Андрей Аратович Хуснутдинов

Сказка о Золотой рыбке

— Расскажи сказку, — потребовала Афинка и капризно потянула одеяло на нос.

Вечером она всегда капризничает, потому что ужасно не любит спать. Утром все повторяется, ибо закон вставать вовремя также относится к тем режимным категориям, которые Афинка невзлюбила с первых дней своего существования. Мы балуем ее, и теперь я признаю это безоговорочно. Из полутьмы на меня смотрели два нахмуренных огонька. Я потянулся за книгой.

— Не то, — сказала Афинка.

— А что?

— Расскажи.

— Ну вот сейчас и найду. — Я искал глазами затасканный переплет сборника индийских сказок.

— Не то.

— Слушай. Если ты ни в грош не ставишь мое время, а ведь мне завтра с утра в институт, то хоть скажи по-человечески, чего хочешь.

— Сказку.

— Какую сказку?

Афинка помолчала немного и со вздохом произнесла:

— Про жизнь.

— Что?

— Про жизнь! Надоели мне все эти книжные анекдоты. — Она хмыкнула, и я вновь подумал о том, сколь мало мы уделяем времени нашему ребенку.

— Про жизнь, — повторил я. — Это тебе кто-нибудь посоветовал?

— Нет, — отрезала дочь. — Сама. Расскажи сказку и не разводи, пожалуйста, всяких антимоний.

— Чего?

— Ан-ти-мо-ний… Расскажи сказку!

Я задумался.

— Да-да. И про первый взгляд, и про то, как встретились, и как поцеловались, и про капусту… Про все.

— Про какую еще капусту?

— Тебе лучше знать.

— Ну, знаешь ли…

Откровенно говоря, я был растерян. Вне сомнений, она о чем-то узнала. Вон как глаза горят… Хотя, впрочем, есть ли смысл откладывать, если Афинка все равно узнает? И окажется много лучше, если узнает из первых уст. А если что-то не поймет, то догадается с возрастом. А там и не расскажешь… И я даже обрадовался, потому что все выходило как нельзя лучше. Днем, может быть, мысль о таком разговоре меня бы сконфузила, а теперь и полутьма, и очередной Афинкин каприз, и ее новый, непонятный тон показались очень подходящими. Неожиданно для себя я даже как-то выпрямился и улыбнулся. Афинка откинула краешек одеяла.

— Ну хорошо. Расскажу тебе сказку. Только она очень серьезная и очень не похожа на все остальные. И поэтому прости меня за то, что я буду рассказывать ее и тебе и магнитофону. То, чего ты не поймешь сейчас, потом, со временем, может быть, объяснит запись. Хорошо?

— Хорошо, хорошо. Только серьезную! — Афинка погрозила пальчиком. — Неси свой магнитофон.

— Значит, так… Кгм… Жили-были в одном… Нет, не то. Интересно. — Я подумал и мысленно махнул рукой, настраивая голос. — У меня была преддипломная практика… Именно. И главной задачей было установление психоконтакта с одним из обитателей Фесты, планета такая. С курса вместе со мной туда ехал еще Семен Карапетян…

— Это тот дядя, чей портрет на полке?

— Да, да. Не перебивай… Феста — это, в общем, огромный зловонный океан. Несколько островов суши, где расположена база, подводные вулканы и прочее… — Я подумал, что импровизатора с дикторскими наклонностями из меня не выйдет. — Уже спускаясь по трапу, я сразу понял, что эта планета, наверное, — самая большая дрянь, которая когда-либо доставалась нашим выпускничкам. Над водой стояли туманные испарения. Моросил отвратительный дождь, и вонь от дождя забиралась даже под скафандр.

Я посмотрел на Семена.

— Дрянь, — подтвердил мой сокурсник и прыгнул в жидкую грязь. Он тоже был не в духе. В тот день мы так и не спустились к аквариумам. Семен ходил по комнате и портил мне настроение.

— Представляю, какие мрази могут водиться в этом гадюшнике, — восклицал он. — И чего ради они захотят завести знакомство с кем-нибудь из нас? «Здравствуйте, добрый день! — принялся кривляться. — Как настроение?» «Чего?» — «Как, говорю, настроение?» — «Того. Ничего. В этой луже, от которой вы воротите носы, мне даже очень тепло и приятно. И вообще, пошли бы вы подальше со своими вопросами. Что может быть у нас общего?..» Риторика!

— Сядь, — попросил я.

— Отстань… «А что вы ели сегодня на завтрак?» — «Два триндиплета с гарниром из отборного ила. Кипяченая болотная водичка со слизнячками…» «Отменное меню!» — «А пошли бы вы… Или хотите попробовать?» — «Нет, великодушное спасибо. Завтракали». — «Ну и пошли бы…» Зла не хватает!

— Сядь, — повторил я, ощущая, как во мне начинает закипать злость. Психолог. Размазался уже до того, как увидел первого аборигена. Но слова Семена, если честно, разбередили внутри что-то тяжелое и отвратительное: ощущение, будто я уже успел окунуться в местный океан. Ругая Семена, мысленно все слова я отсылал на кафедру.

Семен плюнул и бухнулся в кресло.

Я вдруг уловил запах океана. Подошел к иллюминатору и проверил герметичность створов. За стеклом, мерцая зеленым светом, бесилась гроза. Был различим тяжелый гул воды. Мысль о том, что я не сдам практики, посетила впервые меня именно тогда. Ужаснувшись, я задернул шторы и грохнулся в постель, после чего полночи мучился от бессонницы, с ненавистью прислушиваясь к близкому здоровому храпу товарища. Карапетян обязательно получит диплом.

Утром я старательно выискивал причины, чтобы как можно дальше оттянуть момент встречи с объектом моей практики. Долго завтракал и придирался, что бифштексы воняют болотом, запаха которого я еще не знал. Карапетян молча ел и ухмылялся. Меня это бесило.

Уже выйдя в коридор, я подумал, что на мне слишком мятый костюм, и, вернувшись, переодевался с полчаса.

Снаружи клубился пасмурно-зеленый день. В аквариуме сначала никого не было. Точно студент, получивший пересдачу, я смотрел на густые водоросли, валуны и огромных слизняков на прозрачных стенах. Эта пустота и тревожила и радовала — до сладкого озноба в животе. Карапетяну дали другое помещение, и я, оставшись один, позволил себе высказать несколько волновавших меня подозрений достаточно громко. Мысль о крахе блестящей карьеры психолога чаще и чаще посещала меня. Я не пытался вспоминать даже о примитивах элементарного аутотренинга. Наконец, водоросли вздрогнули и расступились. В первый миг я закрыл глаза и затаил дыхание. Стоял в такой дурацкой позе, наверное, целых полминуты. В горле что-то гулко колотилось. Опять этот запах…

Открыв глаза, я увидел в аквариуме девушку, улыбнулся и поначалу хотел спросить ее, что она делает здесь в такое неподходящее время. Девушка грустно смотрела на меня. Потом вдруг села на илистое дно и обхватила колени руками. И я понял, понял, столб, что это и есть то, то есть та, ради чего, то есть ради которой я пробороздил, как говорится, половину Млечного Пути. Вот так.

— Извините, — сказал вслух и приделал к стеклу контактные клапаны когитофона. — И не думай, Афинка, что этот прибор способен читать все мысли: oн передает лишь то, что хочет передать мыслящий. Вот точно так.

Мои «когти» молчали больше часа. Я тоже сел на пол и молча, осторожно взывал к аборигенке, интересуясь, как неуверенный паучок, ее возрастом, происхождением и настроением.

Она все так же грустно смотрела на меня. И под этим взглядом я, наконец, почувствовал себя идиотом. Смутно отметив ее дикую красоту, через минуту уже страшившую меня своей неприступностью, я переключился на погребальные мысли о моей будущей профессии. Потом я представил, как легкомысленно выложу перед ректором результаты практики, вежливо извинюсь и прикрою за собой двери.

И тут «когти» скрипнули.

— Извините, но мне тоже тяжело, — сказала аборигенка, вернее, подумала.

«Аборигенка», Афина, совсем не надо понимать в том смысле, что человек прикрыт лишь пальмовыми листьями и на бедре у него разноцветная повязка. Моя аборигенка была в красивом сером комбинезоне.

— Отчего же? — поинтересовался я.

Она опять замолчала, и мне лишь оставалось проклинать свою бестактность. На минуту я заглушил все свои мысли. Потом осторожно спросил:

— Как тебя зовут?

Аборигенка ответила:

— Ариза.

— На маму похоже, — сказала Афинка и зевнула.

— Ты несносный человек. Не перебивай… А то выключу…

В общем, я опять выдержал паузу и придвинулся к аквариуму. Ариза вопросительно посмотрела на меня и опустила голову, упершись лбом в колени. Тогда она показалась мне похожей на васнецовскую Аленушку, и я почему-то начал жалеть ее.

В тот сеанс уже ничего, кроме двух-трех малозначащих фраз, я не добился. Мою Аленушку или сильно обидели (возможно, посадив в этот аквариум), или с самого начала ее жизнь была такой же тяжелой, как начало нашего, кгм, психоконтакта.

Она попрощалась со мной и скрылась в водорослях. Большой желтый слизняк отлепился от стены и медленно упал в оставленный от ноги след.

За обедом Семен хвастался своими успехами.

— Полное духовное согласие! — Слова эти он, наверное, уже выкрикивал в пятый раз. — Жаль, не мог пожать ему ручки. Говорю, мол, хороший ты парень, прямо о'кей, все прекрасно, ты мне нравишься, а он, понимаешь, даже начал плакать. — Семен заикнулся. — В воде, конечно, слез не было видно, но я понял — плачет. — Он поддел в тарелке макаронину и вытянул ее чуть ли не на полметра вверх.

— А у тебя как?

— Так. — Я пожал плечами. Мне вдруг очень не захотелось говорить с Семеном об аборигенке.

— Ясно. — Он засосал макаронину. — Ты всегда был неудачник, Иг. Но я, как разберусь со своим, помогу тебе.

— Не надо. — Я слишком поспешно отодвинул тарелку.

— А-а-а. Понимаю. Значит, у тебя — она. Понимаю. О-на.

Я вспыхнул. Семен неопределенно усмехнулся, и я до вечера бился в догадках, что означала эта его ухмылка. Чуть попозже он выдал следующую многозначительную сентенцию:

— Понимаешь, дорогой, я всегда не любил разговоры о целях и средствах и никогда не начинал их сам, но на что не пойдешь ради хо-орошего человека? Ведь правда? И мы всегда такие рыхлые, когда начинаем сюсюкать о черном и белом на этом восхитительном пути… Нечто подобное.

С сумерками опять зарядил дождь. Я смотрел в иллюминатор на океан, и он уже не казался мне таким неприветливым, как вчера. База находилась в небольшой, насквозь мокрой роще, гладкий каменистый берег опускался к пенящейся зеленоватой кромке воды. Какая-то птица пролетела над деревьями. Оказывается, здесь есть еще и птицы.

Противного запаха я больше не чувствовал — скорее всего, привык и потому не чувствовал. Немудрено, что весь вечер я продумал об Аризе. Семен убежал смотреть свой фильм, который уже как-то и где-то успел снять и смонтировать, я лежал в полутемной каюте один и думал, что же могло произойти в жизни моей аборигеночки такого, что она отказывается даже разговаривать. Возможно, в этом океане водится много дурных и противных тварей, возможно, ее до смерти испугала какая-нибудь акула или несчастье с родителями. На базе лишь вскользь намекнули о подводной цивилизации фестинян. Ничего большего ни я, ни Карапетян не должны были знать…

Я представил, как вечером из волны на берег выходят гулять красивые фестинские русалки. Сказочное зрелище.

В восемь часов дверь комнаты открылась и вошел дежурный.

— …Игорь? Тебя просят.

«Уже», — подумал я о профессии. В темноте дежурный плохо разглядел комнату и говорил наугад, глядя на освещенную из коридора картинку возле кровати.

— Отку… Куда просят?

— В аквариум.

— Ариза?

— Это имя? Не знаю… Может быть.

Я быстро спустился вниз.

Ариза сидела на песке в той же позе, как будто никуда и не уходила. Мне показалось страшно неправильным то, что она сидит в толще воды и со всех сторон ее обступает эта зеленая вода, давит на кожу. На миг даже дыхание перехватило.

— Ты звала меня?

Я совсем забыл про когитофон. Ариза и не подняла глаз. Прилепив к стеклу клапаны, повторил вопрос. Ариза кивнула. Я понял, что теперь должна говорить она, и опять опустился на пол… А ведь весь вечер я только и ждал, чтобы оказаться здесь и увидеть ее огромные, серые — из-за аквариума — глаза и колышущиеся длинные волосы. Наверное, сработали «когти».

Ариза пристально посмотрела на меня.

— Ты сейчас гадаешь, зачем я тебя позвала?

— Нет.

— Почему?

— Потому, что знаю.

Она удивленно подняла брови:

— Почему?

— Просто так. Верно?

Ариза не ответила.

— Там, в океане, сейчас почти ночь. А здесь светло.

— Ты можешь здесь быть, когда пожелаешь.

— Для диплома?

Настал черед приподнять брови мне. Я все-таки незаконченный, но психолог. И за что, за что, а за свои мысли могу ручаться и до сих пор уверен, что ни одного провокационного намека о дипломе в когитофон проскочить не могло. А ей никто не имел права говорить об этом.

— Для какого диплома? — Я изобразил удивление.

Она, улыбнувшись, опустила глаза. Через водоросли протиснулась желто-полосатая рыбка и подплыла к стеклу. Я видел, как открывается и закрывается бестолковый пустой рот и двигаются жабры. В когитофоне щелкнуло. Ариза отогнала рыбку.

— Интересно видеть, как ты можешь совершать быстрые движения. — Она посмотрела на свою руку и погрузила ее в песок. — Люди на базе мне кажутся суетливыми. Океан — это и хорошо и плохо. А я стала казаться себе томной и слишком уж умной.

— Можно, я подсяду ближе?

— Это ничего не изменит… Дальше, ближе — не имеет значения, когда преграда остается на месте… Подсядь.

Я подобрался на корточках к самому вертикальному срезу воды, отделенному стеклом, и уселся буквально в метре от Аризы. Ближе, дальше, скажу тебе, Афинка, — все-таки имеет преогромное значение. Я, например, различил, какие у нее длинные ресницы, и крохотную точку на правой щеке.

— А ты выходишь когда-нибудь на сушу?

— Это неприятно. На суше и без того тяжело.

И здесь, впервые за время нашего знакомства, я вдруг обнаружил, что не знаю, о чем заговорить. Слизняк, ползший по стеклу, оказался как раз между нашими лицами, но Ариза не хотела его убирать. Меня это обидело.

— В первый момент я подумала, что легко смогу полюбить тебя.

Я отшатнулся. «Когти» не могли передавать вслух мои мысли мне же. Я теряю форму. Перспектива с дипломом отодвигалась все дальше и дальше. Все же как верно, что люди додумались ввести преддипломную практику. Дурную траву, как говорится… Я тут же расстроился и поглядел на Аризу. В ее глазах было недоумение.

— В чем дело? — Она произнесла эти слова, ее губы двигались.

— Когитофон что-то… Мне кажется.

— Это ты подумал или я?

— Извини, я… могу уйти.

— Но это я подумала. — Ариза поднялась, взбаламутив песок. Тысячу лет песчинки возвращались на дно. — Я ничего не понимаю. Почему эта штука повторила мои мысли вслух? Ты слышал?

— Да.

— Значит…

Не договорив, она оперлась рукой о перегородку и медленно засмеялась. В воде это было не совсем удобно. Стекло смешно плющило ее ладонь, которая оказалась на самом деле розовой, а не изумрудной. Я тоже улыбнулся, но мне было не до смеха…

— Иг, я тебя по всей базе ищу! — В отсек ворвался Карапетян. — О-о-о. — Он увидел Аризу и, успокаивая дыхание, смотрел на нее… — Добрый вечер, — произнес Семен изменившимся голосом.

У меня скрипнули зубы. Во-первых, он не имел никакого права входить сюда, во-вторых — сделал это совершенно бестактно.

— Как наше настроение? — продолжал он в фамильярном тоне. — Работа, конечно, идет хорошо. Я рад за своего друга. — При этих словах он даже не соизволил обернуться ко мне, непонятно было также, к чему орать, если «когти» работают.

Короче говоря, за одну секунду я разозлился так, что начал потеть. Ревность — штука прекрасная. Ревнуйте. Вопрос в том, дадите вы понять об этом окружающим или нет… Я терпел минут десять. Но когда Карапетян стал рассказывать анекдот — нащупал на поясе пульт и отключил когитофон. Семен закончил рассказывать и долго ждал, когда Ариза начнет смеяться.

— Да. — Он впервые обернулся ко мне. — О чувстве юмора я не подумал.

— Тяжелый случай, — свято заметил я, покачав головой.

— А мой уже клянчит коньячку. Только запрещено ведь… Ариведерчи, красавица! — Семен помахал аквариуму рукой и направился к дверям. — Ты мне нужен, Иг. Твой совет… Не просит он никакого коньяку…

А через неделю Ариза сказала, что хочет выйти на сушу.

Утром я с семи часов ждал на берегу, выбрав большой уступ. Солнце едва осветило бесконечное зеленое зеркало воды, и мне казалось, что утро очень приятное и, наверное, теплое. На прозрачное забрало, искрясь, оседала водяная пыль, океан сиял. Единственное, что меня угнетало, — это то, что Ариза будет без скафандра, и мое противно-громкое дыхание под шлемом, иногда оно заглушало плеск воды. Я смотрел вдаль и неизвестно почему думал, что Ариза приплывет с востока.

Она окликнула меня из-под уступа.

— Эй, дипломат! (Почему-то «дипломат», а не «дипломник».) Я здесь!

Она оттолкнулась от скалы и теперь, раскинув руки, покачивалась на воде прямо подо мной. Я сошел на берег. Ариза демонстрировала свою беззаботность, но было видно, что суша ее пугает.

— Выходи же! Иначе я подумаю, что ты боишься.

На самом деле все просто. «Просто» было для меня, кто проводил в бассейне не более трех часов в неделю.

— Ты ничего не понимаешь! — крикнула Ариза и подплыла к берегу.

Коснувшись дна, она нерешительно встала на ноги и с серьезным видом шагнула вперед. Я зашел в воду и протянул руку. Это было наше первое соприкосновение. Убрав с лица волосы, Ариза оглянулась на океан и, опершись на мою руку, вышла на пляж. Сквозь крагу я чувствовал теплый сильный комочек ее кисти.

— Иг!! — рявкнул мегафон со станции, эхо улетело в океан, Ариза качнулась и вцепилась мне в локоть…

— Красавица, я, кажется, испугал тебя, — продолжал наглый голос. — Но мною двигали лучшие побуждения. Я хотел сказать, чтобы вы не отходили далеко от станции.

Семен мне завидовал, может — даже ревновал. Иначе я не мог объяснить причины, по которым ему так не хотелось наблюдать нас с Аризой со станции.

Мы пошли вдоль берега к одинокому песчаному холму, белевшему за рощей. В мегафоне раздалось шуршание…

— Ты не простынешь? — спросил я.

Ариза неловко держалась за мою руку ниже локтя. Ее покачивало.

— У меня теплообогрев.

— И мокрая голова.

— Ничего, уже солнце вышло.

Темная роща, скаля голые ветки, лениво и медленно поворачивалась, обнажая холм. Станция осталась за деревьями. Я пытался сбавить шаг, но меня так и несло вперед. Островок — не больше десяти гектаров, много не нагуляешь, если учесть еще обширные россыпи острых камней и грязь, похожую на клей для обуви. Нам оставалась только узкая полоса дюн у берега… Я тут же оказался у подножия холма и растерянно кашлянул, взглянув на Аризу. Меня выручило то, что она уже успела утомиться.

— Я присяду, можно?

— Можно, но здесь холодно.

Она благодарно посмотрела на меня за проявление чуткой заботы, исходившей на самом деле не столько из боязни, что на мокром песке можно простудиться, сколько из-за неловкости.

— Вчера ты не захотела рассказать о своих родителях, — начал я.

— А ты говоришь об этом так, словно требуешь.

Ариза все-таки села.

— Нисколько. Просто я никудышний психолог.

— Не задавай, пожалуйста, больше вопросов на эту тему.

— Хорошо… В таком случае, какая хорошая погода, не правда ли? Великолепная погода.

— Мне смеяться? — В ее глазах были огоньки, Ариза все же рассмеялась…

Роба скафандра тяжелела на мне с каждой минутой. Рядом с Аризой я представлялся себе нелепо блещущим, громоздким чудищем. Она заметила мое томление и, взяв за пояс, потянула на землю. Я плюхнулся в песок и подумал, что у нее это вышло очень просто.

— Когда ты улетаешь?

— Через неделю.

— И с какими результатами?

— Семен сказал, что ему о таком психоконтакте и мечтать не приходилось. Но он съязвил, скорее всего. Потому что завидует.

— Из-за чего?

— Ему попался какой-то алкоголик, — уклончиво ответил я и постарался улыбнуться. Вышло криво.

— Это из-за того, что еще тогда, вначале, ты отключил прибор. И до конца дней своих он не простит тебе неуслышанного анекдота.

— Возможно.

С океана дунул ветер. Это я определил по тому, как шелохнулись волосы Аризы. В роще треснула ветка и что-то дико заверещало. Я не сразу понял, зачем она протянула руку к моему лицу.

— Ты стоял на утесе, и на тебя летели морские брызги.

Ариза провела пальцем по забралу. На уровне моего рта появилась прямая, более прозрачная, чем остальное стекло, черточка.

— А в морской воде много сенки.

Она нарисовала два круглых глаза и нос.

Мне казалось, что я сижу внутри глупой маскарадной маски. Причем Аризе эта маска очень нравится. Да-да.

— Только не стирай, пожалуйста. Это мило.

Она не удержалась и поставила на правую щеку родинку.

И тогда у меня и возникла эта сумасшедшая идея. День прибытия, вонючий ветер, зеленая гроза и монолог Семена давно отошли в область бредового. Я спокойно поднял руку к виску, еще не думая, что все-таки совершу эту глупость, но когда увидел глаза Аризы — замок сам щелкнул под пальцами. И я не успел понять, хорошо это или плохо. В нос с такой силой ударило тухлым запахом сероводорода, что у меня едва не перевернулся желудок. Сдвинув забрало на место, я принялся истошно откашливаться и чуть не оглох от этих звуков. Кашлял, наверное, больше минуты. Ариза с беспомощной жалостью смотрела на мои мучения. Очнувшись, я громко вздохнул. В голове шипело тошнотворное варево, хотелось плакать. «Ближе, дальше — не имеет значения, если преграда остается на месте». — Я все-таки запомнил слова Аризы.

— Ариза, я тебя обманул. Я улетаю сегодня… Кха!

— Ты меня ненавидишь.

— Я говорю совершенно не об этом. — Меня мучило еще удушье… — Я говорю о преграде, которая и через неделю, и через месяц, через год все равно останется на своем месте. Мне лучше улететь сегодня, потому что когда-то придется это сделать. Я не пробью этой преграды даже лбом.

Она молчала.

— А в доказательство того, что улетаю только из-за этого — смотри!

Я сорвал с пояса пульт когитофона и запустил им в скалу. Жалко брызнули осколки пластика и схем. Ариза не оценила моего жеста.

— Там блок памяти, в котором были записаны все результаты моей практики. Одним психологом меньше. Всё. Переживу. И сама эта штука недешевая.

Ариза закусила губу и отвернулась; рука, которой она упиралась в землю, мелко дрожала…

Был ли смысл утешать, да и чем? Крагами? Зло вытаскивая вязнущие в песке ноги, я пошел на базу. Во рту жгло, как спиртом.

Семен словно ждал меня. Он лежал на кушетке и листал какой-то огромный кожаный фолиант.

— В чем дело?

— Улетаю. — Я перетряхивал свой чемодан. — Сегодня почтовый с Земли.

— Улетаешь совсем?

— Совсем.

— Навсегда?

— …

— Ты сошел с ума, — спокойно констатировал Семен.

— Скорее всего. Я разбил пульт.

— Да?

— Да.

— Вдребезги? — Семен захлопнул книгу.

— Вдребезги. Не будь циником. В любое время, но только не теперь.

— А она сидит и плачет на камушке.

Я устремил на него испепеляющий взгляд.

— Сначала, Игорек, первый аргумент. Это чтобы ты меня выслушал. — Семен спокойно отбросил замок иллюминатора и дернул стальную крышку на себя. Иллюминатор открылся.

Я набрал в легкие воздуха, затаил дыхание и повертел пальцем у виска. Семен пожал плечами и сделал глубокий сочный вздох.

— Хорошо!

Я осторожно потянул носом воздух и выронил незакрытый чемодан. Никакого сероводорода. Пахло водорослями.

— Что это значит?

— Это значит, — громко продекламировал Семен, сложив на груди руки, — это значит, что ты хороший человек, Иг.

— Конкретней.

— Сначала ответь мне на вопрос. Ты влюбился в нее? По уши? До гроба? Иначе не буду рассказывать.

Я злился.

— По уши. До гроба.

Семен, видимо, понял, что я ищу вокруг себя что-нибудь…

— Но-но… Выслушай. — Он облокотился о раму иллюминатора. — Из тебя, во-первых, выйдет отличный психолог. Это я к тому, что психовать не надо и что практика у тебя завершилась успешно, хотя с когитофоном ты поступил, как варвар. Во-вторых. Я назову тему своей дипломной работы. Звучит банально, но ничего. «Формирование интенсивного и относительно устойчивого чувства субъекта из-за осознания невозможности реализации этого чувства». Да-да, любовь и скальпель, земля и небо. Только не надо изображать возмущение подопытного кролика! С этого момента ты должен ползать передо мной на коленях и благодарить меня. — Семен вовремя увернулся, мой альбом со свистом вылетел в иллюминатор… — Еще один факт в пользу моей теории. Но если это любовь, то ты не должен обращать внимания на то, как в данном случае она возникла. Ариза тоже вела честно по отношению к тебе, она ничего не знала. — Семен резко присел, иначе бы несессер угодил ему в лоб. — Да-да, поверь мне, Иг… Дон Жуан любил всех и вся — по возможности. Самое сильное чувство — по невозможности… — Он двинулся к дверям. — И ты доказал это, родной мой. И я расцеловал бы тебя, если бы ты не замахивался на меня своим чемоданом… А скафандр больше не надевай… На базе смеются.

Семен выскользнул из комнаты. Чемодан с грохотом вонзился в дверь, посыпалось белье и книги.

Опомнившись, я побежал на берег. Аризы, конечно, нигде не было. Карапетян в тот день чуть с ума не сошел, поругался с начальником базы…

Ее нашли в нескольких километрах от берега.

Оказавшись на катере, она долго не могла понять, в чем дело, и хотела даже прыгнуть обратно за борт. А потом бросилась мне на шею, и уже никакая сила не смогла бы разжать ее рук. Как девочка.

Самодовольный Семен, вытирая с комбинезона зеленые брызги, рассказывал, как пришлось ей сделать внушение насчет местной подводной цивилизации — весьма полезное по тогдашнему состоянию здоровья Аризы, хотя до сих пор не пойму, как удалось заставить ее поверить в такую глупость, — как пришлось ввести миоглобин, чтобы могла дышать под водой, как в мой скафандр были вмонтированы генераторы запаха сероводорода, и прочее, и прочее.

В тот день я понял, что он великий артист и страшно тщеславный человек.

На борту почтового лайнера Ариза подошла к Семену и дала ему пощечину, от звука которой включилась сигнализация аварийной охраны. Объяснила — за внушение и миоглобин.

И больше мы не расставались. Вот и вся капуста и сказка.

Я перевел дыхание.

Уложив ладони под щеку, Афинка тихо сопела и что-то нашептывала во сне. Магнитофон давно отключился, у кассетного гнезда горел сигнал автостопа.

Я поправил подушку и сбившееся одеяло, отключил питание.

— Ты думаешь спать?

Сзади стояла Аристина. Домашний халат ей почему-то идет гораздо лучше, чем что-либо из огромного гардероба выходного платья.

— Ты что? — прошептал я. — Посмотри на часы, дипломат.

Она повернулась и, выходя, поставила щелчок ночному роботу-няньке, который терпеливо дожидался, пока все покинут его пост.

— А фотографию Карапетяна я все-таки спрячу.

— Зачем? — Я вышел за женой в коридор, пропуская робота.

— За внушение и миоглобин. И за то, что он вывел правильную теорию невозможности.

— Прячь… Кстати, ты давно… это, слушала, как я говорю?

Аристина пропустила мой вопрос мимо ушей. Но, судя по тому, как она открывала дверь спальни, — сравнение с девочкой во время эпизода на катере ее не застало. К счастью. В последнее время за глаза я зову ее Акулиной. Рыбкой. Акулочкой.

* * *

Андрей Хуснутдинов — совсем молодой писатель из Ташкента, вчерашний студент, работает в фантастике много, упорно, печатается менее чем мало, легкой славы ему не предсказать. Он сложен, склонен к эпатажу, сюрреалистичен. Из-за этого он как бы попадает между двух стульев коммерческим изданиям фантастики он не нужен, потому что слишком сложен и только отпугнет более чем массового читателя, а «общелитературные» журналы не любят фантастического образа мысли, если за этим не стоят политические аллюзии. Поэтому Андрей обречен получать от рецензентов подобные заключения: «Ни своего видения жизни, ни своего слуха к слову, ни просто своей темы». Хотелось бы, чтобы, прочитав публикуемый здесь рассказ, читатель убедился, что рецензент не прав.

Content

Андрей Аратович Хуснутдинов
Сказка о Золотой рыбке