше вести лаской и миром.

Кутум Себр «Раздумья у морского берега. Новейшее описание мира, народов, стран, их владык и событий истории», 1843 год, Чилат-Дженьел.

В Роскву прилетели ночью. Дженнак, бывавший здесь не раз, И помнил, что в городе четыре взлетно-посадочных поля, ориентированных по странам света: северное, южное, западное и восточное. На первом приземлялись воздухолеты из Норелга и россайнских городов Пелт, Архен, Кобон и Лодейный Причал, стоявших на берегу моря Чати; второй принимал нефатс- кие, эллинские и аталийские корабли, а также служил местом дислокации боевых крыланов. Суда, летевшие из Бритайи и центральной Риканны, садились на западном поле, а прибывающие из Шанхо, Сейлы и Айрала - на восточном. Однако все эти воздушные порты находились под контролем властей, так что рассчитывать на них не стоило. В Роскве наверняка уже знали о восстании изломщиков и захвате Удей-Улы, и всякий корабль с востока - тем более, не рейсовый «Серентин», а маленькое судно, - подвергся бы тщательному досмотру. Кроме того, в одном из своих видений Дженнак узрел воздухолет на посадочном поле и прибывшего в нем Невару; а раз Невара появился здесь, в любом из портов и на станциях одноколесника Надзирающих будет что ягод на винной лозе. В этом не приходилось сомневаться - как и в том, что Джена Джакарру желают встретить не только враги, но и друзья. Его ждали в Мятежном Очаге, ждали люди искушенные, понимавшие, что раз тар Джакарра не прилетел на «Серентине-Пять», значит, он добирается в Роскву иным способом - и, скорее всего, по воздуху. Для воздушных же кораблей имелись особые знаки, одни - заметные днем, другие - в случае ночного приземления.

Как приказал светлый тар, Туап Шихе, приблизившись к городу, направил маленький кораблик в облет россайнской столицы. Это было сложным маневром - чтобы менять направление, приходилось то подниматься, то спускаться, ловить попутный ветер на разной высоте и подрабатывать моторами, сжигая последние капли горючего. Сначала облетели окраины Росквы и не нашли ничего. Тар Джакарра распорядился увеличить радиус поисков, и на втором витке, пролегавшем над дремучими лесами, обнаружили приметный знак: светящееся пятно в форме головки сокола с раскрытым клювом. К нему и спустились - в ночном мраке, с риском напороться на деревья или на причальные шесты. Но когда до земли оставалась сотня локтей, вспыхнули прожекторы, осветили корабль, посадочную площадку, окружавшие ее строения и шеренги столбов с натянутыми проводами. Туап Шихе осторожно подвел воэдухолет к причальны мачтам, Дженнак сбросил канаты, и судно потянули вниз. Помогавшие им люди действовали уверенно и быстро - должно быть, не раз принимали воздушные суда в этом секретном порту, затерянном в лесах. Не прошло и десятой части всплеска, как гондола коснулась земли, и тар Джакарра с супругой и спутником-акдамом сошел на мощеную камнем площадку.

Они стояли под лучами ярких прожекторов, а вокруг, на границе света и тьмы, прятались встречающие. Дженнак заметил, что все они в темных одеждах и вооружены карабинами; правда, стволы в его сторону не глядели, но находились в полной готовности. Головка сокола, замеченная им с высоты, оказалась большим матовым стеклом, подсвеченным снизу фонарями.

Не дожидаясь, пока их выключат, он сделал шаг к стекляной панели и произнес на россайнском:

- Этот знак - моя вампа. Полагаю, я тот, кого вы ждали.

- Возможно, - прозвучало из темноты. - Назовись, почтенный.

- Ло Джен Джакарра из Шанхо, с супругой Айчени.

-С тобой асит.

- Он служит мне. Не надо его опасаться.

После этих переговоров на свет выступил рослый светловолосый мужчина и внимательно оглядел Дженнака. Затем он вставился на Чени, восхищенно щелкнул языком и произнес, растягивая слова на росковитский манер:

- Да будут с вами Шестеро! Ты, мой господин, отвечаешь списанию. Но если бы я сомневался в тебе, твоя хозяйка меня бы убедила. Другой такой женщины на свете нет!

- Слышу очень приятно, - прощебетала Чени, коверкая росковитские слова. - Как твой достойный имя?

- Венец, - сказал светловолосый россайн, - меня зовут Венец. Я из людей Всевлада Ах-Шихари. Должен обеспечить вашу безопасность.

Дженнак кивнул.

- Отлично. Как мы доберемся в город?

- Вам приготовят экипаж и подобающую охрану, лорд. Я поеду с вами. А пока хотите немного отдохнуть?

- Что-то выпить, но не крепкий, - сказала Чени.

- Выпить, - повторил за ней Туап Шихе, смахивая испарину со лба. Дженнак его понимал: акдам - быть может, впервые - оказался среди врагов, страшных разбойников из Мятежного Очага. Наверное, ему казалось, что эти злодеи едят людей живьем, а кожу пускают на ремни.

Вслед за россайном они двинулись к полутемной арке. Прожектора и фонари погасли, но Дженнак успел разглядеть, что площадку окружают трехэтажные каменные здания с широкими окнами, из которых кое-где торчат жестяные раструбы - в них бесшумно вращались лопасти вентиляторов. Под кровлями, на высоте сорока локтей, виднелись силовые щиты с подведенными к ним проводами и еще какие-то непонятные устройства. В воздухе веяло свежестью - той, что бывает после отгремевшей грозы. Место решительно не походило на гостевой двор, военный лагерь или тайную станцию для посадки воздухолетов.

Они прошли под аркой и очутились в просторном зале с лестницами, ведущими вверх и вниз — вероятно, на подземные ярусы. Под лестницей был оборудован уголок для отдыха: кресла, диваны, стол с закусками и питьем. У стола хлопотала смуглая девица, по виду атлийка или дитя смешанной крови - нарезала копченое мясо, разливала по кружкам дымящийся напиток, мазала медом пышные лепешки. Венец улыбнулся ей и кивнул на диван:

- Отдохните, ло Джакарра и ты, молодая хозяйка. А ваш человек... Он в военной аситской одежде, и это плохо. Пусть снимет свой мундир.

- Другого у него нет, - сказал Дженнак.

- Мы что-нибудь найдем. - Венец повернулся к девушке, бросил несколько слов, затем пояснил: - Обстановка в городе тревожная, аситы сидят в Пяти Пирамидах, а на улицах патрули по шесть-восемь человек. Ну, эти при оружии, а если народ увидит одинокого в таком мундире, переломает ребра.

Такого Дженнак не ожидал. Похоже, варево в росковитском котле закипало, и крышка могла слететь в любой момент.

- Мятеж? - тихо спросил он, но Венец лишь покачал головой.

- О том, господин, ты беседуй с хозяином Всевладом. Мое дело - беречь и охранять.

Девица, похожая на атлийку, принесла россайнское одеяние: серые облегающие штаны, широкий пояс алого шелка, светлую рубаху, долгополую куртку и сапоги. Не обноски, а одежду человека благородного: куртка зеленой шерсти расшита серебряной нитью, рубаха тонкого полотна с кружевами, сапоги отличной желтой кожи.

- Переоденься, - сказал Дженнак Туапу Шихе. - Наш телохранитель говорит, что в твоем мундире тут ходить нельзя. Небезопасно!

- Я понял, светлый тар. Уж настолько я россайнский знаю! - проворчал акдам и отправился с одеждой в дальний угол. Натянул ее, сбросив перед тем мундир с орлиными перьями, и буркнул горестно — Вот и разжаловали меня! Был Туап Шихе орлом в небесах, а стал попугаем в пестрых перьях!

- Не печалься, - утешил его Дженнак. - Теперь ты служишь мне, а не Ширату, и найдется для тебя воздухолет побольше «Серентина». А одежда... Что одежда, Туап! У дареного пса не пересчитывают блох.

Чени тем временем пила горячее, закусывала медовыми лепешками и шепталась с девицей. Та с улыбкой что-то объясняла ей на смеси атлийского и россайнского, но, кажется, безуспешно - должно быть, вопрос был слишком сложный, улыбки не помогали, а слов не хватало. Наконец Чени повернулась к Дженнаку:

- Где мы, милый? Это ведь не гостевой хоган у взлетного поля? Я заметила, что тут большие здания, а вокруг лес... Может быть, тут усадьба местного вождя?

Дженнак, которого тоже мучило любопытство, принялся расспрашивать Венца и, слушая его объяснения, лишь удивленно поднимал брови. А кинну, прожившего три столетия, немногое могло удивить!

- Это место называется Эммелитовым Двором, — сказал он Чени, когда Венец замолк. - Строить принялись лет тридцать назад, в глубокой тайне, и теперь здесь целый городок. Есть укрепления и охрана, но главной защитой считается лес, непроезжие овраги, речки и болота на юге и западе. Живут здесь разные умельцы, люди знания, и не только одни росковиты. Есть Менгич, знаток металлов; этот росковит. Есть аталиец Прада, изобретатель какого-то нового способа связи. Есть Фалтаф, он из Норелга и занимается моторами для экипажей и боевых машин. Есть Гун Та из Китаны; он придумал прочное гибкое вещество, не похожее на древесину или сталь. И много, много других мудрецов... Венец говорит, что здесь их сотни.

- Разве такие люди не должны жить при храмах? - спросила Чени. - Они ведь аххали, хранители знания! Аххаль всегда живет в святилище, наставляет молодых и пишет книги. Когда я училась в Цолане...

- ... откуда я тебя украл, — улыбнувшись, напомнил Дженнак и с нежностью коснулся ее руки. - Послушай, чакчан: эти люди

не только учат и хранят, они умножают знания! И работают очень быстро, так как советуются друг с другом и могут собрать разные машины и приборы. Это, конечно, стоит недешево... Я спрошу у Ах-Хишари, кто придумал такое и сколько миллионов чейни уже вложили в этот Двор... Но представь: здесь не храм, не мастерская, а нечто другое, новый источник знания! И мудрые люди здесь не жрецы, а собранные вместе умельцы и знатоки искусств! Разве это не удивительно?

Он снова стал расспрашивать телохранителя, но Венец мог добавить лишь то, что деньги поступают от богатых росковитов, и что временами Двор, затерянный в лесах, служит убежищем для мятежников. Решив, что обязательно сюда вернется, Дженнак уселся рядом с Чени и отдал должное мясу и лепешкам.

Прошла, должно быть, половина кольца времени, и Венец, выглянув наружу, сообщил, что транспорт подан. Путники вышли на площадку, где горел одинокий фонарь, освещая причальные мачты и покинутый ими корабль. Рядом с ним находился экипаж, при виде которого глаза у Чени округлились, ас губ слетел изумленный вскрик:

- Во имя Шестерых! Это что такое?

- Да свершится их воля, - благочестиво ответил Венец. - Ты, хозяйка, видишь машину, в которой можно ездить по лесу и перебираться через овраги, болота и ручьи. Здесь нет дорог, и во Двор можно попасть лишь таким способом или по воздуху.

Экипаж походил на жука в прочном панцире. Шесть широких огромных колес высоко поднимали кабину, раскрашенную серыми и зелеными пятнами, передняя часть была застеклена, и сквозь прозрачные окна Дженнак разглядел водителя, одного из мужчин, встречавших воздухолет. Этот пятнистый жук являлся, вероятно, боевой машиной, но ствол метателя был незаметен, как и ракеты - то ли вооружение сняли, то ли оно скрывалось в корпусе. Внутри обнаружились металлические сиденья с ремнями, которые охватывали бедра, пояс и грудь. Застегнув их на каждом из путников, Венец тоже уселся и заметил:

- Будет трясти. Когда выедем к тракту, пересядем в обычный экипаж. Его уже выслали.

Включились фары, заурчал мотор. В его негромкой песне слышалась скрытая мощь, и Дженнак подумал, что, вероятно, эта машина может забраться на любой откос и проломить дорогу в джунглях. Экипаж неторопливо двинулся к воротам, мелькнула высокая, оплетенная проволокой стена, сторожевые башенки, столбы с проводами, затем распахнулись объятия ночного леса. Как и предупреждал Венец, тряска оказалась сильной, пассажиров бросало то вверх, то вниз, и ремни были совсем не лишними. Впереди, в неярком свете фар, скользили деревья и кусты, плескала под колесами вода бесчисленных ручьев, вставали крутые, заросшие лесом холмы, и тогда пятнистый «жук» начинал урчать погромче и упрямо лез по склону к вершине. Дважды они спускались в глубокие извилистые овраги и петляли по их дну, среди камней, омытых темными водами; однажды пересекли довольно глубокую реку - но водитель, очевидно, знал, где брод, и выше колес вода не поднялась. По словам Венца, широкие колеса следов не оставляли, маршрут выбирался всякий раз иной, и было этих маршрутов столько же, сколько листьев на березе.

Последний отрезок пути пришелся на болото, где тряска уже не мучила пассажиров. Под колесами чавкало, в окна плескало жидкой грязью, тут и там плясали факелы болотных газов, но двигатель работал почти бесшумно, и экипаж полз вперед с прежним неторопливым упорством. Вероятно, над ним потрудились Фалтаф из Норелга и другие умельцы Двора, понимавшие толк в машинах и моторах, в движении по холмитой местности и переправах через реки. Хорошо потрудились! - решил Дженнак, когда пятнистый экипаж резво перебрался через последние кочки, преодолел канаву и замер на обочине дороги.

Дорога была грунтовая, пыльная, с глубокими колеями, и явно не имевшая отношения к Тракту Вечерней Зари. Словом, убогая дорога, но ожидавшие здесь экипажи были роскошными - три светло-серых «рыси» с клеймом кобонских мастерских. В двух машинах - охранники, числом десяток, третья - для почетных гостей. Покинув забрызганного грязью «жука», они очутились на мягких подушках в кабине «рыси», и Венец, вздохнув с облегчением, заметил: Ну, хвала Семице! Теперь недолго, лорд. С рассветом будем в имении.

- В усадьбе? - переспросил Дженнак.

- Да. В загородном доме хозяина, у восточной заставы. Тихое место, и Надзирающих там нет. Бродили прежде, да все неудачно: кому ногу сломают, кому шею свернут. Теперь опасаются. Народ у Всевлада лихой!

Пятнистый «жук» сполз в канаву и исчез. Серебристые машины покатили по дороге - охрана впереди, охрана сзади. Небо чуть порозовело, но светать еще не начало, и лес с обеих сторон был темным, мрачным, загадочным. Непролазный лес, однако не такой, как в Сайберне: сосен меньше, дубов и кленов больше, иногда встречаются березы, тополя и заросли малинника. Спустя какое-то время лес отступил, открылись луг и поле, а за ними - селение: дома, сараи, загоны для скотины и малый храм с солнечным диском на шпиле - должно быть, посвященный Арсолану.

На востоке расплескались первые лучи зари. В машине стало посветлее, и теперь Дженнак мог различить лица спутников. Чени казалась утомленной, Венец был по-прежнему бодр, а Туап Шихе задремал, покачиваясь в такт движению. Блеснуло серебряное шитье на его богатой куртке, Чени прищурилась и сказала:

- Все мои одежды сгорели вместе с «Серентином». В чем я на людях покажусь? Здесь ведь, милый, не Сайберн, здесь столица!

- Столица, - подтвердил Дженнак. - И лавок в ней побольше, чем в Шанхо, Инкале и Долане вместе взятых. Отдохнешь, поедешь в город, в торговые дворы и портняжные мастерские. Писал Всевлад, что есть у него дочь... Вот она, чакчан, тобой и займется.

Звезды померкли. Экипаж, следуя за машиной охраны, свернул на другую дорогу, более широкую, покрытую брусчаткой. По обе ее стороны тянулись поля, и было слышно, как где-то голосят петухи и звенят колокольцы стада, бредущего к выгону.

- Кто такой Всевлад? - спросила Чени.

- Большой господин в Роскве, из семьи Ах-Хишари, ведущий род свой от сахемов Шочи-ту-ах-чилат и местных правителей, - пояснил Дженнак. - Они владеют столь многим, что ты утомилась бы, слушая, а я - перечисляя. К тому же Ах-Хишари - вождь Мятежного Очага, второй после Тура Чегича.

- Ты его когда-нибудь видел? Всевлада, а не Чегича?

Они говорили на арсоланском, и все же Дженнак, покосившись на Венца, покачал головой и усмехнулся.

- Как же я мог его видеть, чакчан? Я, как и ты, учился в Долане, потом недолго жил в Ханае и уехал оттуда на восток, в Сей- лу и Китану. Даже до Инкалы добрался, но в Роскве никогда не был. Однако мой отец Та-Кем — да будут милостивы к нему боги! - сюда наезжал, гостил в семье Ах-Хишари и наверняка видел Всевлада. Только было ему в те годы лет восемь или девять.

Чени поняла и, сощурив лукавые глаза, тихо шепнула:

- Значит, в Роскве ты не был... Удивительно! А я-то думала, что нет на свете места, где не осталось бы следов твоих сапог.

- Мир обширен, - отозвался Дженнак. - Он много больше, чем думает юная пчелка из садов Инкалы.

Рассвело. Дорога, соединившись с другим трактом, шла теперь вдоль насыпи одноколесника. Там, но широкому стальному рельсу, с грохотом мчался состав: головная моторная машина, а за нею - три вагона, сверкающих серебром, расписанных синими зигзагами. В хвосте был прицеплен еще один вагончик, кухонный; над ним дымилась труба.

- «Синяя молния» из Айрала, - сказал Венец, выглянув в окно. - Быстро идет! Но мы его обгоним.

Обогнали и свернули на выложенный гранитными плитами тракт, что говорило о богатстве владельца дороги. Она была обсажена цветущими каштанами и тянулась прямо, как древко копья. Миновали мост над быстрой речкой; по обе его стороны круглились бетонные колпаки с амбразурами и торчащими в них стволами скорострельных метателей. Несомненно, Всевлад Ах-Хишари заботился о безопасности своих владений и своего семейства - такие укрепления попались еще дважды, а затем начался парк, огражденный каменной стеной с прочными, сейчас распахнутыми воротами. Промелькнули конюшни и хозяйственные постройки, заросший плакучими ивами пруд и рядом - фамильное кладбище; дорога сузилась и запетляла среди кустов жасмина и буйно цветущей сирени. Затем потянулись шпалеры и клумбы с редкостными цветами, а дальше воздвигся дворец, огромное строение из мрамора, вполне достойное сагамора. Колонны, лестницы, стрельчатые окна, изящные портики на крыльях, круглые и квадратные башенки - все говорило о том, что здесь приложили руку эллинские мастера и что денег хозяева не пожалели. Дворец был новым - сорок лет назад, когда Дженнак гостил у отца Всевлада, здесь стояло скромное бревенчатой здание в россайнском стиле.

Экипажи с охраной отстали и скрылись в боковой аллее. Серебристая «рысь» сбросила скорость, замерла перед дворцовым фасадом, телохранитель резво выскочил наружу и распахнул дверцы. Дженнак выбрался из машины, помог вылезти чакчан; за ней, сверкая серебряным шитьем, последовал Туап Шихе. Утро выдалось теплое, в небе плыли белые перья облаков, а в воздухе царил густой аромат сирени. Запах был так силен, что кружилась голова; Чени вздрогнула, покачнулась, и Дженнак поддержал ее, обняв за талию. Вместе они сделали несколько шагов, потом чакчан легонько оттолкнула его и показала взглядом; тебя ждут, светлый тар. Иди и принимай почести.

На широком дворе, у лестницы из аталийского мрамора, стояли полукругом люди, шесть или семь десятков. Женщины, мужчины, пожилые, молодые и совсем юные... Все в богатых одеждах, в плащах, струившихся с плеч, в дорогих украшениях, сиявших золотом и самоцветными камнями в ярком солнечном свете. И, взглянув на них, Дженнак понял, что Всевлад Ах-Хишари встречает его со всем своим потомством, а еще с братьями и сестрами, с родичами по матери и отцу и с их детьми, со всеми, как говорилось у россайнов, от мала до велика. То был высший почет, какой оказывали только дорогому гостю. Не семья его встречала, а Род, могучий и обильный Род князей, крепкий своим единством, верой в богов и связью с землей и столичным городом. Род, который мог властвовать, имел право на власть и желал власти.

Дородный мужчина в алом плаще выступил вперед, с улыбкой разглаживая бороду. На его груди блестела золотая цепь, и золотом сверкали браслеты и кинжал у пояса. За ним шагал юный трубач с горном в руках, бледный, серьезный, сосредоточенный - должно быть, понимал важность момента.

- Ло Джакарра! Наконец-то ты здесь, хвала Солану и Тассилию! И ты таков, каким я запомнил Та-Кема, твоего родителя... Вы с ним похожи, как пара гордых соколов!

Благодарно склонив голову, Дженнак произнес традиционное приветствие:

- Да пребудут Шестеро с тобой, твоими родичами и твоим Очагом!

- Пусть и тебе они окажут милость, - ответил Всевлад, раскрывая объятия. - Твой отец был другом моего отца... И ты, лорд Джен Джакарра, мне тоже друг и брат!

- Не только это, лорд Всевлад. Не только друг и брат, но и верный союзник, - напомнил Дженнак.

Торжественно запела труба, и они обнялись.

* * *

- Чегич сейчас на северной границе, проверяет отряды у Пелты и Лодейного Причала, - сказал Тереволд. - Собственно, уже проверил и будет в Роскве через день-другой.

- Там два корпуса, шестнадцать тысяч воинов и много ополченцев, - добавил Борк Улога. - Когда норелги перейдут рубеж, мы захватим все города у Мелкого моря, от Причала до Кобона. Будет крепкий тыл, чтобы ударить на Северные Валы.

- Но в то же время надо атаковать Валы Западные, - напомнил Всевлад. - Тогда аситы не смогут перебросить в Роскву ни пешего, ни конного, и мы возьмем столицу малой кровью. Но на западе людей у нас мало, и вся надежда на тебя, ло Джакарра. Мы знаем, что ты наполнил арсеналы в Западном Россайнеле, и знаем, что там много воинов. Какова их точная численность? Готовы ли они переправиться через Днапр и как это сделать? Днапр - река могучая...

Дженнак бросил взгляд на карту, расстеленную на столе. На ней был изображен весь Россайнел, от территорий за Днапром до Айрала, и от моря Бумеранг до моря Чати, до земель норел- гов и северных льдов. Вытащив кинжал, он провел лезвием вдоль синей ниточки реки и заметил: Здесь сто семьдесят тысяч обученных бойцов, метатели, боевые машины, воздухолеты и склады с припасами. Днапр они форсируют по первому сигналу - для этого наведут понтонные мосты в семи местах, выше и ниже Кива. Им нужна поддержка, проводники и лазутчики из местных и фураж для конницы. Пехоту и тяжелые метатели нужно вывести к Западным Валам, а всадники и боевые машины обойдут его с флангов и ударят в тыл. Один корпус направится к Роскве, чтобы вас поддержать. Думаю, бритунцы на воздушных кораблях.

- Почему? - спросил Борк. - Ничего не имею против бритунцев, но западные россайны были бы желательнее. Это люди нашего языка.

- Но не очень высокой дисциплины, - ответил Дженнак. - Бритунцы опытнее и надежнее. Их ведет наком Вальхар. Суровый вождь, клянусь Коатлем и его секирой! Грабежей не будет.

- Ты уверен, лорд? - Борк все еще сомневался. - Росква - богатый город, соблазнов много... Не хотелось бы видеть здесь бритунцев, а уж тем более норелгов!

- Норелги отстанутся на Северных Валах, - заверил его Дженнак, но Борк, насупившись, пробормотал:

- Нам нужно посовещаться.

- Совещайтесь.

С этими словами Дженнак отошел от стола с картой и направился к арке, что вела на верхний уступ пирамиды. С вождями Мятежного Очага он встретился не в загородном поместье Всевлада Ах-Хишари, а в его городском дворце, стоявшем на Священной площади, напротив резиденции аситского сахема Коком-Челя. Так решил Всевлад, и это решение было Дженнаку понятно: ему хотели показать, сколь сильны позиции мятежников. Хоть тайный, но вызов властям - планировать восстание в полете стрелы от крепости наместника! Да и этот новый дворец тоже Всевлада был вызовом. По заведенному в империи порядку, в центре города стояла цитадель с пирамидами, которых в Роскве было пять. Они имели разную высоту, а самой крупной, восьмиярусной, являлась та, в которой обитал наместник. Строить здания выше было запрещено под угрозой бассейна с кайманами; такое деяние считалось оскорбительным для сагамора и сахема. Тринадцать лет назад Ах-Хишари воздвиг себе дворец на площади, тоже восьмиярусную пирамиду, но пониже на локоть, чем у наместника. Он со смехом рассказывал Дженнаку, как заявились к нему аситские умельцы и стали измерять сооружение. Как ни старались, разница в локоть не исчезла, а значит, и крамолы нет! И теперь на западе площади, в речной излучине, высились Пять Пирамид, а на востоке - дворец Всевлада, символ россайнского своеволия.

Но это было не все, далеко не все. Справа от дворца тянулось вдоль площади здание новой постройки, невысокое, но впечатляющей длины и ширины, с огромными окнами и стеклянной кровлей, с галереями, балконами и подземным этажом - крытый Торговый Двор, принадлежавший Всевладу. Тут торговали медом и вином, зерном и фруктами, тканями и посудой, мебелью и предметами роскоши, моторными экипажами и, втихаря, громовыми шарами, взрывчаткой и карабинами. В этом Дворе было все, от меняльных контор и отделений банкирских домов Риканны и Нефати до харчевен и ювелирных мастерских - и все принадлежало Всевладу Ах-Хишари. Тоже вызов! А другим являлся Храм Благого Тассилия, построенный сорок лет назад прямо в центре Священной площади. Храм состоял из нескольких огромных круглых башен, выступавших из центральной, самой большой; их купола были увенчаны знаками богов, на стенах сияли мозаики с ликами Шестерых и картинами их странствий по землям Эйпонны, двери и решетки в окнах блестели золотом и серебром, по карнизам вилась каменная резьба, а над главным входом был чудесный фриз, изображавший Дженнака, О’Каймора, Чоллу и их людей, ступающих на иберийскую землю. Дженнак, в доспехах, шлеме и с клинком у пояса, нес вампу мира, а Чолла и О’Каймор - Святые Книги, и это было правильно: не покорять они пришли, а просвещать. Это напоминало аситам, кто первым появился здесь, о ком сохранилась память, и кого назвали Великим Сахемом - не Ах-Ширата Третьего, а сына Дома Одисса. Однако все эти художества были маскировкой, скрывающей истинную суть: храмовые стены толщиною в полтора копья, узкие окна-бойницы с посеребренными стальными решетками, мощные двери и прочные перекрытия. При случае Храм мог превратиться в крепость, в опорный пункт, откуда удобно обстреливать Пять Пирамид и подготовиться к штурму.

Стоя в проеме арки и обозревая площадь с аситской цитаделью, Дженнак мог оценить все выгоды расположения святилища. Еще он подумал, что наместник, в сущности, бессилен против Всевлада и его товарищей, бессилен даже сейчас, когда, казалось бы, вождей бунтовщиков можно схватить всех разом, а с ними, в виде ценного приза, некоего Джека Джакарру. Скажем, отправит Коком-Чель сюда лучших воинов, сотни три отанчей, так Всевлад отобьется - охраны в его дворце и торговых рядах полно, и молодцы умелые и крепкие. Чтобы их одолеть, тысяча нужна! А пока бьются, Всевлада след простынет - наверняка под его дворцом подземных ходов и подвалов как в муравейнике...

- Ло Джакарра! - послышалось за спиной, и Дженнак обернулся. Всевлад, усмехаясь, звал его к столу. - Мы решили, что бритунцы не самый худший случай. Пусть будут они, но с условием: в Роскве появится один корпус, и уйдут они по нашему желанию.

- Уйдут, когда заплатите, - уточнил Дженнак. - Хоть в моем сундуке дна не видно, но пора бы и ваши открыть.

- Заплатим, - сказал Тереволд, и Борк Улога отозвался эхом:

- Заплатим!

Тереволд владел землями на севере, верфями и производствами в Кобоне, Пелте и Лодейном Причале, строил суда, возду- холеты и моторные экипажи; «рысь», что привезла Дженнака, была из его мастерских. Родовое имя у него не сохранилось, и в прошлом Дженнак не встречал его отца или других сородичей; очевидно, Тереволд относился к новым богачам, поднявшимся за последние двадцать-тридцать лет. Было ему, как и Всевладу, около пятидесяти, и крючковатый нос, отсутствие бороды, темные волосы и смуглая кожа выдавали изрядную примесь атлийской крови. От северных россайнов он унаследовал холодные серые глаза и высокий рост. Что до сорокалетнего Борка Улоги, торговца скотом и лошадьми, то если сбрить ему усы и бороду, распрямить и перекрасить льняные кудри, то стал бы он видом чистый тассит. Эти наблюдения и поиск эйпон- ских корней были полезны; Дженнак уже знал, что Тереволд расчетлив и умен, а Борк вспыльчив, и что в Борке тасситское упрямство смешалось с россайнским. Кроме трех вождей Мятежного Очага, в зале еще присутствовал Нево, сын Всевлада, стройный юноша лет двадцати. Но он не произнес ни слова, только разыскивал нужные карты и вел краткие записи.

Дженнак вернулся к столу.

- План действий на севере и западе понятен, - молвил он, посматривая сквозь арочный проем на Пять Пирамид. - С востока наместник не получит подкреплений - вы уже знаете, что Удей-Ула захвачена. Если нужно, нзломщики взорвут рельс и насыпь, и ни один состав с войсками даже до Айрала не дойдет. Но здесь, в Роскве, в Пяти Пирамидах и в казармах тридцать тысяч воинов...

- Тридцать четыре, - уточнил Тереволд. - И половина из них - тасситские всадники.

- Большая сила! Чем мы располагаем, кроме бритунского корпуса?

- Людей у нас вдвое больше, но обучены они неважно, - сказал Всевлад. - Самая боеспособная часть - личные дружины, наши и прочих... гмм... компаньонов. Этих наберется пятнадцать тысяч.

- Тринадцать с половиной, - возразил Тереволд. - Остальные - ополченцы. Из карабина выстрелят, но попадут ли в цель? А уж рубиться с тасситами... - Он махнул рукой.

- К бритунскому корпусу можно добавить иберийский, - предложил Дженнак, но Борк Улога замотал головой.

- Обойдемся! У меня отличные конники!

- Их только восемьсот, - напомнил Тереволд.

- Я сказал, обойдемся!

Дженнак поглядел на Всевлада.

- По-прежнему хотите взять столицу малой кровью? Без помощи извне? Боюсь, не получится. Тасситы перережут половину ополчения, не говоря уж о мирных жителях.

Ах-Хишари пожал плечами.

- Не будем спорить, ло Джакарра, и отложим решение. Вернется Тур и скажет свое слово, а мы послушаем. Тур - голова!

- Тур умеет предвидеть то, что еще не случилось, - согласился Тереволд. - Подождем.

- Долго ждать нельзя, - сказал Дженнак. - Если в полдень битва, точи меч на рассвете.

- Клинки уже наточены, а Тур вернется через пару дней, - Борк Улога тоже уперся. - Все одно, ни бритунцы твои, ни иберы раньше не прилетят.

- Ладно, дождемся Чегича. - Дженнак вытащил кинжал и прикоснулся к карте. - У нас еще не прикрыто южное направление. В море Меча - мои броненосцы, те, что защищают Не- фати от вторжения бихара. Часть из них можно направить к устью Днапра и высадить там десант. Небольшой, тысячи четыре бойцов.

- Это лишнее! На юге нет сильных гарнизонов, - возразил Борк. - Возьмем столицу и расправимся с ними.

- Сеннамиты говорят; лишних стрел не бывает. Я пошлю корабли. Хайя!

Вымолвив это, Дженнак снова поглядел на карту. Еще два столетия назад, в период покорения Россайнела, аситы возвели два пояса укреплений. Северные Валы прикрывали Роскву от норелгов, пиратствующих в море Чати и совершавших набеги на юг и восток; Западные Валы использовались для контроля путешествующих и торгующих с Риканной, взимания дорожных сборов и проверки, не поступает ли с запада оружие. Со временем Валы из насыпей с частоколами превратились в плотную цепь фортов с крепостными метателями, воинских лагерей, обнесенных рвами и стенами, и взлетно-посадочных полос для боевых крыланов. Северные Валы тянулись от верховьев Днапра к востоку на два полета сокола, и там стояло сильное войско; еще одно дислоцировалось у более протяженных Западных Валов и прикрывало левобережье, западную часть Тракта Вечерней Зари и другие торговые дороги. Прорвать в каком-то месте оборонительную линию и удалиться вглубь территории было бы плохим маневром - отряды вторжения подставляли тыл для аситской атаки. Нет, решил Дженнак, это не годится, Валы придется штурмовать по фронту, на всем их протяжении, захватывать каждую крепость, каждый лагерь, уничтожая воинов противника. Такая операция могла тянуться месяцами, но сил вторжения хватало, чтобы связать аситов боем и перебросить в Роскву не один, а два или три корпуса. Даже четыре - но как на это посмотрят росковиты? В том, что Росква - богатый город, полный соблазнов, Борк был безусловно прав.

Всевлад прервал его раздумья.

- Ну, хвала богам, мы обсудили все, что можно. С остальным будем ждать Чегича. Согласны?

- Да, - сказал Тереволд, а Борк кивнул.

- Прости, лорд, мы с сыном покинем тебя ненадолго. Проводим гостей, - произнес Ах-Хишари и направился к лестнице.

Оставшись один, Дженнак снова шагнул к арке, встал так, чтобы снизу его не было видно и оглядел площадь. Она была широка и просторна, как подобает центру столичного города - возможно, самого крупного в мире. Фургоны и коляски, запряженные лошадьми, моторные экипажи, тележки мелких торговцев, всадники и толпы людей выплескивались из улиц, кружились на булыжной мостовой, галдели, ругались, смеялись. Кроме людского гомона, с площади доносились скрип и лязг, стук и звон, цокот копыт, натужное пыхтение моторов, сигналы экипажей и приглушенная музыка из Храма. Потоки людей перемещались разом во многих направлениях: кто шел в святилище или возвращался из него, кого привлекали харчевни на южном краю площади или лавки в Торговом Дворе Всевлада, кто гулял по набережной у реки, любовался причудливыми мостами, глядел на баржи и суда у пристаней. Но к стене, соединявшей Пять Пирамид, и к вратам аситской цитадели не приближался ни один человек. Около них площадь была безлюдна, и эта зияющая пустота, особенно заметная сверху, являлась не выражением страха, а знаком неприязни и презрения. Росковиты не желали признавать, что в их огромном, богатом и цветущем городе правит захватчик, что над землей их властвует заокеанский сагамор, что текут к нему потоки золота из их карманов, что в самом высоком строении Росквы сидит наместник, пусть не очень жестокий, однако чужак. Конных патрулей, круживших по площади, они тоже будто бы не видели; толпа расступалась перед ними и тут же смыкалась вновь, словно то был гонимый ветром мусор.

- Время их исполнилось... - прошептал Дженнак и, закрыв глаза, потянулся мыслью к самой высокой из Пяти Пирамид. Черный занавес Чак Мооль послушно раздался, и в свете летнего дня явилось ему просторное помещение, богатый хоган, украшенный коврами из драгоценных перьев, серебряными статуэками змей, ягуаров и кайманов, атлийскими секирами и мебелью из розового дуба. Там были двое: один сидел на подушках в низком кресле, другой, в мундире батаба, стоял у окна и, казалось, глядел прямо в лицо Дженнаку. Взгляд был острым, пронзительным, черты - знакомыми; мужчина у окна словно о чем-то размышлял, взвешивая то, что будет сказано. Наконец он повернулся к человеку в кресле и произнес: «Я прибыл...»

«Вижу, то прибыл, - мысленно откликнулся Дженнак. - И что ты теперь будешь делать?»

* * *

- Я прибыл, досточтимый сахем, движимый беспокойством о делах державы, - молвил Ро Невара, принимая позу покорности. - Этим и только этим! Ты уже знаешь о бунте в Сайберне, о том, что пала Удей-Ула, а еще раньше, в зимнюю стужу, был вырезан гарнизон на острове Удей-Сири. Пока мы не получили достаточных подкреплений из Асатла, чтобы справиться с мятежниками... - Невара состроил печальную мну и вздохнул. - Трудные наступают времена! И лучше, если я буду здесь и окажу тебе помощь.

- Лучше, если бы ты оказался в Сайберне и подавил мятеж, - сказал сахем Коком-Чель с ядовитой усмешкой. - Я не нуждаюсь в помощи. Здесь, в Роскве, все спокойно.

- Я собираю сведения, а подавлять мятежи - задача накомов, - напомнил Невара. - И сведения о Роскве таковы, что любой верноподданный, в ком опознали асита, будет изувечен горожанами или лишится жизни. Так сообщают мои лазутчики. А еще они рассказали о тайных складах оружия, о боевых отрядах, что прячутся в лесах, о своеволии имущих и недовольстве бедняков, и о кайманах в твоем бассейне, которые дохнут от голода. - Сделав паузу, Невара ответил сахему столь же ядовитой усмешкой. - Это ты называешь спокойствием?

- В Россайнеле достаточно войск, чтобы подавить любой мятеж, а мой наком Ция Каданга отважен и опытен, - с мрачным видом произнес наместник. - Две армии стоят на Валах, в каждом городе сильные гарнизоны, особенно в столице. Да и на севере, в Пелте, Архене и...

- На севере, у россайнских границ, тысячи норелгов. - Невара, забыв о почтении, прервал сахема. - В правобережье Днапра еще одно войско наемников, и сколько их, мы не знаем, лазутчики оттуда не возвращаются. Сагамор - да будут к нему благосклонны боги! - отправил флотилию к берегам Азайи, но эти силы займутся Ама-То, где также зреет бунт. За этими судами придут другие, новые мощные броненосцы, но видишь ли, почтенный, в Роскву им не доплыть, это не Сейла и не Шанхо. Воины отправятся сушей, через всю Китану, весь Сайберн и половину Россайнела... Что их ждет в пути? Схватки со степными дейхолами, битва за Удей-Улу и, возможно, усмирение мятежа на Айрале... Так что тебе и твоему накому стоит призадуматься.

- А тебе? Что намерен делать ты? - приподнявшись в кресле, Коком-Чель гневно уставился на Невару.

- Ловить бунтовщиков, - промолвил тот. - Надеюсь, твои кайманы будут довольны. И ты тоже, если не станешь мне мешать. А если станешь... Смотри, придет тебе дар от сагамора! Шкатулка, а в ней... - Невара впился взглядом в наместника и закончил: - А в ней сам знаешь что.

Покинув побледневшего сахема, он спустился на третий ярус, откуда по выходившей на реку стене можно было перебраться в пирамиду Надзирающих. Губы Невары тронула улыбка - кажется, он припугнул этого старого попугая! Он учинит розыск бунтовщиков, а кого именно, о том сахему знать не нужно. Тут,

в Роскве, Надзирающих вчетверо больше, чем в Шанхо, и одни уже дежурят на взлетных полях и станциях одноколесника, а другие бродят по улицам, заглядывают в лавки и торговые дворы, сидят в кабаках и харчевнях, смотрят, слушают... Джен Джакарра человек заметный, а его супруга - тем более!

Вспомнив о ней, он почувствовал, как замирает сердце. Прежде с ним такого не бывало! А ведь он стоял перед ликом сагамора, прежнего и нынешнего, да и другие случались моменты, когда ощущаешь страх и трепет... Например, в пустыне, когда его отряд настигли дикари, и старый изломщик вызвал на бой их предводителя... Тогда он не боялся, просто готовился к смерти и даже не сожалел о долгих, долгих годах, прожить которые не удастся... Отанчи, среди которых он вырос, не ведали страха, но были мудры и опасались многого. Скажем, болезней, что поражают быков и лошадей, бросая племя в зубы голода... Он, Ро Невара, опасался непонятного, своих видений, но с этим ему помогли - да будет Коатль милостив к аххалю Кване Бехсо! Еще опасался разоблачения и тайной казни, как было с отцом, но и эта мысль не заставляла сердце холодеть. А вот красавица Айчени...

Шагая по стене, обнесенной с обеих сторон остроконечными зубцами, он в сотый раз пытался угадать, кто эта женщина. В самом ли деле дочь сагамора Че Куата, что встретилась ему однажды? Или просто на нее похожа, как утверждал с улыбкой Джакарра? Имена их совпадали, но это ничего не значило - в Атали и Ибере, не говоря уж про Арсолан, имя «Айчени» давали многим девушкам. Сходство? Но полного сходства не наблюдалось, и это понятно: когда он увидел арсоланку, ей было примерно восемнадцать, тогда как супруга Джакарры - женщина в расцвете лет. Возможно, Джен Джакарра не лукавил, когда говорил, что она - иберийского рода, в котором сильна арсоланская кровь... Все это были догадки и домыслы, так как о дочери Че Куата Невара сведений не имел; были в Инкале лазутчики, но не такие ловкачи, чтоб подобраться к дворцу сагамора.

Он выбросил эти мысли на лестнице, что вела на пятый ярус. Пирамида в Роскве была много больше, чем в Шанхо, и тут сновали с этажа на этаж его советники и помощники, цолкины и младшие батабы. Не место и не время, чтобы помышлять о женщине, даже самой прекрасной! Невара считал, что подчиненным надо видеть на его лице не задумчивость, а решительность; тем же, кто виновен в упущениях, он должен казаться столь же грозным, как Коатль. С непроницаемым видом он поднялся наверх, вошел в свой хоган и кивнул Кампече-ако, оторвавшемуся от бумаг.

- Есть новости?

- Мелкие, мой господин. На реке нашли баржу с оружием, людей с нее сейчас пытают. На стенах казарм стали появляться надписи, порочащие нашего владыку. В сене для тасситских лошадей обнаружен яд - точнее, ядовитые травы; сдохли два десятка скакунов. С Северных Валов сообщают, что поймали лазутчика - он рисовал карту укреплений. Еще убит Шу Бирама...

- Кто такой?

- Чиновник налогового ведомства.

- Почему он ходил без охраны?

Советник бросил на Невару укоризненный взгляд.

- Охрана была, мой господин, три человека. Их тоже убили.

- Что наши поиски?

- Пока ничего. «Серентин-Пять» не долетел до Росквы, и причина нам все еще неизвестна. Воздухолет надежен и, кроме молнии, ничто его с небес не сбросит. В крайнем случае он мог приземлиться где-то в лесу, и тар Джакарра бродит сейчас в дебрях Сайберна... А может, труп его доедают медведи.

- Не думаю, - сказал Ро Невара. - Это человек хитер, так хитер, что на снегу следов не оставит. Пусть продолжают розыск! И пусть ведут его с усердием! Умеющему видеть и слышать - награда в сотню чейни! - Он приблизился к столу, заваленному бумагами, и спросил: - Что у нас еще?

- Еще послание из Шанхо. Зашифровано твоим кодом.

- Ты расшифровал?

Кампече-ако с сокрушенным видом уставился в пол.

- Только первую часть, господин, записку от батаба Читзуни. Он сообщает, что к берегам Ама-То подошла флотилия тидама Бро Иуши, и что тидам привез тебе послание от сагамора – да хранят его боги! Пакет переслали в Шанхо на воздухолете, и Читзуни, на правах твоего заместителя, ознакомился с письмом. Это приказ владыки, приказ особой важности. Читзуни лично его зашифровал и переслал в Роскву Бесшумными Барабанами. Вот...

В руках советника был лист, испещренный точками, звездочками и кружками. Письмо было кратким - даже не расшифровав послание, Невара понял, что в нем не более двух-трех фраз.

- Положи на стол и можешь идти. То, что скажут ублюдки с баржи, пусть запишут и представят мне, и пусть поймают тех, кто порочит имя сагамора. Ядовитым сеном займись лично: откуда привезли, кто поставщик, в какие казармы успели отправить. Иди!

Майя склонил голову и исчез. На краю стола лежала книга Кутума Себра «Раздумья у морского берега», которую в этом году использовали для составления шифровок. Несколько мгновений Невара раздумывал, прочитать ли письмо ли заняться другими делами, потом решил, что с приказами сагамора не шутят, и, вздыхая, потянулся к листу с тайными знаками. Разобравшись с первыми знаками кода, он открыл необходимую страницу, быстро расшифровал послание и прочитал его трижды.

Невару прошиб холодный пот. Айчени, дочь владыки Че Куата! Он не знал, что она пропала, что в Инкале ее нет... Это было очень любопытно и, при других обстоятельствах, он ощутил бы большие сомнения насчет иберской родословной супруги Джена Джакарры. Он приомнил бы каждое слово, каждый жест и выражение лица... Но до того ли сейчас? Его терзала и жгла другая мысль: зачем светлорожденная Айчени понадобилась Ширату, повелителю Асатла?

* * *

- Что с тобой, гость дорогой? - услышал Дженнак и очнулся.

Переход от транса к реальности был стремителен, но привычен; он потер висок, улыбнулся Всевладу и пробормотал:

- Прости, задумался.

- О чем же?

- О месте, где опустился мой корабль. Там, в лесах на юге. Там я видел такие чудеса, что...

Нево, сын Всевлада, вдруг оживился.

- Ты про Эммелитовый Двор, мой господин? Да, это чудо! Мой наставник говорит...

Юноша смутился под укоризненным взглядом отца и умолк. Старший Ах-Хишари покачал головой.

- Скажешь, когда я разрешу. Извини, ло Джакарра, сын мой бывает тороплив и невежлив. Таковы плоды просвещения. Сказано в Книге Повседневного: боги говорят с юношей устами вождя, отца и старшего брата. Но молодые все чаще об этом забывают.

- Не суди его строго. - Дженнак улыбнулся юноше. - Я хотел спросить, много ли затрачено на этот Двор в истекшие годы и кто давал серебро?

- Считая в атлийских чейни - больше тридцати миллионов. Деньги давали первые люди в Роскве... вернее, еще их отцы. Еще искали умнейших среди наших людей и обещали приют любому искуснику. Собранные воедино, они стоют гораздо больше, чем по отдельности.

- Да, - согласился Дженнак, - вместе цена им другая. Я ехал в машине, которая шла по холмам и оврагам и даже по болоту... Воистину чудесный экипаж! Но скажи, достойный, почему этот Двор не в городе, а в дремучих лесах? Почему его окружает тайна?

- Для этого есть две причины. Мы нуждались в тайном схроне для вождей Очага, и его основатель Святич Гунтаро построил такое укрытие, жил в нем сам и привел первых умельцев. Затем мы поняли, что в знаниях скрыта великая мощь; тот, кто обладает ими, всегда сильнее своего врага. Так стоит ли делиться знанием с аситами? Отдать им незаменимые в бою машины и моторы, новый способ связи, материалы, что заменяют сталь и дерево, и многое другое? Нет, это не для них, это для нас, для нашей победы!

- Ты прав, - задумчиво сказал Дженнак. - Вы изгоните аситов, но борьба на этом не закончится, и я предвижу: будут, будут еще схватки за власть над миром! Не только в Сайберне и Россайнеле, но на всех материках, во всех морях и океанах... Ваша страна огромна, богата, многолюдна, и если к этому добавить знания, соперников у вас не будет. Вы станете первой державой на свете! Но...

- Но?.. - прервал Всевлад затянувшееся молчание.

- Нужно помнить, что в знании скрыта не только великая мощь, но и великая опасность. Мейтасса, Провидец Грядущего, предупреждал об этом. Сказано в Пятой из Священных Книг: мир будет принадлежать людям - в том случае, если они не погубят его!

Нево, сын Всевлада, слушал как зачарованный. Затем сказал:

- Могу ли я спросить? - И, дождавшись отцовского кивка, продолжил: - Мир огромен, мой господин, он так велик, что даже на воздушном судне за месяц его не облетишь. Человек же перед ликом мира мал, ничтожен и живет не так уж долго. Ни с бурей нам не справиться, ни с землетрясением, ни с большим пожаром... Разве можем мы погубить мир?

- Можем, - ответил Дженнак, - можем! Силой знания, направленной во вред.

- А чтобы этого не случилось, - добавил Всевлад, - нужно держать знания в надежных руках и помнить о долге перед людьми и богами. Сегодня мы обсуждали, как достичь свободы Россайнела и почти во всем пришли к согласию. Возблагодарим же за это богов!

Он сделал широкий жест, предлагая следовать в соседнюю комнату.

Это помещение оказалось небольшим, украшенным деревянными панелями с резьбой и полотнищами шести божественных цветов. В стене напротив двери была полукруглая ниша, в которой стояли мраморные изваяния богов, а у их ног, на столике, сверкала драгоценным переплетом Чилам Боль, полный свод кинара, включавший пять Священных Книг. Дженнак знал, что в особом почете у россайнов Благой Тассилий или Мейтасса, в честь которого было возведено святилище на площади. В именах других богов звучали отзвуки древних верований, мелодии времен, когда Шестеро еще не явились в эти края - кстати, не с захватчиками-аситами, а с купцами и путниками из Рикан- ны. Арсолана тут звали светлым Соланом, Коатля - Керуном, богом воинов, а Хитроумного Одисса - Истоком-хитрецом. Сеннам, он же Семица, являлся покровителем странников, а Тайонел, по-местному Нелва, был, как и в Эйпонне, владыкой земли и текущих по ней вод. В остальном религия кинара не претерпела изменений.

Втроем они приблизились к статуям богов, остановились в позе молитвы, и Всевлад, закрыв глаза, что-то беззвучно зашептал. Дженнак, хоть и не верил уже в Шестерых, последовал его примеру, обращаясь к Одиссу Прародителю. Однако глаза его были распахнуты, и он заметил, что молодой Ах-Хишари молитвы не творит - губы Нево не шевелились, и на богов он взирал не со смиренной надеждой, а скорее с дерзостью. Еще один плот просвещения, подумалось Дженнаку.

Закончив молитву, Всевлад поднял лицо к небесам и произнес

- Все в руках Шестерых!

- Да свершится их воля! - откликнулся Дженнак. Потом сказал: - Хочу я посетить Эммелитовый Двор. В ту ночь, когда мы прилетели, увидел я немногое.

- Твое желание - закон, гость дорогой, - молвил Ах-Хишари, направляясь к лестнице. - Там есть гостевые покои, и Чегич часто в них бывает. Переночуешь и встретишься с ним. Нево с тобой поедет, все покажет. Двор для него что собственная ладонь.

Юноша радостно улыбнулся. Покосившись на него, Дженнак спросил:

- Чегич прячется в Эммелитовом Дворе?

- Не совсем. При нужде и другие места найдутся, чтобы спрятаться, но откуда бы он ни вернулся, всегда посещает Двор. Такой у него обычай, мой лорд. Говорит, что среди умных людей ему приходят умные мысли. - Отдернув рукав, Всевлад посмотрел на измеритель времени. - Пора бы и к трапезе... Надеюсь, красавицы наши уже здесь, хотя могу и ошибиться. Пока все лавки не обойдут, не рассмотрят товар и половину не унесут, не успокоятся...

Но Чени уже возвратилась и весело щебетала с Поляной, женой Всевлада, и его дочерью Светозарой. Мужчины совещались, а женщины, под присмотром Венца, Туапа Шихе и трех охранников, гуляли по торговым заведениям - Чени хотела возместить сгоревший гардероб, а Светозара с Поляной приняли в этом живое участие. Поход был успешным - диваны в зале третьего яруса были завалены свертками и коробками. Чени уже переоделась в новое, и Дженнак заметил, что ее волосы уложены в хитроумную прическу и заколоты гребнем чеканного серебра.

В трапезной, где был накрыт стол, они сели рядом, напротив Всевлада и его супруги. Глаза Чени сияли. Расправляясь с цыпленком, она сообщила Дженнаку, что лавки в Роскве куда богаче, чем в Шанхо, и в них нашлись даже нефатские благовония, что в портняжных мастерских трудятся редкие искусники, что у Светозары, юной девицы на выданье, есть жених, который здесь зовется суженным, что она выучила массу новых слов и знает теперь, как на россайнском будут шелк, кружева, ожерелье и те детали туалета, что скрываются под платьем. От еды, вина и застольной беседы Чени раскраснелась и стала хвалить росковитских купцов: такие, мол, обходительные! Шевельнет Поляна пальцем, со всех ног бегут, сладости подносят, мечут на прилавок ткани, тащат сапожки и пояса, а самоцветы и жемчуг сыпят горстями. Только одна у них странность: деньги взять никто не пожелал!

Ах-Хищари слушал и ухмылялся, а Дженнак, склонившись к чакчан, прошептал:

- Вы ходили по торговому двору, что на площади. Он, пчелка моя, принадлежит Всевладу, а те купцы - из мелких его помощников. Для них Поляна - госпожа, а ты - почетная гостья хозяина.

Чени призадумалась, потом сказала:

- Нехорошо, милый, я все же привыкла платить. И собираюсь вернуться в эти лавки! Я ведь и тебе одежду заказала!

- Нельзя платить, хозяина обидишь, - снова шепнул Дженнах. - Здесь иной обычай: уехав, гости шлют подарки. Придумай, какие.

- Может быть, аталийское стекло, чаши и бокалы? И зеркала из Венции? Подойдет?

Кивнув, Дженнак подумал, что ответные дары уже принесены. Метатели и броненосцы, воздухолеты и арсеналы с оружием, тысячи воинов, что перейдут границы Россайнела по первому сигналу... Сотни миллионе» чейни, что он потратил за сорок с лишним лет... Все это обернется свободой для страны, самой огромной в мире... Для державы, нацеленной в будущее, подумал он, вспомнив про Эммелитовый Двор.

- Я должен уехать на пару дней, чакчан, - тихо промолвил Дженнак, склонившись к уху Чени. - Вернусь туда, куда мы прилетели, и встречусь с Туром Чегичем. Поедешь со мной?

- Я еще не видела Росквы. А город стоит, чтобы его посмотреть!

- Смотри, но будь осторожна. Невара здесь.

- За мной по пятам ходят охранники. Не тревожься, милый. - Она погладила руку Дженнака. - Кто сможет нас разлучить? Это даже богам не под силу!

- Для чего им это делать? Ведь они послали мне тебя, - сказал Дженнак, но его сердце сжалось на мгновение от тяжкого предчувствия. Он попытался проникнуть сквозь занавес Великой Пустоты, но Всевлад, подняв чашу, провозгласил здравицу за женщин. За прекрасных подруг, украшающих жизнь мужчин, дарящих им усладу и транжирящих их деньги!

Занавес Чак Мооль так и не раскрылся.

* * *

Броненосец «Ах-Шират Третий» двигался вдоль побережья Ама-То, и все метатели правого борта извергали огонь. За головным судном флотилии шли еще восемь бронированных кораблей, стрелявших залпами, так что за каждые двадцать вздохов на сушу улетало больше сотни снарядов и ракет. Стреляли по предгорьям, где затаились отряды восставших. Канонада должна была их рассеять и если не прикончить многих, то вселить панику и ужас. Затем вступит в дело пятитысячный пехотный корпус, поддержанный всадниками из местных гарнизонов. Они продвинутся в горы, спустят собак, устроят облаву, и за два-три дня с бунтовщиками будет покончено. Сейчас пехота и конница рассредоточились по прибрежной равнине, вид которой приятных мыслей не внушал: обугленные стволы тоаче, сгоревшие бараки и давильни, в которых выжимали сок, и еще дымившие костры из разбитых бочек, циновок и всякого хлама.

Тидам Бро Иуши, стоявший на корабельном мостике, чувствовал, что должен торопиться. Были на острове другие плантации, были другие бараки и давильни, а также прииски, где добывалось черное земляное масло, и всюду бушевал пожар восстания. Поводом к нему стали не только жестокость надсмотрщиков, тяжкий труд и смерть от ядовитых испарений, но и слух о мятеже, затеянном изломщиками. Бро Иуши не представлял, как новость о падении Удей-Улы добралась от Байхола до островитян, но все полумертвые пленники, каких случилось допросить, знали про уснехи сайбенского бунта. Это вселяло в них надежды - совершенно пустые, так как Байхол был далеко, а аситские броненосцы близко. Опять же Ама-То - не Сайберн, а рабы - не изломщики; против снарядов и ракет, против обученной пехоты и тасситских всадников островитяне шли с клинками для рубки тоаче.

Тем не менее, стоило поспешить - воздухолеты из Шанхо и Сейлы несли дурные вести. Китана могла подняться в любой момент, и хоть люди там жили миролюбивые и покорные, было их много, очень много, а в их городах нашлись бы и оружейные мастерские, и склады с боеприпасами, и опытные в военном деле вожди. Неприятная перспектива! Но, объединившись с тидамом Аза Тенчу, который командовал Китанским флотом, Бро Иуши мог взять под контроль все берега страны, все порты и прибрежные города, а его пехотный корпус тоже был бы не лишним. Во всяком случае, наместник Китаны и его накомы сумели бы продержаться до подхода кораблей и войск, броненосцев серии «Шират», новых боевых крыланов и контингентов тасситской конницы. Мятеж в Китане опасен, думал Бро Иуши, разглядывая выжженные берега; Китана рядом с Сайберном, и, захватив Удей-Улу, изломщики могут двинуться на восток. Должно быть, в письме сагамора, которое он переправил в Шанхо, были какие-то приказы на этот счет - странно лишь, что адресовано оно не наместнику, а главе Надзирающих. Ну, владыка лучше знает, что и кому поручить!

Рявкнули метатели «Ах-Ширата», палуба дрогнула, и новая стая снарядов ринулась к берегу.

* * *

Джеданна, сагамор Однссара, и Че Куат, повелитель Арсоланы, прогуливались в саду, среди цветущих магнолий, розовых дубов и оплетенных лианами пальм. Сад выглядел скромно; он примыкал к зданию Совета Сагаморов со стороны суши и являлся самым безопасным местом для приватных бесед. А разговор Джеданны и Че Куата был именно таким.

Арсоланец казался погруженным в отчаяние.

- Ты мудр, старший родич... Посоветуй мне, скажи, что делать? Этот вонючий скунс, потомок презренной Муар, возжелал мою дочь... Он говорил о целителях, которые будто бы знают, как вернуть его Дому светлую кровь... Он признался, что ищет мою Айчени, что его псы обыскали всю Эйпонну и Лизир, а теперь начнутся поиски в Риканне и Азайе! И если он ее найдет...

- Погоди, - прервал Че Куата старый Джеданна, - не пересказывай мне все по третьему разу. Лучше ответь; сам ты знаешь, где твоя дочь?

- Нет! Нет, клянусь Святыми Книгами, Великой Пустотой и Священным Ветром!

- Но ты ведь ее искал?

- Да, разумеется!

- Искал и не нашел, - спокойно заметил Джеданна. - Почему же ты думаешь, что ее найдет Шират?

- А вдруг? — побледнев, молвил Че Куат. - А вдруг? Он сказал, что отдаст ее мне, но потом в Инкалу явятся броненосцы, целый флот, чтобы забрать Айченн. Конечно, она мне дорога, но начинать войну из-за девушки... даже собственной дочери... Что мне делать, родич? Что? О светлый Арсолан! Вразуми меня!

- Что делать, что делать... - проворчал Джеданна. - Я скажу, что делать! Ты, я и Арг-ап-Кана должны подвязать сандалии,

собрать своих людей и отправиться прочь из Асатла! Вернуться в свои Очаги, и чем скорее, тем лучше!

- Но как мы объясним столь быстрый отъезд? Ситуация в Азайе тревожная, и мы собрались здесь, чтобы...

Одиссарец решительно повел рукой.

- Тебя волнует Азайя? Меня - нет! Ширату известно, что твоя держава, как и моя, не посылает в Россайнел лазутчиков, не дает россайнам денег и не плетет интриг. Зачем? Возможно, это делают Протекторы Риканны, потомки Чоллы и Джемина, или некто иной... некто, способный отправить к россайнам войско в двести-триста тысяч человек - армию, что стоит сейчас на западных границах Россайнела. Спросишь, кто он такой? И я отвечу: возможно, твой предок Че Чантар, о котором поговаривали, что он - кинну.

Че Куат вздрогнул и в изумлении уставился на одиссарского сагамора. Тот спокойно продолжал:

- Удивляешься? Отчего же? Когда-то, по совету Чантара, мой родич Дженнак, Великий Сахем Дома Одисса, заключил Договор Разделения с атлийцами и тасситами. Но мы оба знаем, что у Чантара был еще тайный план... план о том, как пойдут дела в Азайе... Пора бы свершиться его предсказаниям! И если твой предок жив, он позаботится об этом.

- Прости, но это невероятно, - опомнившись, сказал Че Куат.

- Невероятно? Что ж, тогда вернемся к реальности. Мы собрались здесь по просьбе Ширата, и что услышали? Его нелепые домыслы и претензии. Он бросил их нам как перья попугая, сказал, чтобы что-то сказать... Но цель этой встречи другая. Какая, теперь мы оба знаем.

- Ты думаешь... - начал Че Куат.

- Да, родич, да! Ему хотелось встретиться с тобой и только с тобой, что-то пообещать, чем-то запугать... Ведь если бы тебя одного позвали в Чилат-Дженьел, ты бы не поехал и, разумеется, не пригласил бы Ширата в Инкалу. Так что совет сагаморов - просто удобный случай, и если мы сейчас уедем, ничего не решив с Россайнелом и его мятежниками, Шират в претензии не будет. Он говорил с тобой и добился от тебя обещания... Больше ему ничего не нужно.

- Пожалуй, ты прав, - сказал Че Куат после недолгого раздумья. - Но мысль Ширата кажется мне странной и нелепой, даже если его целители правы. Разве можно вернуть светлую кровь? Если Шират каким-то чудом отыщет себе светлорожденную супругу и если она родит наследника, то это дитя - всего лишь полукровка. Ему нужна девушка из наших Очагов, и его потомкам тоже, и так в течении многих поколений. - Он усмехнулся. - Похоже на дань, которую мы будем платить лет сто или больше... Но с чего бы? Мне не нужна династия Шира- тов-дол гожителей!

- Мне тоже, - согласился Джеданна.

- И что же остается? Наивные мечты?

- Мечты человека, уверовавшего в некую идею, - уточнил старый сагамор. - Но их наивность не в том, что ты сказал.

- В чем же, родич?

- Нужно найти твою Айчени, нужно вернуть ее в Инкалу, нужно убедиться, что ты не подменишь девушку, нужно прислать за нею целый флот... Это требует времени, не так ли? Много времени! А у Ширата уже есть наследник, и если он узнает об этих планах родителя, о том, что держава достанется не ему, то Шират Двенадцатый долго не протянет. - Джеданна наклонился и подобрал желудь розового дуба. - Ты можешь быть спокоен, Че Куат! Ставлю этот желудь против мешка с серебром - за то, что скоро у нас будет Шират Тринадцатый!

* * *

ОТаха продвинулся на два полета сокола вдоль кромки льдов, когда разыгралась буря. Не такая сильная - видел он бури пострашнее, видел, как ветер срывает паруса, как ломаются мачты и уплывают по бурным волнам балансиры. По бороться с этим штормом было тяжело - руки у мореходов холодели, их захлестывало ледяной водой, снег слепил глаза, делал палубу скользкой. На одном из драммаров не справились с рулем и парусами, и корабль швырнуло на берег. Так швырнуло, что лед разрезал корпус, судно пошло ко дну, а из экипажа никто не выжил. О’Таха ничем не мог помочь. Люди на его драммаре боролись за собственные жизни, не думая о чужих.

По счастью, океан бушевал недолго. Собрав свои корабли, О’Таха вернулся к месту крушения и увидел, что плавают там пустой сундучок, треснувшая скамейка и прочий хлам. Он велел поднять все это на борт и лечь в дрейф, а потом вызвал на свой драммар акдамов со всех кораблей и их помощников. Когда они собрались, ОТаха раскрыл пакет с повелением Морского Совета и прочитал это письмо своим сподвижникам.

Они приуныли.

- Найти ледяную пещеру! Найти непременно! - пробормотал акдам Михо и покосился на береговые льды. - Мы можем тут долго искать!

- Пока попугай не обернется соколом, - поддержал его акдам Бирса.

- Или пока мы все не отдадим концы, переселившись в Чак Мооль, - заметил акдам О’Хип.

Выслушав эти и другие мнения, ОТаха произнес:

- Слышу голоса болванов, скудных разумом и лишенных воображения. Проще сказать, вы глупы, как яйца черепахи! - Тут он пнул скамейку, и она грохнула о сундучок. - Мы уже нашли ледяную пещеру, и вот доказательства - предметы, что были в ней! Сундук, скамья, обломки бочонка и пара сапог из сундука! Чего еще вам надо, недоумки? То есть не вам, а Морскому Совету?

Акдамы и их помощники задумались. Потом Бирса сказал:

- Хорошая мысль!

Но его помощник Шика - молодой, а потому слишком шустрый - возразил:

- А где мы возьмем светлого тара Дженнака, вождя в соколиных перьях? Живой или замороженный он нужен Совету - он, а не сундук с сапогами!

- Мы можем воткнуть тебе в зад перо, погрузить в снег и заморозить, - предложил акдам О’Пеле. - И станешь ты, Шика, светлым вождем, проспавшим полтора столетия в ледяной пещере.

- Не стану! - упорствовал Шика. - Всем известно, что тар Дженнак - благородный видом одиссарец, а я - с Кейтабских островов! Лицо у меня широкое, кожа темная, а нос что земляной плод!

- Нос можно и подстрогать, - сказал Михо, и акдамы загоготали. Тидам снова пнул скамейку, и она рассыпалась на части.

- Молчать, тупицы! Главного вы так и не поняли! Уверен я, что у Морского Совета давно приготовлен тар Дженнак, живой, благородный видом и весь в соколиных перьях! Надо лишь подтвердить, что он привезен из Южных Льдов на наших кораблях! Это понятно, жабоеды? Все должны подтвердить, от акдамов до последнего ублюдка, что чистит гальюн! А кто не согласен, тот останется здесь. Высажу на берег, и пусть ищет тара Дженнака до посинения!

Акдамы поняли, что ОТаха не шутит, и присмирели.

- Никто не против, - выразил общее мнение О’Хип. - Никто, кроме богов. С ними-то как быть? Видели одно, сказали другое... Нечестие! Богам это не угодно.

- Не тебе рассуждать о богах, акулья блевотина, - сказал ОТаха. - Боги отличают мелкое преувеличение от гнусной лжи, боги видят в сердцах людей и прощают их, если намерения благие. Простили же они О’Каймора, славного нашего предка!

- О’Каймора? За что? Почему? За какой грех? - загалдели акдамы и их помощники.

И тогда призвал ОТаха морехода Ар’Пичу, обладателя зычного голоса, и велел ему петь сагу про Восточный Поход, но с нужного места. И Ар’Пича пропел:

Долго волны бросали корабль,

А потом узрел я волну среди волн,

Высокую, как насыпь под храмом,

Темную, как пространства Чак Мооль,

Перегородившую Бескрайние Воды От земель Восхода до земель Заката.

И когда поднялась та большая волна,

Пришел с ней Морской Старец,

Пришел демон Паннар-Са, Великий Осьминог,

Огромный и грозный, пылающий яростью;

Пришел и раскрыл над «Тофалом» свой клюв,

И был тот клюв громаден - В четыре сотни локтей шириной...

Когда же певец закончил, О’Таха произнес;

- Кто знает, что узрел О’Каймор, но думаю я, не Морского Старца, ибо нет такого демона в природе. Значит, видел он одно, сказал другое, и сказанное им сохранилось в веках. Разве это не знак, что боги его простили? Не только простили, но и наградили почетом и славой! И нас наградят. А потому идите, тупые поганцы, на свои корабли и объявите экипажам мою волю. А кто вякнет про нечестие, того бросайте за борт.

* * *

Мин Полтора Уха перебрался со своим караваном через Пустыню Черных Песков и вышел в условленном месте на берег Ами. Великая река катила мутные желтые воды к океану и даже здесь, в верхнем своем течении, была невообразимой ширины. Но Мин этим не смутился, а велел разложить костер. Когда ветки разгорелись, на них бросили мокрую траву, и над берегом встал дымный столб, видимый издалека. Вскоре с другой стороны реки отчалила вереница плотов - как обычно, их гнали местные дейхолы. После полудня плоты добрались до лагеря Мина, и на них погрузили ящики с боеприпасами. Верблюдов оставили здесь, под присмотром нескольких погонщиков; дальнейший путь пролегал в лесах, где лошади, не такие сильные, как верблюды, все же были надежнее.

Переправились на другой берег, и старый Чоч-Тага, повернувшись к солнцу, спел благодарственный гимн. Близился вечер, и Мин решил, что отправляться в путь не стоит. Снова разложили костры, не столько для тепла, сколько для защиты от гнуса, вскипятили воду, заварили целебный мох, уселись, начали пить и обмениваться новостями. Мин рассказал местным дейхолам о кончине Люя Пятнистого и его людей. Выслушав эту грустную повесть, все помолчали и бросили в огонь по кусочку сушеного мяса — чтобы убитым было чем питаться, пока пробираются они нелегкими путями к волшебным чертогам богов. Потом принялись рассказывать местные, и говорили они о событиях великих, о том, что поднялись байхольские изломщики с их атаманом Берлагой, внуком Тэба-тенгри, взяли город Удей-Улу, одних аситов убили, других пленили, и нет больше на Байхоле аситской власти. Еще говорили, что город взят колдовством, что спустился с неба в помощь Берлаге великий шаман, залез на неприступные скалы и поднял на канате тысячу воинов разом, а уж те бойцы отправили аситов к Па Вадаке, демону смерти. А шаман, сделав дело, улетел на небеса и прихватил с собою дочь Берлаги, самую красивую - в оплату за труды. Но девка, говорят, не возражала - уж больно хорош собой шаман!

Чоч-Тага слушал эти байки и хихикал, и Мин не знал, верить или нет. Но в том, что Удей-Ула захвачена, сомневаться не приходилось, а эта новость была главной. Теперь Мин не боялся, что попадет в засаду на берегах Байхола и вместо серебра получит пулю или удар тасситским клинком.

Поэтому спать он лег в хорошем настроении, а утром, когда дейхолы пригнали табун, велел вьючить лошадей и отправляться в дорогу. Боеприпасы - кровь войны, подумал он, а война в Сайберне будет. Собственно, уже началась.

* * *

В других местах огромного мира события шли своим чередом.

Семпоала рассылал гонцов к соседям, и не было среди них никого, кто бы ни откликнулся; мужчины точили клинки, смазывали карабины, а женщины готовили травяные отвары, что останавливают кровь. С закофу нужно было посчитаться: или истребить их до последнего, или прогнать на север, в те леса и степи, откуда вторглись они в Южный Лизир. Переселенцы, однако, понимали, что это дело не простое, и на одной из сходок Грза, сеннамит и самый богатый скотовод, сказал: войну без вождя не начинают. С этим согласились все. И стал Семпоала, потомок беглых тайонельцев, накомом и вождем.

Качи-Оку, сахем арахака, взял штурмом ренигский лагерь и перебил всех воинов. Но остальных пришельцев, как было им задумано, не тронул, а позвал к себе, обещая править милостиво и не делать различий между ренигами и народом Дельты. Многие согласились, а особенно те, кто был без женщин; им Качи-Оку сказал, что девушек у арахака что звезд на небе. Правда, шелков любви они не рассгелают, потому что шелка нет, но если девушка красива, сгодится и циновка. С тем он и вернулся за Матерь Вод, взяв обильную добычу, а из двух тысяч ренигов ушло с ним больше половины.

Аполло Джума, глава Банкирского Дома «Великий Арсолан», усадил в тайной комнате дворца тех, кому верил безоглядно: трех своих сыновей и мужа дочери. Каждому полагалось дежурить у прибора связи пять всплесков, и дежурство это не прерывалось ни ночью, ни днем. Джума был мудр, и мудрость вместе с опытом подсказывали ему, что война у порога, а значит, в любое мгновение придет условленный сигнал от светлого владыки, который надо передать в десяток мест. А из тех мест пошлют приказы дальше, от магнатов, в чьих руках серебро и золото, к накомам и тидамам, от них - к батабам, от батабов - к цолкинам... И будет явлено могущество, какого мир еще не видел: двинутся флоты и армии, ударят тысячи метателей, расплескаются воды, вздрогнет земля, загудит воздух!.. Отблеск этой тайной мощи падал на Аполло Джуму и его семью, означая, что им оказано великое доверие. Джума знал, что оправдает его. И другие оправдают тоже - те, кто в Лондахе и Нортхольме, Киве и Сериди, Шанхо и Айрале. Ставка была высока: решалось, кто будет править миром.

Об этом размышляли не только Джума со своими компаньонами, но и многие другие люди. Думал об этом Коком-Чель, наместник Россайнела, думал и страшился грядущего; все чаще снилась ему шкатулка, а в ней - флакончик с ядом тотоаче. Думал Тур Чегич, вождь Мятежного Очага; он возвращался в Роскву с севера на небольшом воздухолете, который через сутки приземлится в Эммелитовом Дворе. Думал Берлага Тэб, атаман изломщиков, прикидывая, какие силы он сможет двинуть на запад и восток, к Айралу и Сейле. Думал Джедан- на, одиссарский сагамор; думал, что в той половине мира, где в древности явились боги, власть скудеет, перетекая к другим народам и державам, и что это правильно. Ибо сказано в Книге Тайн на Листах Арсолана: чтобы воздвиглось новое, должно рухнуть старое.

А вот Лех Менгич не думал о власти над миром, так как подобная чушь его не волновала. Сидел он с учениками у своих приборов, ставил опыты, вел записи и размышлял не о власти, не о политике, не о войне, а о тайнах материи. Другие проблемы - те, что лежали за стенами Эммелитового Двора, - были ему неинтересны.

Власть над миром? Над этой крохотной планеткой? Какая мелочь! То, что искал старый мудрец, обещало власть над всей Галактикой.

Глава 7

Прошлое. Джен Джакарра, Шанхо, 1830-1837 годы от Пришествия Оримби Мооль. Ро Невара, арсоланская столица Инкала, 1834 год от Пришествия Оримби Мооль. Инкала и Цолан, похищение, 1838 год от Пришествия Оримби Мооль. Страна Гор, 1841 год от Пришествия Оримби Мооль.

Что же до сагамора Че Чантара, то он, как говорилось выше, пропал в 1580 году, отправившись в экспедицию в горы. Он выступил из Инкалы с большим караваном лам, с воинами и жрецами, носильщиками и погонщиками, но никто из спутников владыки не знал о его намерениях. Собирался ли он подняться к снежным вершинам и в каком месте? Или хотел пересечь горную цепь, которая тянется на западе Нижней Эйпонны, и проложить дорогу в леса, в бассейн Матери Вод? Это доподлинно не известно. Как следует из описаний того похода, составленных жрецами, отряд проходил за день десятую часть полета сокола, после чего разбивался лагерь. Так они добрались до границы снегов и некоторое время шли вдоль нее в направлении перевала Сломанных Сосен. Ночью ставили шатры и разжигали огонь, так как на этой высоте холод был невыносим для людей, привыкших к теплу равнины.

Однажды утром сагамор не вышел из своего шатра, и служители, заглянув в него, не увидели владыку. Старший над воинами, обеспокоившись, разослал отряды, но след Че Чантара обнаружен не был, хотя искали тщательно. В ту ночь в гор сошла небольшая снежная лавина, и в ней тоже искали, рылись в снегу, но бесполезно. С тем экспедиция и вернулась в Инкалу, представ перед наследником Че Сиритом, его братьями и сестрами, детьмы владыки. Были они опечалены и ждали год, надеясь, что их отец и господин вернется, а затем Че Сирита подняли на циновке власти и объявили сагамором.

Что же случилось с владыкой Арсоланы? Ушел ли он по собственной воле или был уведен насильно некими злодеями? Что произошло потом? Погиб ли Че Чантар под лавиной, был ли убит или, как считают многие, вознесся в небеса и стал спутником богов? Неизвестно... Тайну эту знают только небо, звезды и снежные вершины гор...

С тех пор прошло больше двух с половиной столетий, умерли спутники Че Чантара, умер его светлорожденный сын и умер внук, и правит нынче Арсоланой правнук Че Куат. И хотя время не стерло память о той загадочной истории, но похоронило все ее следы. Молено лишь заметить, что необъяснимые пропажи в семье арсоланских сагаморов не прекратились: в 1838 году исчезла дочь владыки Че Куата, отправленная родителем в Полон, чтобы приобщиться к мудрости Храма. А девушку эту берегли так, как берегут кецаля в драгоценном оперении; была она гостьей цоланского правителя, и не спускали с нее глаз учителя, служанки и охранники. Но вот однажды...

Ангир Одиссарец «Трактат о загадочных исчезновениях», Хайан, Храм Записей, 1841 год от Пришествия Оримби Мооль.

Серебристая «рысь» плавно скользила по аллее между цветущих каштанов. Молодой Ах-Хишари приоткрыл окна, и в кабину вливался сладкий аромат, не такой густой, как от сирени, и почему-то напомнивший Дженнаку Хайан с его рощами пальм и магнолий. Давно он не был в родном городе... Может быть, из-за того, что думал о нем как о средоточии потерь: отец, мать, братья, сестры, Вианна, Грхаб - все они были с ним в Хайане и все ушли, но остались связанными с этим местом, с древним дворцом сагамора, с золотыми песками на берегу Ринкаса и чайками, что мечутся над водами и кричат: «Хайа! Хайа!» Воспоминание об их криках внезапно наполнило Дженнака тоской, и подумалось ему, что с каждым годом это чувство будет все сильнее, и нельзя от него избавиться, как и от собственной памяти. Человек, проживший много лет — словно мост между прошлым и настоящим, и хоть короток этот мостик у людей, но та его половина, что пришлась на юность и годы зрелости, не забывается. Для него же этот мост был огромен, длиною больше трех столетий, огромен и усеян пеплом погребальных костров. Чем длиннее мост, тем больше воспоминаний и больше тоски...

Нево Ах-Хишари глядел на него с тревогой.

- Ты бледен, мой господин... Хорошо ли тебе спалось?

Дженнак провел по лицу ладонями, стирая след печали.

- Спал я хорошо. Запомни, друг мой: нет слаще сна, чем рядом с любимой женщиной. Будешь ее искать, будешь выбирать, не жалей на это труда и усилий. Помни: многие расстелят тебе шелка любви, но лишь у одной они будут пахнуть цветами... - Он вдохнул аромат каштанов и добавил: - Не сон меня тревожит, а то, что грядет война, что опять прольются реки крови... Я подумал об этом и вспомнил, сколько близких и друзей мной потеряно. Ушли они в Чак Мооль, исчезли из мира, и сердце мое тоскует по ним...

- Ты много воевал, мой лорд? — спросил Нево.

- Больше, чем мне хотелось. Слишком много битв, слишком много ран...

- Но на твоем лице и на руках нет шрамов!

- Они здесь. - Дженнак приложил ладонь к груди.

Шрамов у него в самом деле не было, если не считать царапины, нанесенной когда-то клинком Эйчида. Наставник Грхаб обучил его волшебному искусству боя, и ни меч, ни копье, ни стрела его коснуться не смогли. Спустя десятилетия, когда стрелы сменились снарядами и пулями, Дженнак уже учился сам и делал это тщательно, понимая, что свинец и перенар опаснее клинков и стрел. Но еще до тех времен, много, много лет назад, шла молва о его неуязвимости и находились люди, желавшие это проверить. К людям удача благосклонной не была, но жуткий монстр в Нижней Эйпонне чуть не разделался с ним. И хотя с той поры не изменяло Дженнаку боевое счастье,

он знал, что есть пределы у его неуязвимости. Знал он и другое: душу ранить легче, чем плоть.

- Я не хотел бы воевать, - вдруг промолвил Нево. - Хор, мой старший брат, что правит в Тверне, тот воин! А я хотел бы поселиться в Эммелитовом Дворе. Мне там интереснее.

- Почему?

- Не знаю. Таким уж я уродился... - Нево пожал плечами. - Мне было три года, когда я увидел ракеты - не настоящие, а шутихи, что пускают по праздникам. Теперь я знаю, как летит боевая ракета, могу рассчитать ее движение, вес и заряд... И я думаю: вот бы сделать ее больше, такой, чтобы поместился человек! Чтобы она могла лететь с огромной скоростью, в десять раз быстрее воздушных кораблей! Из Росквы в Чилат-Джень- ел или еще дальше!

- Но ракета упадет на землю и человек погибнет, — сказал Дженнак, удивленный этой идеей.

- В том-то и дело, мой лорд! Надо затормозить полет, и пока я не знаю, как к этому подступиться. Возможно, соединить ракету с крыланом... Учитель Фалтаф говорит, что нужен новый двигатель, много мощнее моторов на воздухолетах и одноко- леснике. Если удастся его построить, то мы...

Юноша смолк.

- Ты говоришь про Фалтафа из Норелга? - спросил Дженнак.

- Да. Он мой наставник.

Они помолчали. Машина выехала из поместья Ах-Хишари и двигалась теперь вдоль насыпи одноколесника.

- Вчера, когда мы стояли перед изваяниями богов, ты не молился, - произнес Дженнак. - Или я не прав?

- Прав. А ты, мой господин? Ты веришь в богов?

- Пожалуй, нет, хоть наши боги милосердны. Когда-то они были нужны, они помогали людям обуздывать страсти, они направляли владык... Но в нынешнем мире им нет места.

Нево согласно кивнул.

- Нынче боги - костыль для слабых, опора немощных. Мне они не нужны. Мои боги — в Эммелитовом Дворе.

- Плоды просвещения? - молвил с улыбкой Дженнак.

- Они, мой господин. Отец недоволен... Но что я могу поделать? Вера гнездится в сердце... она или есть, или ее нет...

Навстречу им с шумом и грохотом промчался состав. Серебристый экипаж снова повернул - на неприметную узкую дорогу. Дженнаку она показалась незнакомой. Должно быть, в лес к болоту, где поджидал пятнистый «жук», добирались разными путями.

- Хочу спросить, мой лорд... не сочти это дерзостью... - смущенно произнес Нево. - Я о твоем совете - искать и выбирать свою женщину, не жалея трудов и усилий... У тебя тоже было так?

- Не совсем. У каждого свой искус, Нево. Мне пришлось ждать.

- Долго?

- Долго. Ты бы удивился, если бы я сказал. Или не поверил...

* * *

Джен Джакарра, Шанхо, 1830*1837 годы от Пришествия Оримби Мооль

Поверить в самом деле было нелегко - от видения в тайонельском храме до встречи с чакчан прошли долгие годы, почти сто сорок лет. Две человеческие жизни, причем не самые короткие!

В 1831 году Дженнак приехал из Ханая в Шанхо. У Аполло Джумы имелись здесь посредники, ибо финансы и торговля не знают границ; кто управлял мастерскими, кто ссужал серебро под хороший процент, кто занимался морскими перевозками, а самые доверенные люди, потомки приехавших из Шочи-ту-ах- чилат, служили в канцелярии наместника. Они-то и представили богатого ханайца Джена Джакарру высокочтимому Ицамне, бывшему в то время сахемом Китаны. Как водится, Дженнак поднес дары, самым значительным из которых был мешочек с лизирскими алмазами; дары благосклонно приняли, после чего никаких проблем в коммерческих делах не возникало. Тар Джакарра расширил свое оружейное предприятие, получил заказы от накомов и тидама Китайского флота, устроил мастерские в Сейле и купил поместье на океанском берегу. Разумеется, его приняли в высший свет и допустили к развлечениям, которые в Шанхо немногим отличались от ханайских: пиры, охота, скачки и танцы обнаженных девушек. Правда, аситские обычаи насчет благородных женщин были строги, на пирах они не появлялись и на охоту не ездили, зато имелись особые дома, поставляйте флейтисток и плясуний, а при нужде - более ценный товар, юных красивых сказительниц, знавших китайские легенды и обладающих приятным голосом. Охотились же большей частью на тигров и оленей, уток, фазанов и аистов, ибо лишь эта добыча считалась достойной знатных мужчин. Кроме того, были в Китане лицедеи и всякие искусники, умевшие дрессировать животных, ходить по канату и жонглировать тарелками.

За пару лет Дженнак прижился в Шанхо, набрал людей, которым можно доверять, а те уже нашли секретные Дороги в Сайберн. Сначала караваны отправлялись раз в полгода, потом - каждые два-три месяца; в ящиках и вьюках везли снаряды и патроны, клинки, карабины и разобранные метатели, громовые шары, зрительные трубы и перенар. Не все уходило изломщикам - кое-что пряталось в горах Китаны или доставалось местным повстанцам.

Было их немного, так как народ в этой стране отличался миролюбием, и редкий человек имел склонность к оружию и военному ремеслу. Но китаны обладали особой силой, которую Дженнак, по прошествии лет, распознал и оценил. Этой силой являлась сплоченность. Народ в Китане не разделялся на племена, был един и монолитен, обожествлял кровную связь с землей и домом, с предками и родичами, счет которых шел на сотни или тысячи. Как правило, такая община жила в одном селении, в городке или районе крупного города, владела землей либо каким-то ремеслом, и защищала своих до последней капли крови. Китаны мирились с аснтским владычеством, платили налоги и покорствовали власти, если та уважала их обычай. Но Тракт Вечерней Зари и плантации Ама-То не могли обойтись без рук китанов; людей хватали в городах и деревнях, общины защищались, власть отвечала клинком и пулей, и на каждого взятого раба приходился десяток убитых. Те, кому повезло, кто не погиб и не попал в невольники, уходили в западные горы; одни - чтобы мстить, другие - чтобы просто выжить, затаившись в ущельях и пещерах. Были и такие, кто бежал на север, к дейхолам и изломщикам.

Об этих бедах было Дженнаку известно с тех времен, когда называли его Тэбом-тенгри, ибо Тракт прокладывался на его глазах и беглые рабы просили у него защиты. Просили, получали, прятались в дейхольских стойбищах и говорили, говорили - о разоренных деревнях, погибших детях, перебитых родичах, чьи трупы остались гнить в грязи. Сайберн был дик и огромен, Россайнел - далек, а Китана лежала у океанских берегов, напротив Асатла. Боевые корабли плыли в Китану быстро, и власть аситов в ней была крепка. Теперь Дженнак это видел своими глазами. Видел и, отправляя караваны на север и запад, думал: нет такого крепкого, что было бы нельзя разрушить.

Так проходили годы, и спустя шесть лет появился в Шанхо новый военный чиновник Невара, полный батаб и глава Надзирающих. Прибыл он из Чилат-Дженьела, получив там высокое назначение, а до того служил в Инкале советником аситского посла - конечно, по тем же делам, что связаны с надзором. В Арсолане и Сеннаме надзор был, конечно, тайным, но и в Азайе ведомство Невары напоказ не выставлялось. В Шанхо он приехал с повышением, ибо служба здесь имела преимущества: в Сеннаме изобличенных шпионов топтали быками, в Арсолане топили, а в Азайе Надзирающие сами могли утопить и затоптать кого угодно.

Этих людей, большей частью коренных атлийцев, Дженнак не жаловал и не считал их настоящими лазутчиками, подобными Иллару-ро, который некогда пришел к нему в Фирату. Иллар был великим знатоком степи и наблюдал за ней во имя мира между Домами Мейтассы и Одисса, а Надзирающие в Шанхо больше напоминали палачей. Вероятно, их новый вождь такой же помет койота, решил Дженнак, получив от сахема Ицамны приглашение в Три Пирамиды. Там намечался пир в честь Невары - для аситов, любителей всяких церемоний, дело почти священное, которым пренебречь нельзя. Итак, конюхи заседлали лошадей, шесть стражей из китанов сели в седла, Дженнак облачился в пристойный наряд и поехал в Шанхо, представляя Невару в облике крючконосого атлийца с тонкими жестокими губами.

Увидев главу Надзирающих, он испытал потрясение. То была встреча с минувшим, не столь уж далеким для Дженнака и потому особенно памятным: прошло лишь восемнадцать лет, как он, в обличье старого изломщика, бился в пустынях бихара, отступал под палящим солнцем, рыл ямы в песке, чтобы добраться до воды, и в том же песке хоронил погибших. Он помнил об этом, точно случилось все вчера... Помнил и Невару.

Невара... распространенное имя в Асатле... в аситском войске, возможно, сто Невар, и есть среди них цолкины и батабы... Но это был Ро Невара, предводитель тасситских всадников, и за прошедшие годы он не изменился ни на волос. Те же зеленоватые глаза, полные губы и молодая гладкая кожа... Впервые увидев его - там, в песках, во время отступления - Дженнак изумился сходству Невары с людьми, которых знал когда-то. С тех пор миновало не восемнадцать лет, а три столетия, но разве забудешь врагов, ушедших в Великую Пустоту! Оро’тана... С ним Дженнак скрестил клинок в далекой юности, у валов Фираты, и случилось это в День Керравао. Оро’тана назвал его младшим родичем и сражался честно, а перед смертью сказал: ты - Дженнак Неуязвимый... Другим был Оро’минга, властолюбец и глупец, бросивший вызов ему в Цолане, мастер топора; на топорах они и бились, на небольших смертоносных тасситских топориках, и Дженнак разрубил Оро’минге ключицу. Умер этот койот недостойно, обозвав Дженнака колдуном... Люди с разной сетанной, но с одинаковой судьбой, и оба - светлорожденные из рода Оро, похожие, как две горошины в стручке...

А Ро Невара, знал он об этом или нет, тоже был светлорожденным - вероятно, последним осколком семьи, которой по праву принадлежала власть в Мейтассе. Только Мейтассы уже не было - был Асатл, и сидел на его престоле сагамор Шират, в котором светлой крови не хватило б на наперсток. А Невара служил Ширату, не ведая, должно быть, о своем предназначении. и выпала ему судьба погибнуть в знойных песках, умереть от жажды или под кликом номада... Унизительная смерть для светлорожденного! А он хоть из семьи врагов, но все же родич! Так что Дженнак поехал с ним к тому бахвалу, вождю кочевников, и сбросил великого воина Ибада с лошади. Опозорил его, зато спас свой отряд, и тасситов, и родича Невару... Невара, конечно, об этом помнит и наверное даже благодарен - только не Джену Джакарре, а сотнику Гриве, исчезнувшему где-то в северных лесных просторах...

Их представили друг другу, и Дженнак приветствовал 6атаба как равный равного: тот выдавал себя за отанча, а Джен Джакарра унаследовал от матери светлую кровь Арсолана. К тому же Джакарра был богат, владел поместьями, и мастерскими, и сундуками с серебром, а Ро Невара, хоть и был большим начальником, сундук имел с дырой, и гулял в нем ветер. Пока гулял; не исключалось, что, сделавшись главой Надзирающих, этот потомок Мейтассы обогатится. Ибо сказано: есть сто способов, как приготовить земляные плоды, и все они хороши.

Джен Джакарра пришелся по душе батабу, и в ближайшие месяцы их дружба укрепилась. К тому была масса причин: близкий возраст и отдаленное, но все же сходство в облике; любовь к аталийским и иберским винам, запас которых в доме Джакарры был неисчерпаем; серый жеребец, подаренный батабу, и преподнесенный ему же ценный клинок; шкура ягуара из ренигских джунглей, которой батаб отдарился (Дженнак положил ее на почетном месте, у очага); высшая оценка дам и девиц из Цолана и прочие о нем воспоминания - батаб в Юкате служил, а Джакарра учился; наконец, страсть к охоте на фазанов. Кроме всего перечисленного, у каждого имелись тайные мотивы: Дженнак получал от Невары кое-какие полезные сведения, а глава Надзирающих, по долгу службы, был обязан присматривать за людьми богатыми и влиятельными. Если же человек очень богат, то не пристало следить за ним цолкину или, тем более, мелкому лазутчику; такое богатство требует уважения и, оказав его, получишь больше выгод, чем от примитивной слежки. Невара и тар Джакарра понимали этот взаимный интерес и о нем помалкивали, ибо есть вещи не для слуха, а для тайных размышлений.

Нельзя сказать, что они встречались часто и стали уж очень близки, но каждые восемь-десять дней Невара навещал богатого приятеля, пил густое аталийское вино, закусывал фазаном и предавался воспоминаниям. Джен Джакарра был как раз такой персоной, с которой приятно побеседовать о прошлом: слушал внимательно, не пытался выведать запретное и задавал вопросы исключительно по делу. Если же что-то рассказывал сам, то были эти истории поучительны, а временами очень интересны - например, о Нефатской Резне, которой отец Джакар- ры стал невольным свидетелем. Невара же говорил о юности, проведенной у отанчей, о боях с номадами пустыни, о службе в Юкате, о Чилат-Дженьеле и аситских владыках, прошлом и нынешнем, но больше всего - о тех годах, когда он сидел в Ин- кале советником посла. Конечно, тайные труды советника не обсуждались - вместо этих скользких тем Невара восхищался городом и его великолепным климатом, напитками и яствами, садами и дворцами, а также красотою гор и арсоланских женщин. Особенно запомнились ему торжественные шествия и церемонии в Храме Арсолана, что проводились весной, в праздничные дни начала года, когда сагамор выходит к народу со всей своей семьей. Джен Джакарра слушал Невару, вздыхал и говорил, что надо и ему побывать в Инкале, на родине предков, ибо мать его Ирия Арноло - да будут боги милостивы к ней! - ведет происхождение от Джемина Строителя, светлорожденного владыки из Дома Арсолана. В чем проблема? - отвечал собеседник. Садись, достойный тар, на корабль, и через несколько дней будешь в Инкале. Но лучше плыть туда к началу года, чтобы посетить великий Храм и поглядеть на сагамора и его семейство. На самого пресветлого Че Куата, на его супругу и наложниц, на его сыновей и прочих родичей, а особенно на дочь владыки. На четвертую дочь Айчени, так как три старших уже ушли в другие благородные Дома, а младшая тоже в невестах не засидится.

И, словно для того, чтобы поощрить Джена Джакарру в этом предприятии, глава Надзирающих поведал ему некую тайну сердца, а закончив рассказ, с грустью произнес: не стоит койоту любоваться луной и лязгать на нее зубами...

* * *

Ро Невара, арсоланская столица Инкала, 1834 год от Пришествия Оримби Мооль

Пять дней начала года перед первым весенним месяцем, Месяцем Бурь, отмечались во всех Очагах Эйпонны как великий праздник. В Арсолане и Сеннаме, лежавших по другую сторону экватора, с Месяца Бурь начиналась не весна, а осень, но и там соблюдали традицию и древний календарь, предложенный некогда майя. То и другое объединяло страны Эйпонны, и во всех цивилизованных краях месяцы и дни назывались одинаково, а отсчет лет вели от Пришествия Оримби Мооль, Ветра из Пустоты, который принес богов в Юкату.

Итак, начало года было праздником, что приходил ко всем, от несмышленых младенцев до дряхлых стариков. Лишь день, когда на циновку власти садился новый сагамор, считали более великим, но, с учетом долголетия владык, не всякий подданный мог дождаться такого торжества. В Инкале начало года отмечали с большим размахом, так как арсоланский Дом славился щедростью и богатством; пять дней все жители веселились, ели, пили, устраивали шествия и катались по морю на огромных плотах. Дома и знаменитые лестницы Инкалы были украшены коврами из перьев и зелеными гирляндами, всюду звучала музыка, люди танцевали на площадях и славили богов, а вечером зажигались мириады цветных фонарей, питаемых когда-то маслом, а нынче - горючим газом или эммелитовой энергией. За все платил сагамор, и если в эти дни обращались к нему с прошением, его рука была особенно щедра не серебро он дарил, но только золото.

Главное торжество вершилось на пятый день у Храма Арсолана, огромной пирамиды, стоявшей над городом, к югу от дворца арсоланских владык. Там сагамор, окруженный родичами, советниками, мудрыми ахХалями и другими людьми власти, выходил к народу и пел Солнечный Гимн - без слов, но подражая звукам природы, шелесту листьев и звону ручьев. К Храму вела огромная лестница, однако свита владыки едва помещалась на ней, а народ, жители Инкалы и пришедшие из прочих мест, толпился на нижнем ярусе, откуда сагамор и его спутники казались маленькими фигурками в белых с золотом одеждах. Но для почетных гостей, посланников Великих Очагов, отводились места на площадке справа от лестницы, откуда и лицо сагамора было видно, и даже камни в его ожерелье удавалось разглядеть.

Батаб Ро Невара, недавно назначенный военный советник, стоял на площадке рядом с Вашактуном, послом аситской империи в державе солнца. Посол, важный пожилой атлиец, был не очень доволен новым главой лазутчиков, считая видимо, что тассит, да еще из отанчей, мало для нее годится. Разведка, как и дипломатия - тонкое искусство, тогда как тасситы прямолинейны и плохо воспитаны; у них главный аргумент не умная речь, не хитроумная интрига, а меч и топор. Но не взять Невару с собой Вашактун не мог, так как батаб фактически являлся вторым человеком в посольстве, а в секретных делах так даже первым. Поэтому он с брезгливой миной долго инструктировал Невару, объясняя, что тот не должен сморкаться в кулак, что облачиться надо не в мундир, а в богатые одежды, желательно чистые, что пялиться на сагамора и, особенно, на женщин, нельзя, а еще нельзя шаркать ногами и кашлять, а когда владыка запоет, лучше не дышать. И спаси Арсолан и остальные боги глядеть на сагамора в зрительный прибор - это считалось страшным оскорблением! К счастью, на зрение батаб не жаловался и мог выполнять свою задачу без помощи трубы и стекол.

Задача состояла в наблюдении за владыкой и его сыновьями. Невара многое мог почерпнуть из донесений лазутчиков; он знал, сколько метателей в арсоланских крепостях и какова численность гарнизонов, знал, в каком состоянии флот и сколько кораблей заложено на верфях, знал, какие суммы тратятся на армию и сколько карабинов выпускают мастерские. Его помощники даже сумели зарисовать мост над проливом Теель- Кусам и форты Лимучати, смогли снять планы ряда столичных укреплений, но ни один из них не проник под видом слуги или охранника в жилище сагамора. Лазутчиками были люди с Перешейка или из Юкаты, обосновавшиеся в Арсолане под видом торговцев и ремесленников, а их не подпускали к дворцу на четыре полета стрелы. Завербовать же самих арсоланцев или людей из горных племен не представлялось возможным; предложи такое горцу, тот схватится за нож, арсоланец же молвит, что изменник отправится в Чак Мооль с хвостом скунса в зубах, а потом завопит, призывая городскую стражу.

Арсоланцы отличались высокой сетанной и религиозностью; может, и нашелся бы среди этого народа ренегат, но и его бы к дворцу не подпустили. Из всех Великих Очагов арсоланский был самым милосердным к подданным и, в то же время, самым замкнутым; личная жизнь сагамора и его потомков никогда не выставлялась напоказ, и охраняли ее высокие стены, верные слуги и неподкупные стражи. За много веков сложилась особая каста людей, служивших сагаморам из поколения в поколение, и ни один лазутчик, тем более чужестранец, попасть в нее не мог. Так что праздник был для Невары редким случаем понаблюдать за владыкой Че Куатом и, особенно, за его сыновьями В Домах светлорожденных наследовал младший сын, и бывало так, что старших это совсем не радовало. О розни или недоброжелательстве полагалось знать, эта информация была исключительно ценной, позволявшей подбросить дров в костер страстей, а то и направить руку с кинжалом или ядом. Но как узнаешь, если даже с Вашактуном и прочими послами сагамор общается через советников?..

Способ был один: смотреть. Смотреть, пользуясь случаем, на сыновей Че Куата, наблюдать, как относятся к наследнику старшие братья, ловить на их лицах признаки гнева и зависти... В самом деле, тонкое искусство! - подумал Невара, незаметно разглядывая арсоланских владык. Но зря Вашактун считает, что отанч для этого слишком глуп... Отанч, может, и глуп, но он, Ро Невара, потомок богов, светлорожденный из Дома Мейтассы! И для него Че Куат с сыновьями - родичи! Вдруг мир перевернется, сдохнут все ублюдки Шираты, и его, законного владыку, поднимут на циновке власти... И будет он не у лестницы стоять, а говорить с Че Куатом как равный с равным... Почему бы и нет? У людей светлой крови жизнь долгая, и все может в ней случиться, даже такое, что кажется сейчас невероятным...

Сагамор воздел руки к солнцу и начал петь. У него был звонкий сильный голос, которым он превосходно владел.

Люди у подножия лестницы замерли. От Храма и дворца сагамора Инкала спускалась к морю ярусами, выбитыми в горном склоне, и самый ближний к святилищу казался сейчас морем светлых одежд и разноцветных флагов. Людей было тысяч сто или больше - Невара не мог охватить взглядом эту толпу, так как многие сгрудились в улицах, во дворах, на лестницах, ведущих вниз, и оставались невидимыми за стенами домов. Его поражало, как вела себя эта масса народа, соблюдавшая идеальный порядок: ни выкриков, ни ругани, ни толкотни. В Чилат-Дженьеле в таком многолюдстве уже задавили бы и затоптали не один десяток... Но Невара знал, что после церемонии люди мирно разойдутся, и ни один не будет ранен. Любая ссадина или синяк, полученные в этот день, считались плохом предзнаменованием, что было еще одним поводом соблюдать спокойствие.

Сагамор пел. Лица его сыновей сияли улыбками, и Невара не видел на них даже следов тайной неприязни. Это раздражало батаба; его проницательность, опыт и знание душ человеческих были бессильны перед этими людьми. А опыт был немалый! С той поры, как он выбрался из гибельных песков, избегнув оружия бихара, прошло четырнадцать лет, и эти годы он провел не у армейского котла. Он стал искушенным разведчиком и уже не слишком опасался, что его секрет раскроется и придется повторить судьбу отца. Имелось много способов чтобы избежать такой кончины, и все они были доступны главе Надзирающих. Он даже не хотел мстить династии Ширатов; тот, кто убил его отца, умер, не дожив до шестидесяти, и новый - в лучшем случае! - проживет немногим больше. У него, Ро Невары, наследника Оро, хватит времени, чтобы увидеть, как Шираты один за другим ложатся на погребальный костер... К чему им мстить, этим мотылькам-однодневкам? Другое дело, вернуть себе власть!

Он усмехнулся, подумав, что переживет даже сагамора Арсоланы - ведь тот старше его на добрых сорок лет. Заметив эту улыбку, Вашактун насупился, свел губы в тонкую линию и возмущенно цыкнул. «Стану владыкой, - мстительно подумал Невара, - вырежу атлийцев! Конечно, не всех - пусть рубят камень, льют металл и служат в войске. Но бычий помет вроде Вашактуна расплатится кровью!»

В посольском штате он был единственным тасситом, хотя империя держалась на тасситских клинках и тасситской храбрости. Но это изменится, непременно изменится! Когда он станет повелителем, он...

Додумать Невара не успел — один из сыновей владыки чуть отодвинулся, и батаб увидел девушку. Совсем юную, лет восемнадцати, но поза, в которой она стояла, и ее лицо были полны достоинства, той уверенности в себе, которое дается лишь по праву рождения и укрепляется с годами. В ней не было высокомерия или надменности, и ее черты казались не столько прекрасными, сколько чарующими и милыми: золотисто-бледная кожа, алые пухлые губы, изящный носик, огромные зеленые глаза... На мгновение затмился разум Невары и почудилось ему, что он растворяется в этой зелени словно подбитая стрелою птица, падающая на огромный яркий луг. Вашактун толкнул его острым локтем, прошипел: «Не гляди на нее, пожиратель грязи! Это дочь Че Куата!» - и Невара очнулся. Девушки он уже не видел, братья заслонили ее, но видеть не было нужды: ее лицо легло на сердце как печать, как знак, которым скреплено решение богов.

Он не помнил, как добрался до посольского хогана. Верный помощник Кампече-ако напоил его вином, полагая, что если господин не в себе, то лучше уж ему напиться, чем окончательно сойти с ума. Утром Невара был в полном порядке, не жаловался на похмелье и на косые взгляды Вашактуна отвечал приятными улыбками.

Дочь сагамора Айчени больше на праздниках не появлялась, но позабыть ее батаб не смог.

* * *

Инкала и Цолан, похищение, 1838 год от Пришествия Оримби Мооль

В Инкалу Дженнак отплыл в начале года, в Месяц Бурь, который у китанских берегов выдался на удивление спокойным.

Советом Невары добраться туда к праздничным дням он пренебрег. во-первых, были в Шанхо срочные дела, а во-вторых, зачем ему глядеть на сагамора и его семейство, выискивая Айчени? Она являлась ему в видениях, то крохотной девчушкой, то девочкой-подростком, то юной девушкой, будто намекая, что время идет и плод зреет. Теперь он знал, кто она, и это знание было безошибочным. Хоть Дженнак не верил в богов, но вынужден был согласиться, что, кажется, они послали ему Невару и сделали это вовремя - по его расчетам Айчени исполнилось чуть больше двадцати. Подходящий возраст, чтобы встретить своего мужчину и зажечь огонь в своем очаге...

Дженнак не очень представлял, как разыщет дочь сагамора, спрятанную за дворцовыми стенами, но не испытывал сомнений в том, что встретившись, они договорятся. Как же иначе! Знаки грядущего были ясны: он видел эту девушку задолго до рождения и, наконец, ее дождался. Правда, трудности не исключались: будь у тара Джакарры не капля, а целый наперсток благородной крови, родичем его не признают и девушку не отдадут. В Риканне таких родичей, далеких потомков Джемина, у арсоланского Дома сотни и сотни, не говоря уж о мошенниках и богачах, купивших родословные. Так что дела в Инкале могли повернуться по-всякому, и уповать на счастливый случай не стоило. Обдумав возможные варианты, Дженнак призвал китайского лекаря Шаня Третьего, пожаловался на бессонницу и спросил, нет ли от этой беды чего-нибудь покрепче. Есть, ответил Шань, потомственный целитель, чье искусство не подлежало сомнению. Конечно, есть, благородный господин, и покрепче есть, и послабее, но с крепким лекарством нужно обращаться аккуратнее: капнешь лишнего, и не проснешься. Так что лучше состоять под наблюдением, чтобы он, Шань Третий, капал собственной рукой, а обойдется это господину в пустяки, чейни в день на протяжении месяца. Но Дженнак отговорился дальней поездкой, вручил целителю пятьдесят монет и стал обладателем флакона с сонным зельем.

В Инкалу он плыл на собственном драммаре «Хитроумный Одисс», имевшем не только паруса, но еще и мощный двигатель. Судно было торговое, трюм набили рулонами шелка и ценной посудой в прочных ящиках, а командовал им Рувейта, лихой акдам и опытный купец. Этот Рувейта, родом с Синцила, прежде ходил по Длинному морю и Бескрайним Водам, но Дженнак, убедившись в его верности, распорядился, чтобы акдама с командой перевели в Шанхо, а плату положили вдвое против прежнего. Экипаж на «Одиссе» тоже был с Бальора, Сарда и Синцила, все мореходы из племени мхази, и хоть их давно не считали пиратами, умели они и клинком рубить, и ножи метать, а с карабином обращались как заправские стрелки. Словом, люди были очень подходящие для деликатных поручений и разболтать ничего не могли, так как на китайском, арсоланском и многих других языках знали пару фраз: «где девки?» и «наливай полнее!».

В Арсолане, расположенной по другую сторону экватора, в Месяце Бурь созревали плоды, ламы давали приплод, а с гор тянуло прохладным ветром, освежающим воздух в прибрежных долинах. В гавани Инкалы, под защитой столичных фортов, сгрудились огромные плоты из Лимучати и суда из Одиссара и Юкаты, Асатла и Рениги, Бритайи, Иберы и Атали, но более всего - с Перешейка и Кейтабских островов. Здесь пахло пряностями и смолой, потом и соленой рыбой, здесь шуршали паруса, скрипело дерево, звенели якорные цепи, а купцы, мореходы и грузчики перекрикивались на двух десятках языков. Под эти вопли и шум Дженнак сошел на пристань, велев Ру- вейте побыстрее избавиться от товаров и быть готовым к отплытию в любой момент.

Он не раз бывал в Инкале - как за время долгой жизни не посетить такой прекрасный город! Но первая встреча с ним помнилась лучше всего. Тогда Дженнак приехал тайно, на огромном плоту из Лимучати, сопровождаемый чиновником, носившим звание Стоящего За Спиной. Плот пришвартовался в военной гавани, где Дженнака ждали охранники и Шаче Ция, Глаз Сагамора, ближний к владыке человек. И повел его этот провожатый подземными ходами в Дом Утренней Свежести, на встречу с Че Чантаром... Двести семьдесят шесть лет прошло, но те лабиринты под городом наверняка сохранились! Ибо строили их не на века - на тысячелетия...

Миновав торговую гавань с ее шумом и суетой, Дженнак вышел на нижний ярус Инкалы, на широкую улицу, что тянулась вдоль берега моря, остановился между харчевней и зданием гостевого двора и запрокинул голову. Город, врезанный гигантскими ступенями в склоны Лунных Гор, возвышался над ним, сверкая облицовкой домов из полированного камня и покрытых глазурью кирпичей, цветным стеклом окон и кровлями из бронзы и черепицы. Сотни лестниц и пандусов поднимались вверх, от яруса к ярусу, и каждый из них был украшен особо: аллеями пальм или рощей магнолий, озером с бьющими над ним фонтанами, колоннадой или галереей, за которыми угадывались статуи, мозаичные картины или свежая зелень садов, навесами, сплетенными из ветвей и пестрых тканей, искусственным водопадом или каналом с легкими изящными мостиками. Еще выше вздымались причальные мачты для воздушных кораблей, позолоченные шпили с солнечными дисками и символами божеств, и лес массивных каменных строений - дворцы арсоланской знати, небольшие храмы, Дома Закона и военных ведомств, школы, где обучали различным искусствам, увеселительные заведения. Между верхней и нижней частями города, на двух просторных ярусах, помещались рынки и торговые дворы под крытыми колоннадами - туда тянулись люди, моторные экипажи, тележки, запряженные лошадьми, и караваны лам. Дженнак знал, что где-то среди этой круговерти стоит прочное здание с решетками на окнах, а в его подвале лежат ящики с серебром и золотом, с долговыми расписками, торговыми договорами и обязательствами о поставках. Рука Банкирского Дома Аполло Джумы дотянулась и сюда... Он мог бы войти в это здание, сказать тайные слова, и перед ним раскрылся бы сундук с сокровищами... Но в этом не было нужды.

Границей города и его вершиной являлись дворец сагамора, Храм и соединявший их серповидный корпус, вознесенные на восемь тысяч локтей. Только горы были выше - горы, сиявшие голубоватым панцирем из льда и снегов. Вершины гор и две ступенчатые пирамиды, дворец и Храм, будто подпирали небеса, а в них, знамением нового времени, неторопливо плыл к причальным мачтам воздухолет.

Все же изменилась Инкала, подумал Дженнак и направился к одной из лестниц, где, как помнилось ему, были небольшие лавки с сувенирами, одеждой и украшениями. Скромные, тесноватые, но весьма дорогие, ибо предлагался в них товар наивысшего качества.

Он приобрел сандалии, пояс и белое, расшитое золотом одеяние, какие обычно носили чиновники и жрецы, потом, заглянув в ювелирную лавочку, выбрал серьги из нефрита и серебряную цепь с подвеской в форме солнечного диска Сделав это, Дженнак вернулся на корабль, понаблюдал за разгрузкой, после чего отправился в свою каюту и просидел там до темноты.

Когда солнце скрылось за чертой, соединявшей небо с морем, и суета в гавани затихла, он вновь появился на палубе. Теперь на нем было белое одеяние, ниспадавшее складками почти до пят, новые сандалии, цепь на груди, а в ушах - тяжелые нефритовые серьги. Увидев его в таком наряде, Рувейта пробурчал:

- В Храм собрался, господин? Ну, возвращайся с добычей... Слышал я, там статуи из чистого золота. Если Одисса притащишь, я его приколочу под корабельным бушпритом.

- Богохульник, — сказал Дженнак с улыбкой и, приподняв полу одеяния, перепрыгнул на камни пристани.

Затем он повернул к цитадели, охранявшей военный порт. Дорога была знакома; помнились ему массивные здания казарм и арсеналов, стоявшие ближе к городу, за линией береговых укреплений. В тени такого склада, невидимый для людей, луны и звезд, Дженнак остановился и начал превращение. Кожа на его лице приобрела оттенок старой бронзы и покрылась морщинами, веки набрякли, губы стали сухими и узкими, мочки ушей отвисли под тяжестью серег, плечи согнулись; прошло не больше пяти вздохов, и он уже выглядел старцем лет восьмидесяти, почтенным аххалем, перед которым вот-вот откроется дорога в Чак Мооль.

Шаркающей походкой Дженнак направился дальше, петляя среди темных строений и временами натыкаясь на патрули - в этом случае он поднимал руку, благославляя воинов, а те отвечали почтительными жестами. Наконец в одном из закоулков возникла щель в стене, а за нею - узкий проход, памятный с того мгновения, когда привел его сюда Шаче Ция, Глаз Сагамора. Миновав довольно длинный коридор, Джен- нак очутился в круглом зале, тоже ему знакомом, но прежде его освещали восковые свечи в виде змей, птиц и витых раковин, а теперь - эммелитовые фонари. Здесь стояла стража из горцев, склонившихся перед ним также почтительно, как воины патрулей.

- Во имя Шестерых, - молвил Дженнак тихим дребезжащим голосом.

- Да свершится их воля! - откликнулись стражи и расступились.

Лишних церемоний в Арсолане не любили, предпочитая им те молчаливые свидетельства, которые даются ситуацией. Раз старый важный жрец знает про тайные ходы, значит, имеет полное право тут находиться, а уж зачем и почему, это стражей не касалось. Благословив их, Дженнак зашагал по широкому тоннелю, тянувшемуся от зала; этот коридор, как и два с лишним века назад, был тих, безлюден и уходил словно бы в бесконечность. Стены его, покрытые светящейся краской, слегка мерцали, пол постепенно повышался, и, вспомнив объяснения Шаче Ции, Дженнак подумал, что сейчас над ним прибрежная равнина, засаженная злаками и фруктовыми деревьями, а через пять тысяч шагов он окажется под склонами Лунных Гор. Очевидно, это случилось в тот момент, когда тоннель сменился лестницей с пологими ступенями и площадками, от которых отходили помеченные знаками проходы, ведущие на городские ярусы, к тем или иным сооружениям.

Подниматься пришлось довольно долго, но наконец лестница кончилась, Дженнак отворил обитую бронзой дверь и очутился в большом квадратном зале с очагами в каждом углу. Это помещение было ему знакомо, но когда он попал сюда в первый раз, хоган озаряло пламя множества светильников. Теперь зал встретил его темной и тишиной. В трех его стенах зияли арки с проходами в другие покои дворца, а четвертой стены не было вовсе - за нею, как помнил Дженнак, лежал широкий балкон, а над ним простиралось усыпанное звездами ночное небо.

Он находился не в парадных залах, а в расположенной выше пристройке к главному дворцу. Тут, в Доме Утренней Свежести, обитал сагамор со своей семьей, и когда-то, в далеком прошлом, Дженнак бродил по этим чертогам с их хозяином, заглядывал в книгохранилище, сокровищницу и другие комнаты, полные всяческих редкостей. В те годы у Че Чантара не было ни супруги, ни возлюбленной, а дочери его разлетелись кто куда, так что женская половина пустовала. Но где она, Дженнак помнил и уверенно свернул к одной из арок.

Вскоре он очутился в другом помещении, овальном и освещенном единственной тусклой лампадой, висевшей над небольшим фонтанчиком. Отсюда расходились коридоры к покоям дочерей владыки, и здесь должна была стоять охрана, но Дженнак не обнаружил никого. Никого и ничего, кроме статуэтки Арсолана с солнечным нимбом вокруг головы, помещавшейся в нише. Странно, подумалось ему; хоть три сестры Айчени уже покинули дворец, но сама-то она здесь! У него было заготовлено объяснение - мол, он лекарь, вызванный к вдруг занемогшей девушке, - но оно не пригодилось. Более того, все коридоры, кроме одного, были темны и выглядели так, словно их не посещали месяцами. Что до последнего прохода, то на его стене висела такая же тусклая лампадка, как над фонтаном, а на полу не нашлось ни ковра, ни циновки. Вид не очень подобающий для покоев благородной девицы!

Но делать было нечего, и Дженнак, бесшумно ступая, направился в освещенный коридор. Откинув занавес в его конце, он попал в маленькую комнатку без окон, служившую чем-то наподобие прихожей; проникавший из коридора свет позволял различить три двери, какую-то мебель, накрытую тканями, и топчан у дальней стены, откуда доносилось мерное сопение.

Приблизившись к этому ложу, Дженнак различил темные длинные волосы и смутные контуры тела - безусловно, женского, но вряд ли то была дочь сагамора. Служанка, догадался он, молодая служанка, что спит у дверей госпожи.

За поясом у него была фляга с разбавленным зельем Шаня Третьего. Вытащив ее, Дженнак присел у топчана и ласково погладил девушку по волосам. Пугать служанку ему совсем не хотелось.

- Проснись, дитя мое... Я целитель, которого вызвали к твоей госпоже. Где она?

Девушка заворочалась, пробормотала сонным голосом:

- Целитель? Какой целитель, во имя богов?

- К благородной госпоже Айчени, - повторил Дженнак. - Ей плохо спится, и я принес...

- Ее тут нет, - шепнула служанка, не открывая глаз. - Есть я, Ми Чиома. Но я на сон не жалуюсь.

- Где же она?

- В Долане, лекарь. Иди... не мешай...

- Но раз я пришел, то должен кого-то полечить, - заметил Дженнак. - Вот, выпей.

Он приподнял ее голову, заставил сделать глоток снадобья и отступил от ложа. Вскоре тихое сопение возобновилось. Пожалуй, утром девушка не вспомнит ничего, кроме неясного сна, решил Дженнак и вышел из комнаты.

Значит, Айчени в Цолане... Вероятно, не первый год, подумал он, осматривая коридор. В Цолане, где совершенствуются в письменности майя и их языке, слушают наставления аххалей, читают Святые Книги, высеченные на стенах святилища... Раньше туда посылали только благородных юношей, но, очевидно, арсоланский сагамор решил, что капля древней мудрости дочери не помешает. Она в земле Юкаты, и потому Ро Невара не видел ее больше на ежегодных празднествах...

С этой мыслью Дженнак пустился в обратную дорогу, добрался до «Хитроумного Одисса» и велел поднимать паруса на рассвете. Плавание было благополучным. Двигаясь на север, а затем на восток, корабль обогнул берега Арсоланы, прошел проливом Теель-Кусам, соединявшим Океан Заката с Бескрайними Водами, и пересек южную акваторию Ринкаса, что отделяла пролив и арсоланский город Лимучати от Юкаты. Светлое время дня Дженнак обычно проводил на палубе, то любуясь снежными пиками, что вздымались над цветущим побережьем, то разглядывая огромные плоты, неторопливо плывущие от города к городу, или великолепный мост, переброшенный над проливом. Он размышлял над тем, что и как устроится в Долане, и постепенно пришел к убеждению, что город майя, в смысле предстоящих действий, еще удобнее Инкалы. Хотя бы потому, что арсоланскую столицу он знал как свое отражение в зеркале, а Долан - как собственную ладонь. Вернее, как обе ладони, если учесть городские окрестности.

Спустя двенадцать дней «Одисс» пришвартовался в гавани Долана Предполагалось взять здесь какой-нибудь местный товар: Священные Книги Чилам Бал ь, отпечатанные майяскими мастерами и заключенные в переплеты из серебра и черепашьих панцирей, лекарственные травы и бальзамы, нефритовые украшения и, если повезет, древние резные камни, ценившиеся всюду - правда, майя научились их подделывать. Но все эти хлопоты Дженнак оставил акдаму Рувейте, а сам отправился в город, снял подходящий хоган на окраине и велел перенести туда свои вещи. Затем, одевшись поскромнее и переменив обличье (он выбрал внешность сеннамита), Дженнак поднялся по ступеням Храма и осмотрел с высоты гавань и площадь перед святилищем. Звуки сражения гремели в его ушах, звон и лязг клинков, боевые выкрики и стоны раненых; глядя же на гавань, он вспоминал о «Хассе», своем погибшем корабле, слышал гром его метателей и видел, как его драммар, объятый пламенем, уходит под воду. Там, в гавани, умер Пакити, а здесь, на этой лестнице и в Храме, приняли смерть его воины, здесь пали Ирасса, Амад и Уртшига...

Он вошел в святилище и, хоть не верил в Кино Раа, вознес молитву за души погибших. Было бы так отрадно знать, что пируют они в чертогах богов и гуляют в садах среди вечно зеленых деревьев... Но, с другой стороны, что за жизнь, в которой одни пиры да прогулки? Пакити и Ирассе это точно бы не понравилось, думал Дженнак, преклоняя колени, и остальным тоже. Лучше уж раствориться навсегда в Великой Пустоте, а не скучать на тех бессмысленных пирах!

Покинув Храм, он принялся бродить по базарам и харчевням, гостевым дворам и торговым рядам, и занимался этим день, другой и третий. Иногда он угощал горожан вином, и никто от угощений не отказывался, как и от застольной беседы — не тот человек сеннамит, чтобы обижать его отказом. И говорили жители Цолана о разных новостях и слухах, о ценах на зерно и бирюзу, о морском змее, которого видели мореходы из Накамы, о статуе Одисса в святилище, вдруг приоткрывшей рот, словно бог хотел о чем-то поведать, о том, что аситское войско на севере Юкаты заняло город Чичуму, и что халач-виник, цоланский правитель, опасается, как бы не явились и сюда имперские всадники. Но в этих пустых разговорах нашлось и кое-что полезное: так, Дженнак узнал, что уже года три гостит у халач-виника одна особа, причем такая важная, что ей отвели северный дворец, который посещают лишь мудрейшие наставники из Храма. В минувшие годы было их десять или двенадцать, а нынче ходят трое: Баратцу-Им, знаток чужих земель, Шу Ках, учитель этикета, и Ба-Цевар, искусный рисовальщик знаков и всяческих изображений. Все уже позеленевшие от старости и потому с причудами: Шу Ках, к примеру, любит вспоминать, как наставлял нынешнего халач-виника, его отца и деда и всю их благородную родню, а Ба-Цевар, если ученики не усердствуют, бьет их кистью, а кисть у него размером с сеннамитский посох. Что до Баратцу-Има, то у него причуда проще - не переносит полных кувшинов и норовит добраться до их дна. Особенно если в кувшине розовое одиссарское.

Тут Дженнак вспомнил Унгир-Бренна, вздохнул печально и отправился в храмовую школу на поиски знатока чужих земель. Этот Баратцу-Им оказался не майясцем, а уроженцем Перешейка - к счастью, довольно рослым, хоть и с изрядным животом. Носил он просторную хламиду, на голове - убор из ягуарьей шкуры, и был не так уж стар; во всяком случае, если пошатывался при ходьбе, то не из-за дряхлости, а по иной причине. Представившись сеннамитом Хрирдом, Дженнак объяснил учителю, что собирается переехать в Южный Лизир, где, говорят, быки родятся с четырьмя рогами, а вымя у коров - так прямо до земли. Но хотелось бы узнать побольше о тех краях, и если наставник готов давать урок за половину чейни, то он, Хрирд, очутившись в Лизире, вспомнит о нем и пропоет благодарственный гимн Сеннаму. Гимнов не надо, ответил Баратцу-Им, но к половине чейни добавь кувшин хорошего вина. А не много ли будет? — засомневал Хрирд. Не много, ответил наставник и, сделав многозначительную паузу, добавил: не скупись, сеннамит! Знал бы ты, кого я обучаю!

Дженнак ходил к нему несколько дней, присматриваясь к повадкам наставника, вслушиваясь в его голос и стараясь выяснить хоть что-то о его благородной ученице. Баратцу-Им посещал ее вечером и после занятий неизменно заворачивал в кабак, ссылаясь на то, что выпивка дарует ему крепкий сон. В первой половине дня он вел уроки в школе, так что с Хрирдом встречался во время дневной трапезы, обходившейся без возлияний, что было для Баратцу-Има настоящим подвигом. Но идти к светлорожденной госпоже пошатываясь он не рисковал, да и язык у наставника в эти моменты заплетался. Во всем же остальном учитель был достойным человеком и хоть не посещал чужих земель, знал о них немало. Вполне достаточно, чтобы поведать Хрирду о лизирских степях и лесах, быках с четырьмя рогами и карликах ростом по колено, обитающих в Южном Лизире. Карлики, по словам Баратцу-Има, питались сырым мясом, не делая различий между говядиной и человечиной.

В День Фасоли Дженнак пригласил наставника в свой хоган на окраине Цолана, послушал его мудрые речи, угостил жарким из керравао и свежими лепешками с фруктовым соком. Наевшись, Баратцу-Им поник головой и захрапел, чему не приходилось удивляться - в соке было две капли зелья Шаня Третьего. Раздев учителя, Дженнак натянул его хламиду и убор из ягуарьей шкуры, присмотрелся еще раз к физиономии Баратцу-Има и принял его облик. Затем, покинув дом и спящего наставника, отправился в северный дворец.

Место было для него знакомым и памятным. Жилище цоланского правителя располагалось на искусственном холме вокруг двора с бассейном и, согласно майясской традиции, включало шесть строений: три большие пирамиды и три поменьше, стоявшие с восточной стороны. В одной из них Дженнак когда-то жил - в тот год, когда велись переговоры с атлийцами и тасситами. Южная, самая большая пирамида о пяти ярусах, была дворцом халач-виника, а с запада возвышался огромный каменный куб с надстройкой в виде массивной башенки. В этом здании, в Зале Сорока Колонн, Дженнак, Великий Сахем Бритайи, вел переговоры с Тегунче и Оро’сихе, посланцами Домов Коатля и Мейтассы. Здесь хранился текст Договора Разделения, высеченный на каменной плите, и к нему были подвешены шесть серебряных вамп, по числу Великих Домов. Теперь их осталось четыре, подумал Дженнак, медленными шагами взбираясь на насыпь.

Он направлялся к трехступенчатой пирамиде с широким основанием, стоявшей к северу от бассейна. Как и в былые годы, ее яруса были устроены в виде террас, засаженных зеленью и прикрытых от солнца яркими тентами, а под кровлей тянулся фриз из початков маиса. Когда-то здесь обитала красавица Ице Ханома, сестра Чичен-те, цоланского правителя... Память о ее объятиях, сочных губах и щедром теле не покинула Дженнака, но думать о ней ему не хотелось. Много, слишком много воспоминаний навевали Цолан и прошлое! Сейчас он шел в то же место, но к другой женщине, к девушке, что станет не подругой на ночь, а спутницей на век.

Внизу, у насыпи, прогуливались стражи из личных гвардейцев халач-виника, наверху, у северного дворца, стояли арсоланские воины, горцы с карабинами и при клинках. Их оказалось не меньше трех десятков, и при виде их суровых лиц Дженнак довольно кивнул - здесь дочь сагамора охраняли со всем тщанием. Но наставники, ходившие к ней, были воинам знакомы, так что никто его не задержал и не спросил, что он делает у входа во дворец. Там его уже поджидала девушка-служанка, и Дженнак поплелся за нею, старательно имитируя походку Баратцу-Има и даже ворча под нос, что годы его изрядные, а девица слишком шустрая, и поспевать за такой попрыгушкой нелегко.

Его провели в хоган на втором этаже, выходивший широкими проемами на зеленую террасу. Там на циновке сидела девушка - та самая, похожая на Чоллу и Вианну, и в то же время совсем другая, хотя зрачки ее были изумрудными, губы - пухлыми и алыми, а темные мягкие волосы падали на плечи так же, как у милой чакчан, спутницы юных лет Дженнака. Он не сразу догадался, в чем отличие - прошло, вероятно, три или четыре вздоха, пока он не понял, что у нее другое выражение лица. Не кроткое, как у Вианны, и не надменное, как у Чоллы; эта красавица смотрела на него чуть улыбаясь, с едва заметной смешинкой, будто говорила; вот и ты, мой бедный учитель! Потерпи! Кувшины тебя уже дожидаются!

Дженнак принял позу покорности и склонил голову.

- Да будет с тобою милость Шестерых, светлая Айчени!

- Да свершится их воля! - послышалось в ответ. - Садись, отец мой, и начнем урок.

Скрестив ноги и отдуваясь, Дженнак опустился на циновку. Сердце в его груди стучало ударами тревожного барабана.

- Сегодня, госпожа, я расскажу тебе о Риканне... - начал он.

- Но об этом мы уже говорили, - с улыбкой заметила Айчени.

- Разве? Клянусь черепахой Сеннама, я был уверен, что сегодня речь у нас пойдет о Норелге, Бритайе и прочих странах... Ладно, тогда переберемся в Азайю, в ту ее часть, что зовется Сайберном.

На лице девушки мелькнуло удивление. Расправив на коленях подол белой туники, она промолвила:

- Ты, почтенный, рассказывал мне об Азайе и всех ее частях, и я помню, что Азайя - это все земли от реки Днапр на восток, до океанских берегов. Азайя состоит из пяти огромных территорий, называемых Россайнелом, Сайберном, Китаной, Хннгом и Бихарой, и Сайберн - самая большая его часть. Еще я прочитала «Размышления у догоревшей свечи» Цора Себра, который пишет о странах, народах и их обычаях. Я даже помню, как ты сказал, что у Цора есть сын Кутум, тоже великий знаток чужих земель, и этот Кутум Себр скоро закончит новую книгу, более подробную, чем у его отца. Кстати, обе Эйпонны и Лизир мы тоже изучали, и остался у нас только Дальний материк.

Сказав это, Айчени уставилась на своего учителя, и в ее глазах Дженнак разглядел уже не смешинку, а подозрение: не заглянул ли ты, Баратцу-Им, на дно кувшина? Ноздри девушки затрепетали - кажется, она пыталась выяснить, не исходят ли от наставника винные запахи.

- Это похвально, что ты усвоила мои уроки, - сказал Дженнак. - Это греет мне душу, ибо те юные бездельники, которых я обучаю в Храме, до сих пор не могут отличить Ханай от Хайана и полагают, что страна Нефати находится на берегу Бескрайних Вод. Воистину, они - черепашьи яйца, а ты - дочь кецаля!

- Конечно, я дочь кецаля, ведь мой родитель - сагамор! - хихикнув, согласилась Айчени. - А вот ты сегодня похож на попугая. Где твоя память и острый разум, мой учитель? Где твои соколиные перья?

Дженнак добродушно улыбнулся ей в ответ. Айчени намекала на одиссарскую пословицу о том, что не сумевший раздобыть соколиное перо рядится в перья попугая. Он любовался этой девушкой - ее лицо было таким живым, таким изменчивым, словно море при разной погоде! Удивление, ирония, любопытство, властная уверенность в себе, но ни следа гордыни или неприязни... Чолла давно бы выкинула вон недоумка-учи- теля...

- Ты смотришь так странно... - вдруг произнесла Айчени. - Так, будто видишь меня в первый раз.

- Не в первый, - ответил Дженнак, и это было правдой. - Но вернемся к нашему уроку, госпожа, вернемся все же к Риканне и Лизиру. Думаю, я мог бы рассказать тебе о том, как были открыты эти земли. О плавании в другую половину мира, которое свершилось три столетия назад.

- Но об этом я читала еще в детстве... в детстве и потом, когда у меня прибавилось ума... - Взгляд Айчени стал мечтательным и задумчивым. - Я читала «Историю завоевания Риканны» и другие книги о Первом походе пресветлого Дженнака и тидама О’Каймора, о том, как они достигли Иберы, и высадились там, и заключили союз с рыжебородыми людьми, и...

- Читала, но помнишь плохо, - прервал ее Дженнак. - В «Истории» сказано: корабли достигли сначала Лизира, и лишь потом иберийских земель. И говорится в этой книге, что первыми людьми, которых увидел тар Дженнак, были не иберы, а темнокожие дикари, напавшие на его воинов. Это случилось в тот день, когда Дженнак повел отряд к их стойбищу, и шел он без щита, ибо в руках у него была вампа мира. Идти пришлось ущельем, и там дикари атаковали одиссарских воинов, но те перебили нападавших и, придя в ярость, хотели сжечь селение темнокожих. Но тар Дженнак запретил, сказав: не меч мы сюда принесли, но мир. И отряд вернулся на берег, прихватив с собой нефатского купца Та-Кема, что торговал в селении дикарей. Они вернулись к океану, в лагерь, разбитый у бухты, где стояли их драммары... - Закрыв глаза, Дженнак стал перечислять: - «Тофал» и «Сирим» с синими парусами, «Арсолана» с золотыми, «Одиссар» с пурпурными и «Кейтаб», чьи паруса были оттенка бирюзы... Они стояли там точно пять птиц, прилетевших из-за моря, и покачивались на волнах...

Айчени слушала как зачарованная.

- Хочешь знать, что было дальше? - спросил Дженнак.

- Да... Да! Рассказывай, отец мой!

- Ты, конечно, знаешь, что кроме Дженнака был на кораблях еще один светлорожденный... была девушка, дочь Че Чанта-

ра...

- Чолла! Из нашего рода! — Айчени гордо вскинула голову. - Чолла, повелительница Иберы!

- Да, Чолла... А теперь я скажу тебе то, о чем не написано в книгах. Но прежде спрошу: разве не было у Че Чантара сыновей?.. Были! Почему же в этот опасный поход он отправил дочь, а не сына?.. Как ты думаешь?

- Возможно, ей так захотелось, наставник, и она упросила отца... знаю, есть властные женщины, мечтающие править без супруга... В Эйпонне для Чоллы не нашлось владения, а Иберу она взяла сама.

- Да, она была властной и хотела править, но это лишь половина правды, - произнес Дженнак. - Вот другая половина: Очаги Арсолана и Одисса хотели видеть ее женой Дженнака. Чантар и Джеданна, их родители, решили, что тяготы, перенесенные вместе, сблизят молодых.

- Но ведь этого не произошло... - прошептала Айчени, широко распахнув глаза.

- Не произошло, - эхом повторил Дженнак и, сделав паузу продолжил: - Рядом с местом, где стояли корабли, была другая бухта, удивительней которой мореходам не встречалось. В нее приплывали огромные морские змеи... приплывали, чтобы выброситься на скалистый берег навстречу гибели.

- Почему?

- Этого никто не знает даже сейчас. Возможно, они состарились, потеряли силу и не захотели больше жить... Но не о змеях будет мой рассказ, а о людях, о Чолле и Дженнаке. О том, что дочь сагамора пожелала добраться до бухты и взглянуть на мертвых тварей, и пошла туда без воинов и слуг, с одним только таром Дженнаком. Правда, и опасности для них не было - те места совершенно безлюдны...

Айчени, стиснув кулачки, впилась в Дженнака взглядом. Ее лицо посуровело.

- Откуда ты об этом знаешь, Баратцу-Им? Кто рассказал тебе о вещах, которых нет ни в арсоланских, ни в одиссрских книгах? Или есть какой-то древний свиток, где говорится о минувшем и где написано такое, что неизвестно никому? В любом случае, будь осторожен, наставник! Тайны светлорожденных не для простых людей!

- Нас здесь только двое, ты и я, - молвил Дженнак, изменяя обличье. Морщины на его лице разгладились, исчезли мешки под глазами, кожа обрела прежнюю упругость, губы - яркость; шея уже не казалась стволом старого дерева, а руки - его узловатыми корнями.

- Кто... кто ты? - пробормотала потрясенная Айчени, сжавшись на своей циновке. - Как ты это делаешь?

- Магия тустла, - пояснил Дженнак. - Позже я расскажу тебе о ней, а сейчас вернемся в ту бухту на берегах Лизира. Вернемся, ибо тебе и мне нужно понять нечто важное, нечто такое, от чего зависят наши судьбы. Или мы соединим их и сплетем, или расстанемся и позабудем эту встречу... Тебе решать! - Он провел по лицу ладонью, стирая всякое воспоминание о старом учителе Баратцу-Име. - Я пошел с Чоллой... пошел, потому что чудилось мне, что сердце ее готово раскрыться и одарить меня счастьем - тем счастьем, что у меня отняли... но это уже другая история, и говорить о ней я не хочу. В той бухте, на теплых золотых песках, Чолла расстелила мне шелка любви, а ты ведь знаешь, как об этом говорится: возлегший на них неподвластен Мейтассе, Повелителю Времени... Но не получилось! Было солнце, было море, были шелка, но не было любви...

- Почему? - шепнула Айчени, не спуская с него глаз. - Почему, сахем?

- Каждый из нас - женщина ли, мужчина - делает свой выбор: любовь или что-то вместо любви. Слава, власть, почести, богатство и остальное, что тоже человеку дорого, что приносит ему радость... Временами эти символы успеха сочетаются с любовью, но и тогда нужно выбрать главное и знать: отрину все ради любви или расстанусь с нею, ибо другое дороже. - Помолчав, Дженнак добавил: - Чолла сделала свой выбор.

Наступила тишина. В широком проеме хогана висело солнце, касаясь нижним краем морской поверхности, метались над волнами чайки, но их вопли не были слышны, как и щебет птиц и шелест листьев на террасе. Все эти звуки существовали где-то в другой реальности, а не там, где находились сейчас Айчени и Дженнак. Момент поворота судеб делает людей безгласными, не видящими и не принимающими ничего, кроме незримой работы чувств и мыслей; в эти мгновения человек точно парит в Великой Пустоте, отрезанный от мира, сохраняя лишь единственную связь - возможно, с богом, с предками или с собственной душой. С кем из них говорила Айчени? С Чоллой, сделавшей неверный выбор, или с Заренкой и Вианной? Может, просила Арсолана подсказать ответ? Или искала его в собственном сердце?

Прошло, должно быть, много времени - солнце до половины погрузилось в морские воды, расплескав над ними багрянец вечерней зари. Наконец, вздохнув, девушка пробормотала:

- Есть легенда в нашей семье, что предок Че Чантар - кинну... Выходит, ты тоже, мой вождь... Ты пришел за мной?

- Не за тобой, а к тебе, - сказал Дженнак. - Ты вольна решать.

Внезапно по губам Айчени скользнула шаловливая улыбка.

- Если я соглашусь, ты меня украдешь?

- С большим удовольствием, чакчан. Мой корабль в гавани, и называется он «Хитроумный Одисс*.

- У меня много родичей — отец, мать, братья, сестры... Они будут очень беспокоиться.

- Отправишь им послание. Но лучше не писать, что тебя похитил тар Дженнак, Великий Сахем Бритайи и Риканны. Могут подумать, что у тебя... хмм... не все в порядке с головой.

- Со мною всегда ходят телохранители и служанки. Я не могу спуститься с холма без них. И если я исчезну... Если так случится, мне не хотелось бы, чтобы их наказали или возложили вину на халач-виника.

- Ты бывала в Зале Сорока Колонн?

- Да. Читала надписи на древних камнях... Среди них есть и с твоим именем.

- Найди в северной стене плиту с вампами Домов Одисса и Тайонела. Это Накамский договор - о чем, уже не помню... Но под вампами есть щель, а в ней - рычаг; надавишь его, и плита повернется. Чичен-те показывал мне это устройство.

- Чичен-те? Кто он такой?

- Халач-виник, который правил Цоланом много лет назад. Накамская плита скрывает ход, ведущий к морю. Тут есть и другие тайные тоннели, но этот самый удобный, только спускаться по нему нужно с фонарем. Что же до твоих телохранителей и слуг... - Дженнак на мгновение задумался. - Оставь записку. Напиши, что повинуешься велению богов.

Девушка кивнула, всматриваясь в его лицо в подступающих сумерках.

- Пожалуй, я найду этот ход... Очень мне хочется взглянуть на твой корабль! «Хитроумный Одисс*, да? И все его потомки тоже большие хитрецы?

- Что поделаешь, чакчан... Сказано в Книге Повседневного: изумруд зелен, рубин ал, и этого не изменить даже богам!

Они рассмеялись, а потом Айчени вдруг соскользнула со своей циновки и обняла Дженнака за шею. Теплые губы коснулись его щеки, потом проложили тропинку к уху, и он услышал шепот:

- Дженнак, сын Дома Одисса, Великий Сахем, увенчанный белыми перьями... так сложно, так длинно... Как мне тебя называть, мой вождь? Сейчас, когда ты в моих объятиях? И потом, когда я расстелю тебе шелка любви?

- Джен, - ответил он, целуя покорные губы. - Зови меня Джен, радость моего сердца...

Так называла его Вианна. Давным-давно, триста лет назад... Через двое суток, ночью, драммар «Хитроумный Одисс» отплыл в Сериди, что позволило Дженнаку утверждать в дальнейшем, что его супруга - урожденная иберийка. Опровергнуть его слов никто не мог, так как акдам Рувейта со своим экипажем остался в западных водах и плавал в Длинном море, морях Меча и Бумеранга; к тому же все мореходы были вознаграждены и вообще болтливостью не отличались. Из Сериди в Шанхо Дженнак и его молодая жена добрались на одноколеснике, проехав всю Риканну и Азайю с запада на восток, что было весьма поучительно для светлорожденной Айчени, видевшей до того лищь Инкалу и Долан. Сделавшись хозяйкой в богатом поместье Джена Джакарры, она быстро перезнакомилась с местной знатью, оценившей ее ученость, изящество, манеру одеваться, а также напитки и блюда, которыми потчевали в доме супругов. Ро Невара был в нем частым гостем, не скупился на изысканные комплименты иберийской красавице и иногда посматривал на нее жадными глазами. Самого Джена Джакарру он, как и прежде, дарил вниманием, но глядел на него все холоднее и холоднее. Что не осталось незамеченным.

* * *

Страна Гор, 1841 год от Пришествия Оримби Мооль

- Нам отвечают, — сказал Че Чантар, сосредоточенно глядя на карту. - Видишь алый огонек около Росквы? Это источник эммелитовых сигналов, хотя умелец, с которым я говорю, называет их как-то иначе. Прежде эта отметка была в Ханае и казалась едва заметной. Теперь огонек более яркий, и это означает, что мощность устройства возросла.

- А почему в Ханае нет отметки? - спросил сеннамит Орх. - Если два умельца изобрели новый способ связи, то должно быть...

- Их не двое, это один и тот же человек, - перебил сеннамита Чантар. - Его зовут Лиго Прада, и недавно он перебрался из

Ханая в то место в лесах росковитов, где ищут новые знания. В Ханае у него были неприятности.

- Неприятности случаются у всех, кто занят чем-то необычным, - буркнул сеннамит. - Этот Прада аталиец?

-Да.

- Значит, Росква собирает умных людей повсюду. Что же Прада сказал тебе, когда вы впервые вступили в связь?

Че Чантар повернул голову и задумчиво посмотрел на ребристый шарик, торчавший в стене напротив карты.

- Он был потрясен. Он решил, что ему отвечают боги... - Арсоланец усмехнулся. - По крайней мере, один бог, который говорит с ним из Великой Пустоты... Пришлось его успокаивать. Я сказал, что в Арсолане изобрели такое же устройство, как у него, но это большой секрет - разумеется, от аситов. С ними у Прады и случились неприятности.

- Ты не говорил мне об этих беседах, - с легким осуждением заметил Орх. - Ты, сагамор, тоже любишь тайны?

- Видишь ли, друг мой, бесед было всего три. Первые две, когда Прада еще находился в Ханае, и мы едва слышали друг друга - треск и вой заглушали слова. Потом он замолчал, и с Месяца Покоя до Месяца Долгих Ночей я не мог с ним связаться. Я уже думал, что те неприятности с аситами кончились его гибелью, но вчера он снова связался со мной. Он говорит, что находится в Эммелитовом Дворе под Росквой, и что с помощью местных искусников собрана новая установка, более совершенная, чем в Ханае. Он что-то толковал о волнах - не о тех, что бывают в море, а о волнах эммелитового излучения. Кажется, он хотел знать, с какими длинами или частотами волн работает наш передатчик.

Коснувшись ребристого шарика, Че Чантар смолк. Сеннамит нахмурился - видимо, сказанное сагамором было не очень ему понятно.

- Волны, волны... - пробормотал он. - Хардар с ними, с этими волнами... Главное, мы можем говорить с этим... как ты его назвал?..

- С Эммелитовым Двором.

- Вот-вот. Говорить на огромном расстоянии, без посыльных соколов и без барабанов. В Россайнеле зреет бунт, и твои планы скоро исполнятся... самое время сказать умное слово, посоветовать, подтолкнуть... Как ты думаешь, через этого Праду мы можем связаться с Мятежным Очагом?

- Без всякого сомнения. Прада сообщил, что Двор - одно из убежищ Очага.

- Это упрощает дело. - Орх вдруг усмехнулся. - Чудеса! Твои слова полетят через океан и два материка, и кроме тех, кому они предназначены, никто их не услышит... Ты мог такое представить, сагамор?

- В мире много чудес, и мы находимся в таком месте, где их больше всего, - ответил Чантар, всматриваясь в карту. - Из разговора с Прадой я узнал, что Очаг теперь возглавляет Тур Чегич, вождь разумный и опытный. Сегодня, Орх, мы сможем с ним побеседовать, и я надеюсь, он прислушается к нашим советам... Смотри, огонек на карте разгорается! Прада включил свою установку!

Внезапно странные звуки наполнили комнату, и Орх вздрогнул от неожиданности. В этих хрипах и визгах, вздохах и стонах, скрежете и завываниях не было ничего человеческого, и на крик птицы или зверя они тоже не походили. Казалось, что где-то - неведомо где! - жалуется гигантское существо, то ли просит помощи, то ли проклинает и угрожает, то ли тщится что-то сообщить на непонятном людям языке.

На лбу сеннамита выступил холодный пот.

- Что это, Чантар? Что это, во имя Шестерых?

- Я полагаю, голоса Великой Пустоты, - произнес арсола- иец, благоговейно склонив голову. - Так всегда бывает, пока не установится связь, и в первый раз я тоже... Но не надо об этом. Слушай!

Хрипы, завывания и вздохи смолкли, и сразу же раздался голос. Человек говорил на торговом жаргоне, смеси арсоланского, аталийского и одиссарского:

- Здесь Лиго Прада. Ты слышишь меня, достойный Чен?

- Так я ему назвался, - шепотом пояснил Чантар и, приблизив губы к ребристому шарику, ответил: - Здесь Чен. Слышу тебя, умелец Прада.

- Со мной Тур Чегич, но он не говорит на этом языке. Я буду переводить, если ты не против.

- Не против, мой далекий друг.

- Похоже, нам придется учить россайнский, - проворчал сеннамит. Его широкое лицо порозовело от возбуждения.

Снова раздался голос Прады:

- Вождь Тур Чегич рядом со мной. Он очень удивлен. - Короткий смешок. - Он говорит, что не видел ничего чудеснее моей машины, хотя это просто груда ламп и проводов... наверное, как и у тебя.

- Конечно, - ответил Чантар, с улыбкой оглядывая комнату. - Провода и лампы, лампы и провода, и больше ничего.

- Ты хочешь что-то сказать вождю? Или спросить?

Че Чантар и Орх переглянулись. Потом арсоланец произнес:

- Не спросить, а посоветовать.

- Что же?

- Не торопиться. Сохранять спокойствие и не торопиться...

Глава 8

Начало лета, Эммелитовый Двор под Росквой. Столица Асатла Чилат-Дженьел и городок Чайлан, Пять Пирамид в Роскве, столица Атали Ханой другие места.

Термин «Великая Пустота» несет двойной смысл. Для многих людей, приверженцев религии кинара, Великая Пустота или Чак Моолъ - область внечувственного и загадочного, место, откуда пришли боги и куда они удалились; там стоит их дворец сказочной красоты, и ведет к нему радужный мост - но только для праведников. Грешным душам приходится идти к нему после смерти трудными путями, по болотам, кишащим змеями, среди волков, кайманов и прочих хищных тварей. Этот запредельный иномир не является предметом нашего исследования; мы будем говорить о той совершенно реальной Великой Пустоте, что лежит за пределами земной атмосферы, простираясь до планет и Солнца, до самых дальних звезд и невидимых нам галактик, ибо эта Пустота бесконечна.

Но ее протяженностью мы также не будем заниматься - хотя бы по той причине, что человек не в силах представить бесконечность. Мы рассмотрим другие вопросы - те, которые можно разрешить с помощью инструментальных методов Науки о Неощутимом, созданной гением Леха Менгича.

Одна из первых проблем, которая будет нас интересовать, такова: пуста ли в самом деле Великая Пустота? Эта задача вполне разрешима, и не только потому, что мы уже можем подняться над атмосферным слоем и изучить при помощи приборов околоземное пространство. Приборы, бесстрастные регистрторы, сообщают нам, в Пустоте есть множество частиц и излучений, которые я опишу в дальнейшем во всех подробностях, доступных нашему уровню знаний. Однако любой человек может сделать верное заключение о Пустоте без мощных зрительных труб и приборов-регистраторов. Всякому доступно наблюдение Солнца, Луны и звезд, свет которых пронизывает упомянутое пространство и земную атмосферу, так что мы видим его с тех пор, когда еще не осознали себя людьми. Но теперь нам известно, что свет - особая форма эммелитовых лучей, и значит, эти волны вечно странствуют в Великой Пустоте, заполненной ими с момента сотворения Вселенной. Вот доказательство, что реальная Пустота содержит кроме Неощутимого нечто доступное нашим чувствам - ведь мы видим свет и ощущаем тепло солнечных лучей...

Ярема Стерх «Великая Пустота и Учение о Неощутимом», еще не написанный трактат, который появится только в начале двадцатого века.

Это установка для работы с икс-лучами, - сказал Лех Менгич. - Мы отклоняем их в эммелитовом поле, достойный лорд, и они, разделившись, проходят через камеру, заполненную паром, где остаются их следы. Можно разглядеть эти следы и зарисовать их, но есть лучший метод: особый светочувствительный прибор, который позволяет перенести изображение на стеклянные пластины. Вот они, взгляни.

Дженнак осмотрел пластинки с непонятными черными отметинами, потом установку Менгича - стержень с шариком сайбернита, стальные щиты, большой прямоугольный резервуар с паром и деревянные ящики с линзами, стоявшие на треногах по обе стороны резервуара. Вдоль стен подземного бункера змеились провода, тянулись трубы, сверху свисали гроздья ламп, большая часть которых была выключена. Полумрак усиливал ощущение таинственности; фигуры Нево и учеников Менгича, стоявших сзади, тонули в темноте, а их лица казались белыми масками. Это подземелье походило на пещеру, в которой свершается некий загадочный обряд, требующий особых священных предметов, действий и песнопений. В общем, так оно и было - здесь поклонялись Богам Неощутимого. Менгич и его помощники исследовали то, что нельзя увидеть без специальных приспособлений, а уж пощупать - совершенно невозможно!

- Ты сказал, икс-лучи, - произнес Дженнак. - Что это значит, почтенный?

- Ты знаком с началами математики? С буквенно-цифровым алфавитом, который уже лет пятьдесят используют для вычислений?

- Да. Я занимаюсь взрывчатыми веществами, но прочитал несколько книг о решении уравнений и расчете объемов и площадей. «О бесконечно малом» Ци Пареквы, «Ряды чисел и символов» Укадана, трактаты аххаля Суинви, Нудесты Джа и Куи Быстроумца.

- Очень похвально, ло Джакарра! Я радуюсь, обнаружив такие познания у человека энергичного и молодого!

- Благодарю, отец мой.

Дженнак был впятеро старше Менгича, но тот выглядел стариком, морщинистым и седовласым. Так что обращение «отец мой» звучало вполне уместно.

- Попросим ответить на твой вопрос юного Нево, - сказал Менгич. - Он ученик Фалтафа из Норелга и должен кое-что смыслить в математике.

Сын Всевлада смущенно откашлялся.

- В этом вычислительном алфавите есть значок в виде косого креста, называемый «икс», - промолвил юноша. - Его используют чтобы указать неизвестную величину, и я думаю, что наставник Менгич выбрал его по этой причине. Икс - значит, неизвестное, еще непознанное, то, чему пока нет объяснений.

Старый умелец кивнул с довольным видом.

- Верно, непознанное и неизвестное. Мы уже знаем свойства этого излучения, знаем, что оно распадается на три потока, что два из них - частицы, а третий - эммелитовые волны, но суть явления нам неясна. Правда, мы получили подсказку, но об этом позже, мой лорд, позже, если ты не возражаешь... Так вот, частицы... Одни более легкие и заряжены отрицательно, другие, с положительным зарядом, намного тяжелее - примерно в несколько тысяч раз. Есть идея, объясняющая это. Представим, что разные виды материи состоят из крохотных шариков, которые, однако, очень велики в сравнении с нашими объектами. Возможно, структура этих шариков сложна, и есть у них тяжелое ядро с положительными частицами, а вокруг него вращаются легкие отрицательные... - Чегич сделал паузу. - Это тебе что-нибудь напоминает, ло Джакарра? Другое явление мира, но не в крошечных масштабах, а в огромных?

- Напоминает, - ответил Дженнак. - Так планеты вращаются вокруг солнца, которое гораздо массивнее их.

- У тебя быстрый ум, - одобрительно произнес Менгич. - Замечу, что поиск нового соединяет воображение и расчет. До этой планетарной картины додумался Ярема, мой помощник, а потом мы подкрепили ее математикой, в которой силен By к. Все сходится!

Они вторглись вглубь материи, подумал Дженнак. Это потрясло его. Вторглись с помощью простых вещей, даже примитивных - капли странного металла, который Менгич назвал сайбернитом, двух заряженных пластин и паровой камеры! Если и было здесь что-то удивительное, так лишь светочувствительный прибор для регистрации изображений - такие Дженнаку еще не попадались. Все остальное - проще некуда... И это потрясало снова. Это доказывало, что мощь разума справится с загадками природы, что для великих открытий нужно лишь соединение умов, время и ясная цель. Такая мысль не являлась для Дженнака новостью, но здесь и сейчас она завладела им с особой силой - ведь он находился в эпицентре тайны, которую раскрыли - или почти раскрыли - этот старик и два его юных помощника.

Стараясь сохранить спокойствие, он поинтересовался:

- Что ты скажешь, почтенный Лех, о третьей составляющей потока? Что это за волны?

- Ханаец Прада, познавший виды излучений, утверждает, что они не похожи на волны, переносящие сообщения. Те возбуждаются при колебаниях эммелитовых потоков в проводах, а эти исходят из сердцевины вещества, и проникающая способность у них больше. Мы еще не знаем, где и как они зарождаются.

Ярема, помощник Менгича, откашлялся.

- Позволишь сказать, учитель? - Старик кивнул, и молодой умелец продолжил: - Я думаю, эти волны появляются при перепадах энергии в ядре, в том центре, откуда вылетают тяжелые частицы. Там - средоточие огромной мощи... Если мы ею овладеем...

- Если овладеем... - задумчиво повторил Дженнак. - Что произойдет в этом случае?

Ярема и Вук заговорили, перебивая друг друга:

- Мы получим новый источник энергии...

- Неиссякающей энергии, ибо залежи сайбернита велики...

- Не надо будет сжигать уголь и земляное масло...

- Эммелитовая сила придет в каждый дом, даже самый бедный...

- Мы создадим мощный двигатель...

- Мы сможем летать вне атмосферы...

Услышав эти последние слова, Нево Ах-Хишари сделал шаг вперед, вскинул руку и выкрикнул:

- Мы построим ракету и достигнем Луны! Луны и других планет! А там, быть может, и звезд! Мы...

Лех Менгич рассмеялся.

- Вы, не я! Вы, молодые! Возможно, ло Джакарра все это увидит... А что мы можем показать сейчас? Лишь эти стеклянные пластинки да кусочек сайбернита...

- Не только, - молвил Ярема, принимая загадочный вид. - Не только это, учитель.

Улыбка Менгича погасла.

- Думаешь, лорду нужно взглянуть на чудо, природа коего нам неясна? Не примет ли он нас за колдунов? Или, хуже того, сочтет, что мы не умельцы, добывающие знания, а просто мошенники?

- Тебе решать, учитель, - откликнулся Ярема, а Дженнак, снова окинув взглядом подземелье, произнес:

- В Арсолане есть пословица: спев Утреннее Песнопение, не откажешься от Дневного... Какие еще чудеса ты припас, отец мой?

Старик поманил его к выходу. На пороге Менгич обернулся и, убедившись, что гость следует за ним, бросил помощникам:

- Ждите здесь, мы отлучимся ненадолго. Ты, Нево, потом проводишь ло Джакарру к Фалтафу, Праде, Славу Градичу и остальным. Лорд должен все увидеть.

Они миновали узкий коридорчик, Менгич отворил дверь небольшой комнаты, включил свет и показал Дженнаку на кресло. Затем принялся копаться в ящике массивного стола, сопровождая это воркотней:

- Садись, мой господин, садись. Тут я обычно размышляю... Размышления, сам понимаешь, требуют покоя и тишины... Прежде я ходил в лес, там тоже неплохо думается, но в мои годы, особенно зимой, долго в лесу не погуляешь... Ну, вот оно! Вот наше чудо! Помнишь, я сказал, что мы получили подсказку? Она перед тобой!

Дженнак, потрясенный, прикрыл на мгновение глаза, потом открыл их, но чудо не исчезло. В ладонях Менгича лежала яшмовая сфера, похожая на майясский гадательный шар - точь в точь такая, какую подарил ему когда-то на берегу Бескрайних Вод рениг Кро’Таха. Тот шар раскрылся в Цолане, в святилище Вещих Камней, явив последнюю Святую Книгу, но были и другие сферы, шесть таинственных предметов, показанных Дженнаку Че Чантаром - давно, почти что триста лет назад! Сфера старого умельца была их точной копией.

Но что в ней таилось? Что?..

Привычное усилие, и, преодолев тьму Чак Мооль, Дженнак очутился в прошлом. Там был богато обставленный хоган, устланный циновками и коврами, с серебряными подсвечниками в форме разинувших пасти кайманов, и с низким столиком - а на столе виднелся ларец с завернутыми в шелк шарами. Он следил, как длинные гибкие пальцы Че Чантара снимают шелковую ткань, и слышал его негромкий голос:

- Добыча полутора веков... Этот - дар племени котоама и получен сто сорок восемь лет назад; этот - дар старейшин хедина- зи, и ему минуло сто двадцать шесть; этот - от вождей тономов, ему без малого столетие...

Потом Чантар вытянул руку над одним их шаров, что-то ярко вспыхнуло, и над столом возник земной сфероид - многоцветный, огромный, шести локтей в поперечнике, и невесомый, как дыхание призрака...

Прошлое неторопливо разворачивалось в памяти Дженнака. Он снова видел эту запись, видел, как проплывают восточные берега Эйпонны, четкие и будто бы прорисованные уверенной рукой; за ними раскинулась ширь Бескрайних Вод, появились очертания Бритайи, Земли Дракона, Иберы и Лизира - края двух материков, разделенных Длинным морем. Нижний Лизир, был довольно велик и тянулся за экватор к югу, а верхний, Риканна и Азайя, выглядел таким громадным, что у Дженнака, как прежде, перехватило дыхание. Но лежавший на востоке океан оказался еще больше - в его просторах возникали острова, то крохотные, то огромные, не меньше Бритайи; потом из голубой дали выплыли берег Шочи-ту-ах-чилат и Перешеек, соединявший две Эйпонны. Тогда он спросил:

- Что это, старший родич?

И услыхал в ответ:

- Наш мир, запечатленный в этом шаре.

А затем Чантар раскрыл вторую сферу...

Тревожный голос Леха Менгича пробился к нему, смыв воспоминания.

- Лорд Джакарра! Ты меня слышишь? Что с тобой, мой господин?

- Ничего, - ответил Дженнак. - Ничего страшного. Я был безгласен от удивления. Мне уже встречались такие сферы.

- Где? Когда? - Старик покраснел от волнения.

- Об этом умолчу - тайна не моя. - Дженнак осторожно коснулся яшмового шара. - Что в нем? Ты знаешь, как его раскрыть?

Вздохнув с разочарованием, старый умелец провел над сферой ладонью, и в воздухе возникло изображение. Базальтовый обломок, тяжелый, темный и ребристый, будто бы мгновенье назад выломанный из твердой плоти задремавшего вулкана... Дженнак узнал его сразу: то была вторая запись, раскрытая Че Чантаром.

Как и прежде, картина начала быстро меняться: поверхность камня приблизилась, выступы и впадины превратились в гигантские горы и ущелья, потом одна из этих скал наплыла, в свою очередь сделавшись переплетением глубоких каньонов, трещин и выпуклых ребер, и вдруг распалась, представ в образе серого тумана, лихорадочно дрожавшего и как бы распираемого внутренней силой. Туман, однако, не был однороден; в этой серой мгле чудились сгущения, подобные зыбким шарам, окруженным трепещущей оболочкой и занимавшим узлы многослойного невода или множества паутин, развешанный слой за слоем и отличавшихся удивительным постоянством в форме ячеек. Сгущения увеличивались, расплывались облаками, но и в них все еще можно было угадать что-то плотное, какую-то регулярную структуру из вращающихся веретен или стремительных вихрей, спрессованных и сжатых подобно зернам, набитым в мешок.

Будто в забытьи, Дженнак повторил произнесенные в прошлом слова:

- Камень, сотканный из мглы и вихрей...

- Именно так, - согласился Менгич. - Мы видим внутреннюю структуру материи под большим - просто огромным! - увеличением. Это стало хорошей подсказкой для нас, ло Джа- карра. Мы полагаем, что сгущения - это тяжелые ядра, источник положительных частиц, а вокруг них вращаются вихри из легких отрицательных. Эта конструкция неимоверно прочна, ее скрепляют эммелитовые силы.

- Как попал к тебе этот шар? - спросил Дженнак.

- Я получил его давно, когда был немногим старше Вука и Яремы... - Взгляд старика затуманился. - Эммелитовый

Двор еще строили, и стройка была тайной, но он меня нашел, этот человек из Арсоланы... Принес мне сферу и молвил: это для тебя, Лех Менгич. Потоме добавил, что сферу нужно открывать средоточием мысли. Это все, мой господин.

- И что ты думаешь? Не о явленной нам картине, а о природе шара?

Менгич пожал плечами, снова провел над сферой ладонью, и изображение исчезло.

- Что я должен думать, лорд Джакарра? Ты ведь слышал, что сказали наши юноши: мы достигнем других планет и звезд... Но если существуют населенные планеты, кто-то мог добраться до Земли... те же шестеро богов со своими Святыми Книгами и остальным добром... Почему бы и нет?

- Почему бы и нет... - эхом повторил Дженнак. - И правда, отец мой: эти записи — не из нашего мира. Их принесли к нам, и теперь они ходят среди людей, передаются из рук в руки, служат украшением или подарком, но только мудрым открыто их назначение... Тот, у кого я когда-то их видел, тоже мудрец, и он сказал: вот божественное завещание, столь же ценное, как Чи- лам Баль. И еще сказал: не пришло для этого завещания время, и таится оно среди гор, лесов и в иных местах, дожидаясь, когда дети взрастут и поймут, где у клинка острие, а где - рукоять.

- Дети выросли, и время пришло, - отозвался Менгич, пристально глядя на Дженнака. - Все-таки, мой лорд... прости мое любопытство... ты можешь поведать, кто, когда и где показал тебе такую сферу?

- Не могу. Не могу, но передам тебе другие слова того мудреца. Он говорил, что мудрость должна сочетаться с осторожностью, ибо для детских игр меч слишком остр, а громовой порошок слишком опасен... Понимаешь?

-’ Да, - прошептал старик. - В знании о Неощутимом скрыты огромные силы, и если повернуть их не к добру, а к злу, мир увянет и падет с древа жизни как высохший лист... Об этом предупреждал тот мудрый человек?

Дженнак молча кивнул и поднялся. Мысли его метались подобно вспугнутым чайкам над берегами Хайана; он чувствовал, что должен обдумать увиденное и услышанное, поразмышлять над тем, как достался умельцу-росковиту один из яшмовых шаров Чантара и кем мог оказаться принесший его арсоланец. Но Менгич, к которому Дженнака проводил Нево Ах-Хишари, являлся лишь первой остановкой в Эммелитовом Дворе, слишком обширном, чтобы осмотреть его за день. А хотелось увидеть все! Или хотя бы самое главное.

До вечера Дженнак и Нево бродили среди приземистых корпусов, сложенных из серого кирпича и укрытых, насколько возможно, под ветвями деревьев, спускались в подземелья, осматривали наземные сооружения, вдыхали воздух, насыщенный то выхлопными газами, то острым привкусом озона. Телохранитель Венец, встретивший Дженнака во Дворе, не преувеличил - здесь трудились сотни умельцев и искусников. Не все, конечно, были мудрецами, но в каждом горел огонь познания; в одних разгорался мощно и ярко, в других чуть тлел, все же давая плоды, пусть не такие чудесные, как учение о Неощутимом. Кехара Ди из Рениги увековечивал изображения на пластинах со светочувствительным слоем, которые, при помощи особых зелий, переносились затем на бумагу; китанец Гун Та занимался веществами, похожими на кость или черепаший панцирь, но при нагревании текучими, как металл - из них делали легкую мебель, перегородки, ткани, посуду и изоляцию для проводов; нефатец Ут работал над станком для сверления железа и камней; Вечер Чинчатаун, потомок атлов и россайнов, изобрел немыслимое, небывалое: судно, способное нырять и плавать под водой - правда, пока в бассейне. В мастерской Фалтафа из Норелга, учителя Нево, ревели моторы, а чуть подальше, в особо прочном бункере, три фалтафовых помощника готовили сихорн - самый чистый, какой только есть на свете.

В таком горючем нуждались многие, и сам Фалтаф, и Вечер с Утом, и Градич, творец необычных воздушных машин. Его конструкции не походили на боевой крылан или воздухолет с газовой оболочкой, хотя, как и крыланы, относились к аппаратам тяжелее воздуха. Крыльев у них не было - вернее, крылья вращались над кабиной, и винтокрыл, как назвал его Градич, мог взлетать и приземляться вертикально.

Самое высокое здание о трех этажах принадлежало Лига Праде, беглому аталийцу. Его помощники трудились внизу, изготовляя хитрые детали из металла и стекла, наматывая медный провод на большие барабаны и занимаясь приборами для измерения эммелитовой силы. Верхний этаж загромождали стойки с десятками стеклянных баллонов, в которых тлели огоньки, бухты толстых кабелей и распределительный щит - устройство с множеством лампочек, рукояток и шкал измерителей. Над крышей возносился лес металлических шестов с проволочными решетками, напоминавшими корзины, глядевшие на все стороны света. Прада утверждал, что с их помощью можно генерировать разные волны, и одни распространяются до горизонта, а другие многократно обегают земной шар, отражаясь от верхних слоев атмосферы. Этот новый метод связи поразил Дженнака; пользуясь им, можно было общаться с людьми на любом континенте и даже с кораблями в океане. Усевшись перед панелями щита, он оглядел россыпь цветных огоньков и произнес:

- Твое умение чудесно, достойный Прада! Но с кем ты беседуешь? Ведь говорящий с тобой должен иметь такое устройство, я не ошибаюсь?

- Не ошибаешься, мой милостивый тар. - Лиго Прада, тощий, смуглый, настоящий аталиец с юга полуострова, титуловал Дженнака таром, как положено в Ибере и Атали. - Но моя установка - опытная и потому большая, а три передатчика поменьше уже находятся у моих покровителей, и при каждом есть обученный умелец.

- Кто же они, эти покровители?

- Вожди Мятежного Очага. Связь им нужна в первую очередь.

- Но все они в Роскве или в Россайнеле, - заметил Джен- нак. - До Шанхо и городов Эйпонны расстояния намного значительней... Если желаешь, я отправлю передатчик в Хайан на корабле, чтобы ты проверил дальность связи.

- Да хранят тебя боги, тар Джакарра, но в этом нет нужды. -

Прада хитро прищурился. - Все уже проверено, и не единожды - уже три года я поддерживаю связь на дистанции в половину земного экватора. Мои покровители щедры, и за это время я усовершенствовал аппаратуру... Теперь можно ловить хоть голоса из Великой Пустоты, если кто-то или что-то в ней таится!

Дженнак приподнял брови.

- Ты отослал передатчик на другой континент?

- Нет. В Эйпонне тоже додумались до этого способа связи.

К счастью, не аситы, потомки шакала!

- Кто же?

- Я не могу об этом говорить, светлый тар. Завтра приедет вождь Чегич, и лучше, если ты спросишь у него.

Стемнело, и Дженнака проводили в гостевой дом, где нашлась ванна с горячей водой, а после нее - обильный ужин и мягкая постель. Вытянувшись на ложе, он почувствовал усталость - не столько от проделанной дороги, ходьбы по Двору и хоганам умельцев, но, скорее, от избытка впечатлений.

Он мог считаться неуязвимым, но неутомимым точно не был, а в этот день пришлось увидеть многое и о многом говорить. Из-за этого сон бежал от Дженнака, и не было рядом Чени, ее нежных рук, ее спасительных объятий, ее чарующего запаха... Он лежал на спине и, глядя в потолок, вспоминал колдовские глаза Айчени, теплоту ее губ, прикосновение пальцев, но постепенно мысли его повернулись от шелков любви к более загадочным предметам.

Этот яшмовый шар... Был ли он в самом деле из тех, показанных ему Чантаром?.. Сферы могли дублироваться - скажем, для надежности; чем их больше, тем вероятнее, что одна из них попадет в нужные руки. С другой стороны, шар принес арсола- нец, и вряд ли это другой экземпляр той памятной записи... Записи, не чуда и не колдовского раритета! Дженнак уже не был столь неопытен, как в давние времена, и понимал, что шар - устройство для сохранения информации, движущихся картин и, вероятно, звуков. В принципе, Кехара Ди из Рениги делал то же самое, но с меньшим совершенством - его изображения пока не двигались и были молчаливы. Но не пройдет и половины века, размышлял Дженнак, и все, что летает и бегает в реальности, будет также отражаться на стекле, в зеркале или каком-то ином материале. Будет непременно - ведь хитроумный Одисс помогает тем, кто не ленится шевелить мозгами! Так что ничего загадочного в этих сферах нет, кроме факта их появления в эпоху, когда Великих Очагов еще в помине не было.

После долгих раздумий он решил, что сфера Менгича все же та самая, из чантарова ларца. Что случилось с ларцом и его содержимым, не было известно, но Дженнаку казалось, что эти вещи хранятся у арсоланских сагаморов - если только Чантар не спрятал ларец в каком-то тайном месте. Вдруг Чени видела его?.. Нужно спросить, отметил Дженнак, прикидывая, кто из сагаморовой семьи мог переправить сферу Менгичу. Сам Че Куат?.. Один из старших братьев Чени?.. Может быть, Чантар оставил им письмо с распоряжением?..

Усмехнувшись, он закрыл глаза. Нет и нет! И еще раз нет! Все эти предположения наивны! В том, что шар здесь появился, видна рука Чантара! Его разум, его воля и его приказ! Вряд ли мудрый Че Чантар погиб или исчез бесследно, как пишут в исторических трудах - ему ли, Дженнаку, сахему Бритайи, об этом не знать! Он сам мастер исчезновений! И никогда не забудет слов Чантара, когда он усомнился в праве своем и его, в праве решать за всех, властвуя над миром явно или тайно!

Чантар тогда сказал: долг повелевает нам заботиться о грядущем... Таков долг кинну, а их в мире всего двое - ты и я!

Армия у границ Россайнела, флот у берегов, грядущее восстание, схватка с аситами - его, Дженнака, заботы. А Че Чантар позаботился о том, чтобы к умельцам-росковитам вовремя пришла подсказка...

С этой мыслью он уснул.

* * *

Имя у Тура Чегича было россайнское, но на россайна он не походил: невысокий, хрупкий, широкоскулый, с выпуклым высоким лбом и раскосыми темными глазками-щелями. Усы у него имелись, но очень скудные, из трех волосин, а бороды даже в намеке не существовало - во всяком случае, Дженнак ее не разглядел. По словам Чегича, бабка его была дейхолкой, а дед - изломщиком, но их старший отпрыск покинул Сайберн и еще в молодые годы перебрался в Роскву, куда погнала его жажда знания. В столице он смешал свою кровь с побочной дочерью знатного асита, стал большим искусником в сфере языков и способов стихосложения и прославился пьесами для лицедеев. Эти сочинения были так ироничны и злободневны, что в какой-то период жизнь старшего Чегича колебалась между плетью из бычьей кожи и бассейном с кайманами. Однако правивший в те времена наместник решил не обострять ситуацию, и Чегича с женой выслали на Северный Айрал. Там, сорок восемь лет назад, и родился Чегич-млад- ший, нареченный Туром.

Юношей он вернулся в Роскву, ибо унаследовал от отца страсть к знаниям и бунтарский дух. Но сочинением пьес Тур Чегич не увлекался, а писал более серьезные труды: о разумном взимании налогов, о справедливом правлении, о тактике подпольной борьбы и, разумеется, о свободе. Со временем он стал видной фигурой в Мятежном Очаге, и хотя не было у него богатств и даруемой ими власти, Ах-Хишари и другие росковитские магнаты выбрали его своим вождем - за светлый разум и несгибаемое упорство. И сделали правильно, так как у Чегича было еще одно качество - решимость идти до конца. К тому же он обладал талантом стратега и был из тех людей, коим заметны рост травы и ток подземных вод - не зря в Китане и Сайберне его прозвали Ченом Трехглазым.

Дженнак состоял с ним в тайной переписке много лет. Их встреча была неизбежна, и в этом смысле бегство из Шанхо мнилось не попыткой скрыться от Невары, а знаком судьбы: оба вождя сошлись в нужном месте и в нужное время. А время торопило! Боевые отряды россайнов и армии за рубежами страны ждали сигнала к выступлению; только ударь в барабан, и грянут в ответ метатели, свистнут пули, ринутся на восток корпуса бритунцев и иберов, норелгов и скатаров, возьмут защитные аситские валы, а в городах поднимется народ, встанут дружинники и ополченцы - тысячи и тысячи! Был Россайнел грудой сухих поленьев, что готова вспыхнуть, а в Сайберне костер уже горел, и летели его искры в Китану и на далекий остров Ама-То. Пожалуй, лишь одного не хватало - зримого повода, какого-то движения аситов, всплеска их активности. Сказано в Книге Повседневного: тот, кто обороняет свой очаг, подобен благородному соколу, нападающий же смердит, как стервятник... Росковиты это понимали и понимал Мятежный Очаг; всем хотелось иметь оправдание перед богами - мол, первыми начали не мы.

Но боги были милосердны и разумны, боги понимали, что борьба за власть - в природе человека. Так что если ударить первыми, без всяких поводов, боги поймут и простят.

Это и сказал Дженнаку Тур Чегич, вождь Мятежного Очага. Они сидели в гостевых покоях, а за окнами, над лесом и Эммелитовым Двором, вставало солнце, тихо гудели провода и колыхался на ветру принесший Чегича воздухолет. Он прилетел ранним утром, но, очевидно, выспался в дороге — был свеж, как умытый росою листок. Не исключалось однако, что это его обычное состояние, что он вообще не знаком с усталостью и в любое время, днем ли, ночью, выглядит бодрым и энергичным. Он бегло говорил на арсоланском, вставляя иногда слова на языках Россайнела и Китаны. От него исходили уверенность и сила; его жесты были резкими, речь - быстрой, и всякий, кто общался с ним дольше четверти всплеска, понимал: в этом хрупком теле живет могучий дух.

- Ты прав, боги поймут п простят, а если им нужно, то вмешаются, — с улыбкой произнес Дженнак. Чегич ему нравился; такой предводитель с твердым сердцем был достоин белых соколиных перьев. - Так что не будем больше о богах, а перейдем к делам насущным. Ты, вождь, вернулся с севера Готовы ли ваши отряды соединиться с норелгами?

- Да. С нашей помощью войска на севере удвоятся, — Сказав это, Тур Чегич принялся называть города и расстояния, численность пеЪшх и конных дружин, их оснащение и время, когда они вольются в наступающую армию. Он говорил без недомолвок и нерешительности, как полководец, взвесивший силы до последнего патрона и мешка с овсом; вероятно, он держал в уме диспозицию всех войск от Пелты до Лодейного Причала. Скоро Дженнаку стало ясно, что Чегич не зря возглавляет мятежников - ни Борк, ни Тереволд, ни старший Ах-Хишари с ним сравниться не могли. Он был не просто накомом, но стратегом - из тех, что могут выиграть или проиграть сражение, но в войне победят непременно.

- Ты отправился на север, - произнес Дженнак, когда Чегич замолчал. - Почему? Это направление кажется тебе более важным?

- Разумеется. В северных городах аситские гарнизоны невелики - аситы холодов не любят и к ним непривычны. Наши . войска собраны там в кулак и с помощью норелгов быстро подавят сопротивление, а это значит, что их можно перебросить в Роскву. От Пелты до Росквы четыре полета сокола, а от Днапра меньше трех, но северная армия раньше доберется в столицу. Бои на западе будут упорными и затяжными, и успех нашего дела решится не там, а здесь! - Чегич резко вскинул руку. - Здесь, в Роскве! Ибо кто владеет столицей, тот владеет страной! Битва на Северных и Западных Валах позволит сковать силы противника, но главная наша задача другая: захват Пяти Пирамид, пленение наместника, разгром аситов в Роскве. Ты согласен с этим?

Дженнак медленно кивнул.

- Мы можем не дожидаться помощи с севера, вождь. Войска за Днапром многочисленны и снабжены воздухолетами. Если перебросить в столицу два-три корпуса - скажем, бритунцев и иберов, - то с ними я возьму Пять Пирамид. Борк, однако, опасается, что воины, справившись с аситами, начнут грабить город.

- А как считаешь ты сам?

- Я считаю, что нельзя поджарить мясо, не разложив костра. Что же до бритунцев и иберов... Это отборные бойцы, Тур, и они помнят, что изменивший клятве пойдет в Чак Мооль с хвостом скунса в зубах. Борк зря беспокоится.

- Хорошо, - молвил Чегич после недолгого раздумья. - Пусть твои воины прилетают в Роскву и пусть это будет сигналом к восстанию. От нас до Днапра недалеко... Если ты отдашь приказ сейчас, то ночью они будут здесь. А мы соберем городские отряды и подтянем дружинников из окрестных лесов - прежде всего, конницу Борка и Ах-Хишари.

При всем внешнем несходстве Чегич напомнил Дженнаку покойного брата Джиллора, великого воителя. Воля Джиллора была несгибаемой, решения - быстрыми, и его отряды, стоявшие сегодня под Хайаном, завтра могли поить коней на берегах Отца Вод. И хоть не писал Джиллор трактатов о налогах и хитростях правления, но владыкой был справедливым; в дни мира и в дни войны никто не мог упрекнуть его в жестокости или небрежении. И о другом еще думал Дженнак, о том, что править еще тяжелее, чем вести войну - ведь война отменяет многие законы, а мирное правление требует их соблюдать, не давая преимуществ сильным перед слабыми, не плодя обиженных и недовольных. Под силу ли это Чегичу? Воюющий подобен ягуару, но править людьми должен все же мудрый кецаль...

- Вы победите, ты и другие вожди Очага, - сказал Дженнак. - И что вы будете делать патом? Отдадите власть Протектору, как в Риканне? Найдете себе сагамора из достойной семьи? Или будет у вас совет богатых и знатных, как в Кейтабе, Тайонеле и Рениге? Будет ли ваше правление справедливым, как заповедали боги? Куда вы поведете свой народ?

Чегич прищурился, потер высокий лоб.

- Разве народ — стадо овец, чтобы вести его куда-то? Главное, чтобы у людей был стержень, нечто их объединяющее и такое же мощное, как земля и единый язык. Стержень у каждого племени свой: россайны изобретательны и предприимчивы, изломщики вольнолюбивы и склонны к переменам, китаны - мудрый и мирный народ, почитающий традиции, дейхолы добросердечны, но не терпят посягательств на свою свободу. Пусть каждое племя идет туда, куда направляют его природные склонности, а основное дело власти — не мешать. Выбор за людьми, и это их право.

- Верные слова, но ни один властитель с тобой не согласится, - возразил Дженнак. - Властитель мнит себя отцом народа, а всякий отец лучше знает, что хорошо для его детей, а что плохо.

- Спаси благой Тассилий от многознающих владык! - Чегич с такой силой сцепил пальцы, что костяшки побелели. - Спаси и сохрани! Мы не можем полагаться на кого-то одного, даже если бы пришел к нам отпрыск Великого Дома, не крыса Шират, а настоящий светлорожденный, пожелавший нами править. Пусть этот повелитель мудр и милосерд, но будет ли таким его наследник? Или наследник наследника? Сядет этот новый владыка на циновку власти, как говорят в Эйпонне, и станет источником страданий, горя и многих глупостей... И потому правителя надо выбирать всем миром и на недолгие годы, лет на восемь или десять. А после него пусть приходит другой достойный человек и правит, сколько отпущено законом. Это, светлый тар, будет справедливо. Если же выберут глупца и негодяя, кто виновен? Сами люди! И, помучившись, скажут они: какой народ, такой и правитель! Тоже справедливо!

- Планы твои необычны, - молвил Дженнак в некотором ошеломлении. - Известно, что в древности выбирали вождей, но не многолюдные народы, а небольшие племена или общины городов. В городах случалось по всякому, а вожди племен правили всю жизнь и старались передать власть своим потомкам. Ты же предлагаешь другое, совсем новое... - Он покачал головой. - Такое, чего на свете еще не было... Поистине, ты человек великого ума! Чен Трехглазый, как зовут тебя дейхолы и китары!

Лицо Чегича расплылось в улыбке, глазки-щелочки лукаво блеснули.

Он наклонился к Дженнаку и тихо прошептал:

- Открою тебе одну тайну, мой лорд... Я в самом деле Тур Чегич, сын Влаха Чегича, и в последние годы меня прозвали Ченом Трехглазым... Но Чен - не я! Готов поклясться чем угодно! Благоволением Тассилия, или веслом и парусом, как говорят кейтабцы, или рогами Хардара, как клянутся сеннамиты! Чен Трехглазый - это не я!

Этот человек - кладезь загадок и тайн, подумалось Дженнаку. Чени сказала бы, что он - бальзам из горных трав: отхлебнешь, взбодришься, но что намешано, не каждый целитель разберет. Возможно, его речи - шутка?

Он спросил об этом у Чегича, но тот, взглянув на суточный диск, покачал головой.

- Я не шучу, тар Джакарра, и не прошу верить мне на слово. Сам увидишь... а точнее, услышишь сегодня вечером, в должный срок. Пока же давай составим послания: ты - к своим на- комам, я - к своим. Составим и доверим их Бесшумным Барабанам... Это дело серьезное и потребует времени.

- Только не от меня, - заметил Дженнак. - У меня есть помощники, накомы над накомами - те, что сидят на сундуках с деньгами. Одному из них я должен передать условный сигнал и приказ насчет отправки в Роскву воинов. Это все.

- Прекрасная организация, - молвил Тур Чегич. - А вот мне предстоят серьезные хлопоты. Предводители моих отрядов, не говоря уж о Тереволде, Борке и остальных, должны знать, что вождь их уважает й шлет им личное послание. Только так и не иначе! - Он ухмыльнулся и встал. - Сейчас я покину тебя, ло Джакарра. Встретимся через два всплеска после дневной трапезы.

- Все в руках Шестерых, - сказал Дженнак по привычке.

- Да свершится их воля! - откликнулся Чегич и вышел.

Утро миновало, солнце уже поднялось в зенит. Явился Нево,

верный проводник, и предложил наведаться к Фалтафу или Менгичу, но Дженнак сделал жест отрицания. Осмотр Эммели- тового Двора был бесспорно полезным и любопытным занятием, но его мысли уже обратились к другому; время мира миновало, и этот день, День Ясеня Месяца Света, нес с собой пламя войны. Поэтому Дженнак велел молодому Ах-Хишари вести его на станцию Бесшумных Барабанов, где обнаружились две девушки-связистки, Белянка и Трава. Продиктовав несколько слов и чисел, улетевших в Ханай, он дождался подтверждения, постоял у окна, всматриваясь в небо и представляя, как его сигнал мчится из Ханая в города Риканны, а оттуда - к накомам, акдамам и батабам, на корабли и воздушные суда, к предводителям конницы и пехоты, к обозам с ракетами и метателями, к умельцам, что должны навести переправы через Днапр и проложить дороги среди северных болот. Тьма Чак Мооль разошлась, и на мгновение Дженнак увидел десятки картин, словно наложенных друг на друга; бегущих к воздухолетам иберов и бритунцев; всадников, боевые машины и колонны пехоты, покидающие лагеря; огромные повозки с грудами еще ненадутых понтонов, горючим, боеприпасами и воинским скарбом; крыланы, взмывающие в небеса; флотилию броненосцев, что двигались К берегу, хищно вытянув стволы; суроволицего Вальхара, накома из Бритайи - тот стоял в окружении батабов, адъютантов и посыльных, сунув ладони за широкий пояс.

Видения мелькнули и исчезли, за окном снова шумел лес, в небе плыли полупрозрачные легкие облака. Мирное зрелище... Завтра, подумал Дженнак, мир сохранится только в дремучих россайнских лесах.

Он повернулся к девушкам и сказал: Свяжитесь с усадьбой господина Ах-Хишари и с его дворцом в столице. Я хочу знать, где тари Айчени, моя жена.

Белянка принялась отбивать сообщение, нажимая на клавиши, затем застрекотало приемное устройство и из его щели поползла лента с черными значками. Трава подхватила ее и прочитала текст, беззвучно шевеля губами.

- Твоя супруга в Роскве, ло Джакарра. Гуляет с молодой хозяйкой Светозарой по Торговому Двору, - улыбнувшись, промолвила связистка. Потом добавила: - Сообщают, что под надежной охраной. С нею человек по имени Туап Шихе и Венец со своими людьми. Вечером они вернутся в поместье.

- Хорошо. Вечером и особенно завтраженщины должны быть в безопасном месте. Передайте это господину Ах-Хишари.

Перекусив вместе с Нево в гостевом хогане, Дженнак поглядел на суточный диск, убедился, что время еще есть, и стал расспрашивать юного Ах-Хишари про Чегича: давно ли и по какому поводу прозвали его Ченом Трехглазым. Нево объяснил, что эта кличка пошла от китанов, живших в Роскве в особой слободе и занимавших изготовлением сливового вина, посуды и бумаги. Ничего нового в том не было - Дженнак знал, что Чен - китайское имя, а Чен Трехглазый - древний китайский бог, такой же мудрец и провидец, как Мейтасса.

Вскоре явился посланец от Чегича и повел Дженнака к знакомому зданию с шестами на крыше, к тому, где находилась мастерская Лиго Прады. Они поднялись на третий этаж, к распределительным щитам, мигавшим яркими огоньками. Кроме Прады и Чегича здесь никого не было; вождь россайнов стоял у пары раструбов, обтянутых белой и черной тканью, умелец возился с рычагами, что-то настраивал, поглядывая на шкалы приборов. Наконец, довольно хмыкнув, он поклонился Джен- наку и Чегичу, сказал, что все в порядке, и вышел.

- Вчера я был здесь и беседовал с Прадой, - произнес Дженнак. - Чудесное изобретение! Сейчас для этих приемников и передатчиков нужен большой зал, но когда-нибудь их заменят устройства в четверть локтя и весом не больше, чем земляной плод Люди смогут носить их с собой и говорить друг с другом в любое время... Представляешь, вождь!

- Когда-нибудь, - откликнулся Чегич. - Но пока время связи нам не подвластно. Беседы на далеком расстоянии ведутся с десятого по одиннадцатый всплеск. Мы будем говорить в белый матерчатый конус, - он показал на раструб, — а речь нашего друга услышим из черного. Мыс ним общаемся на арсо- ланском, и мне пришлось выучить этот язык. Но ты, кажется, владеешь им свободно?

- С детства, - подтвердил Дженнак. - Я ведь родился в Ханае, в Атали, а это, с эпохи Джемина Строителя, арсоланский протекторат. - Помолчав мгновение, он добавил: - Было сказано Прадой, что в Эйпонне тоже изобрели связь без проводов и сделали это не аситы. Я полагаю, арсоланцы, раз мы будем говорить на их языке?

- Арсоланец, - уточнил Тур Чегич. - Арсоланец, так как беседует со мной всегда один и тот же человек. Он назвался Ченом... Собственно, он и есть Чен Трехглазый.

Странно, но это признание не удивило Дженнака. Он лишь кивнул с задумчивым видом и поинтересовался:

- Давно ли ты говоришь с ним?

- Не меньше трех лет. С тех пор, как Прада установил с ним связь, а я обучился арсоланскому. И знаешь, мой лорд, что я тебе скажу... - Привычным жестом Чегич огладил выпуклый лоб и признался: - Иногда мне кажется, что я разговариваю с одним из шести богов - может быть, с Истоком или Соланом или даже с самим благим Тассилием... Пойми меня правильно, я вовсе не религиозен, таким уж воспитал меня отец, но этот Чен - поистине кладезь божественной мудрости! Я не сразу понял..;

- Не сразу понял... - повторил Дженнак, когда молчание затянулось.

- ... что он направляет меня своими советами, - продолжил Чегич, глядя в матерчатый конус, будто был перед ним не рупор приемника, а человеческое лицо. - Когда я овладел арсоланским, мы стали говорить о множестве предметов. О том, как устроен мир людей, что изменилось в нем с прежних времен, и как протекали эти изменения... Еще — о справедливости, о власти, о свободе, о долге перед народом и богами... О том, как правят в Очагах светлорожденных и древних государствах Запада, Тайонеле и Кейтабе, Рениге и Юкате... О Протекторах Рикан- ны, власть к которым перешла от потомков Джемина Строителя... Об аситской империи, соединившей Коатль с Мейтассой и некогда пославшей корабли, чтобы захватить Азайю... Он рассказал мне такие вещи, о которых в Россайнеле и странах Риканны что-то слышали, но важность их для судеб мира оставалась непонятной. Об одном старинном соглашении между Домами Эйпонны, которому скоро будет триста лет...

- Что ты имеешь в виду? - спросил Дженнак. - Не Разделительный ли Договор?

- Да. И знаешь, мой лорд, - Тур Чегич понизил голос, - он говорил об этом Договоре так, словно сидел в том цоланском дворце, в Зале Сорока Колонн, где светлорожденные делили Лизир, Риканну и Азайю. Он словно был этому свидетелем! А надо сказать, что в год, когда Прада связался с Ченом, в Роскву привезли книгу одиссарского историка...

- «Трактат о загадочных исчезновениях» Ангара Одиссарца, - сказал Дженнак. - Я тоже с ним ознакомился. Действительно, прелюбопытная книга!

- Согласен. Вскоре «Трактат» перевели на наш язык, и, прочитав его, я понял, что, возможно, Великий Сахем Бритайи и сагамор Арсоланы не погибли в льдах и снегах. Звучит невероятно, да? Ведь им сейчас три или четыре сотни лет! Но среди светлорожденных были случаи удивительного долгожительства... И подумалось мне: не сам ли светлый Дженнак, сахем, увенчанный белыми перьями, говорит со мною? Не он ли делится мудростью с Туром Чегичем? Не он ли направляет наш Очаг? Ведь тот Договор был заключен с тасситами и атлийцами именно светлым Дженнаком!

- Хвалю твою проницательность, - сказал Дженнак, - но Чен Трехглазый точно не Сахем Бритайи. Я в этом уверен.

- Почему?

- Потому хотя бы, что Чен говорит с тобой на арсоланском, а светлый Дженнак - одиссарец. К тому же он долго жил в Риканне и знает язык россайнов.

- Как ты, - промолвил Чегич с хитроватой усмешкой.

- Как я, - подтвердил Дженнак. - Так что вернее предположить, что с тобой беседует Че Чантар, сагамор Арсоланы.

Вождь Мятежного Очага пожал плечами.

- Что ж, я совсем не огорчен... Че Чантар великий мудрец, прославленный в веках, и я охотно последую его советам. А светлый Дженнак... О, это великий воитель! И, быть может, он тайно прилетит к нам в Роскву вместе с бритунцами и иберами и поведет их на штурм Пяти Пирамид... Как знать!

- Как знать! - согласился Дженнак.

- Но об этом мы не будем вести разговоры, - заметил Чегич. - Ни о светлом Дженнаке, ни о мудреце Чантаре... Их право таиться и называть себя другими именами. Их право давать советы и вести нас в бой. Их право учить нас справедливости... И если они это делают, то спасибо им! Им и богам, направившим в мир своих избранников!

Переглянувшись, они улыбнулись друг другу. И подумал Дженнак, что хоть Тур Чегич - не Чен Трехглазый, но вождь Очага тоже непрост и может разглядеть, как растет трава и текут подземные воды. Чегич же, повернувшись к раструбу, промолвил:

- Время идет, срок приближается, и скоро мы поговорим с мудрейшим человеком на Земле. Кстати, мой лорд, те мысли насчет выборных правителей принадлежат не мне — Чен надоумил. Он говорит, что огромной страной править труднее и способ для этого один: чтобы люди уважали власть и подчинялись ей без принуждения. Не подданными должны они быть, а сообществом свободных; только так устроится наша держава. Она ведь и правда огромна - от Днапра до океанских берегов!

- Увидим, вождь, - сказал Дженнак, — увидим.

- Ты увидишь, - послышалось в ответ. И не было в этих словах ни ни горечи, ни зависти, только доверие и надежда.»

Внезапно черный конус будто бы вздохнул. Это был вздох великана, исторгнутый из могучей груди; казалось, вслед за ним раздастся гулкий мощный глас, и кто-то из богов или сама Великая Пустота обратится к людям. Но прозвучавший голос принадлежал человеку, хотя странные шорохи и посвисты сообщали ему непривычный, даже таинственный оттенок.

- Чен на связи. Слышишь меня, достойный вождь? Отзовись!

Что бы ни шелестело, ни свистело в земной атмосфере, этот голос, властный, уверенный, спокойный, Дженнак узнал бы во сне и наяву. Десятки вопросов теснились в его голове; ему хотелось спросить, где находится Чантар и как туда добраться, здоров ли его старший родич и почему таился столько лет, одинок ли он и есть ли рядом друг или возлюбленная, кто ему служит и заботится о нем, какие знания его обогатили за это долгое, долгое время - неужели сам Чантар придумал беспроводную связь? Вопросы, вопросы, целый океан вопросов... Но Дженнак молчал, думая, что этот новый способ связи всем хорош, но инкогнито сохранить не позволяет - не от Чантара, разумеется, а от свидетеля возможной их беседы, который уже явил свою догадливость. И хоть для недоверия не было причин, но лучше Чегичу не знать, кто таков Джен Джакарра. Если вождь предполагает - что ж, хвала его разуму! Но догадки - не точное знание... И Дженнак молчал, ожидая ответа Чегича.

- Здесь Чегич, - произнес тот, приблизив лицо к белому рупору. - Но я не один - со мною тар Джакарра, о котором я тебе рассказывал. Джен Джакарра, прилетевший в Роскву из Шан- хо, наш друг.

- Значит, и мой тоже, - послышалось из черного конуса. - Если тар Джакарра был когда-нибудь в Инкале, то мы, быть может, с ним встречались. Случайно, в гавани или на улице... Хотя, вождь, имя его я знаю только с твоих слов, а лица не помню.

Он догадался! - возликовал Дженнак и, придвинувшись ближе к Чегичу, произнес:

- Да будет с тобою милость Шестерых, мудрый Чен!

- Все в их руках, - откликнулся невидимый собеседник. - Благополучен ли ты, тар Джакарра? Здоров ли, крепок ли душой и телом?

- Настолько, что завтра поведу своих воинов в бой с асита- ми. Помнишь, как говорят в Одиссаре? Если в полдень битва, точи клинок на рассвете... Но свой меч я наточил, не дожидаясь утренней зари.

Пауза. Потом:

- Значит, завтра вы выступаете... Я рад, Джен Джакарра, что в этот день ты будешь вместе с Чегичем и вождями его Очага. Наверное, ты много странствовал и много воевал?

- Пришлось, - сказал Дженнак.

- Думаю, ты опытный наком. Из тех, что побеждают умением, без лишней крови и гор мертвых тел.

- Таких гор не будет. Во всяком случае, я постараюсь.

С этими словами Дженнак отступил от раструба, а Чегич начал совещаться со своим далеким наставником. Они говорили не о движении войск, не о битвах и штурмах крепостей, а том, что будет после: как удержать власть, не допустить хаоса, выбрать достойных градоначальников и что вменить им в первую обязанность. Видимо, ни Чегич, ни Чантар не сомневались в победе Мятежного Очага и рассуждали в этот день лишь о ее последствиях. Что было правильно; великие перемены в землях росковитов отзовутся всюду, и костер войны мог заполыхать не только в Азайе, но и в Эйпонне. Сил у владык Асатла хватало, и, потеряв заокеанские колонии, они наверняка ударят по Одиссару и Арсолане. Наверняка ударят, размышлял Дженнак; всегда виновен тот, кто ближе и слабее.

Голос Че Чантара ласкал его слух. О многом хотелось Дженнаку спросить, о многом рассказать, но без свидетелей; и решил он, что вернется сюда в дни мира, чтобы Прада сделал для него такой же чудесный аппарат, и тогда он сможет говорить с Чантаром из Ханая или Шанхо. Возможно, поехать к нему с Айчени и сказать: задуманное тобою и моим отцом свершилось - вот женщина из рода твоего, что стала мне супругой...

Чегич закончил переговоры, повернул рукоять, и огоньки на пульте погасли. Великая Пустота вздохнула в последний раз и смолкла; люди больше не тревожили ее, и только свет солнца и звезд пронизывал земную атмосферу и бездны, лежавшие за ней.

- Мудрый человек, - произнес вождь мятежников. - Кем бы ни оказался этот Чен, боги одарили его умением предвидеть и великим разумом. Воистину его тень длинна, как говорят в Эйпонне!

- Как ты думаешь, почему он тебе помогает? - спросил Дженнак.

- Я размышлял над этим, тар Джакарра. Сначала мне казалось, что он, как всякий арсоланец, враг аситам. Но это неверно, это мнение глупца, чей взор скользит по поверхности и не способен проникнуть внутрь... Со временем я понял, что он не аситам враг, а порабощению и жестокости. Он...

Двери вдруг распахнулись, в зал вбежала связистка Трава, а за нею - мужчины, Прада со своими помощниками, телохранители Чегича, Нево Ах-Хишари и еще какие-то люди. Скрипнул пол под быстрыми шагами, помещение наполнилось гулом голосов:

- Вождь...

- Срочное сообщение...

- Передают из Росквы...

- Прямо со Священной площади...

- Пожар!..

- Пожар и разбой!..

- Эти аситские псы..:

Чегич поднял руку.

- Тишина! Трава, говори.

Девушка уже отдышалась.

- Сообщение из Росквы, вождь. Аситский отряд напал на Торговый Двор Ах-Хишари... Там идет сражение, много убитых и раненых. Они поджигают лавки и мастерские, избивают безоружных... Вся восточная часть площади в огне...

- Да проклянет их благой Тассилий! - выкрикнул Чегич, сжав кулаки. Внезапно тон его сменился, и Дженнак понял, что вождь холоден, как лед. - Значит, они начали первыми... - пробормотал Чегич. - Теперь мы ответим... Трава, на станцию! Мне понадобится связь.

Он шагнул к выходу, но на пороге обернулся и отыскал взглядом Дженнака.

- Ло Джакарра, тебе, наверное, стоит вернуться в Роскву. Ночью прилетят твои воины, бритунцы и иберы... Будет лучше, если ты их встретишь и возглавишь.

- Конечно, - сказал Дженнак, - конечно.

Вместе с Нево он отправился в обратный путь, сначала по лесу в экипаже-«жуке», потом на серебристой «рыси», но думал по дороге не о бритунцах и иберах, не о грядущем сражении и штурме Пяти Пирамид и даже не о Чантаре, явившемся вдруг из многолетнего забвения. Одна мысль билась в голове: что с Айчени?.. Торговый Двор горит, площадь в огне, горожане схватились с аситами и погибших много... Боги, сохраните ее! - подумал Дженнак, ныряя в темную завесу Великой Пустоты.

Чени была жива. Это все, что он почувствовал.

* * *

В День Ясеня месяца Света три сагамора покинули Чилат-Дженьел, и повелитель Асатла им в этом не препятствовал. Совет Великих Домов завершился, но был он странным, непохожим на встречу владык, решающих судьбы мира. Будто собрались они лишь затем, чтобы выслушать претензии Шнрата и поглядеть на его броненосцы, а остальное время провести в пирах и забавах. Не заключили они договоров, не приняли важных решений, не подвесили вампы к словам, высеченным в камне, не привели свидетельств своей непричастности к Мятежному Очагу; казалось, Шират выплеснул свой гнев и, успокоившись, решил показать, что питает к трем Великим Очагам полное доверие. Хотя в промежутках между пирами они обсуждали ситуацию в Азайе, Шират уже не упрекал их в помощи мятежникам, не угрожал, не требовал, чтобы Дома Арсолана и Одисса уняли Протекторов Риканны. Наоборот, говорил он мягко, даже ласково, клялся в дружбе и братской любви, а о бунте в Сайберне сказал: рыкнет ягуар, и разбегутся койоты, прикрыв хвостами задницы. Слушая такие речи, Арг-ап-Кана изумлялся, а Куат и Джеданна переглядывались, понимая, что в эти дни другое у асита на уме. Должно быть, снилась Ширату прекрасная Айчени, которую нашли где-нибудь в Хинге или в Земле Дракона и уже везут в Чилат-Дженьел.

Три сагамора со своими людьми переправились в Чайлан, откуда Че Куат собирался плыть морем в Инкалу. Для Джеданны и сеннамита был подготовлен особый экспресс на станции одноколесника; широтная рельсовая дорога пересекала континент, заканчиваясь в Хайане. Из гавани одиссарской столицы Арг-ап-Кана тоже поплывет на судне, сначала до Кейтабских островов, а после на юго-восток, огибая берега Рениги, мимо Дельты Матери Вод, и, наконец, на юг, в свою далекую державу. Воздухолет позволил бы добраться быстрее, но владыка Сеннама не любил путешествовать по воздуху. По морю тоже, но сухопутной дороги в его страну еще не проложили.

Расставались сагаморы на пирсе Чайлана, где Че Куата поджидал присланный из Лимучати плот. Но не успели они сказать прощальные слова, как к пристани пришвартовался малый корабль с вампой из черных перьев на мачте, и сошел с него батаб в траурном облачении, хмурый, как ненастное утро. Проследовав строевым шагом к Джеданне, старшему из владык, батаб вручил ему послание с тремя вороньими перьями и поник головой, изображая безутешное горе. Разве только слезу не пустил, что человеку военному совсем не свойственно.

Джеданна развернул свиток, прочитал письмо и, подняв взгляд к небесам, воскликнул:

- Все в руках Шестерых! - Затем обратился к своим светлорожденным родичам, промолвив: — Шират Двенадцатый умер в ночь, о чем извещает нас его сын и наследник. Недомогание печени, внезапно обострившееся... или, возможно, желудочные колики... Словом, прежний сагамор уже идет в Чак Мооль, а новый готовится сесть на циновку власти.

- Да здравствует великий Шират Тринадцатый, повелитель Асатла, Простерший Руку над Храмом Вещих Камней! - рявкнул батаб, просветлев лицом.

- Погоди, почтенный, славить нового владыку, когда мы старого еще не проводили, - строго сказал Джеданна, принимая позу скорби. Затем он произнес традиционную формулу: - Да будет путь Ширата легок! Пусть пойдет он в чертоги богов по мосту из радуги, тем путем, что предназначен для великих владык и безгрешных душ!

- Пусть воздастся ому по заслугам, и пусть светлый Арсолан озарит его тропу! - поддержал Че Куат.

- Пусть проводит его Сеннам, а Коатль дарует вечный покой! - добавил Арг-ап-Кана. А потом сказал: - Странная смерть! Вчера, когда мы прощались, Шират выглядел здоровым. Он...

- Этого мы не будем обсуждать, - прервал младшего родича Джеданна и сделал батабу повелительный знак: - Что стоишь, принесший черные вести? Иди! Иди к своему повелителю и скажи, что мы горюем и печалимся вместе с ним. Пусть проживет он долгие годы - столько, сколько обещано человеку в Книге Тайн: тридцать лет, и еще тридцать, и, быть может, еще десять... И пусть одарят его боги потомством! Я надеюсь увидеть, как на циновку власти сядет его внук.

Осталось неясным, понял ли батаб эти изощренные оскорбления, но поклонился он почтительно и зашагал к своему кораблю. Дождавшись, когда он удалится, Арг-ап-Кана произнес:

- Ширата наверняка отравили! Но почему? Неужели его сын не мог подождать каких-то десять лет?

- Не мог, — отозвался Джеданна. — У Ширата были другие планы насчет наследника.

- Ему захотелось взять в супруги мою дочь и возродить дар долголетия в аситском Очаге, - пояснил Куат. - Он говорил об этом со мной. Я очень беспокоился, но Джеданна...

- Старый Джеданна сказал, что повода для тревоги нет, и что скоро у нас будет Шират Тринадцатый, - заметил одиссарский сагамор. - Кстати, - он повернулся к Че Куату, - я ставил желудь против мешка с серебром, что это случится. Признаешь долг, родич?

- За такую весть не жалко и двух мешков, - произнес Че Куат и велел принести монеты.

* * *

Весть о смерти владыки пришла к Ро Неваре в ночь со Дня Ореха на День Ясеня. Несомненно, в Россайнеле он узнал об этом раньше всех; тело Ширата Двенадцатого еще не успело остыть, когда Цинчин, главный Надзирающий столицы, отправил сообщение Неваре. Разумеется, шифрованное; письмо обогнуло половину земного шара, пролетев сперва от Чилат-Дженьела до Хайана, затем скользнуло в Сериди по кабелю, предложенному недавно в глубинах Бескрайних Вод, а уже оттуда понеслось в Роскву. Кампече-ако разбудил Невару в середине девятнадцатого всплеска, когда еще не начало светать, и сделал правильно - важные новости не терпят промедления. Были бы они неважные, Цинчин бы посланий не слал - между столичным Надзирающим и Неварой не замечалось особой приязни.

Первое, что он почувствовал, раскодировав письмо, было облегчение. Неважно, убит ли сагамор или умер от болезни; главное, его смерть отменяла все приказы о поисках и захвате Айчени. Размышляя в последние дни об этой странной прихоти Ширата, Невара решил, что пленница нужна владыке, чтобы взять за глотку арсоланский Дом. Не исключалось, что сагамор смог бы выторговать в обмен на ее свободу некие льготы, даже контроль над проливом Теель-Кусам или согласие арсоланцев на аннексию Юкаты. В эти тайные планы Невара не был посвящен, но знал теперь, что супруга Джена Джакарры почти наверняка и есть пропавшая дочь Че Куата. Знал он и другое: окажись она в его руках, он никогда не отдаст ее Ширату.

А ведь схватить ее он мог! Мог, не сегодня, так завтра! Лазутчики доносили, что девушка подобной внешности раз или два появлялась в Торговом Дворе, с кучей охранников и женщинами Ах-Хишари. Значит, важная персона, гостья знатнейшей семьи росковитов! Глава которой был, к тому же, одним из вождей мятежников, что оправдывало любые меры - вплоть до разгрома его поместья и городского дворца. Коком-Чель на это не пошел бы, но Невара не нуждался в его согласии, имея приказ от самого владыки. Другое дело, что размахивать этим приказом не стоило - схватишь девушку, и придется везти ее в Чилат-Дженьел. Или бежать в такие края, куда не доплывал Сеннам на своей черепахе...

Возможно, это не испугало бы Невару, но он понимал, что Айчени ему не уступит, пока жив ее супруг. К тому же тар Джакарра был не из тех людей, которых можно обидеть безнаказанно - и во льдах найдет, и на Дальнем материке, и в Жарком Океане. Схватки с ним Невара не боялся, но было бы жаль умереть у ног Айчени, не вкусив сладости плода... Судьбу Джакарры полагалось решить здесь и сейчас, пока под рукой есть сотни Надзирающих, а среди них - отменные бойцы. Так что Невара полагал, что с этим делом он справится, а вот с приказом сагамора - вряд ли. Если только, убив Джакарру, не унесет свою добычу куда-нибудь подальше и не добьется ее расположения... Шансы на это имелись; в конце концов, Джен Джакарра - обычный человек, а он, Невара - светлорожденный, как и тари Айчени. Можно было б подождать лет двадцать-тридцать, пока соперник, одряхлев, не переселится в Чак Мооль... Но этот срок казался Неваре огромным; несмотря на грядущее долголетие, он прожил еще немного и не привык относиться к времени с небрежностью светлорожденного.

Были здесь и другие сложности, кроме приказа владыки. Невара понимал, что пленить Айчени в Торговом Дворе или напасть на усадьбу Ах-Хишари - дело непростое, и обернется оно кровопролитной схваткой. А схватка - тут уж сам Мейтасса не поможет! - явится причиной мятежа, с которым столичному войску не совладать. Тридцать четыре тысячи воинов против города, в котором людей - миллион... А если потерять столицу, то потеряешь всю страну! Обратное казалось не столь очевидным; укрепившись в Роскве и ее окрестностях, можно было обороняться до осени или даже до зимы и ждать имперской помощи. В Роскве были узловые станции одноколесника и взлетно-посадочные поля, были арсеналы, топливо и запасы продовольствия, были прочные казармы и цитадель; наконец, было огромное население, которое можно использовать на принудительных работах. Если, конечно, половину вырезать, чтобы остальные устрашились...

И, получив весть о смерти владыки, Невара подумал: вот он, счастливый случай! Можно схватить Айчени - не для сагамора, для себя! - можно прикончить Джакарру и расправиться с бунтовщиками - по крайней мере, здесь, в столице, и можно оборонять ее месяц за месяцем... При удачном стечении дел Мятежный Очаг будет обезглавлен, а без вождей любое племя что стадо без пастухов. И если Росква не падет, вся страна останется за империей... А заслуга будет его, Невары! Оценит новый сагамор его труды, и станет он сахемом Россайнела, сядет на циновку власти вместе с любимой женщиной... А не оценит, так ему под силу расстелить циновку самому! Асатл далек, и для предприимчивого человека есть масса возможностей... Тем более для того, кто может ждать...

Вызвав Кампече-ако, Невара отправил его в Пирамиду Накомов, к военачальнику Цие Каданге. Коком-Чель был ему не нужен, а вот Каданга - необходим; ему подчинялись все младшие накомы. Так что гонцу Невары полагалось просить о встрече со всем почтением, ссылаясь не столько на главу Надзирающих, сколько на тайный приказ сагамора. Мертвого сагамора, который для Ции Кадинги был все еще жив.

К накому Невара явился с первым утренним лучом. Каданга был атлийцем наполовину - мать его, пленница, взятая в бою, принадлежала к Клану Медведя из Лесных Владений. От тайонельских предков Каданга унаследовал высокий рост, мощное сложение, воинственность и храбрость, но боги не одарили его стратегическим талантом; он мог усмирить мятеж, бросить зачинщиков кайманам, даже выиграть сражение, но не войну. Лет ему было около шестидесяти, в армии он прослужил не меньше сорока, и эти годы отметились десятком шрамов - ни одного на спине, а только на плечах и груди. Половины левого уха у него не было.

- Вот письмо владыки, - сказал Невара, протянув старому воину лист с расшифрованным посланием. - Тайный приказ, доставленный в Шанхо на корабле. Я должен найти поименованную в нем женщину. Срочно!

Ция Каданга читал с большим напряжением, морща лоб и шевеля губами. Затем произнес:

- И что?

- Я эту женщину нашел. Здесь, в Роскве.

- Рад за тебя, Надзирающий.

После этих слов Каданга замолчал и уставился в лицо Невары мрачным взглядом. Прошло десять или двенадцать вздохов времени. Убедившись, что наком не собирается говорить, Невара спросил:

- Может, достойный воин, у тебя проблемы с чтением? Ты понял, о ком речь в приказе сагамора - да будут к нему благосклонны боги!

- Читать я умею, - буркнул Каданга. - Еще умею вести в бой воинов. Это мое дело. А твое - ловить всяких потаскух.

Невара скрипнул зубами.

- Эта женщина - светлорожденная Айчени, дочь сагамора Арсоланы, и она нужна нашему повелителю. Если ты этого не понял, черепашье яйцо, я повторю тебе это, когда мои люди будут спускать с тебя шкуру. За неуважение к владыке!

- Я его уважаю, - проворчал Каданга и поскреб остаток левого уха. - Очень уважаю! Я проливал кровь за его отца и деда. Говори, чего ты хочешь.

- Эту женщину охраняют, у нее есть спутник, опытный боец, и взять их нелегко. Мне нужна тысяча тасситских воинов. Сегодня. Я поведу их туда. - Невара вытянул руку к окну, в проеме которого маячил Торговый Двор Ах-Хишари. - Я возьму женщину, а твои воины могут шарить по лавкам купцов и сундукам менял. Мы покажем росковитам, кто в городе хозяин!

Каданга вдруг расхохотался. Смех его походил на клекот коршуна.

- Покажем! Говоришь, лавки и сундуки, сундуки и лавки? Это хорошо, очень хорошо! Я сам пойду с тобой, клянусь секирой Коатля! Пойдем и покажем! - Военачальник ударил о ладонь огромным кулаком. - Этот слабодушный Коком-Чель, дерьмо попугая! Трусливое ничтожество! Связал мне руки, заставил мой клинок ржаветь! А теперь, раз сагамор велит, покажем! Харра! Харра!

Казалось, от боевого тасситского клича дрогнули стены. Испуганный адъютант-цолкин заглянул в комнату. Каданга сдернул с ноги башмак, швырнул в цолкина и велел убираться вон.

- Рад, что мы поняли друг друга, - произнес Невара. - Но женщина - это не все, наком. Женщина только начало.

- Что ты имеешь в виду? - Каданга подобрал башмак и обулся.

- Эта женщина и ее спутник - гости жирного росковита, Ах-Хишари из Мятежного Очага. Их будут защищать. Мы перебьем защитников, разгромим Торговый Двор, пустим кровь россайнам... Как думаешь, что будет потом?

Ция Каданга помрачнел.

- Что будет, что будет... Город поднимется, вот что!

- У тебя тридцать четыре тысячи воинов, половина - отборные всадники... Справишься с россайнскими койотами?

- Их слишком много, знаешь сам... Нужно еще шесть корпусов, не меньше. Восемьдесят тысяч, и я прижму росковцтам хвосты!

- Сними эти корпуса с Северных и Западных Валов, - предложил Невара. - С помощью одноколесника ты перебросишь их в Роскву за три-четыре дня.

- Оголить Валы... Опасно! - Наком покачал головой. - На севере норелги, за Днапром тоже полно разбойных псов... Они пройдут сквозь Валы как нож сквозь дырявую шкуру.

- Так и так пройдут, - сказал Невара. - Пройдут по костям твоих воинов. Не Валы нужно держать, а оборонять столицу! Но до того расправиться с бунтовщиками, коих пригрел Коком-Чель. - Он понизил голос: - Скажу по секрету, Каданга, для него уже заготовлен ларчик с ядом... Ты ведь не хочешь такой получить? И я не хочу. Так что будем действовать решительно. Сагамор получит эту женщину и тысяч пятьдесят мятежников: женщину - живой, мятежников - мертвыми. Думаю, это будет хорошо.

Наком повернулся к окну, взглянул на площадь, тихую и безлюдную в это время, на Торговый Двор, маячивший в отдалении, подумал и кивнул.

- Ты прав, Надзирающий. Я прикажу перебросить часть сил в столицу. Лучшие корпуса!

- Тогда не медли. И не советуйся об этом с Коком-Челем.

- В лошадиную задницу его! - рявкнул Каданга, пнул дверь ногой и стал раздавать приказы своим помощникам и адъютантам.

* * *

В дальних уголках мира ничего не знали о смерти аситского правителя и вспыхнувшей в Россайнеле войне. Мятежники с острова Ама-То оборонялись в горах и были отрезаны от побережья; никакие вести не приходили к ним, да и не могли прийти - Бесшумных Барабанов на острове не было, а мореходы из Китаны, сочувствующие восставшим, сидели в гаванях, боясь попасть под залпы аситских броненосцев. Мин Полтора Уха брел со своим караваном и проводниками в дремучих лесах, ел вечерами свежую оленину, слушал песни Чоч-Таги и прикидывал, сколько серебра отвалит ему атаман изломщиков.

Тидам О’Таха вернулся в поселок на Дальнем материке и, пока чинились его потрепанные драммары, корпел над посланием Морскому Совету. Это был настоящий роман, в котором говорилось о бурях и кораблекрушениях, плавучих ледяных горах, погибельном ветре, голоде, жажде, героях-кейтабцах и их страданиях. Главным стало описание пещеры, в которой нашли пресветлого Дженнака, замороженного до каменной твердости, но Несомненно живого, так как столь великий человек, даже пролежав во льдах полтора столетия, не подвластен холоду и смерти. Со всем почтением его уложили в ящик (уже заготовленный и набитый тряпками и старыми канатами) и погрузили в трюм. К светлому Дженнаку прилагались сундук, скамья, обломки бочонка и пара сапог из сундука. Эти свидетельства и свой отчет ОТаха предполагал отправить на Острова с акдамом Бирсой, который первым одобрил его идею. Сам он решил остаться на Дальнем материке и продолжить исследование южных ледяных земель. Он не очень верил, что найдет здесь светлого Дженнака, но кто мог точно знать об этом?.. Все в руках Шестерых!

Наком Семпоала, собрав воинство в три сотни бойцов, атаковал селение закофу, перебил мужчин, сжег хижины, а женщин и стада увел. Вождь Пекунзе Тоа бился с большим ожесточением, пока сеннамит Грза не свернул ему шею. Затем, по обычаю своей страны, Грза хотел вырезать сердце Пекунзе и скормить псам, но Семпоала запретил, сказав, что боги это не одобрят. Кейтабцы, которых было большинство, с ним согласились, но Грза обижен не был — кроме быков ему отдали жен Пекунзе, двух старых и восемь молодых. Семпоала женщин не взял, но прибавил к своей добыче плащ из львиной шкуры, превосходно выделанной, с разверстой пастью и страшными (стыками. Этот плащ он носил долго, и чернокожие прозвали его Вождь-Лев.

К Качи-Оку, сахему арахака, явился молодой рениг по имени Кро’Нелим и молвил, что такой великий вождь должен жить не в поселке, а в городе, и не в хижине из прутьев, переплетенных лианами, а во дворце или хотя бы в приличном доме. Нет ни дома, ни дворца, ответил Качи-Оку, и города тоже нет, и хоть он великий вождь и самый мудрый арахака, неведомо ему, как строить дворцы и города. Дело сложное, сказал Кро’Нелим, но с помощью богов, пилы, топора и лопаты справимся. Если, конечно, будет повеление вождя. Будет, ответил Качи-Оку, повеление будет, и лопаты с топорами есть, и пилы найдутся. Раздавать повеления самое легкое, землю копать и деревья валить куда тяжелее. А самое трудное - найти толкового мастера-строителя. Где его возьмешь в лесу?.. Тут Кро’Нелим подбоченился и гордо произнес: вот он я! У тебя, сахем, уже есть сыновья и дочери, но внуки твои родятся во дворце! Клянусь благоволением Мейтассы!

* * *

Свершилось!

Так сказал Аполло Джума своим наследникам, трем сыновьям и мужу дочери. Свершилось!

Печатная машинка в тайной комнате стрекотала почти непрерывно, выбрасывая ленту с сообщениями. Кини, младший сын, читал их вслух, Борго, старший, передвигал значки на карте, Паку, средний, сидел у аппарата связи - у него были удивительно ловкие пальцы. Что до Талоса, супруга единственной дочери Джумы, тот скрипел пером, делая записи в толстой книге.

- Послание от Ойлафа из Нортхольма, - произнес Кини. - Первый флот у Пелта, громит стены крепости. Три броненосца вошли в реку и направляются к Лодейному Причалу.

Борго передвинул выточенные из кости кораблики, Талое вопросительно уставился на Джуму.

- Записывать не надо, - сказал тот. - Бой еще не закончен.

- Снова от Ойлафа и накома Сирда. Сирд с норелгами у Северных Валов. Два бритунских корпуса и ополчение россайнов захватывают города.

Кобон уже в руках мятежников.

- Что со Вторым и Третьим флотами? - спросил Аполло Джума, и Паку принялся выстукивать вопрос. Из печатной машинки потянулась лента, Кини подхватил ее и прочитал:

- От Ирассы из Лондаха. Второй флот вышел в океан. Достигнет Кейтаба в День Сокола.

- В День Сокола, — повторил Аполло Джума и кивнул Талосу: - Запиши, сын мой.

- От Пахчо Брагеры из Сериди. Третий флот вышел в океан.

Достигнет Кейтаба в День Орла, если так пожелают боги.

- Запиши, Талое. День запиши, а про богов не надо.

- Еще от Брасеры из Сериди: океане спокоен, погода нам благоприятствует. Теперь из Эллины от... от...

- От Махайрапограса, - подсказал Джума. - У него верфи на Бирюзовом Берегу, у южной границы Россайнела Что он пишет?

- Слышен гром метателей. Флотилия в море Бумеранга обстреливает цитадель Баргас. Это Ма... Махай... словом, он послал корабль на разведку. Новости будут к концу дня.

Тишина, потом снова застрекотал печатный аппарат.

- От накома Вальхара, отец. Воздухолеты поднимаются, в них иберы и бритунцы. Остальные войска идут к Днапру. Наведены две переправы, прочие будут готовы через полтора всплеска. Корпуса, что стояли у Кива, уже в левобережье и двигаются к Восточным Валам. Четырнадцать тысяч пехоты, шесть конницы, сорок боевых машин с тяжелыми метателями.

- Этот Вальхар - орел из орлов, - с одобрением молвил Аполло Джума. - Запиши, Талое: поощрить!

- В каких размерах, отец?

- Хмм... Пока двести чейни.

Талое заскрипел пером, а сделав запись, произнес:

- Поделись мудростью, отец. Как ты определил вознаграждение? Почему двести чейни, а не триста или пятьсот?

- Потому, что наведены две переправы, - объяснил Джума - А за Кив поощрять не будем, в Киве три каменных моста

Но Талое не отставал. Был он всем хорош, только слишком любопытен.

- Эти флоты, отец мой... Второй и Третий... Они плывут в Кейтаб, к Эйпонне, а война у нас в Россайнеле! Почему так?

- Потому и плывут, чтобы в Эйпонне не случилось войны, - сказал Аполло Джума. - Третий флот встанет в Лимучати, чтобы охранять пролив и направление на Инкалу, Второй соединится с кораблями Дома Одисса и будет держать под контролем берега Ринкаса. Тогда аситам на восток не пройти! Это долг Риканны, сын, долг перед Кейтабом, Одиссаром и Арсоланой. Три века назад они приплыли сюда, преодолев океан на утлых суденышках, и одарили нас знанием и верой в великих богов, подобающей разумным людям. Сказано в Книге Тайн: что есть разум?.. Свет минувшего в кристалле будущих свершений... Вот они, эти свершения! Мы отдаем свой долг, помогая Эйпонне! Следим, чтобы пожар войны не разгорелся в другой половине мира!

- О! - промолвил Талое. - Ты, отец мой, говоришь как провидец и стратег! Великий стратег!

- Я говорю о том, что не мной задумано, - ответил Джума. - Что до провидца и стратега... Да, есть у нас провидец и великий стратег! И он сейчас в Роскве.

-

Глава 9

Начало лета, Росква, Священная площадь и Пять Пирамид.

Я поведу речь об известных событиях в Роскве, случившихся в 1844 году в День Сосны Месяца Света, когда была захвачена городская цитадель. Мятежный Очаг и Тур Чегич, его вождь, долгие годы трудились над подготовкой восстания, но предусмотреть все не удалось. Казалось бы, в начале лета ситуация благоприятствовала успеху борьбы: у северной границы и за Днапром стояли вспомогательные войска, набранные в Риканне, к Пелту и Лодейному Причалу подошел бритунский флот, Тракт Вечерней Зари был перерезан около Удей-Улы изломщиками Сайберна, а боевые дружины и ополчения Очага находились повсеместно в полной готовности. По планам восставших главная битва должна была произойти на Северных и Западных Валах, куда подтягивались корпуса наемников из Риканны и многочисленные ополченцы, а столицу предполагалось взять «малой кровью». Однако в последний момент сахем аситов (или, возможно, его военачальники) решил сражаться за Роскву до конца, и в результате с Валов были переброшены значительные войсковые контингенты. Без сомнения мятеж в Роскве утопили бы в крови, а вождей Очага уничтожили, если бы не отряды бритунцев и иберов, которые прибыли в столицу на сотнях воздухолетов. Росква внезапно стала полем упорной борьбы, а ее эпицентром явилась битва за Пять Пирамид. До сих пор неясно, как Борку Улоге, одному из видных вождей Очага, удалось проникнуть в цитадель, но в День Сосны она пала, а сахем Коком-Чель и его приспешники погибли. Это стало началом конца - в ближайший месяц с более чем двухсотлетним владычеством аситов в Россайнеле было покончено. Их власть исчезла как пламя догоревшей свечи.

Серета Хор «История догоревшей свечи», Росква, Школа знаний о былом, 1862 год от Пришествия Оримби Мооль.

Аполло Джума не ошибся - Дженнак был в Роскве. Стоя за обгоревшей кирпичной стеной Торгового Двора Ах-Хишари, он оглядывал площадь, что походила сейчас на кладбище - мертвецов сюда свезли, но погребальные костры еще не приготовили. Все обширное пространство от Двора до Храма Благого Тассилия и дальше, до высокой стены цитадели, было усеяно трупами людей и лошадей. Должно быть, воинов тут лежало побольше тысячи, иберов и бритунцев, аситов и россайнов; кто клинком поражен, кто пулей, кто взрывом громового шара. На площади царила тишина, но из других районов Росквы и с окраин города долетали звуки битвы - выстрелы, воинственные крики, топот, грохот взрывов, лязг. Дженнак прислушивался к этим шумам, стараясь различить скрип колес и характерное погромыхивание, какое издают тяжело груженные возы. Убедившись, что аситы крепко сидят в Пяти Пирамидах, он послал за метателями, но их еще не подвезли - возможно, по той причине, что ни один из аситских арсеналов взять еще не удалось. - Что прикажешь, лорд? - послышалось за его спиной.

Голос, молодой и звонкий, принадлежал Ирассе, сыну Ирассы, главы Банкирского Дома «Бритайя». Когда под утро зависли над сожженным Двором воздушные корабли, первым спустился вниз цолкин Ирасса, а за ним - сорок бритунских воинов, вставших вокруг Дженнака стеной. Цолкин же сказал, что это отборные люди, и посланы они его отцом для сохранения жизни и здоровья лорда Джакарры. И еще сказал, что поклялись они в верности у стен Лондаха, в том священном месте, где захоронен Грхаб-сеннамит, наставник и друг Сахема Бритайи, и будут они охранять лорда Джакарру как если бы он был самим Великим Вождем, увенчанным белыми перьями. При этих словах сердце Дженнака дрогнуло, и вспомнилось ему, как хоронили Грхаба - по воле его и желанию у лондахской крепостной стены. Ибо сказано: где закопаны кости сеннамита, там споткнется враг, и топор его покроет ржавчина, а на копье выступит кровь.

— Распоряжения, мой лорд? - повторил Ирасса.

— Пошли за Улогой и батабами, - велел Дженнак. - Пусть подойдут ко мне.

Он вытащил из-за пояса зрительную трубу и опять осмотрел площадь.

В Храме Благого Тассилия закрепился отряд иберов, а остальные воины батаба Одона заняли дворец Ах-Хишари, пострадавший гораздо меньше Торгового Двора - лишь один бок восьмиярусной пирамиды опалило пламя. Бритунцы, которыми командовал батаб Ландмарк, сосредоточились вдоль площади, укрывшись за рухнувшими стенами мастерских и лавок, грудами мусора, обгоревших бревен и переломанной мебели. В тылу у них стояла конница Борка Улоги, уже не такая многочисленная, как прежде - двести воинов из восьмисот пали в схватке с тасситскими всадниками. Среди бритунцев и иберов тоже погибли многие, но все же Дженнак располагал почти восемью тысячами бойцов. Как сообщали пленники, гарнизон в Пяти Пирамидах был меньше раза в полтора, но аситы прятались за крепкой восточной стеной и делать новые вылазки не рисковали. Из метателей тоже не стреляли - должно быть, в надежде положить противника картечью, когда бритунцы и иберы атакуют цитадель.

Подошли батабы и Борк Улога. Оба военачальника были лет на двадцать старше Борка, сухие, жилистые, с ухватками бывалых ветеранов; сероглазый Ландмарк выбрит наголо, у смуглого Одона рыжие волосы заплетены в косу, а усы свисают ниже подбородка. На площадь, заваленную трупами, они глядели без всяких эмоций, а вот Борк был мрачен - его дружина уменьшилась на четверть.

Большую часть иберов и бритунцев, что прибыли с накомом Вальхаром, Дженнак отправил на городские окраины, к станциям одноколесника, занятым отрядами городского гарнизона. На станции шли один за другим составы с войсками, снятыми с Северных и Западных Валов, и это было неприятным сюрпризом; кто-то из аситских вождей, сам наместник или Ция Каданга, главный наком, решил оборонять не страну, а столицу, что нарушало планы мятежников. Дженнак уже понимал, что малой кровью Роскву не взять - бои велись по всему городу, дружины Мятежного Очага и ополченцы штурмовали казармы, склады и арсеналы, а корпусам Вальхара досталось самое трудное - блокировать прибывающие подкрепления. К счастью, Вальхар успел развернуть вдоль транспортных линий группы подрывников, и временами отдаленный грохот намекал, что не всем составам суждено добраться до столицы.

Из трех прилетевших корпусов Дженнак отобрал по четыре тысячи бритунцев и иберов и, добавив к ним дружину Борка, занял восточную часть Священной площади. Противник дважды решился на вылазку: в первый раз в атаку пошла тасситская конница, сцепившаяся с дружинниками, во второй - пехота под прикрытием метателей. Но выбить восставших и их союзников из руин Торгового Двора не удалось, и после полудня схватка затихла. Аситы не могли справиться с бойцами Дженнака, имевшими численное превосходство, но и Дженнак не спешил идти на крепость в лоб. Ее стены были высотой в восемь длин копья, а над ними несокрушимыми утесами торчали пирамиды.

Одон и Ландмарк молчали; им, людям войны, было понятно, что первым говорит командир. Но Борк Улога такой дисциплиной не отличался. Ткнув пальцем в сторону цитадели, он возбужденно заговорил:

- Надо раздавить этот гадючник! Главных змеев перебьем, змееныши сдадутся! Коком-Челя с Кадангой зарезать... а лучше того, в бассейн с кайманами... тасситов, вражье племя, к стенке... чиноников-атлов подвесить за ребро на крюк, а...

- Я выслушаю твои предложения, но позже, - ледяным тоном произнес Дженнак. - А сейчас отправь по сотне всадников к Южному, Северному и Речному арсеналам. Если хоть один из них захвачен, пусть твои люди везут сюда метатели. Не полевые, а крепостные, десятка два, а лучше больше. И пусть не забудут снаряды.

- Лорд прав. Без метателей тут делать нечего, - обронил Ландмарк.

- Только в носу ковырять, - согласился Одон.

Борк вскипел.

- Тебе платят, батаб! Не за то платят, чтобы ты в носу ковырялся! Нужно будет, полезешь на стены без всяких метателей!

Протянув руку, Дженнак схватил Борка за плечо.

- Не за шерсть им платят, не за лес или скот - за кровь! Так что на стены никто не полезет. Пробьем бреши, тогда атакуем... А сейчас иди, командуй своими всадниками! Быстро!

Он подтолкнул Борка, и тот, хмурясь и ворча, направился к своему отряду.

- С норовом юноша, - сказал Одон.

- Россайны все упрямцы, - добавил Ландмарк.

- Молчать! - негромко произнес Дженнак. - Ваше мнение насчет Улоги и россайнов мне не интересно. Слушайте и выполняйте! Ты, Ландмарк, пошли три сотни на другой берег реки. Крепость стоит в речной излучине, и штурмовать ее с запада, севера и юга бесполезно. Однако следует занять мост и следить за рекой, чтобы ни один асит не ускользнул. Особенно их вожди. Я хочу, чтобы их взяли живыми.

- Ясно, мой лорд. Будет сделано! - Ландмарк вытянул руку в салюте.

- Ты, Одон, определи позиции для установки метателей и назначь команды стрелков. Я знаю, у тебя есть опытные люди... Бить кучно, по стене у Пирамиды Накомов. Нам нужен пролом в три-четыре длины копья.

- Исполню, мой вождь!

Батабы поспешно удалились. Ирасса, сын Ирассы, вытащил объемистую флягу, налил вина, подал Дженнаку. Тот выпил, не спуская глаз с аситской крепости. По ее углам высились две пирамиды — восьмиярусная, служившая хоганом Коком-Челю и пятиярусная, в которой обосновались военачальники. За нею стояла Пирамида Надзирающих, а за обителью сахема - Пирамида Судебного Ведомства, обе точно такой же конструкции и высоты, как у военных. От этих двух пирамид, удаленных от площади к западу, стены шли к пятой и последней, расположенной в середине речной излучины. Это шестиярусное строение предназначалось для Ведомства Налогов и в нем хранили казну и различные ценности. Река Росква плескалась прямо у подножий трех западных пирамид, так что выбраться из крепости на лодке труда не составляло. Если Невара решится покинуть обреченный город и умыкнуть свою пленницу, речная дорога самая верная... Необходимо ее перекрыть, и Дженнак надеялся, что трехсот бритунцев для этого хватит.

Ночью и под утро он был слишком занят, чтобы искать Чени за покровами Великой Пустоты. Над Росквой парил воздушный флот, корабли спускались вниз, выплескивали сотни воинов, которых нужно было снабдить проводниками, усилить ополченцами и отправить в то или иное место; Вальхар и его батабы требовали указаний, сновали посыльные от вождей Очага, гремели команды, лязгало оружие - словом, царила неизбежная суматоха, какая бывает в начале сражения. Затем пришлось отбивать атаки вышедших из крепости аситов, врачевать раненых, подвозить боеприпасы, пищу и воду. Привычные заботы накома, что позволяют укрепить сердце и не скользнуть во тьму отчаяния... Но за этой суетой, за властными жестами вождя, посылавшего воинов в битву, за его уверенным голосом и грозным ликом стояло ощущение беды. Он знал лишь то, что Чени жива и спрятана где-то в цитадели. Жива, но что с ней?.. Временами чудилось Дженнаку ее лицо, искаженное страданием, и слышался зовущий его голос... Но это был не проблеск истины, а игра взбудораженных чувств - ведь он не погружался в транс, не прозревал сиюминутных или грядущих событий. Для этого не хватало времени - над площадью свистели пули, лязгала сталь, тасситы рубились с россайнской конницей, потом он вел в атаку бритунцев и иберов, надеясь ворваться в цитадель вслед за отступающим врагом. Не получилось... Сжигаемый нетерпением, Дженнак подумал, не высадиться ли прямо в крепость с воздушных кораблей. Но эта затея было опасной - снаряд, ракета и даже залп из карабинов могли воспламенить наполненную газом оболочку, а воины Дженнака, в отличие от него, летать не умели.

Сейчас, в мгновение затишья, он потянулся было к крепости, но тут же отдернул свой ментальный щуп. Туап Шихе!.. Поглощенный собственной бедой, он забыл про акдама... Уцелевших во время бойни в Торговом Дворе было немного, их опрашивали люди Ах-Хишари, но Всевлад ничего не выведал о судьбе Светозары, о Чени и их телохранителях. По словам очевидцев, отряды тасситов быстро окружили Двор и ворвались внутрь, а дальше каждый сражался или спасался как мог. Если бойню устроил Невара - а в этом у Дженнака не было сомнений, - Чени и, возможно, дочь Всевлада, схватили Надзирающие, несколько лазутчиков, опытных в делах убийств и похищений. Конечно, женщинам не нанесли вреда, но что касается охранников...

Дженнак зажмурился, сделал несколько размеренных вдохов и выдохов, и, представив лицо Туапа Шихе, скользнул сквозь занавес Великой Пустоты. Ничего... совершенно ничего... Они с Туапом были знакомы слишком недолго, и, по прежнему опыту, он знал, что такого человека ему не найти на смертных тропах, ведущих в Чак Мооль. Не открывая глаз, он вызвал облик Чени, и она явилась в тот же миг. Правда, это видение было неясным - Дженнаку мнилось, что она находится в сумрачной камере, освещенной тусклой эммелитовой лампой. Насчет обстановки этого узилища он ничего не мог сказать, даже не разглядел, есть ли там другие люди, однако уверился, что темница где-то в пирамиде, принадлежащей Надзирающим. Иное было бы странно, решил он и услыхал далекий голос цолкина Ирассы:

- Лорд! Здоров ли ты, мой господин?

- Я отдыхаю, - хрипло пробормотал Дженнак, вынырнув из транса. - Вина! Дай мне вина!

- Прости, я не знал..,

Ирасса, сын Ирассы, протянул ему чашу с вином, и руки их на миг соприкоснулись. «Этого я не отдам Чак Мооль, - подумалось Дженнаку, пока он прихлебывал терпкое иберское. - Не отдам! Я должен вернуть его отцу, чтобы продлился их род, чтобы расстелили для него шелка любви, чтобы прожил он годы, не прожитые тем, другим Ирассой... Ирассой, которого я не сумел защитить и сохранить...»

Мелькнули перед ним ступени Храма Вещих Камней, тела его мертвых воинов и «Хасс», его драммар, пылающий в до- ланской гавани. Все повторялось в его жизни - битвы, потери, ушедшие во тьму друзья и возлюбленные... Но сейчас он был мудрее и его дар окреп; сейчас он мог предвидеть больше, мог лучше защитить и сохранить. Когда-то вера в богов давала ему силы... Теперь он верил в себя.

Он пробормотал прощальные слова, пожелав Туапу Шихе взойти на мост из радуги и пообещав ему достойное погребение. Потом мысли Дженнака обратились к Ро Неваре, к потомку вражеского рода, с сынами которого он встретился в юности и пролил их светлую кровь. Да, Великие Очаги сражались и соперничали друг с другом, их юноши бились в поединках совершеннолетия, их сагаморы плели интриги, старались расширить владения хитростью или силой. И все же, думал Дженнак, была и есть среди светлорожденных некая загадочная связь, таинственные нити, соединявшие их - возможно, отзвук крови или частица естества, доставшиеся от богов. Родича, врага ли, друга, они узнавали безошибочно; характерные черты обличья, сходное воспитание, вера в свою избранность были словно сигнал, что отстучали на барабане. Но кроме этих внешних признаков существовало что-то еще, заложенное на уровне инстинкта. Не удивительно, что Дженнак, сын Одисса, признал в Неваре светлую кровь; равным образом, не приходилось удивляться, что Невара этого не сделал, ибо его воспитание и жизнь, которую он вел, не подобали сыну Мейтассы. И все же его тянуло к Джену Джакарре, как тянется брусок железа к сильному магниту... И Дженнак впервые подумал, что страсть Невары к Чени тоже можно объяснить этим инстинктивным притяжением - ведь Невара из семьи, скрывавшей свой высокий род, и он не встречался с другими светлорожденными, ни с женщинами, ни с мужчинами. Лишь однажды глядел на них в Инкале - так, как смотрит нищий на золотые чейни в созвездии Тапира...

И, размышляя об этом на поле битвы, у площади, усеянной мертвыми телами, понял Дженнак, что Ро Невара не прикоснется к Чени без ее желания. Кровь не позволит ее оскорбить, кровь и сетанна светлорожденного, ибо насилие над женщиной, убийство ребенка и казнь невинного губят честь и гордость навсегда. Пожалуй, лишь недоброй памяти Фарасса был на такое способен... Но доказывает это лишь одно: и в соколином гнезде может родиться гриф-падальщик. А Ро Невара падальщиком не был! Скорее, он еще не осознал, кто он есть, и в страхе перед ревнивыми владыками Асатла старался позабыть о своем происхождении.

Дженнака окликнули, и он обернулся. Огибая кучи мусора, груды кирпича и обгоревших балок, к нему шел Борк Улога, а за ним след в след шагал юный Нево Ах-Хишари. Он был в шлеме и высоких сапогах, с палашом на перевязи, кинжалом и карабином - словом, выглядел бравым воином.

- Речной арсенал захвачен, но метатели еще не подвезли, - доложил Борк. - Думаю, притащат через всплеск... Пока что Ах-Хишари прислал сына с любопытной новостью, а с ним - телегу с ломами и мотыгами.

Дженнак оглядел юношу с ног до головы, от сапог до шлема.

- Вижу, ты снарядился как воин... Почему? Ты ведь не любишь воевать?

- Моя сестра в беде, и твоя супруга, наша гостья, - промолвил Нево. -г Могу ли я сидеть за столом и рисовать чертежи? Это было бы позором и потерей чести! Все наши мужчины сражаются, даже старый Тополь, мой...

Ты послушай, что он говорит! - нетерпеливо прервал юношу Борк.

V Не о старом Тополе и семейной чести, а о подземных ходах, ведущих в крепость! Отсюда, из Тортового Двора, и из Храма Благого Тассилия! Я об этом слышал, да не верил, байкой считал, а Всевлад в точности знает! Вот, велел сыну вход отыскать... Найдешь, парень?

Нево кивнул.

- Ходы? - Дженнак с надеждой воззрился на юношу. - Подземные тоннели?

- Да, мой лорд. Отец сказал, в храмовом подземелье есть стена со старым гобеленом, с вытканной картой Россайнела... Гобелен древний, а стена за ним поновее - ход заложили, когда строилось святилище. Он идет к Пирамиде Сахема и дальше, к Судебной и хранилищу казны. Из Торгового Двора тоже прокопаны ходы, к самой реке ведут, так что можно попасть в Пирамиды Накомов и Надзирающих. Но и в этом тоннеле стена, даже две... А как в него забраться я знаю - через винный подвал у лавки Резана! Но лавку сожгли, лестница в подвал засыпана и потому...

- Ирасса! - позвал Дженнак. - Ты все слышал, Ирасса?

- Да, господин!

- Возьми людей и разбери завал. Нево покажет место. Торопись!

- Слушаю, лорд!

- Пошли гонцов к Одону и Ландмарку. Пусть известят их, что я хочу пробраться в крепость под землей. Когда захватим восточную стену и батареи метателей, они должны атаковать. Еще один приказ Ландмарку: мне нужен отряд под командой толкового цолкина. Триста воинов. Они пойдут со мной. - Сказав это, Дженнак повернулся к Борку, который чуть не приплясывал от нетерпения. - Для тебя тоже дело есть. В стороне не будешь.

- Ну! - Борк хищно оскалился. - А я уж боялся, что забыли про меня!

- Поведешь свою дружину в ход, что под святилищем. Возьмите кирки и ломы, пробейтесь в тоннель, а как выйдешь к пирамиде, не ищи наместника и не чини над ним расправу. Твоя задача - метатели на стене! Бритунцы с одной стороны нападут, ты - с другой... Понял, Борк?

- Понял. А потом как? Что с наместником?

- Когда Одон и Ландмарк ворвутся в крепость, можешь поискать Коком-Челя. Но не раньше.

- Я его кайманам брошу!

Глаза Дженнака грозно сверкнули.

- Ты приведешь его ко мне живым! Может, Коком-Чель не лучший из людей, но я не слышал, чтобы кого-то швырнули в бассейн по его приказу! Хочешь стать палачом и опозорить свой Очаг и род? - Он выждал недолгое время и вытянул руку к святилищу. - Иди, сражайся и забудь про кайманов! Сейчас ты воин, а будешь одним из правителей. Тот, кто правит силой и страхом, богам не угоден. Запомни это, Борк! Хайя!

Отвернувшись, Дженнак поглядел на стену крепости, до которой было двести длин копья. Путь небольшой; одолеть его пешим или конным можно за считанные мгновения. Но стена, метатели и аситское войско отделяли его от Чени с той же надежностью, как некогда Океан Заката. Злая воля воздвигла этот барьер, пагубная страсть, уязвленная гордость... В прежние годы это вызвало бы у Дженнака гнев, но теперь он ощущал лишь сожаление. Луки сменились карабинами, колесницы - моторными экипажами, люди летали по воздуху, плавали в дальних морях, писали книги, которых было много больше, чем век или два назад, но природа человека осталась неизменной.

А ведь он ждет!.. - мелькнула мысль. Ждет около комнаты Чени, чтобы всадить клинок или выпустить пулю... Затаился у приманки, зная, что встреча неизбежна и словами их спор не рассудить... Ждет! И, вероятно, не один...

Что ж, где слова бессильны, там поможет сталь!

Дженнак коснулся рукояти палаша, выташил клинок наполовину и с лязгом вогнал в ножны.

* * *

Подземелье было на удивление сухим, а ход - довольно широким: двое могли пройти, не задевая стен. Четыре бритунца-охранника двигались первыми, освещая дорогу фонарями, за ними шагали Дженнак, Ирасса и Нево, потом телохранители и весь отряд, растянувшийся на полет стрелы. В его хвосте, поторапливая отстающих, шел цолкин Куут, присланный Ландмарком, бородатый крепыш лет сорока. Оборачиваясь, Дженнак видел мелькание огней, блеск нагрудных кирас и, временами, сосредоточенные лица своих воинов. Одни тащили оружие и сумки с громовыми шарами, другие, кроме палашей и карабинов, несли ломы и мотыги; слышалось дыхание людей, шарканье ног и негромкий звон металла.

Пол был ровным, утоптанным, света хватало, но воздух оставлял желать лучшего. Сухой, однако затхлый и пахнущий чем-то неприятным; чудилось, что в нем витают сладковатые ароматы тления, будто отряд не в подземелье очутился, а на кладбище, среди разверстых могил, куда брошены гнить покойники. От главного коридора отходили в обе стороны ходы поменьше, и Дженнак не удивился, заметив в одном из них обтянутый кожей скелет, в другом - груду костей, а в третьем - оскалившийся череп. Покосившись на эти древние останки, он тронул Нево за плечо и спросил:

- Что здесь было? Старинное захоронение?

- Захоронение и убежище, - ответил юноша и начал объяснять, что берег в излучине реки слегка приподнят и сложен плотным песчаником, так что в далекие годы, когда о других материках и странах слыхом не слыхивали, воздвигли здесь бревенчатую крепость, а на месте площади и Торгового Двора стояли посады с домами и огородами. Князья, правившие этим городищем, давно уже сгинули, и их имен никто не помнит, но реку называли Росквой, и была она не только источником воды, но и защитным рубежом с весны до осени. Княжьи люди копались под крепостью, делали ход для бегства или вылазок в случае осады, а простые жители рыли погреба и захоронки с нишами для предков, чтобы лежали они в родной земле, поближе к живым потомкам, не забывая их беречь и охранять. Так, с течением лет, сложились под землею катакомбы, а в нынешние времена, при возведении разных строений, открываются эти ходы, и многие из них замурованы опорными стенами и фундаментами. Аситы о них не знают, ибо Пять Пирамид строили давно и без внимания к подобным мелочам, но когда копались траншеи для дворца и Торгового Двора Ах-Хишари, кое-какие ходы было приказано восстановить.

Кем приказано? - спросил Дженнак, и услышал в ответ - дедом Всемиром и отцом Всевладом. Очевидно, эти ходы, ведущие в крепость, были фамильной тайной Ах-Хишари, неизвестной другим вождям Мятежного Очага.

Тоннель раздвоился, но оба прохода были перекрыты кирпичными стенами. Нево указал на правый коридор, вперед вышли воины с ломами и кирками и принялись за работу. Стену толщиною в полтора локтя пробили быстро, Ирасса сунулся в пролом, но Дженнак его придержал, послав сначала людей с фонарями.

Впрочем, тоннель за разбитой стеной ничем не отличался от уже пройденного участка, был таким же сухим, с многочисленными ответвлениями, в которых царила темнота. Нево, взяв фонарь и сообщив, что ему нужно считать шаги, пошел вперед, Дженнак и Ирасса неторопливо шагали следом, дожидаясь, пока весь отряд просочится в узкую щель. Свет фонарей выхватывал в поперечных проходах то древние кости и черепа, то истлевшую до неузнаваемости одежду, поверх которой лежали грубо отшлифованные бусы. Куда вели эти тоннели? Возможно, к реке или к Храму Благого Тассилия, либо кончались тупиком... Странное чувство охватило Дженнака, такое же, как в святилищах Эйпонны - как и те сооружения, лабиринт под Росквой был старше его. Старше не на годы, а на сотни лет - возможно, на целую тысячу, здесь он был не долгожителем, а бренным человеком, чей возраст ничтожен в сравнении с древними камнями и тоннелями. В мире нашлось бы немного мест, где трепетала его душа - ведь города Азайи и Риканны, крепости и форты, мосты и дороги, линии одноколесника и Бесшумных Барабанов - все это и многое другое было построено, возведено, проложено на его памяти, в последние двести-триста лет. Воистину чудо, которое даже богам не снилось! Он попытался представить, какими будут Росква, Ханай или Лондах через пару веков, но фантазии не хватило. Может быть, окажутся такими, как город из стекла и стали, что являлся ему в видениях?.. И Пять Пирамид или его лондахский дворец будут стоять в окружении сверкающих исполинов, точно карлики, жмущиеся к их ногам...

Ход расширился, и сбоку, за очередным ответвлением, возникла мощная стена, сложенная из гранитных глыб и уходившая в землю. Здесь их поджидал Нево, сделавший знак остановиться. Колонна замерла, раздались торопливые шаги и голос, требовавший посторониться; затем перед Дженнаком явился цолкин Куут, расправил бороду и встал рядом с Ирассой.

- Где мы? - спросил Дженнак, присматриваясь к стене. Камни в ней были основательные, величиной с лошадиную голову, а способ кладки - явно атлийским.

- У основания Пирамиды Накомов, - пояснил Нево. - Дед Всемир велел расчистить это место. Очень ему хотелось притащить сюда сотню бочек перенара и пустить пирамиду в распыл.

- Это еще не поздно сделать, - проворчал Куут.

- Не поднимай руку на принадлежащее потомкам, - произнес Дженнак и показал на поперечный коридор. - Куда он ведет, Нево?

- К нише в фундаменте, мой господин. Отец сказал, ниша глубокая... Если разобрать там стенку, попадем в подвал, а оттуда - на первый ярус пирамиды.

- Ясно. Ты, Куут, это сделаешь. Поднимешься наверх, поведешь людей на уступы пирамиды и стену, захватишь метатели и продержишься, пока не подойдут Ландмарк с Одоном. В помощь тебе - дружина Борка.

- Слушаюсь, лорд. - Куут повернулся к своим бойцам, рявкнул команду, и бритунцы один за другим стали исчезать в узком ответвлении.

Дженнак хлопнул Нево по спине.

- Веди нас, юноша! Мы пойдем к Пирамиде Надзирающих. Ты, я, Ирасса и сорок его бойцов.

- Но, господин, моя сестра...

- За ней и пойдем. С чего ты взял, что она в Пирамиде Накомов?

- Я не знаю... - Нево выглядел растерянным. - Крепость велика, мой господин... Где ее искать?

- Там, где она находится, - молвил Дженнак. - Вперед! Скоро мы ее найдем!

Они двинулись по главному тоннелю. Через несколько шагов проход стал уже и ниже, и теперь приходилось пробираться цепочкой друг за другом. Слева по-прежнему тянулась массивная кладка из каменных глыб - вероятно, основание боковой стены между Пирамидами Накомов и Надзирающих. Временами ножны клинка или ствол карабина задевали о камень, и в тоннеле раздавался резкий звук, словно подземное чудище скрежетало зубами. Ход шел прямо, без каких-либо ответвлений, и воздух в нем хоть и был затхлым, но покойниками уже не пах. Похоже, этот тоннель вдоль крепостной стены прокопали не в древние эпохи, а сравнительно недавно - может быть, несколько лет или пару десятилетий назад.

Тяга людей к свободе неистребима, думал Дженнак, наблюдая за раскачивающимися в руках воинов фонарями. Пал Очаг Тайонела, и многие Дети Волка, не желая покориться чужим вождям, отправились в степи Лизира, на вольные земли. Прижали князья народ в Россайнеле, и стал он перебираться за Айрал, превращаясь в изломщиков, а изломщик уже не земледелец, а воин, который свободы своей не отдаст. Захватили аситы города в Шочи-ту-ах-чилат, их жители не сопротивлялись, не было у них для этого ни желания, ни сил, но стали уплывать за океан, в Россайнел и Китану, подальше от пресветлого Ширата. И теперь их потомки сделались новым племенем, столь многочисленным и сильным, что сметут они имперских сахемов и сбросят в Океан Заката. Это случится непременно, сколько бы войск ни отправил Шират в эти безбрежные края... Ибо говорят у сеннамитов: ствол дерева не переломишь посохом!

Ход закончился. Стена в этом месте была полуразобрана, выбитые из нее гранитные блоки кучей лежали в тупике.

- Мы у Пирамиды Надзирающих, ло Джакарра, - сказал Нево.

Дженнак покосился на груду камней.

— Это чья работа? Отца твоего или деда?

— Думаю, дедова, мой господин. Он был очень предусмотрительным.

И скрытным, добавил про себя Дженнак. В прошлые годы он бывал у Всемира, и принимали его с честью - стол ломился от яств, и обсуждались за тем столом многие тайны и планы восстания. Но об этих подземных ходах Всемир и словом не обмолвился.

- Ломайте! - Дженнак показал на стену.

Глухо лязгнули ломы, взметнулась пыль, посыпались осколки камня. Вывернув несколько крупных глыб, бритунцы оттащили их в тупик и снова заработали кирками и ломами. Проход быстро расширялся. Потянуло свежим воздухом - очевидно, в подвале пирамиды была неплохая вентиляция.

Воины полезли в пролом, за ними - Дженнак, Ирасса и Нево.

Огни фонарей затерялись во мраке; должно быть, подземелье было огромным, с высокими полукруглыми сводами, обычными для атлийских сооружений.

- Больше света! - приказал Дженнак. - Осмотрите каждый угол!

Вспыхнули еще несколько фонарей, озарив квадратное помещение с каменной лестницей, что шла наверх, и множеством решеток, утопленных в стены. За ними находились камеры, узкие низкие щели, в которых ни встать, ни вытянуться, - видимо, для подозрительных лиц, коих надлежало допрашивать с пристрастием. С этой целью в главном зале были всякие приспособления, жаровни с углями, блоки с веревками, столы с тисками и зажимами, а также пыточный инструмент - клещи, шила, крючки и острые лезвия, которыми снимают кожу. Но сейчас камеры пустовали - вероятно, чтобы не отвлекаться во время осады на посторонние дела.

Бритунцы осмотрели решетки, камеры и темные углы, потом Ирасса доложил:

- Никого, мой лорд. Поднимемся наверх?

- Да. Разбейтесь парами и начните со второго яруса. Десять человек - со мной. Я займусь первым этажом.

Люди Ирассы направились к лестнице, кто с карабином, кто с обнаженным клинком. Но логово Надзирающих казалось тихим и безлюдным; скорее всего, они были на стенах, в подкрепление аситским воинам. Площадка первого яруса встретила их тусклым светом эммелитовых ламп и пустотой; отсюда разбегались пять коридоров, а лестница вела дальше, к верхним этажам.

- Двое останутся здесь. Услышите шум, идите на помощь, - сказал Дженнак. - Мы осмотрим коридоры. Нево, ты со мной.

Он шагнул к третьему справа проходу. Он был почти уверен, что там его ждут - мгновенный импульс из Чак Мооль высветил лицо Невары, меч в его руке и темные силуэты за спиной главы Надзирающих. В атлийских пирамидах Дженнак бывал не раз и помнил, что в центре нижнего яруса есть просторный зал, где сходятся все коридоры. Одно из помещений перед ним посвящалось Коатлю, и его обставляли с особой пышностью.

Возможно, там он и встретит Невару... Коатль — бог Мрака и Великой Пустоты, покровитель воинов; где еще решить их спор, как ни рядом с грозным божеством?

Лампы в коридоре не горели, но и без них Дженнак различил несколько дверей и арок, закрытых плотными циновками. Обыскивать эти помещения не было нужды; обостренные чувства подсказывали ему, что тут хоганы старших Надзирающих, советников и помощников Невары, и что они сейчас пусты. Но кроме людей, поджидавших Дженнака в этом темном проходе, здесь был кто-то еще - возможно, на верхних ярусах. Мощные перекрытия гасили звуки, но его не покидало ощущение, что там уже идет бой, звенят клинки и свищут пули. Внезапно легкая дрожь передалась Дженнаку через каменную плоть огромной пирамиды, и он понял, что наверху, на втором или третьем ярусе, рвутся громовые шары.

Нево тоже это почувствовал.

- Л о Джакарра, мне кажется...

- Что бы тебе ни казалось, это дело Ирассы, — негромко произнес Дженнак. - А нам нужно отыскать Светозару и Айчени. Иди за мной и будь внима...

Он не успел закончить фразу, как загорелся свет. В десяти шагах от него стоял Невара в боевом облачении, с обнаженным клинком, а дальше, перегораживая коридор, замерли шесть воинов с карабинами. Шесть стволов глядели в грудь Дженнаку, шесть пар глаз следили за каждым его жестом. Лица воинов были бесстрастными, и хоть не украшали их мундиры знаки племени и рода, не колыхались перья над головами, а на щеках не имелось раскраски, Дженнак догадался, что перед ним отанчи. За их шеренгой был кто-то еще, безоружный и явно не воин - невысокий мужчина хрупкого сложения. Майя, понял Дженнак, разглядев его скошенный череп.

- Во имя Шестерых! - с хищной усмешкой произнес Невара. - Вот и ты, мой бесценный друг, вот и ты. Я тебя ждал... ждал и искал! Ты с такой поспешностью удалился из Шанхо, что мы даже не успели попрощаться.

Дженнак пожал плечами.

- Все в руках богов, все, кроме нашей совести и чести. Тут мы решаем сами. Сами, Оро Невара, светлорожденный из Дома Мейтассы! - Он увидел, как глаза противника расширились, как дрогнул меч в его руке. - Мы решаем, убить или оставить жизнь, посеять зло или добро, сделаться рабом своих желаний или совладать с ними. Это, родич, наш долг!

- Кто ты? Откуда знаешь, что я... - Горло Невары перехватило, и он не закончил фразу.

- Неважно. Я встречал людей из твоего рода, слишком заносчивых и горделивых, приверженных своим страстям и недоступных зову разума... Я их убил. Ты - последний. Я не хочу тебя убивать.

Невара оскалил зубы точно волк.

- Ты этого не сможешь! Ты в ловушке, Джен Джакарра! Здесь мои лучшие воины! Я не один!

- И я не один, - сказал Дженнак.

- С тобой мальчишка! Жалкий глупый юнец!

- А себя ты считаешь старым и очень опытным? - Дженнак рассмеялся. - Сказано в Книге Повседневного: молодой глупец просто глуп, старый - глуп вдвойне... Оглянись, родич!

За спинами отанчей стояли восемь бритских воинов. Еще двое, вскинув оружие, направлялись к Дженнаку. Нево, вцепившись в приклад карабина, исподлобья поглядывал на вражеский строй. Возможно, он был молод, глуп и не продержался бы пяти вздохов против опытного бойца, но руки его не дрожали, а карабин уравнивал шансы.

Дженнак, однако, схватки не желал. Всякое могло случиться, и ему не хотелось везти Всевладу живую дочь и мертвого сына. Не прикасаясь к оружию, он произнес:

- Ты обязан мне, Оро Невара. Однажды я спас тебя и три сотни кодаутов и отанчей, спас, когда грозили вам жажда, зной и клинки кочевников. Помнишь Ибада, их вождя? Ибада, чьи руки из бронзы, а меч быстрее молнии? Помнишь, кто сразился с ним?

Черты Дженнака стали медленно меняться. Лицо сделалось широким и плоским, кожа покрылась рубцами и морщинами, обвисла и побурела, нос раздался и напоминал теперь печеный земляной плод, глаза померкли и утонули в кожных складках. Пораженные отанчи начали переглядываться, опустили оружие, зашептали молитвы и уже не выглядели бесстрастными; они не боялись клинков и пуль, но колдовство внушало им ужас. Дженнак повел рукой, и его палаш, выскользнув из ножен, повис в воздухе, нацелившись в пол и видом своим призывая к миру.

- Говорю снова, я не хочу тебя убивать, и потому напомню о долге благодарности. Со спасителем не дерутся, не наносят ему обид, не похищают его женщину в кровавой сваре... Подумай об этом, Оро Невара! Подумай и опусти клинок!

Щеки Невары побледнели, но острие меча по-прежнему смотрело в грудь Дженнака. Внезапно он вскрикнул и бросился вперед. Дженнак отступил, прикрывая Нево, сталь лязгнула о его нагрудник, рука опустилась на плечо противника, остановив прыжок. Яростные глаза Невары и перекошенный воплем рот были на расстоянии ладони от его лица; в глазах горели ненависть и страх, а из глотки рвался боевой тасситский клич - «Харра! Харра!»

Слишком тороплив, - сказал Дженнак. - И слишком самонадеян.

Он ткнул Невару пальцем ниже уха и извлек из воздуха свой меч. Затем провел ладонью по лицу, стирая облик атамана Гривы, и покосился на юного Ах-Хишари. Глаза у того были квадратные, как атлийские чейни.

- Мой господин! Как ты это делаешь? Как...

- Ни слова, - произнес Дженнак. - Ты ничего не видел и никому об этом не расскажешь. Ни отцу, ни матери, ни своему учителю в Эммелитовом Дворе. Ты ведь не веришь в богов и чудеса, так? И не хочешь, чтобы над тобой смеялись?

Невозмутимые бритунцы разоружали мрачных тасситских воинов. Что видели те и другие, о том, конечно, будет рассказано - в харчевне за чашей вина или в воинском лагере. Сегодня потолкуют о лорде Джакарре, завтра - о диких волосатых людях с Небесных Гор, послезавтра — о лизирской стране Сайлон, где кроют дома золотой черепицей... Пусть их! Пусть говорят!

Дженнак присел, положил меч на колени, нащупал жилу на шее неподвижного Невары. Пульс бился.

- Пощади его, великий вождь, - шепнули за его плечом. - Пощади моего господина...

Он поднял голову и посмотрел в лицо майясца.

- Ты кто?

- Ничтожный Кампече-ако, светлый тар, помощник Ро Невары... Прости его неразумие ради богов и не лишай жизни... Ты ведь сказал, что он твой родич, а родичей не убивают... Конечно, он нанес тебе обиду, но женщины, захваченные им, не претерпели ущерба. Они здесь, в комнате для молитв, где стоит изваяние Коатля...

- Родич понятие растяжимое, но я его не убью, - молвил Дженнак, поднимаясь. - Было бы жать потерять последнего из Оро... Но они такие упрямцы! Придется вразумить твоего господина. - Он махнул рукой воинам. — Возьмите его и стерегите! Это мой пленник.

- Могу я с ним остаться, светлый тар? - спросил Кампече-ако.

Кивнув, Дженнак направился к залу, в котором сходились коридоры. Перед ним была глубокая ниша с дверью, украшенной символом Коатля, четырехлезвийной секирой на длинной рукояти. Дверь загудела под ударом кулака, но не открылась - запор был прочен. Спрашивать ключ Дженнак не стал, велел бритунцам:

- Ломайте!

На дверь обрушились приклады карабинов. Полетели щепки, рухнула на пол секира бога, потом заскрежетали петли и выбитый замок. Дверь вывалилась, и Дженнак, поманив за собой Нево, вошел в комнату.

В квадратном помещении с высоким сводом горела эммелитовая лампа. Напротив двери стоял Коатль, вытесанный Из черного базальта; лицо бога было суровым и слегка напоминало владык из династии Ширатов. В одной руке повелитель Чак Мооль сжимал секиру, копию той, что висела на двери, другую простирал вперед властным жестом. У его ног, на низкой подставке, лежали книги Чилам Баль в переплетах из черепашьих панцирей. Кроме изваяния божества здесь находился стол с кувшином и двумя чашами, а рядом - деревянная лавка, накрытая волчьей шкурой. На ней и сидели две молодые женщины. Светозара в ужасе прятала лицо на груди Айчени, а чакчан смотрела так, будто сам Коатль их охранял, й не было в ее глазах ни страха, ни покорности.

Увидев брата, Светозара вскочила и бросилась к нему. Ее лицо было бледным, глаза покраснели, светлые волосы растрепались. Жалость пронзила Дженнака. Дочери Всевлада исполнилось семнадцать, и, несмотря на рост и крепкое сложение, была она, в сущности, девчонкой.

- Забери ее отсюда, - сказал он Нево, обнимавшему сестру. -

В крепости не появляйтесь, там сейчас бой. Идите подземным ходом в Торговый Двор, и пусть четверо воинов вас охраняют.

Затем он повернулся к Чени. Ее глаза сияли, на губах расцветала улыбка.

- Ты быстро меня нашел, Джен.

- Я старался, милая.

Долго, долго глядел он на свою чакчан. Она была Вианной, пришедшей к нему через горы времени, из его юных лет; она была Чоллой, гордой арсоланкой, и Чали, девушкой-арахака, она была Ирией Арноло и Заренкой. Она была всем. Всеми женщинами, которых он любил.

Возьми меня с собой! - прозвучало в ушах Дженнака. Подумай - кто шепнет тебе слова любви? Кто будет стеречь твой сон? Кто исцелит твои раны?..

Ран хватало, хоть были они невидимы. Раны сердца и души не заживают, пока не прикоснется к ним любовь. Дженнак Неуязвимый знал об этом.

- Ты боялась?

- Нет... да... - шепнула Чени. - Убили Туапа, и Венец погиб, и еще многие, многие... Страшно, страшно! И я боялась Невары... Когда нас привели к нему, он посмотрел на меня... не так, как смотришь ты... Он глядел с жадностью, как смотрит скупец на сундук с серебром! - Чакчан поднялась с лавки, выпрямилась и ее глаза сверкнули. - Но он не увидел мой страх! Со мной была перепуганная девочка... Разве могла я показать, что боюсь? Я, дочь Че Куата, правнука Че Чантара! Женщина рода владык!

- Ты - владычица моего сердца, и это главное, - молвил Дженнак, взял ее за руку и повел прочь из святилища Коатля.

В коридоре его дожидался Ирасса, сын Ирассы, - окровавленный, пахнущий перенаром, но живой. Лишних вопросов он не задал - склонился перед Чени, пробормотал: «Моя госпожа...» - и доложил, что Пирамида Надзирающих очищена.

- Мы поднимемся наверх, - сказал Дженнак. - Идти за нами ненужно.

Он повел Чени к лестнице. Они миновали второй ярус, третий, четвертый... На пятом была небольшая комната с окнами, откуда открывался вид на реку и крепостной двор. Солнце висело низко, и на западе, за рекой, тянулись в небеса клубы черного дыма и слышался гром канонады - видимо, бойцы Вальхара штурмовали очередной арсенал. Во дворе и на стенах Пяти Пирамид кипело яростное сражение, иберы и бритунцы дрались с тасситами, теснили их к распахнутым воротам, выдавливали на площадь, под огонь наступавших от Торгового Двора воинов. Должно быть, многоопытные ОдоН й Ландма- рк разделили силы, чтобы окружить противника, мелькнуло в голове Дженнака. Он обнял Чени, повернул ее лицо к себе, словно желая защитить от кровавого зрелища, от созерцания мира, который был еще таким несовершенным и жестоким, таким неподходящим для женщин и детей.

- Знаешь, - произнес Дженнак, касаясь губами уха Чени, - я говорил с твоим родичем. В Эммелитовом Дворе придуман новый способ связи... ни столбы не нужны, ни провода, ни бумажные ленты с условными знаками... Я слышал его голос, а он - мой, хотя нас разделял Океан Восхода, джунгли и горы Нижней Эйпонны и... Словом, огромное расстояние! Половина земного шара!

Чени вздрогнула.

- Ты говорил... говорил с моим отцом?

. - Нет, чакчан, с твоим прародителем Че Чантаром. Не удивляйся, что он жив - сроки кинну никем не измерены.

- Я удивляюсь другому, - шепнула Чени. - Сказано о кинну в Книге Тайн: долгая жизнь на излете своем жжет огнем ненависти и горька, словно земляной плод... И еще сказано: понесут кинну горечь людям словно посев зла... Значит, это неверно? Ты кинну, и Че Чантар тоже, но разве есть в вас зло?

- У каждого свой способ не допустить зло в сердце, - сказал Дженнак* ~ Твой пращур затворился в неприступных горах,

стал отшельником, а я скитался по миру, глядел на его чудеса, горевал и радовался. Жил! Хотя случались у меня плохие годы.

- А какие теперь? - спросила Чени, но он не ответил на этот вопрос, а, прижавшись щекой к её щеке, промолвил:

- Я тебя никогда не покину...

И, точно отзвук эха, услышал в ответ:

- Я тебя никогда не покину...

Но она, конечно, заблуждалась.

Эпилог

Шесть рукотворных звезд вращались над планетой. День за днем, год за годом, столетие за столетием... Веками они смотрели на землю, пронизывали незримыми лучами облака, запоминали все, что попадало в объективы и на приемные антенны. Каждая такая картина была крохотным слепком реальности, отпечатком происходивших в мире событий; мгновение за мгновением они укладывались в бездонной памяти концентратора.

Миг - окутанная дымом Росква, над которой парят воздушные корабли... Миг - вождь Семпоала мчится на коне, ведет домой своих воинов... Миг - плывут к льдам на Южном полюсе драммары О’Тахи, тидама с Йамейна... Миг - спускаются с гор повстанцы Ама-То, несут факелы, жгут вышки на приисках земляного масла... Миг - Мин Полтора Уха на озерном берегу, дейхолы и изломщики разгружают лошадей... Миг - бьются броненосцы в проливе Теель-Кусам, воздух дрожит от рева снарядов... Миг - сахем Качи-Оку входит в новое свое жилище, в новый город и новую жизнь... Миг - старый Менгич тянется к бумаге, хочет что-то записать, но в глазах темно, и падает он на руки своим ученикам...

Миг, еще миг и еще...

КОММЕНТАРИИ К РОМАНАМ «ДРУГАЯПОЛОВИНА МИРА», «ПЯТАЯ СКРИЖАЛЬ» И «ДЖЕННАК НЕУЯЗВИМЫЙ»

Напомню читателям, что мир, описанный в хрониках жизни Дженнака, одиссарского принца, соответствует Земле, но несколько измененной: чуть иные очертания материков и островов, немного иная география и климат, похожие, но в чем-то отличающиеся животные и люди, иные обычаи и нравы, иная религия и культурная среда. Наибольшие изменения касаются истории, ибо тетралогия (будет еще и четвертый том) основана на исторической инверсии: я предполагаю, что некогда Америка (Эйпонна или Срединные Земли) обогнала в своем развитии Евразийский континент, в результате чего аборигены Эйпонны в эпоху своего Средневековья открывают, колонизируют и цивилизуют материки восточного полушария - Риканну (Европу), Азайю (Азию) и Лизир (Африку), то есть Старый Свет, как мы привыкли называть эту половину мира. Однако должен подчеркнуть, что Эйпонна все-таки не Америка, и ее обитателей нельзя считать индейцами в прямом смысле этого слова; иное историческое развитие породило иную культуру и иные народы, отчасти подобные майя, ацтекам, инкам Перу, карибам, охотничьим племенам прерий и лесов, но в чем-то отличающиеся от них. Скажем, одиссарцев, народ Пяти Племен, населяющий Серанну (Флориду), нельзя уподоблять семинолам хотя бы потому, в Одиссаре умеют выплавлять сталь, чеканить серебряную монету и строить корабли. Равным образом нельзя полностью идентифицировать Восточные Земли с Европой, Азией и Африкой, хотя аналогии между миром Дженнака и Землей достаточно ясны и прозрачны.

Итак, рассмотрим прежде всего первопричину ускоренного развития Эйпонны сравнительно с Восточными Землями. В древности в Юкате (Юкатан, страна майя) таинственным образом появились шестеро пришельцев, представителей некой высокоразвитой расы. Неважно, кто они были и откуда явились, то ли со звезд, то ли из грядущего, то ли из параллельной Вселенной; важно, что они обладали мудростью, а во всем прочем оставались подобными людям мира Дженнака. Шестеро странников разошлись в шесть мест Верхней и Нижней Эйпонны, цивилизовали местные племена, создав шесть очагов культуры: Одиссар (Флорида и юг Соединенных Штатов), Арсолан (Перу и Чили), Тайонел (район Великих Североамериканских Озер), Мейтасса (прерии Североамериканского Запада), Коатль (Мексика) и Сеннам (Аргентина). Затем Шестеро вернулись в Юкату, написали несколько Священных Книг вероучения кинара (Чилам Баль) и исчезли. Их принес Оримби Мооль, Ветер из Пустоты; и он же унес их обратно, то ли в грядущее, то ли в иную галактику.

Со временем на континентах и островах Эйпонны возникли новые очаги цивилизации кроме первых шести: островная держава Кейтаб (Куба, Гаити, Ямайка, Пуэрто-Рико), Сиркул (Колумбия), Ренига (Венесуэла), княжества и торговые республики Перешейка, Западного и Восточного Побережий. Спустя полторы тысячи лет после Пришествия Оримби Мооль многие из стран Эйпонны достигли уровня европейского Средневековья, освоив строительство каменных городов, выплавку металлов, производство стекла, бумаги и тканей, мореплавание и другие умения и искусства. К этому времени прибрежные воды становятся тесными для их мореходов; им нужны новые животные и злаки, новые товары и торговые пути; им необходимы новые земли, ибо население обоих континентов растет. На поиск этих земель и отправляется экспедиция на восток, к неведомым материкам другой половины мира, инициаторами которой выступают кейтабцы, народ мореплавателей. К ним присоединяются Одиссар и Арсолан. Затем все идет, как положено: мир открыт, его предстоит разделить, и всегда найдутся . недовольные этим дележом. Но как бы мир в конце концов ни поделили, спустя столетия начнется эпоха революций и освободительных войн, которую, несомненно, подстегнет технологический прогресс. Об этом — моя третья книга.

Что же касается учения Шестерых, записанного в Священных Книгах, то со временем оно превратилось в религию, а сами пришельцы стали почитаться богами. Но Шестеро не только цивилизовали Эйпонну; они сочетались браком со смертными женщинами и оставили потомство, от которого произошли шесть великих родов (Домов, Уделов или Очагов), правящих самыми крупными и могущественными державами. Их владыки унаследовали от Шестерых власть, крупицу знаний и невиданное долголетие; они живут сто двадцать, сто пятьдесят, двести лет и до самых последних дней сохраняют энергию и силы молодости. Иногда - очень редко - генетические обстоятельства складываются так, что в семьях властителей-ахау рождается на свет сверхдолгожитель-кинну, избранник богов, чей век измеряется как минимум половиной тысячелетия. Но известно, что такие личности после двухсот лет жизни иногда претерпевают психологическую деформацию: они становятся злобными и подозрительными тиранами, обладающими безмерной властью - такова оборотная сторона долголетия. Поэтому избранника либо убивают, либо стараются подвергнуть в молодые годы столь суровым испытаниям, чтобы они закалили бы его сердце и душу и сделали достойным власти.

Судьбе одного из таких избранников-кинну, Дженнака, сына Джеданны, владыки Одиссара, и посвящена тетралогия.

После этих предварительных замечаний перейдем к краткому описанию мира Дженнака.

БОГИ, СТРАНЫ И ОБИТАТЕЛИ МИРА ДЖЕННАКА

Великие Очаги и их цвета (они же - цвета богов): Арсолан — золотой и желтый; Коатль - черный, серый, пепельный; Тайонел - зеленый; Одиссар - алый, красный, пурпурный; Сеннам - синий, голубой, фиолетовый; Мейтасса - серебристый, белый.

Все обитатели Срединных Земель обладают общими чертами: они смуглые и темноволосые, глаза - черные, карие, желтые или янтарные (кроме людей светлой крови, у которых глаза зеленые); они не имеют волос на теле, а также бород и усов. Что касается обитателей Восточных Земель, то одни из них более светлокожие, светловолосые и светлоглазые, а другие, наоборот, более темнокожие.

Страны Шести Великих Очагов Эйпонны и Юката

Арсолан - бог света, повелитель солнца, луны и звезд; его титулы - Светлый, Справедливый, Покровитель Справедливости, защитник и покровитель человеческого рода; особо покровительствует он целителям. Солнце - светлое око Арсолана.

Арсолана, Держава Солнца, лежит на побережье современных Колумбии и Эквадора, а также включает Перу и северную часть Чили. Арсоланцы привержены религии, наукам и искусствам (архитектура, скульптура, музыка, стихосложение, а также искусство любви), очень трудолюбивы и не воинственны, хотя имеют сильное наемное войско из горцев. Страна обильна золотом, серебром, медью, оловом, железом и драгоценными камнями; Очаг Арсоланы самый богатый и изысканный из всех шести Великих Очагов. Тайной арсоланцев является неподражаемое строительное искусство, умение размягчать камень едким соком, перебрасывать через пропасти мосты на канатах, строить лабиринты.

Внешность арсоланцев; высокие, стройные и гибкие, черноволосые, с черными глазами и золотистой кожей, с узкими лицами и прямыми изящными носами.

Коатль - бог Мрака и Великой Пустоты (Чак Мооль), владыка смерти и Страны Мертвых, покровитель воинов; обычно его именуют Грозным.

Коатль, Страна Дымящихся Гор, лежит в южной половине Мексики. Символ Коатля - секира; что касается жителей страны, то их называют Народом Секиры. Атлийцы (атлы) воинственны, надменны, изобретательны и предприимчивы; поклоняются Шестерым, но есть у них и тайные секты, исповедующие древнюю религию и приносящие кровавые жертвы богу-ягуару Тескатлимаге. Страна атлийцев богата поделоч-

ным камнем, нефритом, яшмой, медью, золотом и серебром. Прежде тайной Коатля являлось производство взрывчатого порошка (перенар, аналог пороха), громовых шаров, громовых метателей и аэростатов, но в свое время все эти искусства были освоены и другими Очагами.

В середине шестнадцатого века от Пришествия Оримби Мооль в результате династического брака Коатль объединился с Мейтассой; эта страна получила название Асатл и по-прежнему числится среди Великих Очагов, но ее правители потеряли дар долгожительства.

Внешность атлийцев: смуглые, среднего роста, широкоплечие и жилистые, с прямыми черными волосами и черными глазами; губы узкие, носы с горбинкой.

Тайонел - бог земной тверди, лесов, степей, гор и вод, Потрясатель Мира; покровительствует земледельцам, скотоводам, рудокопам, охотникам, рыбакам и всем, кто кормится от щедрот земли и воды.

Тайонел, Страна Лесов и Вод, занимает обширные области на севере Соединенных Штатов и юге Канады, в районе Великих Озер, слившихся в Пресноводное море Тайон-точи-ка. В Тайонеле находится водопад Глас Грома (аналог Ниагарского водопада) и святилище при нем. Тайонельцы прекрасные воины, охотники и следопыты; умеют работать с деревом и металлом, ибо в их землях обширные залежи железных руд. Кроме того, Тайонел богат строевой древесиной и всем, что можно получить от леса - орехами, плодами, сладким кленовым соком, смолой, шкурами и мясом зверей. Тайонельцы инициативный и энергичный народ, склонный к странствиям по суше и по рекам; они отличные лучники и великолепные кузнецы-оружейники. Их секрет - изготовление стали, доспехов, клинков и наконечников копий.

Около середины семнадцатого века Тайонел захватили воинственные северные племена, Великий Очаг и правящая династия были уничтожены, но страна сохранила свое название, получив мощный импульс к дальнейшему развитию. Власть в ней принадлежит Совету Вождей.

Внешность таионельцев весьма разнообразна, ибо они еще не стали нацией, а являются скорее союзом племен; как правило, они рослые и мускулистые, с темными волосами, с кожей оттенка светлой бронзы и правильными чертами лица.

Одисс - бог удачи, мудрости и хитрости, Хитроумный Ахау; он покровительствует хранителям знаний, ремесленникам и любознательным людям.

Одиссар, Цветущая Земли, включает полуостров Флориду (Серанну), земли вдоль атлантического побережья и Мексиканского залива, а также равнины в нижнем и среднем течении Миссисипи, Отца Вод. Одиссарцы, потомки Пяти Племен, наиболее прогрессивная нация из всех Великих Очагов, ибо в них все соразмерно - они занимаются земледелием, скотоводством, охотой, морским промыслом, ремеслами и торговлей. Народ мирный, но упрямый, умеющий постоять за себя, гордый и в то же время склонный к хитрости. Как и тайонельцы, люди Одиссара любят странствовать. Их земли плодородны, обильны злаками и животными, но довольно бедны металлами. Тайна одиссарцев - умение обращаться с соками и снадобьями, упрочняющими кожу, кость, древесину и ткань.

Внешность одиссарцев; длинноногие и широплечие, в большинстве высокого роста (особенно люди племен хашинда, ро- тодайна и кентиога), кожа довольно светлая, лица узкие, носы чуть приплюснуты; цвет волос чаще всего темно-коричневый, глаза карие или желтые.

Сеннам - бог странствий, покровитель путников, мореходов и торговцев, Повелитель Бурь и Ветров, Великий Странник.

Сеннам, Окраина Мира, занимает Аргентину, Уругвай и южные земли Бразилии. Главное сокровище этой страны - просторные степи и необозримые стада скота; сеннамитские упряжные быки почитаются лучшими во всей Эйпонне. Хоть Сеннам бог странствий, его племя не любит покидать свою родину, за малым исключением авантюристов и наемников, обуреваемых жаждой посмотреть мир. Сеннамиты самый крепкий н физическом отношении народ Эйпонны; они свято блюдут

кодекс верности своим вождям, повелителям крепостей-башен, и своим нанимателям; из них получаются превосходные телохранители. Так как сеннамитские жилища выстроены в форме башен, то их иногда называют Народом Башен. Все сеннамиты - воины, и владеют необычным оружием и боевым искусством; однако они не солдаты, а бойцы, сражающиеся в поединках. Армии как таковой у них нет. Кроме Шестерых, простой народ чтит демонов-тене (древних богов); в частности, Хардара - рогатого, клыкастого и хвостатого демона войны. Секрет сеннамитов - их боевое искусство.

Внешность сеннамитов: коренастые, ширококостные, мощные; часто гигантского роста и огромной силы; лица широкие, скуластые, кожа темная, носы приплюснутые, глаза узкие, карие или темно-желтые.

Мейтасса - бог Судьбы и Всемогущего Времени, Провидец Грядущего; особо не покровительствует никому.

Мейтасса, Степная Страна, включает прерии и пустыни Аризоны, Нью-Мексико, Техаса и севера Мексики. Земля тасситов - безбрежная степь, в которой пасутся стада диких и прирученных косматых быков. Этот народ единственный в Эйпонне, который сумел приспособить быков под седло и создать некое подобие кавалерии. Когда в шестнадцатом веке в Эйпонну стали завозить лошадей, тасситы превратились в великолепных всадников. Они плохие ремесленники и не занимаются земледелием, хоть земли их плодородны и богаты минералами; зато они обуяны страстью к завоеваниям, захвату чужого и еще более воинственны, чем атлийцы. Как сообщалось выше, в середине шестнадцатого века Коатль и Мейтасса объединились в страну под названием Асатл, но слияния двух народов не произошло - каждый сохранил свои этнографические особенности.

Внешность тасситов разнообразна, так как этот народ состоит из множества племен. Как правило, они среднего роста, но широкие в кости, с плосковатыми лицами и смуглой кожей, темноволосые и темноглазые, как и все прочие обитатели Эйпонны.

Юката (Юкатан) - Святая Земля мира Дженнака, ибо в ней свершилось Пришествие Оримби Мооль, Ветра из Пустоты; она не входит ни в число шести Великих Очагов, ни в число варварских земель. Находится под покровительством и защитой всех цивилизованных стран Эйпонны. Это земля древних городов; населена мирными майя, искусными земледельцами, строителями, лекарями и художниками. Язык Юкаты служит для отправления ритуалов и в этом смысле выступает как аналог латинского; его знают все люди светлой крови и жрецы. Правят в Юкате халач-виники, владыки городов; у каждого из них свой удел, а всего таких княжеств насчитывается около двух десятков. Внешность мужчин майя довольно специфична: на вид они хрупкие и невысокие, со скошенными черепами (что обусловлено традицией носить в детстве зажим из двух досок для придания черепу надлежащей формы), с иссиня- черными прямыми волосами и черными раскосыми глазами. Майясские женщины отличаются красотой и весьма искусны в любви.

Варварские страны и Дикие Земли Эйпонны (перечислены в порядке с севера на юг)

Ледяные Земли или Вечные Льды (Аляска, север Канады, юг Гренландии) населены мирными племенами плосконосых желтокожих туванну (аналог эскимосов и алеутов). Считаются дикарями, но не опасными, так как не кровожадны; занимаются охотой и рыболовством. С семнадцатого века находятся под покровительством Тайонела.

Лесные Владения, Край Тотемов, Страна Озер и Мглистые Леса (средняя часть и запад Канады, северо-запад Соединенных Штатов), а также полуостров Лабрадор (в мире Дженнака это остров Туманных Скал) населены множеством воинственных краснокожих племен, которые прежде считались опасными дикарями и варварами. Именно эти племена сокрушили Тайонел и уничтожили его Великий Очаг, но их дальнейшая экспансия в земли юга была остановлена Одиссаром. Ныне их племенные территории объединены с ядром земель прежнего

Тайонела и известны под этим же названием, но фактически являются новой страной на карте Эйпонны.

Княжества (сагры) Западного Побережья занимают берег Калифорнии и Калифорнийского залива (эти земли называются Шочи-ту-ах-чилат - Место, Где Трясется Земля); сравнительно небольшие и довольно цивилизованные государства, которые в Европе назвали бы независимыми княжествами и торговыми республиками. Прежде они управлялись сахемами, наследственными или выборными правителями, но в конце шестнадцатого века были захвачены Асатлом.

Княжества (сагры) Восточного Побережья (побережье Соединенных Штатов от Бостона до Чарлстона в Южной Каролине) - цивилизованные города-государства, торговые республики, управляемые сахемами, выборными правителями из купеческой среды. Находятся под властью Одиссара, но, в силу давней традиции, обладают некоторой автономией.

Княжества (сагры) Перешейка занимают территории Гватемалы, Гондураса, Никарагуа, Коста-Рики и Панамы, являются крохотными странами, управляемые наследственными владыками и вождями. С семнадцатого века находятся под покровительством Асатла или Арсоланы, играют роль буфера между этими державами.

Острова (островная держава Кейтаб или Морское Содружество) включают: четыре крупнейших острова Больших Антильских о-вов (Кайба - Куба, Гайяда - Гаити, Йамейн - Ямайка, Пайэрт — Пуэрто Рико); архипелаг Байгим (Багамы); архипелаг Йантол (Малые Антильские о-ва). Эти земли населены народом кейтаб - мореплавателями, рыбаками, торговцами, а в прошлом - и пиратами, говорящими на языке кейтаб, обычном средстве общения в Эйпонне. В мире Дженнака кейтабцы в определенном смысле играют роль викингов и финикиян; еще в древности они основали многочисленные колонии на южном побережье Кариб- ского моря (в мире Дженнака Карибское море и Мексиканский залив считаются единым водным бассейном и носят названия

Ринкас - Внутреннее море; это центр цивилизации, аналогичный античному Средиземноморью). Прежде островная держава не являлась целостным владением, а была разбита на несколько крупных уделов, где правили владыки, заключившие между собой союз. В семнадцатом веке этот союз превратился в постоянный, и власть над Кейтабом принял Морской Совет.

Внешность кейтабцев: невысокие, смуглые, с приплюснутыми носами и большими ртами, большеглазые и широкоскулые, с длинными руками, с непропорционально большими кистями и ступнями.

Т’Ренига или Ренига (Благодатная Страна) занимает территории Венесуэлы, Гайаны, Суринама, Гвианы и распространяется далее, вплоть до устье Амазонки, Матери Вод. Это большое государство, образованное слившимися колониями островной державы и населенное кейтабцами, смешавшимися с местными племенами и почти потерявшими чистоту крови. Управляется местным владыкой и знатью из кейтабцев. Горные области Рениги очень богаты драгоценными камнями, и самоцветы применяются в одной из денежных систем этой страны. Прибрежные равнины прекрасно подходят для земледелия; там выращивают множество злаков, но в особенности - какао. Ренига также богата жемчугом, не только белым, но и иных цветов.

Сиркул, Держава Единения, расположена в горной части Колумбии, населена племенами горцев и управляется знатью местного и ренигского происхождения. Сиркул богат металлами и драгоценными камнями, но почвы там скудные.

Дельта - территория народа арахака и родственных племен, расположенная в дельте Амазонки (Матери Вод). В середине восемнадцатого века Дельта стала единой страной, отстояв свою независимость в борьбе с переселенцами из Рениги.

Дикий Берег (побережье Бразилии от устья Амазонки до Уругвая) - малоисследованные земли, населенные дикарями. Прежде на этих берегах находились только торговые фактории

Рениги, но с конца восемнадцатого века начинается экспансия Дельты на юг.

Р’Рарда включает внутреннюю часть Бразилии (бассейн Амазонки и Мату Гросу), север Боливии и Парагвай. Это, как и Дикий Берег, малоисследованные земли с тяжелым климатом, населенные дикарями, множеством разных племен, среди которых есть и пигмеи. Одни из дикарей робки и миролюбивы, другие кровожадны и опасны.

Чанко, Страна Гор, занимает территорию Боливии, кроме ее северной части. Это закрытая страна (наподобие Мастанга и Бутана в Тибете). По смутным слухам, народ Чанко не принял учения Шестерых, сохранил своих древних богов и древние искусства; с другой стороны, чанкиты были избраны богами для некой таинственной миссии, загадочной и неясной. О Чанко и его правителях не известно ничего достоверного.

Державы Риканны и территории Лизира

Бритайя, остров на западе Риканны, слившиеся воедино Британия и Ирландия нашего мира. Населен народом, произошедшим от местных племен и переселенцев из Одиссара. Столица - Лондах, расположенный на месте Лондона.

Ибера, занимает территорию Испании и Пиренеи. Первая страна Риканны, колонизированная эйпонцами - в основном, жителями Арсоланы и княжеств Перешейка. Столица - Сериди, на месте Лиссабона; самый старинный из городов Риканны.

Атали, занимает территорию Италии и часть средиземноморского побережья Франции. Населена народом, произошедшим от местных племен и колонистов из Арсоланы и Одиссара. Столица - Ханай, на месте Генуи. Ханай считается центром риканской торговли и культуры.

Эллина, конгломерат государств, расположенных на Балканах от Адриатического до Черного морей и в западной части Малой Азии. Колонистов здесь было меньше, и они растворились среди местного населения.

Норелг, Земля Дракона, занимает территории Скандинавского полуострова, Финляндии и севера России до Белого моря. Здесь обитают воинственный народ норелгов и переселенцы из Одиссара и княжеств Восточного Побережья, а также из Тайо- нела (после Северной войны). Столица - Нортхольм, на месте Стокгольма.

Франгер или Внутренняя Риканна, занимает территории Франции, Германии, Австрии, Чехии, Польши и населена крупными племенами, еще не слившимися в единый народ (фаран- ты, гермиумы, скатары зилы и т.д.). Как и Эллина, является конгломератом небольших государств.

Западный Россайнел занимает территории прибалтийских стран, Белоруссии и Украины к западу от Днепра, включаемыми в состав Риканны. Населен народом россайнов, родственным по языку и обычаям россайнам, обитающим в Азайе. Столица - Кив, на месте Киева.

Острова Средиземного (Длинного) моря населены народом мхази и колонистами из Арсоланы.

Нефати, аналог Египта, занимающий также территории Судана и Эфиопии - к моменту появления эйпонцев, единственная цивилизованная страна в бассейне Средиземного моря. В последующие годы местное население смешалось с выходцами из Арсоланы, Одиссара и Кейтаба.

Западный Лизир занимает западную часть Сахары, которая в мире Дженнака представляет собой плодородную саванну, отделенную пустыней от Нефати. Централизованным государством не является. Саванна населена кейтабцами, темнокожими племенами и людьми от смешанных браков.

Центральный Лизир - земли Африки по обе стороны экватора. Исследованы мало, населены темнокожими племенами. На атлантическом побережье имеются торговые фактории кейтабцев.

Южный Лизир занимает территорию Африки ниже пятнадцатой параллели. Централизованным государством не является. Населен темнокожими племенами, кейтабцами, тайонельцами (после Северной войны), небольшим количеством сеннамитов и людьми от смешанных браков.

Территории Азайи

Россайнел занимает территорию России от Днепра до Урала. Населен народом россайнов (аналог славян) и выходцами из Коатля, Мейтассы, княжеств Перешейка и Западного Побережья. Столица - Росква, несколько южнее и западнее Москвы.

Сайберн включает территорию Сибири, Приморья, частично Средней Азии, Монголии и севера Китая. Населен племенами дейхолов (аналог монголов и сибирских племен) и переселенцами из Россайнела (изломщики, аналог казаков).

Китана занимает территории Китая и Юго-Восточной Азии. Население однородно и принадлежит к монголоидной расе.

Хинг включает Индию и Пакистан. Малоизученная территория, населенная местными племенами.

Бихара, Страна Пустынь, занимает территории Аравийского полуострова, Ирака, Ирана, Афганистана. Населена кочевым народом бихара (аналог арабов).

Некоторые соответствия географии и этнографии Земли и мира Дженнака

Верхняя Эйпонна - аналог Северной Америки.

Нижняя Эйпонна - аналог Южной Америки.

Ринкас - Внутреннее море (Мексиканский залив и Карибское море).

Теель-Кусам - пролив на Перешейке, соединяющий Океан Заката (Тихий океан) с Бескрайними Водами (Атлантическим океаном).

Туманное море - аналог Гудзонова залива.

Сагрилла-ар’Пеход - Море-Заросшее-Травой, аналог Саргассова моря.

Тайон-точи-ка - или просто Тайон; Пресные Воды - пресное море на месте Великих Озер.

Отец Вод - аналог Миссисипи.

Матерь Вод - аналог Амазонки.

Великие Западные горы - аналог Скалистых гор Северной Америки.

Огнедышащие Горы - аналог Сьерра-Мадре.

Серанна - Цветущий Полуостров (аналог Флориды).

Юката - полуостров, аналог Юкатана, страна майя.

Крупнейшие страны Эйпонны - Тайонел, Мейтасса, Одиссар, Коатль, Кейтаб, Юката, Т’Ренига (Ренига), Сиркул, Арсолан, Чанко, Сеннам.

Ледяные Земли - гигантский ледник на севере Верхней Эйпонны.

Мглистые Леса, Страна Озер, Лесные Владения, Край Тотемов - земли варваров, лежащие в нашем мире в Канаде и на северо-западе Соединенных Штатов. Покрыты лесами.

Ка’гри - Остров Туманных Скал, аналог полуострова Лабрадор.

Шочи-ту-ах-чилат - Место-Где-Трясется-Земля, аналог Калифорнии.

Острова Кейтаба - Кайба, Гайяда, Йамейн, Пайэрт, архипелаги Йантол, и Байгим; аналоги крупных и мелких островов, расположенных в нашем мире в Карибском море.

Перешеек - аналог Панамского перешейка, соединяющий Верхнюю и Нижнюю Эйпонну. Перешеек разорван проливом Теель-Кусам.

Дикий Берег - побережье Бескрайних Вод от южной границы Дельты до северной границы Сеннама.

Р’Рарда - внутренние области Нижней Эйпонны, бассейн Матери Вод.

Холодный остров - Огненная Земля.

Горы Чультун - или Соколиные горы; аналог гор Уошито в Северной Америке.

Большие Болота - болота в северной части полуострова Серанны.

Хайан - столица Одиссара, прекрасный город дворцов и садов, выстроенный на 558 насыпях разнообразной формы и окруженный со стороны суши рощами магнолий. Расположен на месте Майами.

Хайя - река, в устье которой стоит Хайан.

Тегум - город на севере Серанны, на побережье Ринкаса. Накама, Фанфла, Седанг, Тани-шу, Хида - портовые города Восточного Побережья, расположенные соответственно на месте Нью-Йорка, Чарлстона, Саванны, Уилмингтона и Норфолка и находящиеся под властью Одиссара.

Фирата - одиссарская пограничная крепость в Соколиных горах.

Инкала - столица Арсоланы; расположена в Лунных Горах, обращенных к Океану Заката.

Лимучати - арсоланский город и порт, расположенный на юго-западном побережье Ринкаса, у пролива Теель-Кусам и огромного моста, переброшенного через пролив.

Боро - арсоланский порт на берегу Океана Заката, поблизости от Лимучати.

Цолан - самый известный из майясских городов, ибо в нем находится храм Вещих Камней. Расположен в северо-восточном углу Юкатана (примерно на месте города Пуэрто-Хуарес). Чичума - город на севере Юкаты.

Кинапе - атлийский порт на берегу Ринкаса, на месте города Веракрус; в семнадцатом веке захвачен Одиссаром.

Ро’Кавара - город Морских Врат; крупнейший город и порт Кайбы.

Хотокан - аналог реки Рио-Гранде, граница между Коатлем и Одиссаром.

Отанчи и кодауты - самые воинственные племена Мейтаесы, обитающие в прериях Верхней Эйпонны.

Гуары, теколо, шиах, киче - племена Нижней Эйпонны, обитающие в Рениге и Сиркуле.

Арахака - племя Нижней Эйпонны, обитающее в дельте Матери Вод.

Шиче, казу, тазени, утамара - горные племена, обитающие в Арсолане.

Котоама, хединази, тонома - племена Нижней Эйпонны, обитающие в джунглях, в верховьях Матери Вод.

Туванну - народ, обитающий на севере Канады, аналог алеутов и эскимосов.

Риканна (в прошлом - Ближняя Риканна) - аналог Европы (от Британии до Днепра).

Крупнейшие страны и территории Риканны - Бритайя, Ибера, Атали, Эллина, Норелг, Франгер, Западный Россайнел, острова мхази.

Азайя (в прошлом - Дальняя Риканна) - аналог восточной части Европы и всей Азии (от Днепра до Японских островов).

Крупнейшие территории Азайи - Россайнел, Сайберн, Кита на, Хинг, Бихара.

Лизир (в прошлом - Жаркая Риканна) - аналог Африки.

Нофр, Хеттур - города Нефати. Чиргата - крепость в Нефа ти, на берегу Длинного моря.

Батоло, бакундо, бакори, закофу - племена Южного Лизира.

Тейм, Данай, Днапр, Илейм, Нилум, Ами, Селенг, Росква - аналоги рек: Темзы, Дуная, Днепра, Волги, Нила, Амура, Ангары, Москва-реки.

Длинное море - аналог Средиземного моря.

Чини и Чати - Холодное море и Мелкое море, аналоги Северного и Балтийского морей.

Пролив Когтя - аналог проливов Скагеррак и Каттегат между Северным Балтийским морями.

Море Бумеранг - аналог Черного моря.

Море Меча - аналог Красного моря.

Дейхольское море - аналог Каспийского моря.

Айрал, горный хребет - аналог Урала.

Небесные Горы - Гималаи.

Черные Пески - пустыня Гоби.

Байхол - аналог озера Байкал.

Угдеи, айрончи - дейхольские племена.

Остров Ама-То - аналог Японии.

Шанхо, Сейла, Удей-Ула - города Китаны и Сайберна.

Пелт, Кобон, Архен, Лодейный Причал - северные города Россайнела, расположенные на побережье моря Чати (Балтийского моря).

Твери — город в Россайнеле к северу от Росквы.

Баргас — город и порт в Южном Россайнеле, на море Бумеранг.

Океан-без-Имени или Жаркий Океан - аналог Индийского океана.

Дальний материк - аналог Австралии.

Южные Льды - аналог Антарктиды.

2. ТЕРМИНЫ

Ахау - владыка; так обращаются только в богу (к одному из Шестерых) или к сагамору, повелителю Великого Очага.

Аххаль - высший жреческий сан; в просторечии - мудрец.

Балам - ягуар на древнемайясском; общепринятое обращение к воину.

Бесшумные Барабаны - телеграф (название отражает тот факт, что прежде для связи использовались обычные барабаны).

Броненосец - боевой корабль с двигателем и дальнобойными орудиями, полностью закрыт броней.

Вампа - знак воинского отличия, награда, герб; часто изготавливается из перьев.

Великий Очаг, Удел или Дом - обозначение государства и, одновременно, правящего в нем рода светлой крови.

Винтоход - пассажирское или грузовое судно с двигателем.

Дом Страданий - место для наказания преступников в Одиссаре.

Драммар - большой парусный корабль с балансирами, боевое судно.

Кинара - вероучение Шестерых.

Кинну - отмеченный богами, долгожитель; член рода светлой крови, одаренный необычайно долгим сроком жизни.

Кишну - язык тела; жестов, движений и поз.

Кланы - объединения по племенной принадлежности и подчиненности своим сахемам.

Крылан - летательный аппарат тяжелее воздуха (в отличие от дирижабля, который называется воздухолетом или воздушным кораблем).

Люди светлой крови - потомки одного из шести великих родов, в чьих жилах течет божественная кровь, более светлая и алая, чем у простых людей, и дарующая долголетие.

Майясский камень — бирюза.

Метатель - в прошлом орудие типа баллисты, затем - пушка и ракетная установка.

Молнии Паннар-Са - кейтабское метательное оружие типа греческого огня (посылаются огненные струи и горшки с зажигательной смесью).

Одноколесник - монорельсовая железная дорога.

Око Паннар-Са - подзорная труба (кейтабский термин).

Оримби Мооль - Ветер из Пустоты, принесший богов в Эйпонну.

Очаги - Братства или объединения по профессиональной принадлежности. В Одиссаре их насчитывается двенадцать, четыре высших и восемь низших. Высшие: Священный Очаг (братство жрецов); Очаг Гнева (братство избранных воинов); Очаг Барабанщиков (братство глашатаев, лазутчиков и чиновников, наблюдающих за порядком и соблюдением закона); Очаг Торговцев (объединяет странствующих и торгующих).

Пекан - сушеное мясо или рыба, перетертые с ягодами, солью, земляными орехами и консервирующими травами.

Перенар - аналог пороха.

Пять Племен - хашинда, ротодайна, кентиога, сесинаба, шилукчу; это основные племенные объединения, из которых сформировался одиссарский народ.

Сагамор - титул владыки одного из Великих Очагов.

Сагра - княжество в Эйпонне.

Санрат - воинское звание в Одиссаре, нечто среднее между капитаном и полковником. Санрат - командир санры, состоящей из 200 - 500 воинов.

Сахем — вождь клана или племени, наследственный или выборный правитель города в цивилизованных странах и в некоторых варварских государствах (эквивалентно князю). Используется также как почтительное обращение.

Сетанна - основополагающее понятие, которое определяет жизнь и деяния людей светлой крови; сетанна объединяет честь, гордость, доблесть, мужество, благородство происхождения и мудрость.

Сихорн - горючее для двигателей внутреннего сгорания.

Суточный диск - механические часы.

Тар/тари - уважительная приставка к имени мужчины/женщины в Коатле и Арсолане.

Таркол - воинское звание в Одиссаре, нечто среднее между сержантом и лейтенантом. Таркол - командир тарколы, подразделения из 10 - 50 воинов.

Тидам - в Кейтабе - ранг кормчего и капитана корабля, предводителя воинского отряда или пиратской дружины.

Тотоаче - ядовитая смесь растительных и животных соков, применяемая для травления по металлу. Главный компонент - сок кактуса тоаче.

Тустла - древнее магическое искусство изменения внешности, которым владеют некоторые из жрецов.

Умелец, искусник - аналог термина «ученый».

Фасит - игра в разноцветные палочки, аналог игры в кости.

Халач-виник - майясский правитель.

Хоган - термин, обозначающий жилище - комнату, дом, усадьбу.

Чак - великий; обычное обращение к сагамору или независимому вождю.

Чак Мооль - Запредельный Мир, Великая Пустота, откуда явились боги; одновременно Чак Мооль ассоциируется с загробным царством Коатля.

Чакчан - дословно — пчелка; ласковое обращение к любимой женщине.

Чейни - одиссарская или атлийская серебряная или золотая монета, имеющая квадратную форму. Атлийские чейни изготовляются с отверстием посередине, чтобы их можно было нанизывать.

Чиа-каш - одиссарский танец.

Чилам Баль - Священные Книги. С 1562 года канонический свод кинара включает пять книг.

Шестеро - боги Кино Раа, принесенные на землю Юкаты Ветром из Пустоты. Они разошлись в шесть мест, дав начало шести центрам цивилизации Эйпонны, породили сыновей и дочерей (расу правителей со светлой кровью), затем вернулись в Юкату, высекли Священные Книги на стенах самого почитаемого храма и исчезли.

Шилак - наиболее распространенное в Одиссаре одеяние. Шилак - длинный и широкий шарф, который обычно набрасывают на шею, спускают вдоль груди, а концы распределяют вдоль талии на манер юбки, подвязанной поясом.

Эммелитовые волны — электромагнитное излучение.

Воинские звания, принятые в Асатле, Россайнеле и Риканне

Наком - полководец, главнокомандующий; этот титул принят во всех Великих Очагах и во многих варварских странах. В Асатле полководческая вампа - секира-коатль с четырьмя лезвиями.

Батаб - полный батаб, полковник; вампа - обычная секира и три орлиных пера.

Батаб-каа - звание, среднее между подполковником и майором; вампа - секира и два пера.

Батаб-шу - младший батаб, капитан; вампа - секира и одно перо.

Цолкин - лейтенант, вампа, в зависимости от должности - одно, два или три орлиных пера.

Цолкин-шу - младший цолкин, сержант; вампа - перья ворона.

Тидам - морской наком, адмирал; вампа - секира-коатль между двух волн.

Акдам - произошло от «ак’тидам», капитан корабля; вампум - обычная секира и три орлиных пера между двух волн. У акдама воздушного флота вампа - три пера в орлином клюве.

Меры расстояния и времени

Локоть — около 30 см (примерно равен футу).

Длина копья - около 2 метров.

Полет стрелы - около 300 метров.

Полет сокола - имеется в виду расстояние, которое посыльный сокол покрывает за день — около 150 км.

Тыква - около 3 литров; имеется в виду емкость сосуда, выдолбленного из тыквы.

Кольцо - кольцо, нанесенное краской на мерную свечу; время сгорания одного кольца равно всплеску.

Всплеск - время между падением двух капель со сталактита в пещере Храма Мер в Коатле; в сутках 20 всплесков, всплеск равен 72 минутам.

Вздох - 8 секунд.

День - начало дня - утром; начало первого всплеска (кольца) соответствует 6 часам утра. Пять всплесков по длительности равны шести часам. Примеры отсчета времени в течение дня: пять всплесков - полдень, 12 часов; десять всплесков - 18 часов; пятнадцать всплесков - 24 часа.

Месяц - отсчитывается по луне (как обычно) и содержит ровно 30 дней. Названия месяцев приведены ниже.

Год - состоит из 12 месяцев и 5 праздничных дней начала года (шести - в високосные годы). Год начинается с весны; следуют пять праздничных дней, а затем - первый месяц, аналог марта. Начальной точкой летоисчисления является Пришествие Ветра из Пустоты; можно считать, что эта нулевая дата мира Дженнака совпадает с рождением Иисуса Христа.

Названия месяцев

Пять дней - Дни Предзнаменований (праздничные дни, посвященные богам, проводам старого года и встрече нового), март - месяц Бурь апрель - месяц Молодых Листьев май - месяц Цветов июнь - месяц Света июль - месяц Зноя август - месяц Плодов сентябрь - месяц Войны октябрь - месяц Дележа Добычи ноябрь - месяц Покоя декабрь - месяц Дождя январь - месяц Долгих Ночей февраль - месяц Ветров

Названия дней месяца

1 - День Маиса

2 - Хлопка

3 - Тростника

4 - Проса

5 - Фасоли

6 - Земляного Плода

7 - Пальмы 8-Дуба

9 - Ореха

10 - Ясеня

11 - Сосны

12 - Ягуара

13 - Каймана

14 - Медведя

15 - Волка

16 - Змеи

17 - Быка

18 - Собаки

19 - Кошки

20 - Орла

21 - Сокола

22 - Попугая

23 - Голубя

24 - Керравао

25 - Пчелы

26 - Паука

27 - Камня

28 - Глины

29 - Воды

30 - Ветра

Некоторые специфические названия животных и растений

Животные

Керравао - крупные индюки; разводят их ради мяса, перьев и развлечения; бойцовые керравао ценятся очень высоко.

Сокола - сизые сокола использутся в качестве посыльных птиц; более крупных белых соколов разводят ради перьев.

Випата - огромная ящерица-хамелеон размером почти с быка, которая водится только в Больших Болотах Серанны. Таинственное земноводное существо с когтями и клыками, хищник; охота на випату очень опасна, однако их добывают ради ценной шкуры и не менее ценной желчи и других животных соков.

Кецаль - считается владыкой птиц; из его оперения, длинных сине-зеленых перьев с золотистым отливом, делают головные уборы и одеяния властителей Коатля и Арсоланы. Перья его ценятся очень высоко, но в неволе кецаль не живет.

Морской тапир - дельфин.

Растения

Дерево Белых Слез - каучуковое дерево.

Пресный земляной плод - картофель; происходит из горных районов Арсоланы.

Сладкий земляной плод - батат; происходит из Коатля.

Горький земляной плод - маниока, тапиока или кассава; происходит из Коатля, ядовит в сыром виде.

Цветок Арсолана - или Солнечные Очи - подсолнечник; происходит из Юкаты, используется с декоративными целями и для получения масла.

Кока - культивируется в Арсолане. Очень ценный продукт; его настой дает бодрость и используется в медицинских целях.

Кактусы - в Эйпонне произрастают самые разнообразные виды кактусов, чьи соки являются целительными средствами, наркотиками, ядами или противоядиями. Используются очень широко.

Тоаче - высокий и прочный кактус с ядовитыми шипами; используется дли создания живых изгородей.

Звездные цветы - астры; их родина - Верхняя Эйпонна.

Цветок Сагамора - георгины; происходят из Коатля и считаются цветком, посвященным владыкам-ахау.

Небесные Наконечники - люпин (синие и розовые пирамидальные соцветия).

Золотое Облако - золотарник (желтые цветы); целебное растение.

Притчи, изречения из святых книг, пословицы

До 1562 года свод Священных Книг (Чилам Баль) включал Книгу Минувшего, Книгу Повседневного, Книгу Мер и Книгу Тайн. Книга Минувшего написана Мейтассой и Коатлем, и в ней излагается история Пришествия и странствий богов в Верхней и Нижней Эйпонне. Книга Повседневного, принадлежащая Тайонелу, составлена из двух частей; в одной бог дает советы, полезные в дни войны и мира, в другой поясняет их притчами и сказаниями о людях и животных, чтобы смысл его речей был ясен всякому. Третья Книга, Книгу Мер, написана Хитроумным Одиссом, и говорится в ней об искусстве измерения - ибо, не отсчитав ширины и длины, не заготовишь доски для корабля, не взвесив ношу, не погрузишь ее в повозку, не зная меры времени, не выплавишь металл. Четвертая Книга, Книга Тайн, как и Книга Повседневного, тоже состоит из двух частей. В первой, называемой Листами Арсолана, трактуются в виде вопросов и ответов философские материи, вторая же часть, Листы Сеннама, посвящена устройству мира и Вселенной. Этот текст особенно сложен, так как Сеннам говорит о вещах, которые не обозришь глазами и не услышишь ушами, но в тайном знании есть крупицы понятного: к примеру, то, что мир кругл и огромен, и что континенты его находятся в равновесии: в одной половине - Эйпонна, в другой - Риканна.

Пятая и последняя из Святых Книг была открыта людям в 1562 году в Цолане, во время битвы в Храме Святых Камней. Она называется Книгой Пророчеств и содержит Откровения

Мейтассы. С этих пор свод Чилам Баль включает пять книг ( Пятикнижие).

Книга Минувшего: В Чак Мооль (в царство мертвых) ведет один легкий путь и тысяча тяжелых.

Книга Повседневного, Притчи: Старому другу постели ковер из перьев и налей чашу вина, новому же хватит тростниковой циновки и просяного пива.

Книга Повседневного, Притчи: Молодой глупец просто глуп, старый - глуп вдвойне.

Книга Повседневного, Притчи: Камень истины тяжел, и его не спрячешь в мешке лжи.

Книга Повседневного, Притчи: У каждого дерева своя тень, у каждого человека своя судьба, и даже боги над этим не властны.

Книга Повседневного, Притчи: Если шесть поколений твоих предков ловили птиц, то ты и во сне услышишь шелест крыльев.

Книга Повседневного, Притчи: Все на свете имеет свою цену: за плащ из шерсти платят серебром, за полные житницы - потом, за любовь - любовью, за мудрость - страданием, за жизнь - смертью.

Книга Повседневного, Притчи: Боги говорят с юношей устами вождя, отца и старшего брата. Пренебрегающий же их советом умирает молодым.

Книга Повседневного, Притчи: Истина отбрасывает длинную тень, но лишь умеющий видеть узрит ее.

Книга Повседневного, Притчи: Умный воюет за власть, земли и богатства, а глупый - за идеи.

Книга Повседневного, Притчи: Речи победителя вдвое слаще речей побежденного.

Книга Повседневного, Притчи: Спорьте, не хватаясь за оружие; спорьте, не проливая крови; спорьте, но приходите к согласию.

Книга Повседневного, Притчи: Если страдает невинный, кровь его падет на голову мучителя.

Книга Повседневного, Притчи: Длинное измеряют коротким, широкое - узким, тяжелое - легким; деяния же человеческие измеряются совестью. Но нельзя отплясывать с ней танец чиа- каш; нельзя называть черное белым, злое добрым, недостойное достойным. Изумруд зелен, рубин ал, и этого не изменить даже богам.

Книга Повседневного, Притчи: Тот, кто обороняет свой очаг, подобен благородному соколу-хассу; нападающий же смердит, как стервятник.

Книга Повседневного, Притчи: Для каждого наступит время собирать черные перья.

Книга Повседневного, Притчи: Есть солнечный бог, но нет бога жарких сердечных стремлений; есть бог воинов, но нет бога любовной битвы; есть бог земли и вод, но нет бога объятий и ласк; есть бог мудрости, но нет бога страсти; есть повелитель над ветрами, но нет владыки над чувствами; есть провидец грядущих судеб, но и он смолкает, заслышав шелест шелков любви. Ибо любовь превыше всего, и нет над ней власти, и нету богов; а потому не отвергай любви, не отвергай зова женщины, ибо он - сама жизнь.

Книга Повседневного, Притчи: Пощади врага, если уверен, что он станет твоим другом; а не уверен - убей!

Книга Повседневного, Притчи: Три вещи губят сетанну навсегда: насилие над женщиной, убийство ребенка и казнь невинного.

Книга Повседневного, Притчи: Чем богаче человек, тем длиннее его рука.

Книга Повседневного, Притчи: Кто гадит в жилище своем, умрет до срока.

Книга Повседневного, Притчи: Опасайтесь жестоких, ибо подобны ойи охотящемуся ягуару, и судьба их - идти в Чак Мооль по горячим углям. Опасайтесь алчных, ибо прародитель их - прожорливый кайман; опасайтесь глупых, ибо язык их - язык попугая, а мысли - мысли обезьяны; опасайтесь лишенных гордости и смердящих, точно койоты; опасайтесь тех, кто радуется чужим бедам, как гриф-падальщик - протухшему трупу. Но больше всего опасайтесь изменников и лгунов, нарушающих слово свое. Тяжек им путь искупления; пойдут они в Чак Мооль с хвостом скунса в зубах.

Книга Повседневного, Притчи: Сруби дерево и построй хо- ган; выжги лес и распаши поле; выкопай пруд и отведи в него воды ручья; натяни лук, брось копье и порази добычу; сними с птицы и зверя их наряд, перья и мех, сделай себе одеяние; копай глину, руби камень, добывай руду и твори нужные вещи; сражайся, если свист боевого топора тебе приятней напевов флейты. Но все должно иметь смысл, меру и предел. Чтобы согреться, не разжигают костер от берегов Океана Заката до Бескрайних Вод.

Книга Тайн, Листы Арсолана: На чем зиждется мир? На равновесии света и тьмы, тепла и холода, тверди и жидкости, добра и зла.

Книга Тайн, Листы Арсолана: Что есть бог? Существо, наделенное бессмертием, силой и мудростью.

Книга Тайн, Листы Арсолана: Что есть человек? Существо, наделенное телом, свободой и разумом.

Книга Тайн, Листы Арсолана: Что есть разум? Свет минувшего в кристалле будущих свершений. Что есть плоть? Драгоценное вместилище разума. Что есть свобода? Право распоряжаться своим телом и разумом, жить или умереть по собственной воле.

Книга Тайн, Листы Арсолана: Кто всемогущ? Тот, кто познал силу разума. Он знает: чтобы воздвиглось новое, должно рухнуть старое.

Книга Тайн, Листы Арсолана: На чем зиждется власть? На согласии между правителем и народом.

Книга Тайн, Листы Арсолана: Кто войдет в чертог богов по мосту из радуги? Тот, кто сделал ближнему добро.

Книга Тайн, Листы Арсолана: Каков срок человеческой жизни? Тридцать лет, и еще тридцать, и, быть может, еще десять... Вы же, избранники богов, будете одарены годами вдвое и втрое против других людей, но появятся среди вас такие, чей срок будет вдвое и втрое дольше вашего. Не завидуйте им, ибо тяжела их участь: долгая жизнь на излете своем жжет огнем ненависти

и горька, словно земляной плод. Горечь эту понесут они людям словно посев зла; немногим суждено, не очерствев сердцем, справиться с болью утрат и сохранить в себе человека...

Книга Тайн, Листы Сеннама: Никто не сотворял мир; возник он сам собой из пламени и света, из холода и тьмы. Мир - древо, питаемое соками пространств и времен, и возросли на сем древе многие прекрасные ветви, и листья, и плоды. Богов, как и мир, никто не сотворял; они - ветвь на древе мира. И людей не творил никто; люди - листья на ветви богов.

Книга Тайн заканчивается словами: Не извращай сказанного здесь.

Книга Пророчеств, Первое Откровение Мейтассы: Мир будет принадлежать людям. Возьмут они земли и воды, и богатства равнин и гор, и сокровища недр; станут властвовать над жаром и холодом, над великим и малым, над светом и тьмой, над живым и мертвым, над созиданием и разрушением. Я, Мейтасса, сказал: так будет! Мир будет принадлежать людям - если они не погубят его!

Книга Пророчеств, Второе Откровение Мейтассы: Кому дана долгая жизнь, того ждут многие радости и многие печали; но пусть помнит он, что без горьких плодов сладкие станут пресными.

Пословицы Одиссара

Не стоит койоту лязгать зубами на луну.

Торопливый койот бегает с пустым брюхом.

Койот, раскрасивший шкуру охрой, не превратится в ягуара.

Воюющий подобен ягуару, но править людьми должен кецаль.

У койота хитростей больше, чем шерсти.

Осторожный керравао находит смерть не на боевой апанне, а в котле.

Когда обезьяна спорит с попугаем, оба они достаются на обед ягуару.

Не сдобровать мышам, попавшим меж двух дерущихся ягуаров.

Поз любви впятеро больше, чем поз молитвы (тридцать три позы любви и семь поз молитвы). Смысл пословицы в том, что человек слаб, и обьятия женщины зачастую предпочитает совету с богами.

Одисс Хитроумный помогает лишь тем, кто не ленится шевелить мозгами.

Лучше увидеть чейни в своих ладонях, чем услышать их звон в чужом кошельке.

Не сумевший раздобыть соколиное перо рядится в перья попугая.

Попугай в пышных перьях остается попугаем, сокол-чультун и в сером оперении — соколом.

Лучше умереть расколотым нефритом, чем жить куском угля.

Лучше день прожить ягуаром, чем год - обезьяной.

Могуч, как степной бык, хитер, как койот, кровожаден, как ягуар.

Нельзя поджарить мясо, не разложив костра.

Не натянув лук, не подстрелишь керравао.

Не раскусив кожуры, не изведаешь сладость плода.

До своего хогана можно добраться и босиком, но в Тайонел лучше идти в прочных сапогах.

Если камни упрямы, то сложенный из них очаг будет крепче.

Среди гремучих змей не ходят босиком.

Мейтасса, убереги меня от когтей ягуара, зубов гремучей змеи и мести атлийца!

Мягок ковер из перьев попугая, но пахнет потом плетельщика.

Пьющий крепкое вино видит сладкие сны, да пробуждение горько.

Дареному попугаю не заглядывают в клюв.

У дареного попугая не пересчитывают перья в хвосте.

У дареного пса не пересчитывают блох.

У стен родного хогана и цветы благоухают слаще.

В родных краях даже вопль попугая кажется пением канарейки.

Перо попугая выглядит красивее гранитного валуна, но крепости все же строят из камней.

Пусть боги даруют тебе долголетие попугая, но не его глупость.

Так хитер, что не оставит следов на снегу.

Нельзя пройти по пыльной дороге, не оставив следов.

О, ты отбрасываешь длинную тень! (о достойном человеке).

Твоя тень коротка (о глупце).

Истина отбрасывает длинную тень.

Мужчина должен отбрасывать собственную тень.

Тень истины длинна, тень лжи коротка.

Камень истины тяжел, паутина лжи легка.

Не испробовавший огня, жажды и жалящей стали не сумеет оценить покой.

Есть сто способов, как повязать шилак.

Есть сто способов, как приготовить земляные плоды, и все они хороши.

Цветы кактуса прекрасны, но трудно сорвать их, не поранив рук.

Земляные плоды бывают пресными, сладкими и горькими, но все их можно употреблять в пищу.

Возлечь на шелка любви (заниматься любовью).

Возлегший на шелка любви неподвластен Мейтассе (т. е. времени).

Спорящий с женщиной подобен керравао на вертеле - и снаружи печет, и внутри колет.

Вороват, как кейтабец, хитер, как тассит, богат, как атлиец.

Колесница не катится на одном колесе.

Всякая птица вьет жилище на свой манер, и в гнезде дрозда соколу крылья не расправить.

Год начинается месяцем Бурь, кончается месяцем Ветров, а посередине меж ними - месяц Войны.

Если в полдень битва, точи чель на рассвете.

Лучше послать в битву одного ягуара, чем стаю койотов.

Недолго проживет койот, заглянувший в глаза ягуару.

Пословицы Арсоланы

Кецаль не выживает в неволе.

Сунувший руку в чан с кислотой не должен удивляться, если она отсохнет.

Если странствующий в горах вовремя не обернется, труп его пожрут грифы-падальщики.

Спев Утреннее Песнопение, не откажешься от Дневного (смысл: сказав «а», скажи и «б»).

Пословицы Тайонела

Приглядывайся, прислушивайся, принюхивайся и не забудь, где торчат ближайшие кусты (поговорка тайонельцев, лесных воинов).

Если за тобой крадется голодный волк, брось ему кость. Переживший печаль подобен лососю, миновавшему речные перекаты.

Пословицы Сеннама

Жизнью правит клинок; кто первый воткнул его, тот и прав. Кто боится звона клинков, тот сражается языком.

Ствол дерева не переломишь посохом.

Лишних стрел не бывает.

Встретив сеннамита, даже ягуар поджимает хвост.

Где закопаны кости сеннамита, там споткнется враг, и топор его покроет ржавчина, а на копье выступит кровь.

Пословицы тасситов и атлийцев

Если он сядет на кипу своих кож, то голова его коснется солнца (так говорят тасситы о богатом человеке).

Одна рука в ладоши не хлопает.

Ты вождь, и я вождь, а кто же погонит быков к водопою?

У койота девять жизней.

Если свербит в ухе, не надо чесать под мышкой.

Кейтабские пословицы

Если сражаться бесполезно, торгуйся; если торговля не удалась, отступи; если не можешь отступить, собирай черные перья.

Когда ссорятся гребцы, драммар стоит на месте.

Клятвы, восклицания, ругательства

Все в руках Шестерых!

Во имя тридцати трех поз любви!

Во имя Шестерых! (Ответы разные, смотря по обстоятельствам: Да свершится их воля! Да будет с тобой их милость!). Уйти в Чак Мооль - умереть.

Хайя! - возглас довольства или согласия. Используется и в смысле «Так!», «Я сказал!»

Айят! - боевой клич одиссарских воинов.

Хей-хо! - возглас удивления.

Харра! - боевой клич тасситов.

Адада-дра! - боевой клич сеннамитов (дословно - кишки вон!).

Клятвы божественными атрибутами (ритуальные клятвы)

Клянусь светлым оком Арсолана!

Клянусь секирой Коатля!

Клянусь мощью Тайонела!

Клянусь хитроумием Одисса!

Клянусь черепахой Сеннама! (согласно преданию, Сеннам плавал в морях на огромной черепахе).

Клянусь благоволением Мейтассы! (Его благоволение очень важно, так как Мейтассы - провидец и бог Времени).

Клянусь Священным Ветром! (Оримби Мооль).

Клянусь Святыми Книгами! (Чилам Баль).

Клянусь Великой Пустотой! (Чак Мооль).

Другие клятвы

Клянусь Очагом! - клятва, принятая в Великих Очагах. Клянусь рогами Хардара! - сеннамитская клятва-божба. Клянусь мечом и посохом! - сеннамитская клятва.

Клянусь печенью Отца Медведя! Клянусь клыками Брата Волка! - тайонельские клятвы.

Клянусь веслом и парусом! - кейтабская клятва.

Клянусь клювом Паннар-Са! - кейтабская клятва.

Ритуальные проклятия и ругательства

Чтоб тебе не увидеть светлого ока Арсолана!

Чтоб на тебя опустилась секира Коатля!

Да поразит тебя Тайонел ниже пупка и выше колена!

Плевок Одисса!

Пусть Сеннам заведет тебя во тьму !

Проклятый Мейтассой!

Другие ругательства Безмозглый помет койота Хвост койота Пасть койота Утроба каймана Вонючее отродье каймана Вонючий скунс Черепашье яйцо

Глуп, как черепашье яйцо (попугай, обезьяна)

Ничтожный помет черепахи (койота)

Дерьмо попугая Бычий помет

Пожиратель навоза (или пожиратель грязи - прозвище тас- ситов; прозваны так, ибо при скачке на быках вздымается пыль, которую глотают всадники)

Пес, сын пса Собачья моча

Ругательства, связанные с естественными надобностями и сексуальными действиями, в Эйпонне неизвестны.

Примечания

1

В Очагах светлорожденных власть наследовал младший сын (см. роман «Другая половина мира»).

Content

Дженнак неуязвимый

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

КОММЕНТАРИИ К РОМАНАМ «ДРУГАЯПОЛОВИНА МИРА», «ПЯТАЯ СКРИЖАЛЬ» И «ДЖЕННАК НЕУЯЗВИМЫЙ»

БОГИ, СТРАНЫ И ОБИТАТЕЛИ МИРА ДЖЕННАКА

Страны Шести Великих Очагов Эйпонны и Юката

Варварские страны и Дикие Земли Эйпонны (перечислены в порядке с севера на юг)

Державы Риканны и территории Лизира

Территории Азайи

Некоторые соответствия географии и этнографии Земли и мира Дженнака

2. ТЕРМИНЫ

Воинские звания, принятые в Асатле, Россайнеле и Риканне

Меры расстояния и времени

Названия месяцев

Названия дней месяца

Некоторые специфические названия животных и растений

Притчи, изречения из святых книг, пословицы

Пословицы Одиссара

Пословицы Арсоланы

Пословицы Сеннама

Пословицы тасситов и атлийцев

Кейтабские пословицы

Клятвы, восклицания, ругательства

Клятвы божественными атрибутами (ритуальные клятвы)

Другие клятвы

Ритуальные проклятия и ругательства

Примечания