Михаил Михайлович Бородкин

Из новейшей истории Финляндии. Время управления Н.И. Бобрикова

Предисловие

Описываемый период обнимает неполных шесть лет (1898 — 1904), но он резко очерчивается и определенно выделяется, как от предыдущего, так и последующего времени. По признанию старофинской гельсингфорсской газеты, он является «одной из самых важных эпох в жизни финляндского народа». Едва ли ранее объединительные мероприятия правительства осуществлялись с такой энергией и последовательностью, как в эти годы; едва ли прежде финляндцы выражали столь определенно свое отрицательное отношение к ним, как в это время. Противоположные стремления столкнулись с редкой силой и возбудили всеобщий интерес. Россия и Европа высказались по делу. Весь рассматриваемый период особенно наглядно характеризует собой то, что принято называть «финляндским вопросом», и чтобы наш труд представил по возможности полную картину его, оставалось, во введении, рассказать лишь ход развития сего вопроса за прежнее время. «Финляндский вопрос» вошел в новый и очень яркий фазис своего развития.

Кроме того, в короткий рассматриваемый период светлые и темные стороны финляндцев обозначились особенно выпукло и ощутительно. Наиболее же печальным обстоятельством последних лет явились, конечно, действия, заявления и надежды партии крайних и непримиримых.

Можно согласиться, что писать историю последних пяти-шести лет Финляндской окраины еще рано, но не рано собирать для этого нужный материал. В финляндской и заграничной литературе имеется уже немало изданий, посвященных описанию разных эпизодов недавнего периода; в русской печати подобных изданий нет. А между тем выяснение дела с русской точки зрения также необходимо. Финляндцами и иностранцами она совершенно отстраняется и замалчивается. Поставив себе задачею обозреть и оценить события с русской государственной точки зрения, мы не закрывали глаза на особенности финляндской жизни, природы и психологии; но желая представить логику событий и выяснить причины, вызвавшие то или иное явление, выдвигали на первый план суверенные права России, жизненные условия ее политического существования и мотивы действий нашего правительства.

В этих условиях — вся сущность дела, так как принцип государственного единства России, который являлся руководящим началом русской политики на финляндской окраине, есть своего рода «категорический императив». При оценке «финляндского вопроса», на исторические весы необходимо положить, вместе с финляндскими правами и стремлениями, также политическое самоопределение русской народности и основы его государственного устройства, а не отстранять русский народ, как ничтожное количество... Финляндцы, как народность, не участвовавшая в созидании того царства, которому принадлежат, мало озабочены его настоящим и будущим, как единого и сплоченного политического организма. Они творят исключительно для себя. Россия для них преимущественно соседка. Их патриотизм совершенно исключительный, едва ли способный перейти в патриотизм общеимперский.

Чтобы представляемый нами материал имел научную ценность, мы старались извлечь его, прежде всего, из первоисточников. Благодаря любезности семьи бывшего финляндского генерал-губернатора Н. И. Бобрикова, доверившей нам просмотр всех, оставшихся после него, документов, мы получили доступ к его дневнику, письмам, всеподданнейшим отчетам и запискам. Из них мы извлекли многое, что впервые появляется в печати. Излишне прибавлять, что близость к нам описываемого времени и самое свойство названных документов лишили нас возможности предать гласности все их содержание. Имя Н. И. Бобрикова такого размера и созданный им период такого значения, что историкам не раз еще придется возвращаться к их разъяснению.

Кроме официальных документов и архива Н. И. Бобрикова, нашим источником служило печатное слово, во всех его видах, начиная с ежедневных газет до специальных изданий и листков периода смуты. «Листок современной газеты так же дорог для историка, как хартия летописей», сказал Грановский. Финляндия охвачена была борьбой. В такое время, когда газета вошла во всеобщий обиход, когда политическая борьба ведется при посредстве их редакций, когда каждая влиятельная партия заводит свой орган печати, с газетой неизбежно приходится считаться. Газета, кроме того, колоссальное зеркало, в котором отражаются все стороны общественной жизни. Конечно, оно должно быть критически исследовано, как всякий источник, которым пользуется историк.

Зная, что нам приходится писать о вопросе остром и спорном, из-за которого ломались копья и пролито уже немало русской крови, мы, где только возможно было, дословно цитировали документы и заставляли говорить свидетелей, преимущественно из финляндцев, давая им и первое, и последнее слово, из желания, чтобы их собственными словами и заявлениями было освещено то поле, которое предстояло обозреть.

В центре крупнейших событий финляндской окраины последних лет почти неизменно стоял ее генерал-губернатор, генерал-адъютант Николай Иванович Бобриков. Настоящий труд является поэтому описанием времени его управления краем. Вокруг него велась скрытая и явная борьба, волновались страсти, кипели думы. Сам он проявил черты редкого характера и изумительную деятельность. Его имя окружено резко противоположными и пылкими отзывами.

Он принадлежит уже истории. Его деятельности можно подводить итоги. «Меня совесть ни в чем не упрекает и историк беспристрастный должен сказать свое правдивое слово», писал он 8 февраля 1904 года.

Нам приходится быть первым русским историком времени Бобрикова в Финляндии. Обстоятельства побудили нас оживить это недавнее и бурное прошлое в связном историческом описании. От нас требуют «правдивого сказанья» о минувшем.

Задача нелегкая... Мы должны, подобно пушкинскому летописцу, взглянуть спокойно «на правых и виновных, добру и злу внимая равнодушно, не ведая ни жалости, ни гнева»... Мы сделали все, чтобы последовать этому завету, все, чтобы наше описание было правдивым, спокойным и чтобы из-под массы разнообразных событий и субъективных наслоений извлечены были зерна истины.

Мы закладываем лишь первые камни для будущего исторического исследования. Для того, чтобы рассмотреть событие, необходимо, как говорят, отойти от него «на исторический выстрел», а так как описываемое время от нас «рукой подать», то мы воздерживались от выводов и обобщений. Это — задача будущего. Представленный же нами материал такого качества, что не может и не должен быть обойден теми, которые добиваются правды о Финляндии.

Создавая общую картину Финляндии за последние годы, мы воспроизводили иногда некоторые отрывки наших статей, появлявшихся в повременных изданиях, и затем, в виду того, что наша речь, посвященная «Памяти Н. И. Бобрикова», почти уже разошлась, позволили себе перенести часть высказанных в ней положений в настоящий труд.

М. Б.

Н.И. Бобриков

Финляндский вопрос

В Империи 66% русских, а все остальное население состоит из инородцев. Инородческие элементы охватывают Россию по ее государственным границам, причем одна западная инородческая полоса занимает 19,5 тысяч кв. миль и имеет 36 миллионов населения. Уже из этого ясно, что вопрос об окраинах имеет громадную важность.

Россия всегда болела окраинами и до сих пор наша государственность чувствует на себе следы прежних страданий. Нам пророчат, что «Россия будет съедена окраинами».

Сепаратизм свил себе гнезда у всех границ и эта внутренняя язва, как предостерегал еще M. Н. Катков, может сделаться неизлечимым недугом. Финляндия борется против государственно-объединительных реформ; в Прибалтийских губерниях подрывается правительственная школа; и многие немцы продолжают видеть в Курляндской губернии свой Kuhrland, а в Германии — свое отечество. Польша пытается «получить в свои руки суд, школу и администрацию» и в тоже время не отказывается от «скромных требований» в западнорусских областях. Немцы продолжают свое мирное завоевание на юге, превращая Волынскую губернию и другие части России в подобия своего Фатерлянда. На Кавказе дело зашло так далеко, что составлена уже карта будущего армянского киликийского царства, охватывающего часть Крымского полуострова. Лондонская армянская газета «Дрошак» (или «Знамя») предлагала всем окраинам соединиться для совместного действия против объединяющего центра. Эта мысль электрической искрой не раз уже пробегала по нашим окраинам.

Финляндская газета «Fria Ord» («Свободное Слово»), издающаяся в Стокгольме, указывала уже своим соотечественникам на пользу союза с революционными элементами России. В октябре 1904 г. в Париже состоялся съезд русских революционеров, созванный попочину финляндских агитаторов. В нем приняли участие представители беспокойных элементов разных наших окраин. Последствием съезда явились прокламации, призывавшие к ниспровержению существующего государственного строя России. Отовсюду идут, следовательно, серьезные указания.

Ими нельзя пренебрегать. Окраинский вопрос для России — вопрос ее существования. «Если бы когда-нибудь русское общество повернулось спиной к Прибалтийскому краю, махнуло рукой на Польшу, забыло про Кавказ и Финляндию, отучилось вообще интересоваться своими окраинами, это бы значило, — писал еще в 1868 г. Юр. Фед. Самарин, — что оно разлюбило Россию, как целое. Тот день был бы началом ее разложения».

В последние годы с особой силой стал развиваться финляндский окраинский вопрос. Так как характер развития каждого исторического вопроса в значительной мере зависит от условия его возникновения, то попытаемся дать очерк нарождения и развития финляндских недоразумений.

Своеобразное отношение русских к Финляндии началось с того момента, когда надлежало окончательно решить участь этой страны и продолжается вплоть до наших дней, когда на очередь поставлен вопрос о ее теснейшем единении с остальной Империей. Финляндская война 1808 г. не встретила сочувствия в современниках; они почему-то считали вступление русских войск в Финляндию политическим насилием и видели в ней только угождение Наполеону.

Сергей Григорьевич Волконский (впоследствии известный декабрист) не пожелал быть адъютантом главнокомандующего Буксгевдена вследствие того, что считал эту войну несправедливою. Мир, заключенный 6 (18) сентября 1809 г. в Фридрихсгаме и возвещенный пушечными выстрелами жителям Петербурга, не был встречен изъявлениями общественной радости. «Неужели большая часть Финляндии отходит к России?.. О Боже мой! О бедная Швеция, о бедные шведы»!... Вот что было слышно со всех сторон, по заявлению современника Ф. Ф. Вигеля. Новое завоевание будто унизило Россию. В новом приобретении почему-то с негодованием видели подачку Наполеона. Вплоть до 1812 г. русские политики считали даже возможным обратную уступку Финляндии. Только немногие русские, знакомые с историей, сознавали всю важность мира и приближения России к Балтийскому морю.

Причину такого печального явления надо искать в духе того времени, в слабом понимании коренных русских интересов, в малом развитии национального самосознания. Петр Великий и Екатерина II знали, чего хотели и к чему шли своей политикой. Для могущества России первый жертвовал всем. В присоединении Выборга он видел преграду шведам и «полную Петрову граду безопасие». Сообщая царственной супруге своей о победе, он прибавил, что Выборг сделался «крепкой подушкой Санкт-Петербургу». — Петр.

Не презирал земли родной,

Он знал ее предназначенье.

Через головы своих близоруких предшественников Екатерина II часто оглядывалась на Петра Великого, когда предстояло решение серьезных государственных вопросов. Интересов России она также никогда не теряла из вида. «Надеяться могут вспоможения во всем, — ответила она представителям аньяльской конфедерации, — согласно с пользой нашей Империи». «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия, писала она, — суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями... однако ж, и называть их чужестранными и обходиться с ними на таком же основании есть больше нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупость. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтобы они перестали глядеть, как волки к лесу». Общеизвестен также другой ее ответ: «Я не Курляндская герцогиня, а Всероссийская Императрица».

Но затем, когда на престол взошел Император Александр I, началось время потемнения русских исторических идеалов. Русский Царь, воспитанный республиканцем Лагарпом, в сотовариществе с юным польским патриотом Адамом Чарторыйским, не был ознакомлен с историческими преданиями своего народа, тогда как «важнейшая наука для царей — знать свойства своего народа и выгоды земли своей». Гуманный космополит, поклонник европеизма и отвлеченного либерализма перенес все свои симпатии на Запад. Началась печальная эпоха «политики презрения собственной страны во всем, кроме ее стихийных сил».) Мы сбились тогда с своего исторического пути. Наш руководящий класс отучился мыслить, чувствовать и даже говорить по-русски, усвоив себе какой-то особый высокомерный взгляд на Россию. Важнейшие интересы России доверены были дипломатам, у которых не было «ни капли русской крови, ни единого русского чувства». «Пусть бы Александр окружил себя русскими, я ничего не возражал бы, — сказал Наполеон. Нет разве у него русских дворян, которые были бы ему более преданы, чем эти корыстолюбцы (Армфельт, Штейн и др.). Неужели Александр воображает, что они поклонятся ему».

В Александровский период мы потеряли способность понимать наши собственные нужды и впали в национальное равнодушие. Наше сознание не было тогда русским. Нас заела мысль о превосходстве западных начал. Принцип самодержавия представлялся отсталым (Гильфердинг). В характере Александра I преобладали двойственность и колебания, а по государственному строению России он проявил крайне своеобразное понимание, которое вело к тому, что он готов был раздать достояние русского народа первопопавшимся авантюристам. Судьба дарила Россию одной окраиной за другой, но правительство ничего не сделало, чтобы сплотить и объединить их. Долго пришлось уговаривать Императора согласиться на принятие Грузии. В 1801 г. он подписал остзейские привилегии, в 1802 г. основал в Дерпте (Юрьеве) германский университет. Из Бессарабии, по ходатайству Стурдзы, желал создать отдельное конституционное самоуправление, но этому помешал наместник Новой России гр. Воронцов. Из западных губерний Государь соглашался создать Литовское герцогство для графа Огинского. Другие части западной России проектировалось (в 1819 г.) присоединить к Польше, но тогда раздался мужественный голос H. М. Карамзина, напомнивший, что государи клялись «блюсти целость своих держав». Польша, несмотря на противодействие союзников в Вене и возражения ближайших советников — Поццо-ди-Борго, Нессельроде и Штейна — получила конституцию, которую генерал Зайончковский считал «организованной анархией», а Меттерних говорил, что благодаря ей Польша сделалась «пороховым складом».

Финляндии не только даровано было внутреннее самоуправление, но от России отторгли завоевание Петра Великого — Выборгскую губ. — и присоединили к пей. Это «воссоединение» гр. Г. М. Армфельт ставил себе в величайшую заслугу, сказав: «после труднейшей борьбы я одержал славную и для человечества, и для Финляндии крайне полезную победу». При неизмеримом пространстве русских земель и при общем малом политическом развитии, большинство в Империи посмотрело на эти уступки с полным равнодушием и только некоторые патриоты, подобно Ф. Вигелю, негодовали, не находя в истории другого «примера столь несправедливого действия». Вигель назвал даже эти деяния «изменой России».

Несколько других трезвых мыслей было высказано главой заговора декабристов, П. И. Пестелем. «Россия, — говорил он, — есть государство единое и нераздельное, в смысле единства верховной власти, образа правления и законов для всех частей государства... Все племена должны быть слиты в один народ». Пестель находил даже, что следует стремиться «к совершенному обрусению» всех племен, населяющих Россию, не исключая и финляндцев. По мнению Пестеля, «Финляндия не только должна быть лишена привилегированного положения status in statu, дарованного ей Императором Александром I, но и должна быть слита с Россией обрусительными мероприятиями». Благо государства требует тесного объединения, полного слияния всех частей, всех подчиненных народностей. В политической исповеди, которую этот декабрист представил следственному комитету, имеется замечательное признание о том, что «внутренний ропот» против правительства возбуждали в нем крепостное право, военные поселения, «подкупливость» судов, а также, «преимущества разных присоединенных областей, т. е. Финляндии и Польши, которые, как известно, с одной стороны возбуждали чувство обиды в русских людях, с другой стороны заставляли их ожидать политической свободы и для России».

Приведенные слова в устах декабриста, несомненно, чрезвычайно характерны. Но мысли Пестеля возникли позже, а в период присоединения Финляндии о России и ее нуждах точно забыли.

Во главе Финляндии поставлен был крайне сомнительной нравственности авантюрист Г. М. Спренгтпортен, а руководителями и докладчиками дел этой новой окраины вскоре явились в Петербурге гр. Густав Армфельт и К. Ребиндер.

На присоединенный от Швеции край, как из рога изобилия, посыпались всякие милости и преимущества, коими далеко не обладали жители коренной России, создавшие великую Империю с затратой многовекового труда. Финляндцы сохранили весь прежний уклад своей жизни и политические особенности. В администрации, суде и школе оставлен был шведский язык. Тягость воинской повинности на короткий срок была совершенно снята, а на остальное время облегчена до неслыханных размеров. Финляндия сделалась каким-то исключительным баловнем, которая получала только преимущества и ничем не обязывалась при этом перед Россией. Ее оградили двойным законодательством — местным и имперским — от всякого соприкосновения с Россией и всякого русского контроля. Она получила свой сенат и даже ее главнейшие дела, тесно соприкасавшиеся с остальной Россией, крайне редко подвергались в учреждениях Империи обсуждению с точки зрения общегосударственных интересов. Все учебное дело Финляндии осталось вне малейшего надзора русской власти, а Гельсингфорсский университет получил особое положение даже среди автономной окраины. Русских людей не допустили ни в одно местное учреждение; даже служба в финских войсках была им воспрещена.

Император Александр I предвидел, что союз с Наполеоном не мог быть прочен и скоро ему предстояло ополчиться против мирового завоевателя, поэтому он, видимо, желал умиротворения покоренной Финляндии и в этих видах одарил край всякими льготами. Кроме того Державный Покоритель финляндской окраины хотел, чтобы жители «благословляли Провидение, создавшее новый порядок». В этом причина дарования им такого внутреннего устройства, которое представляло «несравненно более выгод», «нежели сколько они имели, быв под обладанием Швеции». Всеми этими мерами Государь, очевидно, рассчитывал расположить финляндцев к России и создать из них новых верных подданных.

Но каждое дело имеет свою оборотную сторону. Прежде всего, едва ли история дала достаточное число доказательств, позволяющих сделать вывод о существовании политической благодарности народов. Политическая признательность если и существует, то в весьма ограниченных дозах и как редкое исключение, а потому строить единственно на ней государственное объединение вновь завоеванной окраины с центром Империи едва ли было правильно. Для прочности государственной и политической связи нужны еще другие скрепы и средства. Прежде всего — общегосударственные учреждения, подобные тем, кои объединяли Швецию и Финляндию в одно политическое целое, а затем — установление общегосударственного языка, школы, работающей в интересах метрополии, печати, расположенной к новому соединению и т. п. Но обо всем этом своевременно не позаботились и не взяли в свои руки ни школы, ни печати, ни части администрации, потому что все устраивали тогда в крае крайне теоретично и с забвением первейших интересов России. Создалось такое положение, что нигде в крае не было ни русского глаза, ни нашего контроля. В эту совершенно неизвестную нам среду введено было одно только русское лицо — генерал-губернатор. Но что он мог знать о степени расположения к русскому правительству местного населения, и что ему могло быть известно о том направлении, в котором работали школа, печать, суд и администрация? Почти ничего, потому что начальник края «шагу не мог ступить без переводчика», как заявил в двадцатых годах гр. А. А. Закревский. Во всем и вся финляндцы сами оценивали себя и рекомендовались нашему правительству. На все в этой окраине мы вынуждены были смотреть через финляндские очки, так как Государю дела докладывал министр статс-секретарь из финляндских уроженцев, генерал-губернатору — финляндец, стоявший во главе его канцелярии, а военному министру (впоследствии) — генерал, избранный также из финляндцев и т. д. Мало того; в шестидесятых годах, т. е. именно в то время, когда финляндцы особенно добивались свободы печати, их представители выхлопотали установление правила, в силу которого цензуру русских статей о Финляндии, предназначенных для русских изданий, держали в финляндском статс-секретариате!

Имея перед собой эту совершенно невероятную картину, русский человек должен остановиться перед ней в серьезном раздумье. Создалось такое, например, положение, что во время неудачной для нас войны, неприятелю, ворвавшемуся в Финляндию, достаточно было бы только сместить генерал-губернатора, чтобы вся область представила из себя совершенно независимую от России часть, так как все остальное управление в Великом Княжестве находилось в руках финляндцев и край решительно ничем не был бы связан с Россией. Финляндцы духовно продолжали тяготеть к Швеции, куда влекла их школа, печать, церковь и администрация... Для духовного воздействия на население и для распространения русских правительственных воззрений на Финляндской окраине не было заведено русского органа печати и не имелось сколько-нибудь влиятельных лиц, не говоря уже о правительственной партии, которая могла бы поддерживать русское дело.

Таким образом очевидно, что в наших отношениях к Финляндии были сделаны значительные упущения. Нельзя было предоставить новую окраину исключительно самой себе, не связав ее прочными духовными и материальными, политическими и административными узами с Россией. Только люди, увлекавшиеся красивыми фразами, могли находить, что «наитеснейшим образом Финляндия сблизится с Россией, когда окраина возможно прочнее установит у себя конституционную монархию, не имеющую ничего общего с Империей, кроме Великого Князя».

Мы вполне согласны признать, что «в даровании Финляндии внутреннего самоуправления было много предусмотрительного, ибо нет надобности ломать векового строя и бесполезно и даже невозможно подводить в управлении все под один шаблон». Против сохранения бытовых, этнографических и культурных особенностей финнов мы голоса никогда не возвышали и не подымем. В русской серьезной печати никто нивелировки или ассимиляции не требовал и благосостояния Финляндии в жертву им не приносил. Внутреннее самоуправление нами признается полезным и желательным. Кроме того, по нашим понятиям, Финляндия имеет право на сохранение своей национально-духовной самобытности, которая однако не должна создавать препятствия к государственному объединению ее с Россией. «Но в предоставлении льгот надлежало соблюдать известную меру... Кроме того, предоставление прав и преимуществ необходимо было сопроводить известными обязательствами и государственными требованиями, дабы естественная связь окраины с центром не прерывалась и власть не выпускалась из рук покорителей».

«Финляндцам были предоставлены даже такие преимущества, коими не пользовалось коренное население Империи... Ставить покоренного инородца в России в более привилегированное положение, чем русских людей, конечно, ошибка, которая неизбежно вызывает у первых высокомерное и пренебрежительное отношение ко вторым»...

Недостатки обнаружены. Их замечали давно, но русское правительство поставило себя в такое положение, что лишено возможности их исправить. Император Александр I приказал докладывать дела Финляндии непосредственно Себе, помимо всех центральных учреждений и министров России. Кроме того, как известно, у нас за последнее столетие не имелось какого-либо общего правления, соединенного министерства или кабинета, а каждый министр докладывал особо дела Государю и добивался его решения.

Все это способствовало наслоению неурядицы в отношениях России к Финляндии. Министр статс-секретарь Великого Княжества Финляндского не был обязан считаться с мнениями русских министров и только недавно состоялось повеление о том, чтобы — предварительно доклада финляндских дел, затрагивавших ту или иную область русского управления, — он запрашивал мнения соответствовавшего министра и представлял его Государю. Польза такого постановления очевидна. Местное финляндское законодательство всегда проникнуто было упорным стремлением к обособлению Финляндии от России. Где возможно, оно или урезывало права русских, или вовсе обделяло их. Этот недочет легко мог быть исправлен, при внимательном отношении к краю соответствующих русских властей и учреждений. Но, к сожалению, сего правила не существовало и помимо того всюду наблюдалось необъяснимое нерадение ко всему, что касалось этой окраины, и Финляндия обносилась китайской стеной, при попустительстве русских представителей в крае и центральных властей в Империи. В 1811 году, по почину русского финансового управления, проведена таможенная черта; в 1835 г., по вине того же управления, уничтожена была торговая взаимность; в 1851 г., по инициативе министерства внутренних дел, право приобретения недвижимой собственности в Финляндии предоставлено было, но к сожалению, только русским дворянам, тогда как в России каждый финляндец может приобретать что ему угодно; в 1877 г., министерство финансов высказалось за введение золотой валюты в Финляндии. И т. д. «Я калиф на час», ответил Княжевич генерал-губернатору Рокасовскому, по поводу упрека о неуместной уступчивости. Другие русские дали себя обойти или уговорить, третьи не считали финляндских дел входящими в круг своих обязанностей и т. и. Финляндцы же дружно и упорно, как всегда, добивались своих выгод. «On а escamoté mon consentement» — сказал Император Александр II, узнав о последствиях финансовой реформы 1877 г.

Рядом с нерадением приходится поставить незнание. Незнание является уже взаимным и отразилось обоюдными неудобствами и невыгодами.

Изучением России, т. е. той державы, в состав которой входят финляндцы, они озабочены были крайне мало, исключительно для исполнения известной формальности, по требованиям русского правительства. «Русское образование, — писал когда-то Фабиан Коллан, — для финнов имеет теперь большое значение и мы должны с ним освоиться, ибо благодаря русскому национальному языку, его литературе и всей русской духовной жизни, мы в состоянии будем верно понять наших восточных соседей и ознакомить их с нами, так как это познание и во внешних проявлениях жизни представляется для нас крайне необходимым». Известный педагог и преобразователь учебного дела в Финляндии Сигнеус заметил однажды: «Изучение русского языка имеет для нас финнов громадное значение, и мы должны себя посвятить ему. Лишь знакомясь с русским национальным языком, русской литературой и всей духовной и умственной жизнью русского народа, мы поймем верно наших восточных соседей», Профессор Гельсингфорсского университета Пальмен лет десять назад писал: «Самая большая наша ошибка в том, что мы в течение долгого времени не познакомились достаточно с Россией, с ее народом и языком, хотя события 1808 — 1809 гг. дали нашему отечеству совершенно новое положение».

Приведенные заявления представляются совершенными исключениями из общепринятого среди финляндцев игнорирования России. К «духовному единению» с русскими они не стремятся. Наука и литература — могучие орудия для духовного сплочения народов, но финляндская школа и печать никогда еще этой великой задаче серьезно не служили и в них пока не видно даже проблесков будущего их содействия такому важному делу. А те разрозненные и слабые голоса, которые раздавались в ней кое-когда призывом к единению, легко перечесть по пальцам.

Следовательно, почва для взаимного сближения совершенно еще не возделана. Недостаток сведений чувствуется, как в русском обществе о Финляндии, так и среди финляндцев о России. А между тем возможный и единственно разумный путь к сближению несомненно — всестороннее познание друг друга. В пренебрежении и обходе сего пути повинны, как сказано, обе стороны. Но большая вина падает все-таки на финляндцев. Они присоединены и это обстоятельство обязывало их более применяться к новому своему положению, чем русских к Финляндии. И тем не менее в России сделано несравненно более для изучения Великого Княжества, чем в Финляндии для познания новой ее метрополии. В Финляндии о России знают менее, чем об Африке и Азии. Русский язык в финляндских школах изучался менее греческого; учебники истории, по возбуждаемому интересу, поставили Россию рядом с Турцией, Персией и другими второстепенными царствами. Среди финляндцев не распространены даже самые элементарные познания о ее метрополии.

При всем том до шестидесятых годов наблюдается больше нитей, связывавших Финляндию с Россией, чем после возобновления сеймов. В центральных управлениях России как будто жива была идее о Финляндии, как неразрывной части Империи; после же шестидесятых годов общее либеральное направление, охватившее Россию, более склонно было видеть в Финляндии особое и почти независимое Великое Княжество.

Император Александр I, создатель нынешнего политического положения Финляндии, потребовал, чтобы все дела производились на шведском языке лишь «доколе войдет в употребление российский». В 1812 г. он повелел, чтобы, по прошествии пяти лет, все молодые люди, намеревавшиеся вступить в государственную службу, доказали свои познания в русском языке. Первым докладчиком финляндских дел был M. М. Сперанский. Монета оставалась общею. Финские войска, вместе с русскими, в служебном отношении, т. е. по части инспекторской и строевой, подчинялись командующему войсками округа и через него военному министру, а делопроизводство сих войск сосредоточивалось в штабе финляндского военного округа, в особом финском его отделении. В 30 — 40 годах до 750 финляндцев служило одновременно в русских войсках.

Фридрихсгамский кадетский корпус состоял в одно время (с 1816 по 1836 г.) в ведении главного штаба. Финский морской экипаж по командным и строевым делам состоял «под начальством, находившегося в Финляндии главного начальника российского флота, а при формировании этого экипажа, командир его и почти все офицеры были избраны из офицеров флота Империи.

Говоря о финских войсках необходимо отметить следующий чрезвычайно поучительный эпизод. Дивизионный командир финских войск, генерал-майор Густав Эрнрот, 25 февраля 1822 г. всеподданнейше ходатайствовал перед Государем Императором о том, чтобы финским войскам предоставлено было «право разделить с остальными войсками Его Величества честь защиты Империи». Такое ходатайство вызвано было существованием рескрипта от 6 сентября 1812 г., которым постановлялось, что финские войска не будут употребляемы иначе, как на защиту Финляндии или тех владений Российской Империи, которые расположены по берегу Балтийского моря Финляндцы находили в 1822 г., что подобное постановление «может опозорить их чувства в глазах их новых соотечественников», а потому они просили, как милости, разрешить им «сражаться везде, где прикажет им их Монарх». Император оцепил «благородное рвение» и исполнил их желание... «Я принимаю их просьбу с настоящим удовольствием. Исполненные Благородного рвения к защите общего отечества и достойные таким образом присоединиться к русским войскам, они получать возможность сражаться повсюду, где представится возможность заслужить славу. Статья (2-ая) постановления 6-го сентября 1812 г. будет изменена»...

В 1827 г. Император Николай I, «сообразно с обязанностями Державного своего сана», предоставил лицам греко-российского исповедания право поступления в гражданскую и военную службу края.

Тогда же для Финляндии составлены были университетский устав и устав цензурный (1829 г.); оба они были русского происхождения. Университетский устав 1828 г. рассматривался в Петербурге, при министерстве народного просвещения, под председательством министра народного просвещения, светлейшего князя К. Ливена. Член этой комиссии, статс-секретарь Финляндии Ребиндер, находил, что изучение русского языка «со дня на день становилось более необходимым для финляндского юношества» и вместе с тем он признавал, что Финляндия сохранила свое прежнее законодательство, но «вступила во многие совершенно отличные от прежних отношения». Потому он старался «сблизить» учреждение Финляндского университета с уставами Российского университета. И кн. Ливен с своей стороны свидетельствовал, что у Ребиндера была «совершенная готовность применяться со всем, где было можно, к законам Российской Империи».

Александровскому университету указано было тогда, что он обязан «образовать финляндское юношество для службы Государю и Отечеству», причем под этими словами, конечно, не Финляндия подразумевалась, а Империя.

В 1832 г. университет посетил Император Николай I. Консистория и студенты поднесли Его Величеству адресы, составленные на русском языке.

В 1835 г. был поднят вопрос о систематизации Финляндских законов. Учрежденная для этого комиссия находилась в известном подчинении у Начальника II Отделения Собственной Его Величества Канцелярии гр. Блудова. При работах комиссия должна была взять за образец Свод Законов Российской Империи. В те времена финляндские постановления вообще чаще проходили через русские учреждения и сеймовое законодательство совершенно отсутствовало.

В 1842 г. появился «Альманах в память 200-летия юбилея Императорского Александровского университета», составленный из статей русских и финляндских писателей. Этот своеобразный литературный памятник свидетельствует 0 дружеских отношениях ученых двух народностей. Характеризуя эти взаимные отношения, можно повторить слова составителя сборника Я. К. Грота:

«Сыны племен когда-то враждовавших,

Мы встретились, как старые друзья».

В 1844 г. основана была юнкерская школа главным образом для обучения русскому языку.

Было время, когда русский гимн исполнялся в прекрасном шведском переводе; его пели студенты, вызывая восторг слушателей. Прежде в Финляндии на частном празднестве пили «за здоровье Государя и благоденствие России». В 30-х годах в г. Або выходило два повременных издания: «Абоская Газета» и «Абоские Известия» и оба, вместо заглавной виньетки, были украшены большими двуглавыми орлами.

Прежде русский язык, хотя и недолго (с 1814 по 1840 г.), пользовался в Финляндии даже некоторым почетом: в университете произносились на нем торжественные речи.

В университете имелись кафедры русской истории и статистики и русского языка и литературы.

Некоторую заботу о распространении русского языка выказали влиятельные финляндцы, вроде гр, А. Армфельта, сенатора Гартмана, губернатора Котена, генерала Мандерштерна, полковника Вендта и др. Но по нашей малоспособности к систематическому и аккуратному ведению дела, вследствие нерадивого отношения к собственным интересам, мы не сумели в известных случаях поддержать хороших начинаний, и они исчезли, как буквы на песке.

В Финляндии происходили разные движения, а мы, по замечанию Я. К. Грота, смотрели на них «равнодушно и праздно», не овладели ими и «не дали им направления по своим видам». Фенномания[1] крепла, а о «руссомании» или «россианстве», как выразился П. А. Плетнев, ничего не было слышно, точно Финляндия не составляла части русского царства. Одна из причин наших неуспехов, по замечанию сенатора Гартмана, заключалась в том, что «в Финляндии почти нет ни одного русского, который бы достойно представлял своих соотечественников и играл какую-нибудь роль в обществе, отчего финляндцы более и более отдаляются от русских. Напротив, в первые времена присоединения жили в главном городе русские, которые деятельным участием в общественной жизни, гостеприимством и т. п. умели привязать к себе финляндцев, производили некоторый восторг к России и способствовали вожделенной амальгаме обоих народов. Тогда русскому языку учились по охоте, из честолюбия, чтобы не быть совсем немым в лучших домах»…

В таком положении рисуется дело в Финляндии до шестидесятых годов. Разъединительная тенденция со стороны официальной России не поддерживалась и работа обособленников, если и производилась, то скрыто и вяло.

Но картина резко меняется после возобновления сеймов. Начиная с шестидесятых годов, Финляндия на полных парах пошла к обособлению во всех проявлениях жизни и стала созидать в теории и на практике отдельную свою государственность. Даже финляндцев, служивших в России, она не пожелала видеть среди своих сеймовых депутатов. На сейме подняли вопрос об отдельном торговом флаге; в печати рассматривалось положение о нейтралитете Великого Княжества; общество ставило памятники финских побед над русскими войсками, а студенческая корпорация еще раньше начала пропагандировать новый гимн. Дирекция нового шведского театра распорядилась, взамен предложенного в проекте финляндского герба, выставить над царской ложей русского двуглавого орла. Финляндцы решили не переступать порога театра, пока орел не будет снят. Орла заменили буквой «А».

Финляндское законодательство последних десятилетий XIX в. систематически устраняло русское и русских из общественной жизни края. Если подвести маленький итог законодательству, то в результате получится, что постановлением 1889 г. (№ 16) им воспрещено строить железные дороги в крае; положением 1890 г. (№ 8) практика русского врача ограничена; законом того же года (№18) русским шкиперам и машинистам не разрешено служить на финляндских пароходах и судах; распоряжением 1879 г. русская акушерка вовсе не допускается к практике; основным законом края лицам православного исповедания воспрещено преподавание истории (1889 г. № 33); прибавим, что устав о воинской повинности 1878 г. (№ 25) закрыл ряды финских войск для службы русских офицеров. Русские, хотя бы и обладали большой недвижимостью, не имеют права голоса ни в городских, ни сельских общинных собраниях несмотря на то, что закон облагает его подоходным налогом на пользу общины. Русский, не состоящий в финляндском гражданстве, по праву торговли приравнен к иностранцам. И так далее и т. д.

С 9 февраля 1863 г. учебные заведения были «эмансипированы от насильственного изучения» русского языка: его заменили немецким и латинским. Русский язык, как выразилась газета Швеции, избавили от «тяжелого бремени презрения и нерасположения».

В 1819 г. профессор абоского университета Мюрён напечатал в местной газете статьи о тех выгодах, которые доставило Финляндии соединение ее с Российской державою; в пятидесятых годах на ту же тему произнес речь ректор Рейн. А уже в 1875 г. проф. Альквист, на празднике 400-летия Олофсборга, холодно и отчасти даже враждебно говорил о России, отрицая по отношению к ней всякий долг благодарности со стороны Финляндии.

Чтобы лучше понять стремления финляндцев, особенно полезно выслушать их сеймовых ораторов, высказавшихся по поводу введения в Финляндии всеобщей воинской повинности.

«Престол (Империи) может быть в опасности, как в горах Кавказа, так и на равнинах Польши и у берегов Финляндии, но выводить (финской) армии из Финляндии ни под каким условием нельзя» (Эклунд). «Для финской военной организации не может быть другой цели, кроме защиты собственной страны» (Шауман). «Когда меня спрашивают, желаю ли я принять воинскую повинность для защиты государства» (Российского), для того, чтобы отстаивать родину другого народа (т. е. русского) и политические интересы других стран (не финляндских), — я должен открыто заявить: нет. Мы можем защищать свой край и хотим остаться дома и не оставлять родины» (говорил Р. Гартман). «Всеобщая воинская повинность может быть вменена в обязанность только для защиты отечества (Финляндии); «собственная защита — в этом все»; под словом «трон» можно подразумевать только законное правительство Финляндии; когда говорится, что защищающее Финляндию финское войско содействует защите Империи, то тем самым сказано, что никаким иным образом финское войско не обязано защищать Империю» (Л. Мехелин). «Войско, которое здесь (на сейме) предполагается, не может быть выводимо из края» (Антель). «Мы, сыны Финляндии, отстраняем от себя возможность быть употребленными на любом театре войны» (Снелльман). «В среде дворянского сословия края говорят о чужих интересах, — укорял своих соотечественников гр. Кронгельм, — когда дело касается войны за Россию. Здесь господа объявляют себя свободными от всякой солидарности с тем государством (Россией), которое более полустолетия охраняло нас от всяких чужеземных нападений. Мать согрела и воспитала ребенка, а он после сего отворачивается, не желая делить ее участи». В том же смысле высказался депутат Годенгельм. По мнению Монтгомери, один из депутатов (Сильверсван), предлагая свою особую систему организации финского войска, «желал в самой организации найти непреодолимое препятствие к тому, чтобы финская армия не могла быть употреблена на что-либо другое, как только на защиту собственного края».

Так говорили представители финского народа на сейме 1877 — 1878 г. Высказались они вполне ясно и определенно и комментировать их заявлений надобности не представляется.

Те же мысли высказывала и печать Финляндии. «Россия может оказаться вынужденной вооруженной силой разрешать разнообразные столкновения, не имеющие ничего общего с интересами Финляндии», и в таких случаях, — писали тогда финляндцы, — не справедливо посылать их умирать в далекую Армению или Хиву. Финляндия, — продолжали они, — не обязана к безграничной солидарности с Россией, не обязана принимать активного участия во всех войнах Империи; «прискорбно созывать молодежь сражаться для безызвестных ей целей и против врагов, враждебность которых ей неизвестна». Иначе говоря, все в Финляндии стояли за полную обособленность своих войск и своих политических интересов.

Для всех очевидно, что собственными своими войсками финляндцы не в состоянии защитить Великого Княжества. Вместе с русскими в походы они идти не желали. Для чего-же, в таком случае, Финляндия заводила в 1878 г. свои войска? Для того, чтобы определеннее размежеваться с Россией. Свои войска нужны были этой окраине, как известный атрибут ее «государственности». Сеймовые депутаты не раз указывали на это обстоятельство, как на мотив, побуждающий их принять устав о воинской повинности. «С введением этого закона (т. е. устава), говорил, напр., Монтгомери, «молодое финское государство вступило бы в новый фазис своего развития». «В число наций мы приведены силой оружия и сохранить это положение без вооруженной силы — немыслимо. Национальная защита дала бы нам также нравственную поддержку» (Линделев). «Один финский гвардейский батальон не мог вселить в нацию необходимого для ее политического существования доверия к собственной силе. Так как наша страна образует особое государство, имеет особую конституцию и собственные законы, то мы обязаны «поставить и впредь содержать особую армию» (Гадолин). «Чтобы иметь возможность отстаивать свое положение, как государства, Финляндия неизбежно должна иметь свои средства защиты» (Антель). «Что мы прежде всего должны сделать, так это заложить прочный краеугольный камень нашего государственного устройства... создав возможно сильное и пригодное средство защиты» (Лагерборг и Н. Норденшельд). «Я с удовольствием прочел предложение сейму рассмотреть проект (устава), усматривая в нем большой шаг в политической жизни Финляндии от неопределенного к определенному» (Б. Шауман). «Безоружность — заслоняющая тень вокруг прав финского государства...» «Отсутствие национальной защиты есть явный недостаток наших учреждений». «Я не думаю, чтобы к тому, которого, хотя бы только по недоброжелательству, можно назвать безоружным и покровительствуемым, будут относиться с таким же уважением, как если бы он был вооруженным союзником». (Л. Мехелин). «Теперь, с передачей устава о воинской повинности (говорил депутат Ятинен), нам предлагается случай к основанию нашего национального существования». «Предоставляя стране возможность получить свою хорошую военную силу, тем самым признают, что подчиненное политическое положение, в каком страна до сих пор находилась, представляется возможным прекратить» (генерал-лейтенант Альфтан).

Итак, на сейме 1877 — 1878 гг., да и вообще за все время, начиная с шестидесятых годов, финляндцы заботились «заложить прочный краеугольный камень» нового своего государства. Они сами, следовательно, сознавали, что фундамент их государственной постройки не достаточно прочен. И действительно, вся их новая государственная затее нуждалась в серьезных подпорках и скрепах...

Весь «финляндский вопрос» и вся смута последних лет, кончившаяся убийством финляндского генерал-губернатора, {генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова, исходят из разности воззрений русских и финляндцев на политическое положение Великого Княжества в составе Российской Империи.

Русские (не все, конечно) признают Финляндию за провинцию или окраину с широкой автономией, дарованной великодушным соизволением Всероссийского Монарха; финляндцы, напротив, видят в ней «государство», состоящее в унии с Россией.

«С русской стороны не хотят признавать финляндской конституции, писал H. К. Фредериксен. В одном этом, по его мнению, заключается крайняя помеха для добрых отношений ко всему населению Финляндии и свободомыслящей Европе».

Все это в известной мере справедливо.

Несмотря на всю важность этого вопроса, мы здесь во всем объеме рассматривать его не будем. Мы имели случай высказаться по делу в книге «Справка о конституции Финляндии» (Спб. 1900 г.),которая вышла затем под заглавием «Юридическое положение Финляндии» (C. К. Михайлова); она была переведена также на французский язык и напечатана в Париже в 1902 г., под названием «Condition juridique de la Finlande». Для освещения рассматриваемого финляндского вопроса, считаем достаточным представить лишь несколько общих положений из истории развития местного политического правосознания, которые раскроют причины противоположных воззрений на финляндскую «конституцию» и финляндскую «государственность».

Единственный акт, который имеет международное значение и которым установлено нынешнее политическое положение Великого Княжества, т. е. Фридрихсгамский мирный трактат (5/17 сент. 1809 г.), в главной своей части гласит, что «губернии сии... будут отныне состоять в собственности и державном обладании Империи Российской»... (статья IV). Далее в том же трактате говорится, что Император Всероссийский, по единственным побуждениям, великодушного своего соизволения, обеспечил жителям приобретенных областей свободное отправление их веры, права собственности и их преимущества (ст. VI). Такова основа «конституции» Финляндии.

Финляндцы видят основу «конституции», а, следовательно, и «государственного» положения Великого Княжества, в Высочайшей грамоте 15 Марта 1809 г., в которой сказано: «Произволением Всевышнего вступив в обладание Великого Княжества Финляндии, признали Мы за Благо сим вновь утвердить и удостоверить религию, коренные законы, права и преимущества, коими каждое состояние сего княжества в особенности, и все поданные, оное населяющие, от мала до велика по конституциям их доселе пользовались, обещая хранить оные в ненарушимой их силе и действии; в удостоверение чего сию грамоту собственноручным подписанием Нашим утвердить благоволили.

В этом документе, который финляндцы считают своим Magna charta[2], — если в нем искать основы для Финляндского «государства», — все неясно и потому спорно. Слова «коренные законы» не составляют никакого юридического термина, почему им можно придавать лишь обыденный житейский смысл. Император не определил ни содержания, ни названия тех законов Швеции, которые он подразумевал под «коренными». А между тем, если он имел в виду Форму Правления 1772 г. и Акт Соединения и Безопасности 1789 г., то должен был точно указать, в каких частях они сохраняли свою силу, ибо более половины их не могла быть совершенно применена к новому положению Финляндии. Граница физически и политически неприменимого в сих законах остается до сих пор не установленной Верховной Властью. Понятие об «основных законах» края ни одним постановлением не определено. Следовать же за произвольными толкованиями их финляндскими юристами и публицистами мы отказываемся. Они утверждают, что Финляндия государство и имеет конституцию, а сами до сих пор не столковались ни о юридической природе «союза» Финляндии с Россией, ни о том, что именно следует разуметь под понятием «основной закон». «Удостоверение» (försäkran), объявленное Императором Александром I в Борго и подписанное всеми его державными Преемниками, не есть присяга шведских королей, как желают видеть финляндцы, без малейшего к тому основания, а акт равнозначащий жалованной грамоте, универсалу, рескрипту, указу и т. п., которые исстари давались нашими государями населению вновь завоеванных и присоединенных к России областей и даже жителям отдельных городов. «Конституция» Финляндии не есть известное парламентское устройство, а лишь законное основание прав и преимуществ вообще.

В наших основных законах для Финляндии никаких изъятий не сделано и свойства самодержавной власти русских Монархов не изменены по отношению к Финляндии, точно также как для нее не произведено никаких изменений в началах нашего общегосударственного строя. Все политическое положение Финляндии мы в праве, поэтому, рассматривать «под углом зрения общеимперского строя русской автократии» и в привилегиях сего края видеть ни что иное, как внутреннее государственное дело России. Как объект государственной власти, Финляндия есть часть России. Император Александр I говорил Р. Ребиндеру, что финны могут упрочить свое положение и работать «на пользу державы, часть которой их край составляет отныне». Тоже самое было повторено Императором Александром II в речи 12 (24) марта 1856 г., произнесенной в финляндском сенате: «вы составляете часть великой семьи, глава которой Император России».

Император Александр I, говоря о сохранении краю прав и привилегий, очевидно, понимал под ними «веками сложившийся в этом крае порядок», особый уклад жизни финского народа, всю совокупность особенностей Финляндии, коими она резко отличалась от России и т. п. Все это Государь желал сохранить покоренному населению, вместе с теми коренными законами, на которых основывался этот порядок, т. е. с законами, «кои стране сей свойственны», как говорилось в указе Комиссии Финляндских дел от 18 окт. 1809 г. Законы оставлялись краю «в том виде, как они существуют и действуют». На финляндской же территории шведские государственные законы после 1809 г. не могли, конечно, действовать и применяться в полном их объеме, ибо Финляндия не представляла изсебя нечто целое, или самостоятельное, она даже во время шведского владычества была только частью шведского государства. Финляндия никогда не имела не только государственной, но даже провинциальной автономии. Все, что ей дано и что за нею признается есть своего рода homerule, земская автономия.

Либеральное отношение России к внутреннему самоуправлению финляндцев представляет единственное в своем роде явление в истории великих держав, — если не считать незначительных Нормандских островов, — и финляндцы должны были бы это ценить. Финляндии дано было настолько широкое внутреннее управление, что с течением времени руководители местной политики впали в соблазн истолковать его, как новое государственное положение Великого Княжества. Для этого в их распоряжении оказались некоторые подходящие данные, которыми они не замедлили воспользоваться. Но вся совокупность исторических условий и юридических норм не позволяют нам признать Финляндию за новое государство.

Император Александр I хотел осчастливить «конституцией» не только маленькую Финляндию, по и великую Россию. Но желать и иметь намерение — не значит еще дать, или осуществить. Он говорил о «loi fondamental», о «votre constitution», об «existence politique» и т. п. Но во всем этом приходится видеть не более, как следы мечтаний молодости, первые порывы неискушенного еще опытом жизни воспитанника Лагарпа. Кроме того, надо помнить, что Император Александр I понимал конституцию весьма своеобразно. В г. Борго он дал сейму лишь совещательный голос, а польская конституция нарушалась, как только она показалась стеснительной для авторитета его власти. Он увлекался конституцией и даже республиканским режимом, но когда от слов нужно было перейти к делу и ограничить свою власть, в нем пробуждался самодержец, который крайне не одобрительно относился ко всем, кто протягивал свои руки к его правам. Император Александр I начал конституционными мечтаниями, но кончил тем, что «в законе и жизни» остался верным историческому принципу безусловного самодержавия. Все известные брожения и колебания Александра I привели одного нашего профессора недавно к такому выводу: «Дав конституцию финляндцам только в принципе, Император Александр I и сохранил ее за ними только в принципе». Обещания были высказаны в общих неопределенных выражениях и финляндцам потребовалось не мало труда, чтобы сложить из них что-либо похожее на конституцию и комментировать их в пользу задуманной ими «государственности», так как исторических свидетельств, разрушающих их политическую легенду немало.

Член боргоского сейма, барон Маннергейм, признал, что в Борго «полного сеймового решения, требуемого конституционными формами, не было подписано... Существенной стороной сейма было торжественное обещание Государя сохранить законы страны, права и привилегии, а также учреждение собственного управления, совершенно обособленного от русского... Оставалась надежда, что на будущих сеймах удастся организовать и укрепить конституцию Финляндии». Гр. Г. М. Армфельт и Ребиндер, стоявшие в Петербурге на страже финляндских интересов, пользовались подходящими случаями, но предложить земским чинам конституцию все же не удавалось. В 1819 г. Ребиндер, составив проект «государственной организации и управления» Финляндии, не добился, однако, его утверждения. Поэтому финляндским ученым оставалось признать факт, что Император «утвердил религию, права собственности и привилегии, но это нечто совершенно иное, чем признание Финляндии особым государством». Так они и делали вначале.

Первым о государственных правах Финляндии заговорил (в 1838 г.) доктор медицины Израэль Вассер. Против него сейчас же поднялся доцент абоского университета А. И. Арвидсон, доказывая, что 5 (17) июня 1808 г. Финляндия была объявлена русской провинцией. Известный шведский историк Эрик Гейер также возразил Вассеру, признав Финляндию только русской провинцией. В сороковых же годах финляндец Карл фон-Бюргауз доказывал, что всякие заявления шведа Вассера о Финляндии, как государстве, необходимо причислить к разряду политических «nonsens». Профессор Гельсингфорсского университета Пальмен в своем «Юридическом учебнике», который являлся единственным и наиболее распространенным в Финляндии пособием, признавал Финляндию провинцией, присоединенной к России по Фридрихсгамскому миру.

Император Николай Павлович не одобрял окраинной политики своего брата и, со свойственной ему рыцарской прямотой, высказал это в речи (1835 г.), обращенной к полякам. Император Александр, сказал он, сделал «для вас более, чем следовало сделать русскому императору (Я говорю это, потому что так думаю), он осыпал вас благодеяниями, он был расположен к вам более, чем к собственным подданным, и сделал вас цветущим и счастливейшим народом, а вы заплатили самой черной неблагодарностью...»). Зная воззрение Государя, финляндские учреждения не подымали при нем никаких конституционных вопросов, а впоследствии один из ораторов сейма, характеризуя его царствование, уподобил его времени рабства евреев в Египте.

«При вступлении на престол Императора Александра II, гр. А. Армфельт представил к подписанию грамоту или так называемое «удостоверение» о сохранении Финляндии религии, коренных законов и привилегий, буквально списанную с грамоты Императора Николая. Но Император Александр, усмотрев в русском изложении выражение «коими доселе по конституциям их пользовались», не подписал этой грамоты и вычеркнул слово «по конституциям», заменив его «по постановлениям». Присутствовавший гр. Армфельт предупредительно сказал: «Sir, si Vous ne voulez pas être un monarque constitutionnel, ne signez pas»[3].

Для России и Финляндии началась новая эра. Повеяло либерализмом...

Во время коронационных торжеств, профессор Гельсингфорсского университета Ф. Л. Шауман произнес политическую речь, в которой требовал восстановления сейма. Государь уже раньше склонялся к созыву земских чинов, но обстоятельства не благоприятствовали осуществлению его планов: в России просили конституции, Польша бунтовала. Однако приготовительные работы к сейму начались и тут вновь обнаружилось большое разногласие во мнениях относительно силы действия в Финляндии прежних основных государственных законов Швеции. Сенатор фон-Гартман ополчился против проф. Ф. Л. Шаумана, находя его речь почти подстрекательством к восстанию и доказывая, что те определения основных законов, на коих, по мнению профессора, основывается право земских чинов контролировать финансовое управление края, «давно уже отменены и лишены значения юридических норм еще во времена шведского владычества». Воззрение Гартмана разделяли Армфельт, Шернваль-Валлен и другие высокопоставленные финляндцы, стоявшие у власти. Проф. Нервандер находил, что «Финляндия не самостоятельна и не имеет истории и не будет никогда самостоятельной»; «финны не составляют нации, ибо не имеют истории. До 1809 г. Финляндия была лишь частью Швеции, а после 1809 г. стала частью России. Собственных форм законодательства и управления Финляндия не выработала». Профессор Гельсингфорсского университета И. В. Росенборг (в 1857 г.), характеризуя Форму Правления и Акт Безопасности, заявил: «так называемые основные законы Финляндии темны и двусмысленны в своих выражениях и отчасти не заключают в себе того, что в них ищут; права сословий также двусмысленны и могут подавать поводы к спорам и недоразумениям; во всяком случае эти права далеко не таковы, какими они должны быть, дабы возможно было поставить Финляндию на ряду с конституционными государствами». Следовательно, в недрах финляндской учености и правящих классов существовало сильное течение, не благоприятствовавшее тем теориям, которые возобладали в Великом Княжестве впоследствии. Большинство финляндцев, как удостоверяет Снелльман, накануне созыва сейма 1863 г. имели крайне смутные понятия о сущности основных законов. Все они, кажется, понимали однако, что Акт Соединения и Безопасности 1789 г. сделал короля самодержавным.

Идее, брошенная Вассером, родила заманчивую мечту. В хаосе организационной работы периода присоединения Финляндии и в либеральных словах, которыми воспитанник Лагарпа искал популярности среди чужих пародов, отыскивался подходящий материал для осуществления этой мечты, и финляндцы решили, что обнаруженные недочеты в государственном положении Финляндии нужно было восполнить; не достававшее надо было приобрести. Они дружно принялись за работу и пользовались всяким подходящим для них случаем. Сенатор Снелльман привлечен был к составлению проекта речи для открытия сейма и вот, если не объяснение, то догадка, почему в ней появились строки о том, что оставляется «неприкосновенным принцип конституционной монархии, вошедший в нравы финляндского парода и запечатлевший все законы и учреждения» края... Министр статс-секретарь гр. А. Армфельт, пользуясь заявлением государя о том, что многие постановления коренных законов оказались несовместимыми с новым положением Финляндии, исходатайствовал в 1864 г., за спиной генерал-губернатора, разрешение учредить комиссию Норденстама, для составления «Уложения Великого Княжества», которое должно было в сущности явиться полной финляндской конституцией. — Для руководства этой комиссии дана была особая программа, выработанная также исключительно при статс-секретариате, которая рекомендовала иметь в виду шведские государственные законы, т. е. Форму Правления 1772 г. и Акт Соединения и Безопасности 1789 г. Финляндцы упорно шли к намеченной цели и потому гр. А. Армфельт не остановился, в своей ссылке на законы 1772 и 1789 гг., перед хорошо известным ему фактом, что не далее, как 1862 г. Император Александр II собственноручно на полях доклада Финляндского Комитета начертал: «С этим заключением я не могу согласиться, ибо постановление 21 августа 1772 г. отменено позднейшим актом от 21 февраля и 3-го апреля 1789 г. Следовательно, сей последний закон один теперь обязателен и должен служить руководством и впредь».

Комиссия Норденстама выработала законченную конституцию, в которой определенно говорилось, что «ни Государь Император не может без согласия земских чинов, ни земские чины не могут без согласия Государя Императора постановить какие-либо основные законы или отменять прежние». — «Уложение» комиссии Норденстама не удостоилось Высочайшего утверждения, очевидно, потому что вовсе не соответствовало истинным воззрениям Государя, который не был склонен к конституции, ограничивающей его власть. Против конституции Государь высказался не по капризу, а по глубокому сознанию. Вот к тому маленькая иллюстрация.

«Чего вы хотите? — спросил (в сентябре 1865 г.) Император Александр II звенигородского уездного предводителя дворянства Голохвастова. — Конституционного образа правления?» Выслушав утвердительный ответ Голохвастова, Государь продолжал: «И теперь вы, конечно, уверены, что я из мелочного тщеславия не хочу поступиться своими правами! Я даю тебе слово, что сейчас, на этом столе, я готов был бы подписать какую угодно конституцию, если бы был убежден, что это полезно для России. Но я знаю, что сделай я это сегодня и завтра Россия распадется на куски»...

Одновременно с «Уложением», которое являлось ничем иным, как новой Формой Правления для Великого Княжества, Государю представили проект Сеймового Устава. Известно, что Император Александр II собственноручно вычеркнул в первом проекте сего Устава все ссылки на прежнюю шведскую Форму Правления 1772 г.

Все подобные резолюции финляндцев не смущали и не останавливали. Статс-секретариат отправил их в свой архив, откуда стали извлекаться только в последние годы, при допуске туда русских исследователей.

Настал 1877 г. — Сейму надлежало разобраться в вопросе о новой всеобщей воинской повинности. Влиятельная газета того времени «Helsingfors Dagblad» (№ 1) распространилась о том, что в отношениях Финляндии к России много неопределенного, что постановления о праве финского народа участвовать в установлении налогов неясны, что статьи Формы Правления часто сомнительные и колеблющиеся и т. п., почему газета советовала воспользоваться предстоящим рассмотрением устава о воинской повинности для закрепления некоторых сомнительных прав. Земские чины вняли совету. Часть устава о воинской повинности они превратили в конституционный закон и внесли в него такие положения, которым вовсе не надлежало быть среди его параграфов. Но особенно сейм позаботился о том, чтобы удержать за собой средства, необходимые на военные расходы. С конституционной точки зрения было, конечно, желательно, чтобы вся потребная, — сверх милиционных наличных денег, — сумма покрывалась из средств, которые будут назначены для этой цели земскими чипами. В виду этого, по совету одного оратора, земские чины не установили постоянной подати, а решили определять налоги от сейма до сейма, дабы не выпустить из своих рук власти над военной силой края. Сейм не ограничился этим, а устанавливая, кто должен указывать потребные для войска средства, рассмотрел предварительно вопрос о том, кто, сейм или сенат, обладает большой силой противодействия русскому правительству, в случае если со стороны этого правительства возникнут безмерные требования. Одни депутаты держались того мнения, что сенат обладает особой возможностью противодействия; другие — высказались за сейм. Третьи стояли на том, что впоследствии русское правительство может найти способ поставить себя вне всякой зависимости от чрезвычайных податей, налагаемых сеймом, и тогда даже право сейма определять чрезвычайные подати от одного сейма до другого не гарантирует того, что земские чины будут в состоянии держать в своих руках воинскую повинность.

В этом духе и направлении сейм работал долго и упорно.

Финляндцы особенно желали подчинить все финансовое хозяйство края контролю сейма. К этому наиболее стремилась либеральная партия. К намеченной цели сейм пробирался разными путями. Чтобы расширить свои финансовые прерогативы, он увеличивал, например, количество тех податей, которые признавались чрезвычайными, так как вотировать их он считал своим неотъемлемым правом, и в то же время сокращал бюджетные периоды. Затем была сделана попытка поставить дело так, чтобы весь бюджет, в полном его объеме, устанавливался земскими чинами, но председатели сословий не решились сперва допустить даже дебатов по этому предложению. Историю сеймовых захватов того времени можно пополнить еще указанием на неправильное присвоение земскими чинами себе права распоряжаться вакантной податью, которая до 1878 г. всецело находилась в руках правительства. В 1878 г. гербовый сбор также перешел в категорию чрезвычайных податей, вотируемых сеймом. Пользуясь затруднительным положением нашего денежного рынка в период войны 1877 — 1878 гг., финляндцы добились полного обособления своей денежной системы от имперской. Неоднократно земские чины навлекали на себя неудовольствие Государя Императора Александра II, но это обстоятельство не изменило их стремлений.

В 1882 г. сенат сделал попытку передать сейму таможенное дело, но не встретил поддержки в тогдашнем генерал-губернаторе. Вопрос о местных языках всегда был предметом административного законодательства и тем не менее на сейме 1897 г. шведоманы, не желая уступить новым требованиям фенноманов, пользовавшихся правительственной поддержкой, пытались закон о языке внести на рассмотрение сейма. В 1905 г. шведоманы, вместе уже с фенноманами, стали добиваться сеймового закона об обязательности финского языка в рядах местных войск.

Указанными путями финляндцы усердно восполняли недостающее, т. е. раздвигали рамки своего местного самоуправления до границ особой государственности. Они испрашивали себе новые льготы, добивались новых документов и т. п. Прежние мечтания о конституции и абстракции о государственности исподволь облекались таким образом в плоть и кровь. Права сейма путем практики росли и ширились; а при генерал-губернаторе гр. Ф. Л. Гейдене земские чины получили даже право моций. Сейм не упускал случая к расширению своей власти и разными приемами предметы, прежде не подлежавшие его ведению, очутились в списке его законодательства. Финляндцам, конечно, естественно было стремиться к расширению своих политических прав; нашим же представителям в крае надлежало наблюсти за тем, чтобы государственные интересы России не терпели ущерба. «Если бы, в течение истекших пятидесяти лет, права русского Самодержца в Финляндии поддерживались практикой с той же настойчивостью, как вели свое дело финляндцы, нам не пришлось бы присутствовать при столь тягостных для русского самолюбия событиях, как те, коими ознаменовалась общественная жизнь в Финляндии, начиная с 1899 г.». С расширением прав сейма, выступали новые местные комментаторы, которые приспособляли и толковали наличные факты так, чтобы не оставалось сомнения в финляндской государственности. В те периоды, когда финляндцы убеждались, что за их политическими стремлениями в правящих сферах надзор ослабевал, они шли смелее к желательной цели. А мы нашим незнанием и нерадением продолжали помогать им в деле возведения их государственного создания.

В 1885 г. учреждена была комиссия А. фон-Вейсенберга для кодификации местных основных законов. Финляндцы сделали новую попытку обосновать свою «конституцию» и свою «государственность». Домогательства их возросли до того, что они придумали вменить своей «армии» в обязанность присягать Великому Князю «и стране». Мало того, они пожелали поставить Великого Князя Финляндского под контроль министра статс-секретаря и потому сочинили положение о том, что «всякий акт, содержащий решение Императора и Великого Князя, считается недействительным, если он не контрассигнован или не подписан статс-секретарем». Далее идти, конечно, нельзя было...

На Всероссийском Престоле находился в то время незабвенный Монарх — Император Александр III — явившийся дивным олицетворением той Самодержавной Власти, которой только и может жить многомиллионная и разноплеменная Россия. Государь не только отказался утвердить новые проекты, но усмотрел, что финляндские политические домогательства зашли слишком далеко, вовсе не согласуясь с государственными интересами Империи, а потому признал необходимым, рескриптом от 28 февраля 1891 г., указать, что их заблуждения проистекают из неверного толкования тех начал, на которых зиждутся отношения Великого Княжества «к Империи и Верховной Власти». Император пояснил поэтому, что «Финляндский край (а не государство) состоит в собственности и державном обладании Империи Российской» и сохранил только «особый порядок внутреннего управления». Его Державный Сын, ныне царствующий Государь Император, в манифесте 3 февраля 1899 г., вновь объявил, что «Великое Княжество Финляндское, войдя с начала XIX ст. в состав Российской Империи, пользуется, по великодушному соизволению блаженные памяти Императора Александра Благословенного и Его Державных Преемников, особыми в отношении внутреннего управления законодательства учреждениями, кои соответствуют бытовым условиям страны».

Всероссийские Самодержцы, которые подписали «удостоверение» привилегий Великого Княжества и от которых единственно зависит политическое положение Финляндии, разъяснили, как надлежит понимать начала истинного отношения ее к Империи, и тем не менее финляндцы продолжают настаивать на своей «государственности» и даже протестуют против последних актов, в которых осуждены их домогательства. Упорно желая настоять на своем, они, собравшись на чрезвычайный сейм 1899 г., составили протест против того направления, в котором наше правительство решило вести финляндскую политику, доказывая, вместе с тем, вопреки приведенным актам, что Финляндия «государство». Заключение сейма было переведено на все иностранные языки и обильно распространено по Европе.

Видимо не довольствуясь подобной пропагандой, некоторые финляндцы взялись за перья и составили для ученых Запада отдельные справочные книжки.

Одному помещику пришла мысль составить такой сборник актов и документов, из чтения которых иностранцы обязательно приходили бы к выводу о наличности у Финляндии всех прерогатив «государства». Собрав нужные для этой цели документы, он, прежде печатания их, решился посоветоваться с друзьями, также занимавшимися пропагандой этой идеи. Один из них, профессор, ответил указанием, что между актами есть такие, которые «во всей полноте для финляндцев не одинаково выгодны». Так именно обстоит дело с манифестом 5 июля 1808 года и рескриптом 28 февраля 1891 г.; в таких случаях лучше всего пропускать весь акт. В остальных же случаях, когда акт не содержит чего-нибудь для цели менее благоприятного, было бы лучше, может быть, привести акт полностью с курсивировкой тех мест, которые имеют для нас особое значение». Другой советник, бывший сенатор, ответил составителю, что так как, касаясь рескрипта 28 февраля 1891 г., приходится иметь дело со щекотливым вопросом, то необходимо курсивировать или выделить благоприятную часть; по вопросу же о манифесте 5 июня 1808 года, бывший администратор повторив приблизительно мысли профессора, прибавил, что лучше было бы «такой акт, быть может, выпустить».

Собрав советы друзей, помещик, отличающийся резким и упорным характером, не последовал их указаниям, а составил свой сборник актов исключительно из извлечений, могущих привести читателя к выводу о существовании какого-то Финляндского «государства». В предисловии же он, вопреки истине, написал, что «для достижения краткости и наглядности, тем более необходимых, что признано неудобным подчеркивать отдельные выражения в тексте, несущественные для цели части грамот исключены, но что эти части не заключают в себе ничего такого, что могло бы по существу умалить значение положительной части извлечений, в том каждый может убедиться из собрания наших основных законов и других официальных источников». Так появился сборник основных законов, по которому учатся и наводят справки ученые Запада. Под предисловием иных сборников (напр. «La constitution du Grand-Duché de Finlande, Paris 1900), вероятно с целью повышения их значения, появлялись отметки: «La comité de rédaction». Когда же затем ученые Европы составляли свои компиляции, основанные на подобном сборнике, то финляндцы спешили подхватить их и заявить, что даже авторитеты Запада, самостоятельно изучив вопрос по «подлинным» документам, пришли к убеждению о даровании Финляндии Русскими Государями прав особого «государства». Таким приемом финляндцы, очевидно, обманывали и своих, и чужих, а потом писали о несправедливом лишении их будто бы закрепленных за ними Царским словом преимуществ.

Чтобы покончить с эпизодами из истории политических стремлений финляндцев, скажем, что несколько лет тому назад газета «Uusi Suometar», лейб-орган фенноманов, проявляя большую предусмотрительность, выступила со статьей, в которой жаловалась на малое распространение в среде финского чиновничества иностранных языков и на неуменье местных администраторов вращаться в высших сферах, т. е. сферах правительственных и политических. Чтобы восполнить эти недостатки, газета предлагала определять молодых даровитых финнов на службу, или прикомандировывать в русские посольства и наши иностранные консульства, чтобы таким образом подготовить для Великого Княжества будущих дипломатов.

Описанные эпизоды показывают с достаточной наглядностью, как производилась работа превращения Финляндии провинции в Финляндию государство. В первые тридцать лет, по присоединении края, никто, — по свидетельству доцента Арвидссона, — не говорил в Финляндии о ее государственном положении, о ее представительном образе правления. В первые десятилетия «к созданному яко бы в Борго финскому государству, едва ли осмеливались относиться серьезно и едва ли верили в его прочность», писал биограф сенатора Снелльмана проф. Т. Рейн. Арвидсон считал «обмен уверений на сейме в Борго простым политическим парадом». Даже еще в начале пятидесятых годов о каких-либо политических и конституционных стремлениях не могло быть и речи, как удостоверяет писатель края, В. Васениус, в сборнике «Финляндия в XIX ст. (стр. 359). А теперь все учебники и все газеты полны утверждений, что Финляндия — конституционно-монархическое государство и нас хотят уверить в том, что таковым всегда и неизменно было правосознание всего финского народа.

Работа созидания финского государства продолжается. Многое остается еще сделать финляндцам для «увенчания здания». По их собственному признанию, вся «конституция» края пока сводится к праву сейма участвовать в законодательстве и в самообложении. А потому в будущем им надлежит сократить, если не совсем уничтожить, периоды между сеймами, добиться права вотировать бюджет, изъять дело обороны из ведения русского военного ведомства, создать ответственных министров и контроль всей администрации, получить своих консулов, свой дипломатический корпус, свой флаг и пр. и, быть может, как иронизировал Снелльман, своего периодически избираемого президента. Часть перечисленных вопросов была выдвинута избирателями города Улеоборга уже в 1863 г. В настоящее время, вследствие издания манифеста 3 февраля 1899 г., желают размежеваться в области общегосударственного законодательства и ведут кампанию с такой энергией, что русские готовы распространить права финляндских земских собраний на территорию Империи и ограничить власть Всероссийского Монарха по изданию общегосударственных законов.

Рассказанная история финского правосознания поучительна и казалось бы должна послужить уроком для будущих русских деетелей, которые видят мощь России в крепкой сплоченности ее частей.

Пусть ошибки и нерадение были в прошлом. В будущем их повторять нельзя, иначе у ворот столицы вырастет Финляндская республика «с президентом, избираемым на три года». Датский журналист фон Гессен сообщил уже слух о том, что бывший редактор Гельсингфорсской газеты «Nya Pressen», Аксель Лилле, готовит «для европейской печати» статью, в которой «выставляет требование, чтобы, одновременно с разрешением скандинавского кризиса, державы согласились объявить Финляндию нейтральным государством, играющим роль буфера между Россией и Скандинавией». Ф. П. Еленев в одной из своих брошюр по финляндскому вопросу писал: «Народная финская партия желает создать из своей страны нейтральное государство, которого независимость и нейтралитет были бы поставлены под гарантию Европы. Конечно, эти планы, — пока еще Россия не подверглась внутреннему разложению и неурядицам, — скорее можно отнести к области мечтаний, чем возможной действительности; однако в критическую минуту... эти заманчивые мечты способны придать финляндцам удвоенную энергию. Поэтому и на них не следует смотреть с улыбкой пренебрежения, а лучше позаботиться о том, чтобы и самые такие мечтания сделались невозможными».

Русская власть всегда единолично встречалась с дружно действовавшими финляндцами и потому не могла избежать их воздействия. Еще Сперанский советовал власти «искать усилить себя подробностями управления» в Финляндии. Но в этом направлении ничего почти не было сделано. Не было у нас даже продуманной системы действия на этой инородческой окраине. Все делалось случайно: центральные учреждения Империи действовали вразброд. На каждом шагу видны колебания и непоследовательность: то слово «конституция» вычеркивается, то вновь вписывается; то Форма Правления 1772 г. отвергается, то как бы признается. На постановку памятников финским победам над русскими, на изменение мер и весов сперва не было дано разрешения, а по прошествии некоторого времени памятники воздвигнуты и меры, и весы изменены. При таких порядках трудно ожидать каких-либо русских успехов на финляндской окраине.

В два последние царствования в правительственной программе неизменно стояло указание на необходимость вести Финляндию к теснейшему единению с Россией. Для той же цели издан был манифест 3 февраля 1899 г. о порядке составления общегосударственных законов. Но вследствие нашей непоследовательности и бесхарактерности, работы по разъяснению и усовершенствованию манифеста приняли уже такое направление в административных инстанциях, что грозят содействовать не к единению, а к окончательному разъединению Финляндии с Россией.

Такой же печальный результат можно ожидать от крупнейшей реформы наших дней — создания Государственной Думы. Финляндцы принялись уже доказывать в печати, что им присутствовать в Думе не следует. Монарх может, конечно, — говорят они, — предписать составить проекты совместных законов, касающихся, как Финляндии, так и России, но принятие и утверждение таких законоположений должно состояться в порядке, действующем в каждой из этих стран. Другими словами, финляндцы отрицают всякое значение манифеста 3 февраля и не желают, чтобы действие Государственной Думы Империи распространялось на них. У пас, — продолжают они, — имеется уже та конституция, которая подготовляется для России. Нас поэтому нет надобности делать участниками того, что хотят ввести в России. «Надеемся, что конституционная Россия будет уважать финляндскую конституцию», которая соответствует условиям края.

Как только подобные воззрения будут восприняты нашими современными реформаторами и Финляндия окажется вне действия постановлений Государственной Думы, можно считать отделение Великого Княжества обеспеченным и ее «государственное» положение в будущем закрепленным.

Прежде, когда в Империи не существовало общегосударственного учреждения, Финляндия, ссылаясь на то, что голос ее не принимается во внимание при решении, напр., вопросов о войне и мире, претендовала на меньшую тягость по обороне государства. Теперь создается для нее возможность принятия участия в вопросах общеимперского характера и она спешит отречься от всякой претензии высказываться по ним, с единственной и очевидной целью не иметь политических уз, объединяющих ее с Россией, так как прямо заявляет, что ее не интересует даже участие в составлении основных законов в Империи по престолонаследию. Короче, в списке частей Российской державы, обязанных посылать своих представителей в Государственную Думу, Финляндия не желает видеть своего имени.

Финляндии, как государства, мы не признаем. Мы считаем домогательства финляндских политиков, направленные к возведению их края в ранг государства, настолько серьезными и вредными, что они побуждают нас согласиться с исследователем, который заявил: «Если бы Финляндия тем или иным путем присвоила бы себе государственную отделенность, то немедленно должны были бы быть приняты самые решительные меры к уничтожению такого положения вещей.

Финляндская «государственность» может повести к дурным последствиям для России. Проф. Франц Деспанье рассуждает уже так, рассматривая финляндский вопрос с международной точки зрения: Финляндия вовсе не по милости русского Монарха получила свои права и сделалась государством; она вступила в договор с представителем России и выговорила себе известное положение. Она не присоединена, а вступила в союз с Империей. Правда, прибавляет французский профессор, союз Финляндии и России не подходит под существующие виды союзов, но в этом повинно отсутствие «пластичности» у доктрины, определяющей характер различных союзов. Исходным пунктом политического положения Финляндии тем не менее является соглашение. Царь дал обещание, а финляндцы приняли его. Кто же были договаривающиеся стороны? С одной стороны Император Александр I, а с другой... сейм, хотя он и не представляет «державного правительства». Конечно, спохватывается Ф. Деспанье, договариваться с Россией должен был король Швеции. «Но то, что этот король должен был сделать сначала и сам, он сделал потом, ратификовав в Фридрихсгамском договоре 17 сентября 1809 г. шаг, неправильно сделанный его подданными». «Таким образом, хотя и косвенно, по, тем не менее, очень ясно, Швеция поставила условием, — уже принятым Царем для уступки Финляндии, — неприкосновенность политической конституции и основных законов в присоединенной стране». Следовательно, Швеция, в силу Фридрихсгамского трактата, — говорить Деспанье, — имеет право требовать уважения к этой статье договора. Мы напомним еще раз, что в этой (VI) статье определенно сказано, что Император обеспечил права Финляндии «по единственным побуждениям великодушного своего соизволения»... Но этого французский ученый не желает видеть, понимая огромную разницу между пожалованием и договором. Ему надо перенести финляндскую государственность из разряда внутренних дел России в область международную и тогда иностранные державы будут совершенно иначе разговаривать с Русским Двором по «финляндскому вопросу». Если Финляндия получила свои права государства указанным Ф. Деспанье порядком, то возникший конфликт можно передать на суд третейского суда или международного ареопага.

Эту заботу проявил уже фон Бар, ходатайствовавший о передаче вопроса по русификации Финляндии на суд международного ареопага. О подобном же международном судилище для рассмотрения специально финляндского дела хлопотал финляндец, принявший шведское подданство, Эмиль фон-Квантен. Идеи Бара и Квантена, конечно, пришлись по сердцу финляндским политикам-обособленникам, которые постоянно подавали апелляции Европе, прося сочувствия и заступничества западных парламентов, печати и ученых.

Положить в основу своих отношений к России договор финляндцам, разумеется, очень желательно. Достигнув этого, они заговорят с Россией в ином тоне, как равноправные, и требования их естественно возрастут. Некоторые отношения начинают принимать уже характер договора. Например, вся история с манифестом 3 февраля 1899 г. и особенно выработка к нему перечня предметов общегосударственного законодательства клонится к тому, что впредь вопросы этой категории будут решаться на началах, с оттенком договора. Не малым соблазном для комментария явится присутствие профессора международного права в комиссии, занятой составлением сего перечня. В область международных отношений финляндцы рвутся давно; особенно определенно они обнаружили свои желания при составлении для себя нового Уголовного Уложения.

Признание Финляндии государством неизбежно поведет затем к мечтаниям о федерации. Уже не раз слышались голоса: создайте федерацию и пусть каждая народность живет своей свободной, независимой жизнью. В теории это, может быть, и красиво и складно, но на практике в России оно привело бы только к хаосу. Не следует забывать, что федерация там, главным образом, возможна, где в основании ее лежит национальное единство. Там же, где на лицо конгломерат разных национальностей, как у нас, федеративное начало неизбежно поведет к раздору. Разные племенные элементы неизбежно будут стремиться к разъединению и обособлению. Это вполне естественно. «Мы, — скажут поляки, — поддержим русское правительство, если оно будет польским». «Мы, — заявят финны, — пойдем за правительством, когда оно будет по духу финляндским» и т. д. Получается картина бессмертного Крылова: «лебедь рвется в облака, рак пятится назад, а щука тянет в воду». Ясно, что Россия, как могущественное народное государство, как великая держава, не может желать федерации. Значение империи росло исключительно в те периоды, когда она следовала своей истинно-национальной политике, опираясь на честь и достоинство своего народа и служа «принципу истинных выгод России», как выразился император Николай I.

Невозможна федерация. Но иное дело внутреннее самоуправление составных частей Империи с Самодержавным Царем во главе, который все направляет, все уравновешивает, все объединяет.

«Начало самоуправления, — говорит профессор Б. Чичерин, — не противоречить неограниченной монархии, а напротив, составляет необходимое ее восполнение. Только допуская широкую систему самоуправления, монархия удовлетворяет местным потребностям, только относясь к ней с полным доверием, она вступает в живое общение с народной жизнью, не официальными путями, чрез посредство правящей бюрократии, а лицом к лицу».

Организующей силой России должно остаться нравственное начало, воплощенное в самодержавии. Какие бы ни создавались самоуправляющие единицы в России, их должна связывать воедино самодержавная власть.

У России имеются свои жизненные условия, которыми она поступиться не может. Она могуча и славна своим самодержавием. Подрывать ее политического идеала нельзя. Ее самобытные источники, основы ее жизни должны сохраняться неприкосновенными. «Монархическое начало лежит в основании всех великих явлений русской истории; оно есть корень, из которого выросли наша государственная жизнь, наше политическое значение в Европе», — говорил профессор Грановский.

Со всем этим финляндцы должны считаться. Если Россия откажется от монархического начала, она перестанет существовать: «явятся царства Конотопское, Кишиневское» и другие, но могучей России уже не будет.

Финляндцев смущает власть «неограниченная» и им представляется, что истинная свобода, истинный прогресс и надлежащая законность совместимы только с ограниченной верховной властью. Они, очевидно, не усвоили себе истинного духа русского самодержавия и смешивают его с абсолютизмом и деспотией. Юридически самодержавие неограниченно, но оно находит предел себе в законах, им же санкционированных. Оно управляет по закону и ничто без закона не делается. «Неограниченное самодержавие пишет самому себе непреложный закон, заимствованный из вечной правды» (В. А. Жуковский). Воля государя создает законы, но управление подчинено законам. Государь-самодержец может изменить закон но он не имеет власти поступать в управлении против закона, пока он не изменен. Иначе говоря: в законах — воля государя, но власть управления связана законами. Когда нет грани между волей законодательной и властью управления, тогда самодержавие превращается в деспотизм.

Назначение самодержавия направлять все сословия, все группы, все учреждения, все части Империи так, чтобы ими ни в чем не нарушалась правда. Самодержавие в России — это ее душа, ее воля, ее разум, олицетворенные в одном человеке. С русским самодержавием вполне совместима «та святая законность, без которой не может существовать успешно человеческое общество, та личная свобода, без которой нельзя жить по-человечески, наконец, та доля общественной свободы, которая есть не что иное, как, самое лучшее выражение и самое лучшее доказательство прочности порядка в стране и незыблемости Верховной Власти».

По отношению к своим разнообразным окраинам и разноплеменным составным частям Россия тем более не может отказаться от принципа самодержавия, что в противном случае у нее не останется единого государственного связующего начала. Окраины пашей Империи беспрепятственно могут пользоваться своими этнографическими, культурными, вероисповедными и иными особенностями, но обязаны признавать над собой общегосударственную Верховную власть, подчиняться ее немногим, в сущности, велениям и доверять ее отеческим заботам. Без этого условия Россия окажется неспаянной, несогласованной, неуравновешенной, а, следовательно, слабой. У Финляндии, как и у других окраин, не имеется никакого основания не доверять заботам и справедливости неограниченной власти Венчанного Главы России.

Финляндская автономия извлекала одну только пользу из неограниченной власти русских государей. Монарх, олицетворяя в себе идею государства и народного блага, первый заступник обездоленных. От него поэтому лишенные земельной собственности могут ожидать улучшения своего быта. Самодержавие — символ освобождения народной трудящейся массы, залог равноправности и гармонического развития, ибо монарх стоит вне и выше всяких партий, сословий и независим также в силу наследственности своей власти.

Финская народность с самого покорения Финляндии последовательно вызывалась к жизни самодержавной властью, путем освобождения этой народности из-под шведской опеки. В самодержавии финская национальность имела постоянную нравственную и материальную опору. Финский язык получил права гражданства. Фенноманы укрепились в сенате. Финские начала расширены в университетском преподавании. Финские школы умножены. На все это Верховная власть Империи выражала свое согласие; и все это, следовательно, не противоречив общим интересам Империи. Напрасно поэтому финляндцы вообще ссылаются на самодержавие. До 1863 г. самодержавие было в Финляндии безусловно и бесспорно во всех областях управления. Ныне оно бесспорно в области экономического и административного законодательства, если даже признать конституционное толкование Сеймового устава. Все успехи, коими гордятся в Финляндии, достигнуты при самодержавии. Подобное обстоятельство должно бы побудить финляндцев менее критически относиться к принципу самодержавия, и это тем более, что они недостаточно искренни в своих протестах. Какой бы образ правления ни существовал в России, они все равно протестовали бы и добивались своего. Их программа ни с чем русским мириться не склонна, ибо конечная цель финляндцев полная независимость от управления России. Ни в состав Государственной Думы или Земского Собора они войти, как мы видели, не пожелают. Протестующим финляндцам, особенно в наши дни, полезно было бы вспомнить слова родоначальника фенноманов Снелльмана. Он писал: «Новое царствование возбудило в крае надежды на различного рода «свободу». Что касается меня, то я был опечален известием о смерти Императора Николая I. Для меня было ясно, что только сильная царская рука могла нас охранять, и что с появлением свободных установлений в Империи для нас опасность должна была усилиться. Мы бы получили достаточно свободы, но то была бы свобода отправить наших депутатов в какое-нибудь национальное собрание в Москву»...

Общеимперская самодержавная власть определяет направление всякой государственной работы, направление жизни политической, указывает, что отвечает благу всей Империи, как в коренных ее частях, так и на ее окраинах. Органы финляндского самоуправления, а в том числе и сейм, обязаны поэтому осуществлять эту волю и согласоваться с нею. Вот почему, между прочим, в общеимперских вопросах заключения сейма должны сводиться, главным образом, к указаниям путей для наилучшего осуществления Монаршей воли в пределах Великого Княжества и при наличных в нем условиях: одна только общеимперская власть может и должна давать общегосударственному закону окончательную форму и санкцию.

Давая разные преимущества краю, русская власть вправе требовать сознательного участия Финляндии в общегосударственной жизни, то есть теснейшего единения Финляндии с Империей. Но этой-то справедливой и естественной взаимности со стороны Финляндии нельзя, к сожалению, ни в чем усмотреть.

Финляндия всегда противопоставляется России. Финляндия не только обособляется от России, но выдвигается, как нечто конкурирующее, противодействующее России, и потому в ней хотят усмотреть крайний оплот западной цивилизации против варварской России; ее втягивали даже в сферу «скандинавизма». Газета «Wiborgsbladet» сама признала, что с 1 сентября 1882 г. она приняла на себя роль часового Финляндии против Востока, с целью охраны родной культуры.

В последние десятилетия Финляндия особенно упорно стала выдвигать свое государственное положение в составе Российской Державы. Сейм 1899 г. впервые открыто выступил с формулировкой «государственных» прав Финляндии и описанием ее «конституции». Европейский мир встретил вновь народившееся северное царство благосклонно, очевидно, в расчете, при случае, извлечь какую-нибудь пользу из нового государства-буфера. Финляндцами Европа, кроме того, хочет воспользоваться, как передовым своим постом и оплотом против азиатского деспотизма.

Со всеми подобными обстоятельствами необходимо считаться тем более, что «если стать на точку зрения финляндцев, невозможно указать ни на один принцип, служащий звеном между коренной Россией и Финляндией, ни на одну отрасль государственной жизни, где оказывалась бы солидарность воззрений и целей, необходимая для общеимперской жизни составных частей единого государственного организма».

Финляндцы замкнулись в свои интересы и, руководимые ложной теорией о своем «государственном» положении, не выяснили себе и не сознали своих обязательств относительно Империи, даже не хотят признать, что в области общеимперской самодержавная воля — закон.

Признать это тем более было легко для них, что «требование русской власти ограничивается р настоящее время лишь тем, чтобы в правовом сознании руководящих классов Финляндии и в ее общественной жизни не совершалась работа над политическим разъединением и духовным отчуждением края от коренной России.

У финнов имеются хорошие качества. Россия, дорожа сими качествами, желает призвать финнов к совместной жизни, к теснейшему единению, к осуществлению общегосударственных задач. Такова главная задача русского правительства.

«...Ни законодательного, ни административного самоуправления уничтожить не предполагается и денационализации в виду не имеется, писал 8 сентября 1899 г. Вячеслав Константинович Плеве одному из своих сотрудников. Желательно лишь, чтобы автономия не исключала начала нашего государственного права, согласно коему Финляндия есть область государства, управляемого властью самодержавной. Что же касается культуры, то конечно желательно ее дальнейшее развитие, лишь бы она не поддерживала антагонизма по отношению к нам Финляндии. С высшей этической точки зрения, задачи этой культуры должны бы заключаться в отыскании точек соприкосновения между Западом и Востоком (разумея Восток не китайский, а наш славянский) для дружной общей работы, для стремления к осуществлению общего идеала. Нам необходимо согласовать принцип самодержавия с самоуправлением. Для этого надо поработать прежде всего над раскрытием духовной стороны русского самодержавия, намеченной в трудах первых славянофилов, ради очищения автократического принципа и от восточных понятий, и от ереси просвещенного абсолютизма, подставляющего под понятие государства понятие о личности самодержца и затемняющего служебную роль автократического режима на Благо народа».

В ответ на заботы правительства привлечь Финляндию к общегосударственной жизни, представители этой окраины указывают на невозможность исполнения подобного плана, в виду особой финляндской культуры и особой национальности.

Изыскивая основания для того, чтобы, стоя по возможности вдали от России, действовать и развиваться самостоятельно, финляндцы, — а еще, пожалуй, чаще их русские сторонники и единомышленники, — особенно подчеркивают культурное превосходство Финляндии перед Россией. Общий смысл делаемых по этому поводу заявлений, если их выразить в несколько резкой форме, таков: какое имеете вы право, люди «татарской закваски» распоряжаться в европейски-культурной Финляндии, где действует высшее усовершенствованное «конституционное» управление, тогда как у вас господствует всеми оставленный принцип самодержавия, т. е. совершенно чуждые им этические начала; не забывайте, что финляндцы культурнее вас; подымитесь сперва до их уровня и тогда они сами теснее примкнуть к вам, а теперь естественно, что они недовольны, состоя в подчинении у «восточных» варваров. Принесите с собой нечто высшее на окраину и тогда распоряжайтесь в ней. Русская гражданственность подходит для вогулов и юкагиров, но не для финляндцев.

Мы признаем, что дело культуры хорошо поставлено в Финляндии и что финский народ имеет некоторые почтенные достоинства и заслуживает в известных отношениях полного уважения. Несомненно, что Финляндия оставляет «впечатление страны благоустроенной и пользующейся материальным благосостоянием». На наш взгляд, финны — народ трудолюбивый, довольно гостеприимный, весьма заботливо относящийся к чистоте и радеющий о порядке, гуманный к женщине и бережливый. О трудолюбии и бережливости финна в достаточной мере говорит уже его внешний вид. Лаптей давно уже «не видать даже в полевой работе у поденщиков». Лошадка финна вообще сытая, сбруя исправная, таратайка часто на рессорах.

Высоко мы ценим любовь финна к его родине. Эта любовь, прямо трогательна. Финны:

— как ель родной земли

К сугробам севера взросли.

В искренность их слов вполне можно верить, когда они говорят или поют про свой край:

Здесь все, чем в жизни дорожим,

Здесь все, что любим, все, что чтим;

И нет нигде земли другой

Нам также милой, дорогой...

О нравственности финна его собственная статистика говорит менее восторженно, чем туристы.

Грамотность финнов едва ли не более других вопросов края привлекала внимание русской печати. Статей, посвященных финляндским школам, теперь нелегко уже перечесть. И поразительно, эта сторона финляндской жизни заслуживает полного изучения. Число учебных заведений растет замечательно быстро.

Все, что касается сельского хозяйства, включая сюда лесоводство, рыболовство и кустарное производство, поставлено в Финляндии прекрасно. Финляндия — страна мелкой поземельной собственности, и местная администрация, и местные частные общества сделали много полезного для мелкого хозяйства. Земли размежеваны, почва исследована, заведены всевозможные сельскохозяйственные учебные заведения: молочные, садоводства, школы для ковки лошадей и т. п. По стране обязательно разъезжают правительственные сельскохозяйственные инженеры, губернские агрономы, лесные и плужные инструкторы, садовники, наставницы молочного хозяйства. Прибавьте к этому сберегательные кассы для рабочих, сохранные банки, разного рода деятельные общества и пр. — и пред вами развернется весьма отрадная картина.

Финансовое положение Финляндии прочно, ее кредит хорош. Она вправе гордиться также своими путями сообщения и торговым флотом.

Итак, «среди огромных территорий, охваченных могучими крылами русского двуглавого орла», Финляндия устроилась хорошо и живет счастливо. Народное благосостояние поставлено удовлетворительно: просвещение массы поднято на значительный уровень, свобода гармонически сочеталась с порядком. Ее внешняя культура давно привлекла внимание русских, которые в многочисленных статьях указывали на нее своим соотечественникам, рекомендуя многое, как достойное подражания. Финляндцы все свои культурные успехи края приписывают исключительно «конституции». Один из их публицистов, работающий в русской повременной печати, писал: в пятидесятых годах экономическое положение финнов напоминало остяков (?) «Ясно как день, — продолжает он, — что поразительный подъем культурного и экономического состояния Финляндии всецело связан с восстановлением в ней народного представительства при Александре II». Такого мнения держатся и многие в России.

Значительную односторонность и предвзятость приведенного ходячего взгляда не трудно раскрыть. Начало благосостоянию Финляндии положила простая случайность. Перелом в жизни деревни и всей Финляндии относится к пятидесятым годам, когда стали приезжать в деревню «городские господа» скупать лес, строить у водопадов лесопильни и т. п. Леса Скандинавские значительно истощились и Европа сразу предъявила к Финляндии громадный спрос на лесной материал. Леса оказалось много, и Финляндия вошла таким образом сразу и без особого труда, а в непосредственное сношение с всемирным рынком и в ней появились деньги. Вот момент огромной важности в истории культурного развития Финляндии, почему рядом с «конституцией» на первый раз следовало бы поставить вывоз лесных материалов. Эта одна сторона дела. А другая, также требующая разъяснения, заключается в вопросе: сколько в созидании хороших путей сообщения, школ, торгового флота, сельскохозяйственного порядка и пр. надо отнести на долю деятельности сеймов, на долю таланта, трудолюбия, разумной бережливости и других качеств финна, и сколько на долю счастливой его судьбы и главное — на щедроты самодержавной России? Ответ на этот вопрос заслуживает серьезного внимания.

Отнюдь не отрицая пользы финляндского внутреннего самоуправления и воздавая должное значение распространению грамотности в Финляндии, мы, тем не менее, по вопросу о причинах культурных успехов этого края, остаемся при особом мнении и считаем что финляндцы за свое благоденствие в значительной мере обязаны, прежде всего, России, которая их облагодетельствовала и поставила в беспримерно счастливые условия. Но, к сожалению, это постоянно забывается, или умышленно игнорируется и замалчивается, как самими финляндцами, так и русскими ценителями их культуры.

Финляндцы обыкновенно жалуются, что их край дурно оделен природой. «Почва Финляндии скудная, а климат суровый», — говорят они.

Большие пространства Финляндии покрыты скалами и болотами; часть ее расположена за северным полярным кругом; но при всем том у нее есть кое-какие преимущества. Финляндия, как мы указали, обладает огромными лесами, которые легко превращаются в богатство страны, благодаря бесчисленным озерам, рекам и окружающим морям. Она расположена между двумя столицами — Петербургом и Стокгольмом. Она обладает колоссальной даровой двигательной силой, заключающейся в ее водопадах и стремнинах и равняющейся по крайней мере трем миллионам лошадиных сил. Около 200 лесопилен и 1500 мельниц пользуются в настоящее время сими даровыми двигателями, не говоря уже о заводах и фабриках. В одном Таммерфорсе фабрики пользуются более чем 4 тыс. даровых лошадиных сил. Конечно, финляндцам делает честь, что всем этим они сумели воспользоваться.

Заявление о суровом климате Финляндии также следует принять с некоторой оговоркой. В климатическом отношении Финляндия поставлена не только лучше Вологодской, Олонецкой, Архангельской и др. губерния, находящихся на одной с ней широте, но и лучше многих других губерний и областей, лежащих южнее ее. Средняя годовая температура для Финляндии, например, та же, что и для Москвы, Самары и Оренбурга, а средняя температура зимы одинакова для Улеоборга, Гельсингфорса, Астрахани и Таганрога.

Одной из главных причин развития финляндской культуры является незначительность той тягости воинской повинности, которую несло до сего времени финское население. Она составляется из тягости личной и денежной и обе они для Финляндии всегда были изумительно облегчены. При шведском владычестве к крае, когда население Финляндии не достигало и полумиллиона, финны обязаны были выставлять более 13 тысяч человек в ряды войска, т. е. около 3% всего населения отдавать в распоряжение шведского правительства, ведшего нескончаемые войны со своими соседями. В 1808 — 1809 г. Финляндия содержала около 22 тысяч под ружьем, воюя с нами. Едва она перешла в русское подданство, как была до 1812 г. совершенно освобождена от обязательства держать войско, а затем, хотя и содержала егерские полки, стрелковые и поселенные батальоны, но в самом ограниченном количестве; например, с 1830 по 1846 г. — всего 2 тысячи человек, а с 1868 по 1881 год только один гвардейский батальон! В России ко всеобщей воинской повинности перешли в 1874 г., а в Финляндии только в 1881 г. Россия выставляла 36 человек с тысячи, а Финляндия только 9 человек (и то лишь с 1889 г., а раньше выставляла еще меньше).

Но это пока только часть военного дела. В последние десятилетия Россия должна была расходовать на военное дело от 24 до 28% из общего своего бюджета, а счастливая Финляндия отсчитывала на то же дело только около 16%, а с 1862 по 1870 не более 6^1/2 % За пятилетие с 1894 по 1898 г. на военные надобности в России на душу населения падало расходов на 2 р. 83 к., а в Финляндии только 1 р. 35 к.

Было б интересно подсчитать те миллионы, которые финны сберегли при указанных условиях. Призывая в ряды войска в четыре раза меньше людей, чем в России, они имели возможность сохранить для своей земли многие сотни тысяч рабочих рук и сберечь в своей общественной кассе многие миллионы рублей. Вследствие того, что на каждого финляндца приходилось почти на полтора рубля меньше военных расходов, чем на душу коренного населения России, финляндская казна сберегла за четверть века по крайней мере 50 — 60 млн. руб. При маленьком бюджете Финляндии все это — колоссальные суммы!

Говоря о военных расходах, нельзя обойти молчанием вопроса о постое русских войск в Финляндии, приносящем населению немалые барыши. По исчислению профессора Яснопольского, «чистый расход русского государственного казначейства в Финляндии» определяется ежегодно почти в З^1/3 млн. р. Чтобы понять значение этой цифры, допустим, что из указанного количества (З^1/3 млн.) на постой войска причитается 2^1/2 млн., а остальное расходуется на русские школы и другие надобности, то и в таком случае эти 2^1/2 миллиона заменяют для Финляндии богатейшие золотые прииски. Действительно, прилив золота в год на 2^1/2 млн. р. составляет примерно по 1 р. 15 к. на каждого жителя Финляндии, тогда как Россия добывала золота в год на 27 млн. руб., что на каждого жителя составляло только 33 к. Итак, Финляндия, благодаря только постою в ней русских войск, получала из России золота, относительно населения, почти в три раза больше, чем Россия со всех своих золотых приисков.

Не имея возможности здесь подробно разбирать все те причины, которые благотворно влияли на развитие финляндской культуры, приходится ограничиться в дальнейшем одним лишь их кратким перечнем.

В 1865 г. Финляндия получила свою монету. Сперва ее марка равнялась 25 коп., но с течением времени финляндцы низвели наш рубль до 60 к. Ясно, что игра на курсе не обошлась без выгод для края. Русские серебряные рубли в то время покупались за 60 к» а сдавались в русское казначейство в Гельсингфорсе за 100 к. После же 1893 г. финляндская казна стала получать за каждые 4 финских марки 1^1/3 русских рубля. При таком условии стоило, напр., финляндской казне купить в Петербурге русских серебряных рублей на 8 млн. марок и затем перечеканить их на своем гельсингфорсском монетном дворе, чтобы положить в подвалы финского банка 12 млн. марок!

В 1867 г. финляндцам нужно было провести железную дорогу до Петербурга. Денег у них не было. Чтобы облегчить им дорогую постройку, девять поселенных батальонов было упразднено, а сбережениями от них разрешено было погашать железнодорожный заем.

В пажеском, морском и военных корпусах, а также в Смольном институте имеются специальные вакансии для финляндских уроженцев и «подданных», и кроме того на Фридрихсгамский корпус отпускалась ежегодно сумма для оплаты 20 стипендий.

Суда русского флота регистрируются в Финляндии в число судов иностранного флота и потому им приходится платить большие портовые пошлины, чем финляндским, несмотря на то, что они плавают под одним русским флагом.

Генерал-губернатор Н. И. Бобриков хотел ввести на финляндских железных дорогах пятикопеечный сбор в пользу Красного Креста; финляндцы отказались, а Красный Крест не поддержал начальника края.

За заграничные паспорта финляндцы платят также меньше, чем русские, всего 3 р. (или 8 мар.) за пятилетний паспорт, а мы — 10 р. за полугодовой.

Обращаясь к прошлому, напомним следующие факты.

В 1810 г. для финляндского банка отпущен был 1 млн. рублей заимообразно, но без всяких процентов.

В 1811 г. Финляндия получила целую Выборгскую губ. — и с тех пор доходы с этой губернии поступают не в русскую, а в финляндскую казну.

Финляндии разрешили устроить по Петербургской губернии, от Белоострова до столицы, железнодорожный участок, который является самым доходным из всех железных дорог края, благодаря преимущественно наплыву дачников в летнее время.

В 30 верстах от столицы Империи находится финляндская таможенная линия. Таможенный доход является главной статьей поступления в росписи Великого Княжества. Сумма дохода достигает уже 30 млн. марок и вся она отдается на нужды края; тогда как справедливость указывает, что она, по примеру других государств, могла бы быть относима к общегосударственному достоянию. Чтобы не распространяться о значении таможни, укажем только на тот факт, что статс-секретариат в семидесятых годах признал необходимым не показывать в отчете управления Финляндии цифровых данных в общих и таможенных доходах края, дабы эти данные не послужили поводом русскому правительству вмешиваться в дела Великого Княжества. Когда позднее в местной печати зашла речь о той же таможне, то финляндцы заявили, что никогда не откажутся от таможенных доходов страны.

А сколько милостей даровано затем гельсингфорсскому университету!

Страна беспримерных льгот и привилегий не участвует в уплате государственного долга Империи, вызванного преимущественно надобностями охраны границ: она не расходует ничего на министерство иностранных дел, оберегающее интересы Финляндии; она не знает расходов по министерству Двора и по морскому министерству, — что вместе составляет ежегодно около 6,5 млн. руб. — Давно ли, например, Россия единовременно отпустила на постройку флота 90 млн. руб., и в этом расходе Финляндия не приняла участия ни единой полушкой.

Финляндия, как уже указали, столь счастливо поставлена, что получает от русской казны ежегодно более 3 млн. рублей, расходуемых нами на содержание войска, русскую администрацию, учительский состав и пр. При рассмотрении вопроса о распределении казенных сборов и расходов выяснилось, что «Финляндия уплачивает в русскую казну всего 14 коп. с души, при получении за счет русской казны по 1 р. 36 коп. на каждого своего жителя».

Указанного, надеемся, достаточно, чтобы видеть, какими соками она питается и как легко ей вести борьбу за существование. «Я видел Польшу, — сказал 25 лет тому назад депутат народной партии Швеции, — и хорошо знаю Финляндию. Маленький финский лев, попав на широкую грудь русского орла, так окреп и вырос, что мы, оставившие его вам в виде хилого львенка, не узнаем нашего бывшего вассала».

В общем выводе мы утверждаем, что если бы любой нашей губернии были предоставлены такие невероятные преимущества в течение почти столетия, какими была осыпана Финляндия, то эта русская губерния несомненно бы процвела, завела бы свой университет, покрылась бы сетью железных дорог, открыла бы сотни школ и проч., и проч.

Повторяем, что мы не отказываем финнам в трудолюбии, в известной доле предприимчивости и отнюдь не желаем отрицать влияния народного представительства в развитии края, но совершенно не согласны с тем, что финны всеми культурными успехами обязаны исключительно самим себе и своим сеймам. Если бы самодержавные Монархи России не простерли своей милостивой руки финнам и край не воспользовался бы столь обильными щедротами, Финляндия не достигла бы той высоты культуры, на которой теперь находится.

Развитие культуры облегчалось в известной мере для финляндцев еще тем, что они имели перед собой всегда и для всего готовые образцы, в чудно развившейся Швеции. Они и копировали ее, избавленные таким образом от дорогостоящих опытов и самостоятельных разработок.

Какова бы ни была финляндская культура и каков бы ни был уровень нашего духовного и материального развития, но то политическое и государственное объединение окраины с центром, которым озабочено правительство и которому противодействуют в крае, ничем решительно не мешает материальному и нравственному росту Финляндии. Своей «отсталостью» Россия никакого препятствия культурным окраинам не причиняла. Напротив, Финляндия, Польша и Прибалтийский край только тогда и стали вполне развивать свою культуру, когда сделались частями Российской империи; национальная жизнь финнов и расцвет их литературы всецело приходится на время после их присоединения к государству русского народа. Империя никогда не навязывала финляндцам своей «гражданственности», не изгоняла их языка, их порядков. Швеция поступала иначе: в своих пределах она запретила все финское, исключая Евангелия. Финляндия и Польша разбогатели под русским «угнетением». Россия своей материальной силой и политическим положением создала для Финляндии совершенно исключительное положение и такую обстановку, которые особенно благоприятствовали ее развитию. Россия не только не стесняла свободы культурной работы Финляндии, но постоянно содействовала ей, хотя бы тем, что утверждала просимые законоположения, была неизменно доброжелательна к финнам и предоставляла развиваться деятельности общественного их самоуправления. Россия дала Финляндии охрану, облегчила ее военное дело, несет за нее многие государственные тугости и пр. При таких условиях Финляндия вся могла отдаться своей культуре и ей легко было начать даже мечтать о «государственном» положении, о полной национальной независимости и т. п.

Этими указаниями дается достаточный ответ на запрос о том, «что сделано Россией для своих окраин и по какому праву она настаивает на их «теснейшем единении» с центром государства».

Финляндцы должны сознать, что ни раньше, ни теперь с нашей стороны не совершено против них никакого исторического преступления; мы только следовали исторической логике и справедливости. С финляндским вопросом России нечего бояться открыто предстать перед любым всемирным ареопагом.

Не к России должны быть обращены вопросы о том, что она сделала для Финляндии, а самой России своевременно спросить, не пора ли ей прекратить выдачу всяких субсидий Финляндской окраине? Кажется, русский народ достаточно внес на поддержание финляндской культуры и достаточно простоял на страже финляндской безопасности.

Наши западные окраины особенно настаивают на своем праве развивать свою национальность. В этих своих рассуждениях финляндцы исходят ныне из «высшего мирового порядка». Впервые этот новый основной мотив русско-финских отношений выражен был в 1892 г. в книге проф. Р. Германсона «Государственно-правовое положение Финляндии», где он ставился в связь с заявлениями земских чинов 1877 — 1878 гг., по поводу устава о воинской повинности. Затем тот же мотив был воспроизведен и принят чрезвычайным сеймом 1899 г. в следующей формулировке: «земские чины считают своим долгом, основанном на высшем мировом порядке, придерживаться законов и права, сохранение коих в ненарушимости в 1809 г. было торжественно удостоверено финскому народу). После того проф. Германсон развил свои мысли и изложил их сейму 1904 года в речи, произнесенной 24 декабря (н. ст.).

Финляндские толкования этой точки зрения не приближают, а удаляют Финляндию от России, так как затушевывают самое завоевание края. С русской точки зрения «высший мировой порядок» сказался в факте присоединения Великого Княжества к Российской Империи.

Едва касаясь этого факта, финляндские ученые и публицисты рассуждают так: Финский народ стал «нацией», он имеет собственное политическое существование, собственную «конституцию». Финский народ является другим, чем русский; всякий народ с собственной национальностью, занявший место в истории, в силу высших законов, имеет назначением развиваться и развивать свою национальность. Поэтому и финскому народу необходимо развиваться и развивать свою национальную жизнь всесторонне и свободно, без наложения на него неестественных тормозящих уз. Условием для сего является правовой порядок, зависящий от быта народа и его мировоззрения. Внешнюю политику ведает Россия, но внутренние дела Финляндии «должны разрешаться сообразно особым задачам финского народа». «К задачам Российского государства не относится, — прибавляют они без всякого к тому повода, — лишение финского парода условий свободного и всестороннего развития». Финляндия имеет обязанности по отношению к России, — признают финляндцы, — но «в число этих обязанностей не может входить требование, чтобы Финляндия принесла в жертву свои наиболее драгоценные политические права».

В этих рассуждениях финляндцев затемняется существенная сторона вопроса. Надо различать национальность этнографическую от национальности политической.

Идее государственного объединения, в смысле стирания племенных и культурных особенностей настойчиво проводится немцами, французами, англичанами, шведами в тех округах, где сохранились еще финны, мадьярами, в славянских и румынских провинциях Венгрии, но не Россией. Казанские татары покорены в 1552 г. и до сих пор остаются татарами и магометанами. Немецкие колонисты остаются в Саратовской губ. немцами со времен Екатерины II. Польская народность наилучше развилась в экономическом и культурном отношении под государственным стягом России. Инородцы наши «сожители». В свете едва ли можно найти народность более уживчивую и товарищески благожелательную к инородцам, чем русская. Русский народ смотрит на себя, как на старшего брата, призванного руководить, опекать, а не угнетать и обезличивать. Русский объединяет в братском товариществе. Россия — не Пруссия и не Австрия. Для нее не может быть никаких расчетов обижать входящие в ее состав народности, она может совершенно обойтись без политического фокусничества.

Причина тому простая. Конституционный образ правления западных государств требует возможного единообразия в составе населения и в культурном ее уровне. Самодержавная Россия крепка иными началами и разнообразие этнографических национальностей ей не мешает.

Финляндцы утверждают, что Россия имеет в виду уничтожить финскую национальность, желает денационализировать население и, покончив «со старой культурой края», вернуть его к варварству. Эти мысли они успели внушить всем на Западе (см. напр. статьи Leroy-Beaulieu). Наши либеральные органы печати также охотно подхватили их. Но при всей распространенности подобных мыслей, они неверны.

Им не верят прежде всего сами финляндцы. Повторяют же финляндцы их, с целью приобрести расположение к «гонимым» и сострадание к «пострадавшим». Датский писатель, расследовав вопрос на месте, писал в конце 1903 года: «Конечно справедливо, когда русские заявляют, что не имеется в виду обрусить страну. Не может быть и речи об этом в стране, где только 2% населения русских и эти два процента к тому же почти все только солдаты и прочие лица, которые, состоя на общественной службе, обыкновенно лишь непродолжительное время остаются в крае (и мало приходят в соприкосновение с населением). Один из моих финских друзей однажды совершенно справедливо заметил, что русским трудно было бы обрусить население, которое шведы, не смотря на их либеральное правление, в продолжение 700 лет не могли сделать шведским».

Иное дело национальность политическая. Ее Россия допускать не должна в своих пределах. А финляндцы, говоря о национальности, имеют в виду национальность политическую, хотя прямо не договаривают свою мысль и тем производят путаницу в понятиях. Что они подразумевают под национальностью политическое понятие это видно из того, что условием развития этой национальности ставят сохранение своего «правового порядка». Иначе говоря, слово национальность они употребляют вместо «государственность».

Но такой замены понятий мы допускать не должны. Император Александр I, манифестом от 15 июня 1808 г., поставил финнов в чреде народов, скипетру Российскому подвластных и единую Империю составляющих, т. е. в государственном смысле финляндцы не были отделены им от остального населения России.

Выполняя свои задачи, финляндцы обязаны считаться с фактическим политическим положением Великого Княжества и задачами России. Им необходимо помнить, что нельзя везде и всегда на первый план выдвигать интересы финской национальности, что есть случаи, когда впереди и выше всего надлежит ставить требования и задачи всего государства, мировые интересы Всероссийской Империи, частью которой является Финляндия.

В сих случаях Финляндия не «жертву приносить» России, а исполняет свой долг; от Финляндии не милости и уступок желают, а выполнения естественной и неизбежной обязанности. Финляндия в подобных обстоятельствах должна смотреть на Россию, не как на чужую державу, иностранное государство или «восточную соседку». Содействуют и жертвуют чужому делу, а не своему. Финляндия страна подчиненная и потому в известных делах она обязана прислушиваться к голосу Императора Всероссийского. Если Финляндия составляет часть Империи, то она должна согласовать свои стремления с мировыми задачами Империи. Россия и Финляндия составляют единый политический организм и потому мировые задачи у них должны быть общие. В стремлениях к единой цели им надлежит проявлять духовную солидарность. В Финляндии этим, однако, вовсе не озабочены. Молчит по этому поводу их ученая литература, молчит и повременная печать. А между тем, в видах государственного сближения, необходимо озаботиться достижением указанной гармонии. Финляндии необходимо принять участие в общегосударственной жизни, вести к установлению политической солидарности, озаботиться отысканием общей почвы для совместной работы. Она обязана приладиться к России. «Финляндии должна принадлежать доля участия в общем ходе исторического развития Российского государства». Финляндцам подобает приобщиться к русской государственности в том смысле, чтобы в русском горе видеть свое горе, в русской славе — свою славу и, наконец, чтобы искать своего блага не в русской слабости, а в русской мощи. Короче, от них мы вправе желать искренней благожелательности к русской государственности.

Россия стремится к обрусению не этнографических национальностей, а к обрусению политическому, государственному, т. е. она желает, чтобы ее инородцы были верными русскими подданными, русскими по своим государственным воззрениям и стремлениям, а не превращали своего партикуляризма в сепаратизм, не создавали у себя своих особых тронов, своего провинциального патриотизма, не проповедовали условной преданности Царю, отказываясь знать Россию и т. п. Что же касается веры, языка, обычаев, уклада жизни и т. п. разных наших народностей, то все это может сохраниться неприкосновенным.

«Художественным пером лучшего польского поэта создана следующая картина: перед колоссальным изваянием Петра В. на дожде стояли юноши под одним плащом (Мицкевич и Пушкин), взявшись за руку. Вот в каком, примерно, аллегорическом виде представляется нам наше единение с инородцами. Общий политический плащ, и под ним рука об руку, в добром братском согласии, стремление к общей государственной созидательной работе, к совместному культурному труду».

На рапорте об открытии нового здания университета в Гельсингфорсе (июнь 1832 г.) Государь Император Николай I написал:... «желаю, чтобы новая эпоха Александровского университета была обильна произведением мужей, достойных носить имя верных финляндцев, усердных слуг престола и отечества»... «Прошу вас помнить, — сказал Наследник Цесаревич Александр Николаевич в 1851 г. студентам, — что, будучи хорошими финляндцами, вы в то же время подданные Всероссийского Императора».

Вот сочетание Финляндии с Россией. Но подобным словам финляндцы, увлеченные политикой и своей государственностью, более не внемлют. Эти слова — забытая страница их истории. Мы решительно затрудняемся указать какую-либо сферу деятельности, в которой они желали бы идти рука об руку с русскими.

В настоящее время проповедуется в Великом Княжестве, в газетах и публичных речах, идее «сохранения и расширения участия Финляндии в общей культурной работе человечества». Сама по себе идее прекрасная, но она, к сожалению, выставляется опять как оправдание отчуждения от России. Это «участие в культурной работе» финляндцы желают осуществить не в совместном с Россией труде над общими задачами, а отдельно и самостоятельно. История между тем показывает, что «развитие финляндской самобытности оказалось возможным только в тесном политическом единении с Россией». Снелльман понимал, что финскую национальность можно было возродить только с помощью России. «Это для нас счастье в несчастии, — писал он, — что национальное сознание финского народа угнетается главным образом другой, второстепенной по значению, силой (шведоманов), а не той (русской), которая ограничивает его политическую самостоятельность».

Финляндия, в качестве автономной в законодательном и административном отношении области, могла возникнуть и существовать только, как составная часть Империи. Великому Княжеству необходимо и впредь считаться с этим историческим фактом и с его современным развитием, обусловившим требование о предоставлении интересам Империи подобающего им места.

Если же финляндцы станут относиться к делу иначе, то у России должен возникнуть вопрос: да нужно ли ей содействовать финляндцам в их национальных стремлениях, кои проникнуты политической тенденцией? Не помогает ли она, по доброте своей, в таком случае, враждебному ей элементу?

Но помимо указанного, имеются еще очень серьезные обстоятельства, далеко отодвигающие финляндцев от России. Они усвоили себе представление о том, что на Финляндию возложена судьбой особая миссия, не имеющая ничего общего с исторической задачею России. Отсюда у финляндцев зародилось стремление к самостоятельной роли на мировой арене и, как прямое последствие его, сказывается уже мечта объединить всех финнов под одним скипетром. На эти немаловажные стороны финляндской жизни в России не обращалось до сих пор никакого внимания.

Представитель кафедры государственного права, проф. Р. Германсон, рассуждает так: «По общему правилу, Россия может требовать от Финляндии, чтобы она, как часть Российского государства, принимала известное участие в деле поддержания могущества этого государства, по отношению к иностранным державам. Но нельзя признать Финляндию обязанной участвовать в этом тем же способом и в той же мере, как любая другая часть Российского государства. Даже в несложных государствах к более слабым частям предъявляются менее тяжелые требования, чем к остальным. Существенным в данном случае все же представляется то обстоятельство, что финский народ в национальном и культурном отношении отличается от русского и в течение веков сложился в особую единицу, которая — так мы должны смотреть на дело — имеет свои особые свыше предначертанные задачи, и это проявилось осязательным образом в признании финского народа, возведенным в число наций».

Представители финского народа на сейме 1877 — 1878 гг., когда они рассматривали устав о воинской повинности, высказались, пожалуй, еще определенней. Если бы Финляндия была обязана в безграничной солидарности принимать активное участие во всех войнах, вызываемых исторической миссией России, то это могло бы повести к истощению Финляндии без всякой пользы. Ибо при наличных условиях слава побед и добыча боя достались бы императорским знаменам. Всякая трата сил для более обширных целей России несовместима с задачею финского народа, которая заключается в том, чтобы в борьбе с суровым климатом и скудной природою, в соседстве с северным полюсом, шаг за шагом добиваться культурного совершенствования....

Итак, финляндцы признают, что их родина составляет часть России, что Финляндия фактически соединена с Империей, но в то же время категорически заявляют, — устами своих ученых и земских чинов, — что Финляндия в национальном отношении и культурном особая единица, исполняющая «свои особые свыше предначертанные задачи». Внешняя политика у России и Финляндии одна, говорят они, но тем не менее защита Империи и ее разнообразные столкновения могут не иметь «ничего общего с интересами Финляндии». Императорские знамена, слава русских и их победы строго отделяются от финских знамен и от финской славы... Возможно ли признать подобные заявления и выводы правильными и истекающими из фактического положения Финляндии?

Финляндия так избаловалась своим обеспеченным и привилегированным политическим положением, что забыла свое отношение и свои обязанности по отношению к России. С университетской кафедры и сеймовой депутатской скамье она громко заявляет, что не желает воевать вместе с Россией, для развития ее исторической миссии, так как у нее имеется своя особая миссия, по насаждению культуры на севере. Иначе говоря, она отрицает всякую свою политическую солидарность с Россией. Что же, в таком случае, означают слова: Финляндия есть часть России? Неужели под ними надо понимать только территориальные отношения Финляндии к России? Неужели за сто лет совместной политической жизни дело сближения Финляндии с Россией ни на вершок не двинулось вперед? Неужели все остается в том положении, в каком оно было описано известным Калониусом? Профессор абоского университета Калониус (в июне 1808 г.) сказал. В каждом благоустроенном государстве существует связь между правителем и подданными, связь нежная, сотканная из бесчисленных тонких нитей. Эта связь объединяет правителя и народ взаимной любовью и обязанностями... Пускай угодно будет военному счастью, что наше тело передано в руки врагов и что мы телесно будем принуждены идти туда, куда нас зовет приказание власти, все-таки же душа, менее зависимая от счастья и внешних событий, остается тем же, чем она была — преданной законному королю незыблемой верностью и непоколебимым послушанием...».

Перед нами вопрос чрезвычайной важности. Россия дала обширные привилегии финскому народу. Он развился, благодаря им, и, окрепнув, заявляет, что он политически не солидарен с Россией, что историческая миссия России его не обязывает посылать своих сынов в далекую Хиву или Армению, что у него свои особые культурные задачи, свои знамена... Во времена Швеции финляндцы рассуждали иначе. Они не отделяли своих политических интересов от интересов Шведского государства. Они тогда не пользовались никакими льготами и привилегиями и потому гордились славой Густава Адольфа и Карла XII. Они не говорили тогда, что войны за историческую миссию Швеции истощили Финляндию «без всякой для нее пользы». А теперь они находят, что совместные походы с Россией для них бесполезны и могут истощить без надобности Финляндию, доставив «славу побед и добычу боя только императорским знаменам».

Сепаратизм ли это, пли нет? Полезен ли для России, при наличных воззрениях, финляндский патриотизм? Желательно ли для Империи, при указанных условиях, дальнейшее развитие финляндских политических стремлений? Все это, конечно, вопросы, заслуживающие большего внимания русского общества. Надо помнить при этом, что приведенные положения проф. Германсона и сейма 1877 — 1878 гг. широко распространены среди финляндцев и питают их мечты о великом и независимом будущем их родины.

Уже на школьной скамье подростку финну внушается, что финский народ еще «подкидыш в Европе, запеленованный в шелк и брошенный в пустырь. Когда этот ребенок вырастет и сможет доказать свое происхождение, то он признан будет за королевское дитя... Он богат скромными прелестями... Бог определил финскому народу быть образцом и учителем многих бедных родственных ему племен, которые рассеяны по земле. Великое призвание выпало на долю финского народа... По природе, он дитя Востока, азиат; по после того, как он позаимствовал все лучшее, что Европа могла ему дать: религию и общественность, свободу и утонченную цивилизацию, он стал вместе с тем и азиатом, и западноевропейцем...

«... Ведь цель Бога в этом отношении очень ясна: именно финский народ должен стать учителем и примером для многих рассеянных родственных племен; вместе с этим сам он принесет свои особые дары человечеству. А когда число населения, число финнов достигнет 12 миллионов»... Составитель учебника не договорил своей мысли, по она ясна. Когда в Финляндии будет 12 миллионов, она объединит все финские племена, живущие теперь в России, и будет она тогда могущественным государством, братски-дружественным, конечно, Швеции, так как Россия должна будет уступить свое место своей нынешней окраине.

Этот вывод не произвольный. Его подсказывают более чем определенно финляндские писатели, например, Иоганн Ахо и Лейно, которые широко раздвигают горизонты будущей великой Финской державы. Это не случайная мысль о панфиннизме. Это учение имеет уже свою литературу и своих последователей.

Иоганн Ахо писал:... «Финляндия то же, чем некогда была Греция, и финский парод есть второй эллинский народ.. Разве мы не так же победоносно боролись с насилием, как и греки? У нас были свои Фермопилы и Саламин и мы также спасали западную цивилизацию... У греков был Гомер, — у нас есть Калевала!... Мы создадим финскую цивилизацию, новую свежую культуру... Мы понесем свои идеи далеко на запад... наше миросозерцание одержит победу над всеми другими... Мы, финны, отыщем новые формы и вдохнем в них новую жизнь... Наша страна сделается местом встречи между востоком и западом... Посредством силы слова мы еще когда-нибудь овладеем миром! Финский язык, подобно греческому, и силен, и выразителен, и благозвучен! Пользуясь таким языком, мы создадим литературу, которая устранит с дороги все другие, мы создадим финскую образованность, — совершенно новую культуру, — которая превзойдет существующие старые и уже минувшие!.. В нашей Стране город будет подыматься возле города, на вершинах гор воздвигнутся дворцы, на мысах будут поставлены памятники народным героям... И кто знает, может быть, когда-нибудь выйдет из нашей среды новый Александр Великий, который объединит все финские племена, низвергнет Персию (Россию?), явится основателем великой финской всемирной державы и понесет нашу цивилизацию далеко вглубь темной Азии...».

Эти «Сны молодости» были написаны лет десять тому назад, но в последнее время Ахо признал своевременным вновь воспроизвести их в сборнике «Можжевельник», все рассказы которого резко окрашены политической тенденцией.

Недавно Э. Лейно подновил и расширил планы Ахо. «Необходимо создать в Европе новую культуру. Кто может быть призван для этой важной роли? Конечно, не Франция, Германия, Англия пли Италия. Их народы сгнили, их культура устарела, их идеалы запылились. Это всем известно. Откуда ждать новых веяний? Только с Севера. Никогда еще общее внимание не было так обращено на Север (т. е. на Финляндию), как теперь. Конец века принадлежит, бесспорно, северянам (читай: финнам). Кому должно принадлежать начало будущего века? Естественно финнам. Идее времени сокрыта в Финляндии. Финнов губила их излишняя скромность и... некоторая недогадливость. Они до сих пор мало говорили о себе, мало превозносили свои удивительные качества.-По опрометчивости они все толковали о культуре Запада и тем унижали себя. Чтобы исправить оплошность прошлого, г. Лейно предлагает своим соотечественникам говорить исключительно о финской культуре. У кого есть глаза и уши — должны были заметить, что эта культура не звук пустой. Она выражается в финских звуках, которым изумлялись иностранцы, в финских красках, которыми восхищались на выставках Запада в мирной войне, которая ведется с суровой природой, в новом оружии, которым защищается в Финляндии свобода духа. Идеи, которые отыскиваются на Западе пли едва проявляются, давно уже живут в груди финского народа. У финнов есть все: и сила слова, и сила духа, и вечная сила знания, сила мира, сила работы. Финны не сделались бы народом, если бы эти идеи не были идеями прежних его времен. Итак, Финляндия обязана явить миру то, что она имеет. Удобный момент настал! Надо проявить себя в пауке, искусстве, литературе. Молодые люди, разбросанные по финляндским пустырям, выходите! Наступил ваш черед. Пора финскому медведю проснуться. Вопрос не в богатстве, речь идет не об экзаменах и дипломах, нужна только вера в себя, в родину, в Бога! Дух времени в нас»!

Мы привели почти дословно мысли Лейно.

Прибавим кстати, что один из шведских писателей, видимо ознакомившись с духом некоторых литературных произведений Финляндии, вложил в уста финского студента следующие слова: «Мы помним, что на ледяном побережье у Колы, в суровых окрестностях Архангельска, в снежных тундрах Сибири и в пустынной земле «чуди» обитает безмолвная толпа финских братьев, ожидающая избавления от мрака и мучений. Мы ждем своего Александра, своего завоевателя, который пойдет, предшествуемый финляндским знаменем и сопровождаемый финской культурой. С его появлением настанет наш день и тогда мы выступим гордые и свободные. Тогда могучие борцы Севера внесут благо цивилизации в полярные страны, тогда Швеция вновь войдет в свои границы от Зунда до реки Торнео, а юная и великая Финляндия объединить свое царство от Балтики до Берингова пролива, охватывая Ледовитый океан. Будем ждать; эта надежда поддержит нас вплоть до новой, отрадной великой борьбы»...

Другие финляндские писатели и ученые довольствовались более скромной будущностью для своей родины. По представлениям одних судьба определила Финляндии быть тем великим мостом, чрез который культура Запада войдет в Россию. О высокой роли, предопределенной Финляндии, говорили ей преимущественно шведские друзья и почитатели, например Израэль Вассер. Финляндец Эмиль фон-Квантен призывал своих соотечественников отделиться от России и образовать Северо-Европейские Штаты из Швеции, Норвегии, Дании и Финляндии. Этому плану, по-видимому, сочувствовал и «кандидат» К. Г. Эстландер, впоследствии профессор Гельсингфорсского университета, когда он, на студенческом празднике, устроенном в честь И. В. Снелльмана в 1856 г., обращая речь свою к скандинавской молодежи, сказал, что у них, так же как и у нас (финляндцев), жива большая и многозначащая идее о северном культурном единении, как основе для социального и, может быть, также политического союза северных пародов». Полковник Беккер, во французской брошюре «Независимая и нейтральная Финляндия» (1880 г.), советовал Австрии, Англии и Германии создать из Финляндии государство, на подобие Швейцарии и Бельгии. Граф Г. М. Армфельт составил проект о «самостоятельной» Финляндии под гарантией Англии (в 1811 г.). Следовательно, финляндцы довольно часто фантазировали на тему о будущей независимой и самостоятельной Финляндии.

К мечтам о будущей «великой Финляндии» надо присоединить еще поездки, совершаемые по России некоторыми финляндцами, с целью изучить финские племена, так как в их описаниях проскальзывают иногда и политические мысли и планы.

В 1879 г. по русской Карелии путешествовал некто Эрвасти.

Его сердце усиленно билось, когда в Олонецкой и Архангельской губернии он слышал финскую речь н заявление местных обывателей: «здесь не Россия, а Карелия!» Он отметил в своей книжке («Из путешествия по русской Карелии летом 1879 г.» Эрвасти. Улеоборг, 1880 г.), что финское правительство называли в Олонецкой стороне финским князем. «Конечно, — прибавляет автор, — по мнению олончан, русский царь и финский князь — различные лица. Олончанам Финляндия рисовалась каким-то Эльдорадо и они, вздыхая говорили: «Эх, если бы у нас было так же, как у вас; если б да у нас были финские законы»! «Это постоянная безнадежная мечта»! И она в кареле старательно поддерживается и раздувается господами финляндцами, преследующими очень определенную цель. «Нам, финнам, нужно особенно иметь в виду существование Соловецкого монастыря. Его заслуга или вина — можно выразиться, как угодно — заключается главным образом в том, что в прошлые времена соединение Карелии с прочей Финляндией не состоялось, и если еще в будущем настанет время, когда финны по ту и другую сторону Маансельки поймут, что они один народ и будут стремиться к соединению, то наибольшие препятствия для этого встретятся со стороны этого монастыря»...

«Обрусение сделало большие успехи в Карелии... Поэтому карелам нужно оказать помощь извне, если хотят сохранить их самобытность, и эта помощь, при надвигающейся опасности, не должна очень медлить, чтобы не явиться слишком поздно»...

В разговорах с карелами Эрвасти старался убедить их не презирать своего языка и не отдавать предпочтения перед ним русскому. Попутно он ратовал против русских школ и русских фамилий карел. Иначе говоря, он пропагандировал идею «фннофильства» и противодействия государственному сплочению русской земли. Свое «скромное повествование» он заканчивает горячей надеждой, что его «сограждане в Великом Княжестве понемногу откроют глаза на карельский вопрос и подумают о том, чего он требует от них. Подавленный, полный тоски стон слышится из Карелии; можем ли мы, вправе ли мы быть глухими к нему?.. Надо помнить, что работая над их сохранением, мы тем самым работаем над собственным сохранением. Если мы окажем им ту помощь, которую должны оказать, то с полным основанием можем надеяться, что победа в конце концов будет за ними, а вместе с тем и за нами, и прекрасная Карелия не будет осквернена иноземщиной. А затем засияет снова тот день, когда у финской родины будут те самые обширные границы, которые были у нее в прошлом до раздела ее на две части шведами с запада, русскими с востока. Голос крови не будет тогда говорить непонятным языком, а биению сердца с западной стороны Маансельки ответит такое же биение с другой стороны... единая Финляндия будет заключать в своих недрах тех и других».

В финской газете «Эхо» тот же Эрвасти в конце семидесятых годов доказывал, что присоединение Кемского уезда (Архангельской губ.) к Финляндии является «требованием и условием их культурного развития».

И надо признать, что Карелия не забыта в программе финнов. Уже в семидесятых годах они озаботились скупкой так-называемых донационных земель, бывших в руках русских помещиков; устроили в Сердоболе семинарию, для противодействия влияниям православных монастырей, и разными иными способами старались приблизить карелов. На Сердобольском празднике «музыки и пения», в большом ходу были изображения гербов Финляндии и Карелии и напоминания из печальной истории последней. «Когда в области, считавшейся спорной между северными государствами, победила Россия, — говорил один из ораторов (Hällström), — то для Карелии настали времена тяжких страданий, народ обратили «почти в рабов». Эти страдания окончились лишь в 1811 г., когда южная Карелия «подпала под покровительство законов остальной Финляндии... В груди карелов, — уверял оратор, — тлеет теплое чувство к общей родине — Финляндии, и всякая радость и горе этой родины найдет отклик в сердце наших пограничных стражей».

Местные газеты внушали, что для карелов «отечеством» должна быть одна только Финляндия, а русский язык — чужим.

Можно еще добавить, что в русской литературе мелькали указания на установление некоторой общности между финнами и эстами. Первые переплывали уже Финский залив с тем, чтобы принять участие в праздниках «музыки и пения» на земле эстов.

Итак, теория и практика панфиннизма налицо и при том в довольно определенных очертаниях. На пользу сближения с Россией такое учение, конечно, служить не может.

К фенноманскому движению Император Николай I отнесся в свое время вообще милостиво, так как, по его мнению, оно вело к ослаблению духовных уз со Швецией. Тогда правительство более озабочено было идеей скандинавизма. Однако, финляндские деятели шведоманского лагеря успели внушить генерал-губернатору, кн. Меншикову, что стремление к развитию финского языка направлено в действительности на осуществление политических революционных целей. Было дано понять, что сторонники финского языка задавались намерениями вести свою национальную пропаганду среди финских племен России, разбросанных по ее северной окраине. Когда же ректор университета сказал кн. Меншикову, что идее о будущем финском государстве принадлежит двум-трем экзальтированным и сумасшедшим субъектам, то князь заявил: «Ma foi, le monde est plein de fous»[4]. Обвинения получили, тем не менее, отклик в немецком журнале «Ausland» и в прениях сената (1847 г.), когда обсуждался вопрос об учреждении финской кафедры. На «финские цели» некоторые сенаторы взглянули с политической точки зрения.

В жизни молодого народа фантазия — сильный двигатель и потому к ней нельзя отнестись совершенно безразлично, хотя в то же время отнюдь не желательно и ее преувеличения.

Лондонский журнал «Finland» характеризует финнов, как людей способных достигнуть всякого успеха. Они верят в себя и в свою мировую миссию, ради которой подготовляются и воспитываются целыми столетиями.

Представление о царственном отроке-подкидыше взято из простого повествования; многое в приведенных произведениях Иоганн Ахо и Э. Лейно надо отнести на счет поэтической фантазии их авторов; но тем не менее все указанное свидетельствует, что финны намерены идти своей тропой, и что историческая миссия России совершенно чужда и нежелательна для них. Родственных чувств к России в них наблюсти нельзя. Заботь и печалей России они к сердцу не принимают. Величие и ласка России их не трогают. В исторической работе они ей не помощники и сотрудники. Духовными и нравственными узами финляндская окраина с центром, следовательно, не связана. У жителей единой и нераздельной России нет общего политического отечества; язык их не единит, школа и печать делу духовного сближения не служат.

В виду того, что Финляндия присоединена к России, а финны вошли в состав населения, составляющего Империю, и присягали Всероссийскому Монарху на верное ему служение (а все это ими исполнено), то, по естественному порядку вещей, Россия сделалась для них политическим отечеством и они обязаны, вместе с остальными русскими, считаться подданными нашего Царя. Все финляндцы, без различия партий, признают, что их край составляет нераздельную часть Российской Империи. А если так, то Финляндия должна принимать участие в общеимперской жизни. У финнов должен быть общий с нами патриотизм, одни и те же мировые задачи. Они обязаны в делах государственных и политических быть солидарны с нами. Финны составляли расу совершенно отличную от шведов, однако, это не мешало росту политической солидарности и объединению обоих частей королевства.

Но, к сожалению, у финляндцев нет с русскими общего гражданства, нет сознания принадлежности к единому общественно-государственному телу.

Финны пользуются правами русского гражданства. Но с правами должны быть сопряжены обязанности. Их финляндцы избегают. Они не проявляют даже желания отвечать России простой взаимностью.

Что же имеется у них общего с нами?

Личность Монарха. Связь в лице Монарха финляндцы признают; но одной подобной зависимостью довольствоваться невозможно. Куда она ведет — достаточно наглядно показывает история Австро-Венгрии и Швеции с Норвегией. Венгрия с Австрией теснее соединены, чем Финляндия с Россией, так как у первых имеется несколько общих министерств, а у последних нет ни одного общегосударственного учреждения.

Связь в лице одного Монарха особенно недостаточна, потому что финляндцы отделяют Царя от России. «Можно ли и достаточно ли быть верным подданным Государя, не питая никакого сочувствия к России?» — спрашивал когда-то Ю. Самарин остзейцев. Тот же вопрос можно обратить к финляндцам.

На сейме 1891 г. барон Э. Хисингер сказал: «Мы любим Монарха на основании Его торжественных обещаний и уверений идти по столь драгоценным для нас стопам Его Августейшего родителя, а также на основании Его собственных первых правительственных действий». Вот формула финляндской верности. Барон Хисингер повторил на сейме то, что сотни раз воспроизводилось в печати края. Помимо Хисингера, о характере преданности финляндцев говорил на сейме ландмаршал Гартман. Он сказал: «Поскольку Монарх принимает участие в судьбах народа, поскольку он поддерживает то положение, какое требует просвещение и правовое чувство народа, — он найдет награду в сердцах народа». Ясно, следовательно, что преданность финляндцев условная. Хороша ли и надежна ли подобная преданность — предоставляем решению каждого, ас своей стороны напомним, для иллюстрации, следующий факт.

Финляндские власти в октябре 1894 г., как заявили тогда местные газеты, решили не приводить население к присяге на верноподданство новому Монарху, пока не будет издан манифест, удостоверяющий сохранение финляндского внутреннего самоуправления. Присяга не может быть принесена, — говорили, например, таммерфорсские газеты, — ибо неизвестно, как присягал Монарх. Как решили, так и сделали. Только 30 октября финляндские деятели допустили народ к присяге, когда министр статс-секретарь Ден сообщил из Ливадии, что «удостоверение» подписано.

В настоящее время притязание финляндцев зашли так далеко, что они выставляют большие требования, чем в состоянии предъявлять, напр., самостоятельные государства, образовавшие Германскую империю. — Германия союзное государство. Империя имеет там свою самостоятельную волю, независимую от воли составных частей. Эта воля проявляется в виде имперских законов, которые являются обязательными для всех государств и не нуждаются в их одобрении. «В случае столкновения местных законов государства с законами имперскими первые не имеют никакой силы. Для установления своей воли империя имеет собственные органы. Закон, принятый рейхстагом, не нуждается в одобрении ландтагов отдельных государств... Даже для изменения конституции требуется имперский закон, а не согласие отдельных государств и этот закон действителен даже вопреки их воле». Финляндцы идут далее всего этого и заявляют, что общеимперский закон не обязателен для Финляндии, если он не одобрен их земскими чинами. Они желают своими требованиями совершенно парализовать по отношению к себе имперскую власть. В случае столкновения местного финляндского закона с общегосударственным они не склонны поступаться силой первого. Справедливость требует добавить, что подобные их домогательства находят поддержку со стороны некоторых русских государственных деятелей и ученых.

В Германской империи совершенно изъяты из круга ведения отдельных государств морское дело, высшее управление почт и телеграфов, отчасти судопроизводство и финансовое управление, консульства и пр. Финляндцы протестовали и до сих пор считают неправильным объединение почты, возражают против намерения объединить монету, таможню и т. п.

Объединение военного законодательства и управления явилось первой насущной потребностью Германской империи. Военные дела почти совершенно изъяты из сферы автономии членов Союза. Империи принадлежит исключительное право военного законодательства, право определения численности армии, право распределения контингентов по местностям и пр. Финляндия отказалась объединить свои войска с армией Империи и желает сохранить за собой права определения численности своих войск, права их расквартирования и т. п. А недавно один русский профессор финансового права составил проект учреждения в Финляндии особого военного флота.

В выводе получается положение, что Финляндия, желая стоять возможно дальше от России, силится обосновать свои национальные стремления на законах «высшего мирового порядка»; по вопросам культуры она апеллирует в Европу, а свои дела государственного характера старается перенести в область международного права.

Таким образом, никаких прочных уз, связывающих Финляндию с Россией, мы открыть не могли, а между тем окраина эта необходима Империи. Россия, как великая держава, вливаясь в свои естественные границы, должна была присоединить Финляндию, иначе она не исполнила бы своего исторического предназначения. «Финляндия была необходима России, это был проект Петра I, иначе он не разместил бы столицу там, где она находится сейчас», — ответил граф Шувалов Наполеону I. «Не суетное любостяжание внушило Нам искать расширения пределов наших», — сказано в манифесте (1815 г.) Императора Александра I. «Единое достоинство, единая честь и человечество налагали на Нас священный долг» присоединения окраины.

Если Финляндия нужна России, то во взаимных их отношениях потребны коренные улучшения. Правительство решило в виду сего вести эту окраину «к теснейшему единению» с остальными частями Империи. Если правительство и наше общество не найдут в себе сил и средств осуществить намеченное единение, то Финляндия будет для России потеряна...

I. Назначение H. И. Бобрикова генерал-губернатором

Государь Император, избрав Николая Ивановича Бобрикова кандидатом на пост финляндского генерал-губернатора, поручил ему ознакомиться с делом и представить программу предстоящего управления краем. Выбор Монарха остановился на нем в 1897 г. — 29 мая 1898 г. генерал-от-инфантерии Бобриков удостоился продолжительной аудиенции, во время которой Государю Императору благоугодно было напомнить о Своем желании, «выраженном более года тому назад», по назначению Николая Ивановича в Финляндию. Назначение было отложено в виду того, что у Николая Ивановича, как начальника штаба войск гвардии и петербургского округа, на руках имелось много больших и сложных дел, кои ему необходимо было предварительно закончить и сдать. «Бесконечно счастлив служить там, где Вашему Величеству благоугодно будет указать мне», — ответил Николай Иванович, — «но беру смелость всеподданнейше доложить, что я не сознаю в себе достаточных сил и способностей для занятия подобного, государственной важности, поста, в особенности при современной в крае неурядице по всем частям».

В течении 1898 г. Николай Иванович продолжал знакомиться с финляндским вопросом, по всем доступным для него источникам. По подлинному делопроизводству он изучил работы Особого Совещания X. Н. Бунге и последние проекты, восходившие в Государственный Совет. Занятия производились, видимо, чрезвычайно серьезно, о чем свидетельствуют выписки и заметки в тетрадях и на отдельных листах, сохранившихся в семейном архиве. Прочитанные им по финляндскому вопросу книги испещрены пометками. Все это в его возрасте и положении — явление редкое и характеризует особенно добросовестное отношение Н. И. Бобрикова к порученному ему делу. При его редких способностях, Финляндия была изучена настолько всесторонне, что впоследствии получил возможность проверять даже самих финляндцев. «Большая часть сенаторов и прокуроров, — утверждал он, — твердо не знают историю Финляндии и нередко в беседах со мной обнаруживают непростительное незнание».

Вторая аудиенция состоялась в Москве, в Большом Кремлевском дворце, 18 августа 1898 г. Здесь Его Величество милостиво соизволил одобрить, намеченные Николаем Ивановичем мероприятия, утвердить проект его вступительной речи и разрешить присутствовать при докладах министра статс-секретаря. Записка, всеподданнейше прочтенная Государю Императору и в существе одобренная Его Величеством, заслуживает особого внимания. Она явилась политической программой Бобрикова и в течении всего своего управления краем он не только строго держался ее духа и общего направления, но успел выполнить значительную часть намеченных в ней реформ.

Вот главнейшее содержание этой записки, занесенной им в небольшой дневник, в котором отмечены важнейшие события из времени его пребывания в Финляндии.

«Покоренная русским оружием Финляндия «вошла в состав России по праву завоевания и по жребию битв» и, начиная с 1809 г., она «состоит в собственности и державном обладании Империи Российской и к ней навсегда присоединена». Ее граждане, бесспорно, граждане России и подданные Российского Царя».

«Завоевание Финляндии вызывалось необходимостью отдалить от Петербурга нашу северную границу. Несмотря однако же на девяностолетнюю совместную жизнь, цель такого завоевания поныне совершенно не достигнута. Вместо иностранного государства вблизи русской столицы создалась окраина, до сих пор чуждающаяся облагодетельствовавшей ее России и открыто стремящаяся к закреплению за собой прав независимого конституционного государства, соединенного с Россией лишь единством Верховной власти...»

«Представитель русской власти в Финляндии был поставлен в такое неестественное положение, что лишен был возможности воздействовать на ход финляндских дел и направлять их согласно интересам Империи... »

«Полное отсутствие русских людей в сенате, статс-секретариате, канцелярии генерал-губернатора, университете, кадетском корпусе и в составе земских чинов сейма дало весьма неблагоприятные результаты: финляндская окраина остается на столько же чуждой нам в настоящее время, на сколько была во дни ее завоевания. Отсутствие русских людей сказалось на всем местном законодательстве, в результатах деятельности статс-секретариата и сеймовых прениях. Действуя бесконтрольно, земские чины во время одного из сеймов, в 1894 году, собирались на особые тайные совещания и составили неустановленное законом ходатайство на Высочайшее имя, а ораторы сейма, особенно дворянского сословия, произносили речи такого характера, что были осуждены Верховной Властью. Законодательствуя на сейме, финляндцы, где только возможно было, загородили доступ русским людям в местные учреждения. Ободренные первыми своими успехами, финляндцы стали действовать смелее и доходили до публичных антирусских манифестаций, до призыва к неисполнению неугодных им постановлений правительства, до свободного осуждения действия высшей русской власти. Русские воззрения и русские чувства в крае в расчет не принимаются, а, стремясь к обособлению, финляндцы тщательно обходят все то, что внешним образом должно свидетельствовать о принадлежности их края к России. Таким образом они установили у себя свой особый национальный гимн, особые национальные цвета для флагов; на монетных бумажных, денежных знаках, памятниках, общественных зданиях и т. п. заметно преобладают финляндские гербы и шведские надписи. Ни в университете, ни в других учебных заведениях края, не возбуждается ни малейшего интереса к России, к ее населению, истории и литературе. Русский язык преподается формально, для вида, а в учебниках истории и географии даются о России несоответствующие понятия. Самые торговые обороты края с Россией в последнее время стали заметно уменьшаться, тогда, как экономические связи сближают народы более, чем другие факторы жизни».

«Представляется очевидным, что теперь контроль над учреждениями Финляндии недостаточен и руководители ее политики пользуются тем для широкого распространения преступных планов и мыслей. Вообще на окраинах, в особенности же в Финляндии, необходимо между тем настойчиво водворять в населении убеждение, что их граждане находятся в подданстве Русского Царя. Заветное же желание Финляндии таково, чтобы русские люди были не в ней, а около нее, и то лишь на случай защиты; чтобы Русский Царь ею не управлял, а лишь царствовал... »

«При данных условиях обстановки представителю в Финляндии русской власти не легко сблизиться, в интересах Империи, с ее современными дельцами и делами. Не малый срок потребуется для изучения дела на месте и затем для установления и утверждения системы, в большей мере соответствующей основным интересам Империи. Для более основательного и всестороннего выяснения современного положения Финляндии необходимо желать производства в ней ревизии русскими людьми. По примеру ревизии сенатора Манасеина в Остзейских губерниях, по всей вероятности и ныне были бы добыты данные, выясняющие современное состояние местных учреждений края. Не выжидая, однако же, результатов такой ревизии, можно было бы ограничить финляндский сепаратизм, произведя: 1) Объединение армии, с уравнением повинности и средств на ее содержание. Преобразование кадетского корпуса в русском духе. Учредить в Гельсингфорсе общее офицерское собрание для русских и финских войск. 2) Упразднение или ограничение значения статс-секретариата с предоставлением права финляндскому генерал-губернатору присутствовать при всеподданнейших докладах министра статс-секретаря, хотя бы по делам особой важности. 3) Кодификация местных законов и узаконение особого порядка рассмотрения дел общих Империи и Великого Княжества. 4) Введение русского языка в сенате, учебные заведения и в администрации. 5) Предоставление возможности русским людям поступать на службу в учреждения Великого Княжества без тех стеснений, какие установлены в этом отношении законом 1858 г. 6) Установление надзора за университетом и пересмотр учебников во всех финляндских учебных заведениях. 7) Упразднение особых таможни и монеты. 8) Введение русской правительственной официальной газеты и облегчение возможности русским людям издавать газеты на русском или местных языках. 9) Упростить ныне действующий церемониал открытия сейма, и 10) Пересмотреть положение о генерал-губернаторе Великого Княжества, изданное в 1812 году. Этот высший представитель местной администрации должен пользоваться тем авторитетом, какой закон дает соответствующим чинам в Империи. Подчинение ему губернаторов края следовало бы установить на общих с Империей основаниях, приняв при этом во внимание отсутствие зависимости этих лиц от министерства внутренних дел. Генерал-Губернатору должна быть предоставлена полная возможность постоянно следить за скорым и точным исполнением в крае Высочайших повелений. Ему не подобает находиться под опекой сената, куда теперь он представляет копии с отдаваемых им губернаторам распоряжений. Еще Барклай-де-Толли, занимая пост генерал-губернатора и изведав местные особенности, открыто высказал, что «лучше в Финляндии вовсе не иметь генерал-губернатора, нежели иметь его без необходимых полномочий».

«В нарождении современной в крае неурядицы несомненно виновна и русская власть, что вызывает необходимость применять теперь ее силу с особенной осторожностью. Надо также помнить, что свобода усваивается легко и человек расстается даже и с мыслью о ней, наоборот, чрезвычайно тяжело».

«В основание действий местной власти должны быть положены требования строгой системы, справедливости и беспристрастия. Изданные Всероссийскими Монархами законы и узаконения, из числа остающихся поныне мертвой буквою, подлежат непременному исполнению. Исправления местного законодательства и восстановление общественного порядка желательно достигнуть без коренной ломки и не вызывая, по возможности, в крае раздражения. Достоинство России, однако же, требует, чтобы Финляндия, направляемая твердой рукой, постепенно становилась по чувству русской окраиной и в этом отношении неизбежные по пути озлобление и противодействие следует сломить во чтобы то ни стало».

В марте 1899 г. Николай Иванович несколько дополнил свою программу, признав нужным:

Произвести пересмотр учебников.

Издать акт, подтверждающий всю законность самодержавных прав Русских венценосцев в Финляндии.

Освободить православные школы от опеки финских властей.

Пересмотреть цензурный устав.

Улучшить экономический быт безземельных и пр.

Записка Николая Ивановича Бобрикова свидетельствует о глубоком и всестороннем изучении им финляндского вопроса, а его программа показывает, что он очень верно схватил первые насущные требования, для практического осуществления принципа государственного объединения.

Из принципиальных воззрений Н. И. Бобрикова, высказанных им в беседах ранее отъезда в Финляндию, отметим одно, в котором заключается его оценка окраинской политики вообще.

— «Я ясно вижу, — сказал однажды ген. Бобриков, — в чем грешили прежние генерал-губернаторы Финляндии. Но раз я буду назначен на этот пост, я никогда не позволю себе указывать населению на мое разногласие с лицами, занимавшими этот пост раньше меня. Если вообще жалоба преемника на своего предшественника является признаком дурного воспитания и ограниченного ума, то такая жалоба на наших окраинах является той ошибкой, которая, по пословице, «хуже преступления».

— Почему именно?

— А потому, что все наши окраинные вопросы возникли, в сущности, из непоследовательности и вечных противоречий нашей политики. Поэтому на окраинах генерал-губернаторы, с своей, по крайней мере, стороны не должны содействовать уверенности местного населения в непрочности правительственных мероприятий».

«Сколько раз, — прибавляет собеседник генерал-губернатора, — приходилось пам видеть прискорбную картину окраинных администраторов, открыто похвалявшихся тем, что они систематически уничтожают благотворные мероприятия своих предшественников, к великой радости злейших врагов России.

Очевидно, что Н. И. Бобриков выработал себе известные руководящие начала в сознании, что нет ничего вреднее бессистемных полумер. Программа и изучение дела казались ему особенно необходимыми, ибо он видел, к чему приводили отсутствие их у некоторых его предместников в Финляндии. «Нравственное стояние на запятках» у финляндского сената или финляндского статс-секретариата слабых прежних генерал-губернаторов Штейнгеля и гр. Адлерберга дали одни только отрицательные результаты.

Осчастливив генерал-адъютанта Бобрикова Своим высоким доверием и отправляя его в Финляндию, Государю Императору благоугодно было изъявить Свою Державную волю и надежду, что исполнение новых его обязанностей одушевлено будет стремлением к последовательному «вкоренению в сознании местного населения всей важности для Финляндского края теснейшего единения его с общим для всех верноподданных отечеством».

30-го сентября 1898 г. новый генерал-губернатор прибыл в Гельсингфорс. Приняв благословение финляндского архиепископа Антония в Успенском соборе и выслушав приветствие епископа Роберга в лютеранском Николаевском соборе, Н. И. Бобриков вошел в генерал-губернаторский дом, где ожидали его все главные начальствующие лица края, с местным сенатом во главе. Здесь он обратился к собравшимся со следующею исторической программной речью:

«Вступая в должность генерал-губернатора, я счастлив передать населению Финляндии высокое Монаршее благоволение. Государю нашему известна преданность к Нему финского народа, но Его Императорское Величество также осведомлен, что, к сожалению, в крае распространено превратное толкование тех начал, на которых зиждутся отношения Финляндии к Империи. Под вредным влиянием этих толкований, среди некоторых финляндцев не всегда проявлялось должное сочувствие мерам, направленным к скреплению уз, связывающих край с остальными частями Российской Державы. «Россия едина и нераздельна, как един и неразделен ее Императорский Престол, под сенью которого Великое Княжество достигло своего современного благосостояния. Казалось бы поэтому в душе каждого финляндца, которому дороги интересы его родины, стремление к единению с Россией должно быть всегда естественным чувством. Тем более этому чувству надлежит окрепнуть теперь, после того, как Государь Император в рескрипте, данном на мое имя, Сам указал близкой Его сердцу Финляндии на необходимость укоренения, в сознании ее населения, всей важности теснейшего единения этой окраины с центром.

Оставляя неприкосновенными, в пределах Высочайшего рескрипта 1891 г., особенности Финляндии, ее церковное устройство, права, преимущества и внутреннее управление, на сколько они, конечно, не противоречат пользе и достоинству России, государственная власть не допустит, однако, дальнейшего распространения в крае всего того, что может препятствовать сплочению великой Империи.

Отныне вверенная Державной волею моему управлению Финляндия будет мне дорога и я с радостью посвящу свои силы на служение ее истинным интересам. Буду горячо содействовать всем благим начинаниям и поддерживать каждое правое и законное дело-Сочту себя счастливым, если в мое управление краем финский народ, неоднократно заявлявший преданность своим Государям, проникнется, наконец, сознанием неизбежной необходимости добрых и сердечных отношений к России, так как у нас немыслимо разъединять преданность Монарху от преданности ко всей Империи. На всем необъятном пространстве России, для всех, состоящих под могучим скипетром Царя, одно подданство и одна к общему отечеству любовь.

Да поможет мне Бог свято исполнить Державную волю Государя и верно послужить на Благо дорогой России. Твердо надеюсь на ваше непрестанное мне во всем содействие и особенно рассчитываю на дружную помощь моих ближайших, по Императорскому финляндскому сенату, сотрудников».

На речь нового генерал-губернатора от лица сената ответил его вице-президент.

Представители местной администрации просили Н. И. Бобрикова повергнуть к стопам Его Величества чувства преданности. В тексте телеграммы они, по обыкновению, выразили свои чувства только Государю; новый генерал-губернатор обратил внимание на это обстоятельство, но сенаторы не сразу согласились приписать «и России». Текст телеграммы явился поэтому настолько необычным, что Государь Император, читая ее, соизволил подчеркнуть слова «и России».

О началах, на которых зиждутся отношения Финляндии к Империи, Н. И. Бобриков высказал то, что думал и чувствовал. Программу свою он выставил на виду у всех. Он подтвердил и признал внутреннее самоуправление края и никакой ломкой или стеснениями не угрожал. Он хотел, чтобы финляндцы не замыкались в своей исключительности, а делали общее русское дело. Николай Иванович звал их к духовному сплочению с Россией, к совместной работе на пользу «общего отечества». Установление «добрых и сердечных отношений финнов к России» — такова была его задушевная мечта и главнейшая цель. Все то — предупреждал он — что может препятствовать сплочению великой Империи, правительство впредь не допустит.

Главная гельсингфорсская газета шведоманов не обмолвилась о вступительной речи начальника края ни единым словом и ограничилась лишь воспроизведением ее официального перевода. Другая — посвятила приезду генерал-губернатора передовую статью, но говорила об особенностях и преимуществах Финляндии, советуя Н. И. Бобрикову изучить новую для него жизнь. Большинство финляндских газет молчало...

Либеральная печать России подчеркнула в речи обещание сохранить права и законы Финляндии, находя его особенно успокоительным. «Значение обещания не ослаблялось оговоркой о пользе и достоинстве России, ибо особенности Финляндии, не заключали в себе до сих пор ничего несовместимого с материальными и нравственными интересами России». Громким и общим сочувствием отнеслись к вступительной речи более консервативные русские органы.

«В первый раз, — заявила одна газета, — финляндский генерал-губернатор говорит таким ясным и твердым государственным языком, не допускающим никаких колебаний и сомнений. С начала до конца его речь проникнута тем ярким русским государственным смыслом, который собрал многие народы под власть Русского Государя и образовал великую Русскую Империю. Финляндия есть наша область, правда, со своими особенностями, но тем не менее область, которая должна сплотиться с Империей, к взаимной выгоде ее и России. Это единственный путь к совместной жизни, исторической и практической. Всякие колебания и отступления от него только вносят смуту в умы, раздражают воображение и питают несбыточные иллюзии. Все пароды Империи должны расти вместе и стремиться к одним целям единения и культуры, не растрачивая сил и способностей на сепаративные вожделения, на борьбу с государством, которое доказало свою устойчивость и силу на глазах всего мира»...

Вообще в Империи назначение Н. И. Бобрикова встретили весьма сочувственно. С особым же интересом ожидали его приезда русские люди в Финляндии. Для них он являлся воплощением новых надежд. «Мы ждем, говорили они, что теперь, скорее, чем когда-либо, настанет та пора, когда русские почувствуют себя вольнее и удобнее».

Основные свои мысли новый генерал-губернатор развивал затем в беседах с представителями печати, которые убедились, что Н. И. Бобриков находил внутренний порядок края во многих отношениях прекрасным, народ он признаем законопослушным и большим патриотом. «Как скоро финны поймут, сказал он между прочим, что меры русского правительства служат для их блага, то, я уверен, что мы поладим друг с другом». Недоволен был генерал-губернатор только тоном финской печати: «она часто высказывает мнения, которые, по его убеждению, могли лишь возбуждать беспокойство и служить во вред самой Финляндии».

Самое назначение Николая Ивановича Бобрикова в Финляндию было «ярко и программно. В таких назначениях неизбежно отражается вся окраинская политика». С каждым шагом Н. И. Бобрикова направление его очерчивалось определеннее и яснее. Его глубоко русская душа сказалась, например, в панихиде, которую он отслужил на могиле скромной начальницы Русского Детского Сада, М. А. Кудряковой, с провозглашением вечной памяти усопшей «Марии и всем почившим деятелям русского народного просвещения в крае». Русские ожили, усматривая в первых же его действиях начало новой эры на финляндской окраине. И они не ошиблись... В Н. И. Бобрикове Финляндия получила замечательно цельного государственного деятеля. Бродить ощупью было не в его натуре. Действовать под влиянием минуты он также не соглашался, когда стал во главе администрации обширного края и принял за nero ответственность перед родиной и Царем.

Объезжая край и изучая положение дела на месте, в практическом его применении, он убедился, что культурные успехи финнов весьма значительны. «Пути сообщения, общественные здания, вся обстановка жизни, торговое и школьное дело, количество периодических изданий, финансовое положение, состояние сберегательных касс и все прочее в общей своей совокупности, свидетельствовало о том, что материальное благосостояние было хорошо поставлено».

«Но вместе с тем нового генерал-губернатора интересовало выяснить силу тяготения Финляндии к России и степень доверия и расположения, оказываемого в крае нашему правительству». Ему Высочайше повелено было продолжить начатые объединительные преобразования, почему представлялось необходимым уяснить, какими путями возможно будет их осуществить и на кого правительство в состоянии опереться в крае, как на своего союзника и помощника. В этом отношении, после четырехлетнего наблюдения, он пришел к самым печальным результатам. «История прошлого на этот вопрос определенного ответа не давала. Ни особой преданности русскому правительству, ни особого недовольства финляндцы не проявили. Единственный раз они подверглись некоторому испытанию во время Крымской войны 1854 — 55 гг. Материально Финляндия тогда значительно пострадала и более всего потерпел ее торговый флот; по жертва людьми была крайне ничтожна. Политическое положение России было таково, что серьезно думать об отложении Финляндия, конечно, не могла. Но когда были предъявлены первые русские требования и выражено желание государственно-политического объединения Финляндии с Россией, то правящие классы сейчас же поднялись с серьезным протестом и проявили полное нерасположение к правительству». Такое отношение к русской власти тем более поразило Н. И. Бобрикова, как он признается, что Финляндия в течении столетия осыпалась неисчислимыми Царскими милостями. «Финляндия выросла и окрепла только со времени ее перехода под власть России. Отношение русской власти и русского народа к финнам было всегда проникнуто великими началами христианства и гуманности. Никогда русское правительство не смешивало государственного единства с племенным и никогда поэтому оно не посягало на духовную свободу инородцев и не стремилось к уничтожению особенностей, созданных природой. Национально-племенная ассимиляция никогда не входила в государственную программу России и поныне не существовало даже и намека на возможность обрусения». С тем большим чувством глубокого сожаления Н. И. Бобрикову пришлось отметить, что, «не смотря на благодеяния Всероссийских Монархов, на дружеские отношения России к Финляндии, представителю русской власти в крае решительно не на кого опереться, некому довериться. Все учреждения и образованные классы образуют из себя сплошную стену против самых естественных и справедливых русских требований». «Народ, как везде, продолжал Н. И. Бобриков, стоит в стороне от политики; по в последнее время и его агитация стала втягивать в оппозицию. Помимо национальной и культурной обособленности, полного отсутствия внутренней связи с русской общественной жизнью, Николай Иванович должен был признать наличность весьма недружелюбного и недоверчивого отношения к русскому правительству вообще, и к представителю русской власти в крае в особенности. Создалось маловероятное с первого взгляда положение: власть начальника края оказалась ничтожной. Воздействовать на сенат он был почти лишен всякой возможности, так как незнание шведского языка препятствовало ему председательствовать в нем и приходить в непосредственное соотношение с сенаторами, не владевшими иногда ни русским, ни иностранными языками. Губернаторы Финляндии оказались более подчиненными сенату, чем генерал-губернатору. Собственная канцелярия генерал-губернатора была переполнена исключительно финляндцами, совершению не склонными содействовать его русским начинаниям. То же самое приходится сказать о составе статс-секретариата за первый год управления краем генерал-адъютанта Бобрикова. В финляндском министре статс-секретаре начальник края имел постоянного оппонента, направлявшего свои усилия к тому, чтобы воспрепятствовать утверждению его представлений. Про магистраты и общины Финляндии и говорить излишне: они состояли из выборных членов, на которых власть генерал-губернатора не распространялась. Суд не проявлял расположения поддерживать правду и справедливость в спорах, возникавших между русскими и финляндцами; юридической казуистикой дореформенного суда он склонял весы в пользу местных обывателей. Печать никогда не считала даже нужным скрывать своей явной враждебности к России и русским. В школах систематически игнорировались наша история и география; Что же касается государственного языка, то он более выставлялся в расписаниях уроков, чем изучался на деле. И наконец, сейм, признаваемый в крае второй «государственной властью», прямо вменял себе в обязанность всякое содействие обособлению Финляндии от русского влияния и государственного единения с Россией. Совокупность всех этих условий оказала свое крайне неблагоприятное влияние на политическое положение Финляндии.

Едва Николай Иванович приступил к исполнению своих обязанностей по объединительным мероприятиям, как последовательно против них выступили сеймовые чипы, сенаторы, губернаторы, духовенство, чиновники, университет, суды и печать. Все они вместе создали сплошное противодействие, усиленное вскоре преступной агитацией.

При таких тяжелых условиях ген. Бобрикову пришлось начать свою служебную деятельность в Финляндии. «Окруженный исключительно местными уроженцами края, он должен был взять лично на себя все бремя управления».

А бремя это было немалое.

«Финляндия, — писала «Hamburger Nachrichten» (23 июня 1904 г.), — вообще страна трудно управляемая и о нее разбился просвещенный абсолютизм племянника великого Фридриха, короля Густава III; и со стороны Невы, чем далее, тем менее она будет позволять управлять собою». В финнах мы имеем народ неподатливый, стойкий в любви и ненависти, и притом весьма обидчивый, поэтому нужен большой такт, чтобы управлять ими, особенно тому, кто должен был проводить новые идеи, возбуждавшие их неудовольствия. Финляндцы были избалованы, не встречая противодействия своим политическим стремлениям. Кроме того, в крае не было «страху пред русской властью».

«Кто довел финляндцев до современной разнузданности, как не мы сами, нашим равнодушием и непростительным в государственных делах снисхождением», писал в 1899 г. Н. И. Бобриков. «Наше здесь управление именно грешило забвением русских интересов и вот плоды такой политики на лицо».»

«С каждым днем появляются все новые и новые сюрпризы, приводящие однако же к одному и тому же выводу: Финляндия не любит России и хочет быть особым государством».

Правительственная программа была объявлена и новому генерал-губернатору надлежало проявить стойкость в защите русских интересов. Это положение было крепко усвоено Н. И. Бобриковым.

Из России посылались Н. И. Бобрикову лучшие пожелания от тех, которые понимали громадность его задачи. «Дай Бог вам сил и успеха в служении родине и Царю в предстоящей борьбе с сеймом», писал ему один из виднейших государственных деятелей России. «Твердо верю», что паша победа в интересах и Финляндии, ибо «устранит в будущем пролитие русской и финской крови» (17 января 1899 г.). Зорко и твердо охраняю ваши начинания. «Государь премного интересуется всем, что происходит в Финляндии»... (3 февраля 1899 г.). «Положение трудное, по уверен, что с Божьею помощью выйдете победителем из всех затруднений и отстоите Государево, государственное и русское дело полностью. В чем могу — помогу от всего сердца, а в твердости не оскудею» (7-го марта 1899 г.).

Кабинет Н.И. Бобрикова в Гельсингфорсе

II. Воинская повинность

Свою государственно-объединительную деятельность Николаю Ивановичу пришлось начать с проведения проекта нового устава о воинской повинности. Проект, в виду его общегосударственного значения, был разработан при Главном Штабе, в особой смешанной комиссии, состоявшей из русских и финляндских представителей. Составленный проект передали в финляндский сенат, для внесения на сейм. Но сенат не пожелал ограничиться этой ролью и, составив собственный проект, существенно рознившийся от проекта Главного Штаба, стал добиваться передачи его на сейм. Николай Иванович Бобриков без труда доказал, что сенатский проект объединительной цели не преследовал, а потому не удовлетворял своему назначению. Сделал он это открыто и свои выводы приказал напечатать на русском, финском и шведском языках, дабы все знали требования и основания русского правительства. Мало того, в офицерском собрании Гельсингфорса было прочитано на ту же тему несколько публичных лекций.

Началась борьба. Финляндские власти и местная печать делали все, чтобы сохранить обособленность своей «армии»; но ни военный министр А. Н. Куропаткин, ни генерал-губернатор Н. И. Бобриков не были склонны уступать в том, что признали полезным и необходимым в интересах сплочения армии и усиления обороны Империи.

Для рассмотрения дела о воинской повинности повелено было созвать в 1899 г. чрезвычайный сейм. На заключение его внесен был русский проект, составленный комиссией Главного Штаба. Уже одно это обстоятельство подняло на ноги местные редакции. Их агитация привела к тому, что состав чрезвычайного сейма 1899 года явился крайне неблагоприятным для русских требований. Все, кто когда-либо работал в духе финляндского обособления, нашли себе место в сеймовых комиссиях. Цвет финляндской «государственности» вышел на борьбу за проповедуемое им начало. Совокупными силами они составили ответ на Высочайшее предложение, в невиданной до той поры резкой форме.

В чем заключались требования русского правительства и к чему сводился ответ сейма? Эти положения необходимо установить, иначе непонятна будет та смута, которая возникла в Финляндии.

Первый всеподданнейший доклад, представленный Государю Императору Александру III военным министром, генерал-адъютантом П. С. Банковским, 29 августа 1891 г. (за № 141), исходил, в сущности, из положений, которые были выставлены еще гр. Д. А. Милютиным в то время, когда вырабатывался для Финляндии устав о воинской повинности. Финляндия составляет неразрывную часть Империи, и хотя пользуется своим местным управлением и своими местными законами, «не может однако же домогаться всех атрибутов отдельного и независимого государства». Необходимая политическая связь Финляндии с Империей должна выражаться прежде всего в единстве Верховной Власти, а затем «в единстве управления делами дипломатическими и военными, — писал гр. Милютин. Никакая часть государства не может иметь своей внешней политики так же как и своей отдельной вооруженной силы». Нельзя предоставить Финляндии ни своего управления иностранными делами, ни своей армии, независимой от общего в Империи управления военной частью. Возражать против подобных положений едва ли возможно.

Между тем несомненно, что финские войска представляли отдельную вооруженную силу и не являлись органической частью русской армии. У них были свои суды; в ряды финских батальонов русские люди совершенно не допускались; на службу Империи и за границу России их нельзя было выводить; организация их весьма существенно разнилась от нашей; срок службы, устройство запаса и ополчения, форма присяги, способы и время призыва новобранцев, льготы и пр. все были пные, чем в русской армии. А что еще важнее, у финских войск не было единства духа, общей истории, одинаковых традиций с русскими войсковыми частями; у них не было идеалов, святынь и заветов одинаковых с пашей армией.

Финские войска имели свой отдельный кадетский корпус, свой кригс-комиссариат, свою милиционную экспедицию при сенате и подчинялись гражданской власти генерал-губернатора, а не командующего войсками округа. Своего старшего генерала именовали начальником «финской армии». В России они видели чуждую для них страну восточного соседа.

Это одна сторона дела. Но имелась еще и другая.

Ежегодно на укомплектование финских войск поступало только 1920 человек, а по норме остальной России население Финляндии должно было давать ежегодно 7200 человек. Расходы Империи на военные надобности достигали 2 р. 83 к. на душу населения, а в Финляндии только 1 р. 36 к.

Если же обратиться к годам, предшествовавшим всеобщей воинской повинности, то окажется, что Финляндия несла еще более облегченное воинское бремя: с 1809 по 1812 г. она вовсе не содержала войск; а с 1868 по 1881 г. держала под ружьем только один гвардейский батальон! С государственной точки зрения, нельзя было усмотреть в подобном положении какой-либо справедливости. Нельзя было мириться с таким неравномерным распределением самой тяжелой государственной повинности.

Отчужденность финских батальонов была столь велика, что гр. Д. А. Милютин не без основания сказал, что интересы России «в сущности были бы более обеспечены продлением безоружного положения края, по крайней мере, до тех пор, пока в населении Финляндии не утвердится сознание в полной солидарности политических и экономических ее интересов с интересами России». Всякая отчужденность не соответствовала, конечно, интересам Империи. Единообразие и сплоченность армии являются жизненными потребностями каждого самостоятельного государства. Ошибку прошлого (1878 г.) необходимо было исправить. Нужно было все военное устройство Финляндии поставить в тесное единение с общей организацией наших вооруженных сил. Финские войска надлежало сделать русскими по духу и стремлениям, дабы армия Империи представляла одно крепкое здоровое целое.

Если этой цели нельзя было достигнуть, то финские войска являлись ненужными.

Исходя из таких естественных и неизбежных требований, русское правительство и выработало новый устав воинской повинности, в котором стремилось поставить финнов в одинаковые условия с коренным населением Империи. Делать для финнов существенные исключения не имелось достаточных оснований. Новый законопроект уравнивал поэтому сроки службы, устанавливал одинаковые запас и ополчение, равные льготы, вводил единообразие в организацию призыва и устройство управления, открывал доступ в финские войска русским подданным не финского происхождения и т. п. Вместе с тем намечалось уравнение финского населения с населением коренной России, но несению, как личной, так и денежной тягости воинской повинности.

В виду того, что на очередь становились вопросы первостепенной важности, русское правительство пожелало выслушать голос представителей финского народа. Редакция Высочайшего предложения земским чинам была выработана в Особом Совещании, под председательством статс-секретаря К. П. Победоносцева, и подчеркивала необходимость «единства всероссийской армии».

В Царской речи, которой был открыт этот сейм, указывалось, «что Финляндия неразрывно соединенная с Империей, состоя под покровом и защитой всего Российского государства, не имеет нужды в обособленном от русской армии войске». Сейму надлежало согласовать устав о воинской повинности в Великом Княжестве Финляндском с началами, действовавшими в сем деле в Империи. При этом согласовании от земских чинов ожидалось заключение о том, «насколько новые проектированные порядки практически удобоприменимы по местным условиям к укладу финской жизни».

Необходимо прибавить, что наше правительство, желая установить единство всех частей имперской армии, в то же время стремилось создать из финских войск посредствующее звено для более тесного единения Финляндии с Россией.

Как же отнесся ко всем этим начинаниям правительства сейм 1899 г.? Непосредственно за торжественным его открытием, орган шведоманов заявил: «С 1809 г. Финляндия не всегда имела свое войско и стояла под защитой только русской военной силы; но это время миновало, и надо надеяться, навсегда». Сейм 1877 — 1878 гг. создал финское национальное войско... «Сила этой организации войска и ее способность удовлетворять требованиям заключается именно в национальном характере, другими словами, сила этой организации зависит от войска, состоящего исключительно из финляндцев... Нет оснований ради интересов Империи отказываться от существования национального войска». Тон был дан и направление работы сейма определены этой статьей достаточно прочно. Сейм сделал все, чтобы еще более отделить финские войска от остальных частей русской армии. Он согласился, правда, увеличить общую численность мирного состава финских войск с 5600 человек до 12 тыс., но при условии сохранения таможенной черты и правового строя Финляндии (т. е. ее конституции). В тоже время он отклонил возможность постоянного квартирования их вне пределов Великого Княжества. Сейм не допустил в среду финских войск ни русских людей, ни русского языка, ни клятвенного обещания, даваемого остальной русской армией. Эти меры он назвал «принудительными, несправедливо связанными с воинской повинностью, насильственной попыткой изменить национальный характер», а назначение финнов в русские войска определил, как большое несчастье, равносильное изгнанию из отечества. Короче — слить финские войска с русскими в одну военную семью, для совместной охраны государства и большей боевой подготовки, земские чины решительно отказались.

Вместо прямого ответа на поставленный вопрос о практической применимости проекта нового устава к укладу финской жизни, сейм, сделав частные поправки в прежнем финляндском уставе 1878 г., составил целый политический трактат о том, что Финляндия есть особое «государство» и так как, по мнению сейма, проект устава имел в виду не только преобразование военной части Финляндии, но, в связи с этим, и политические цели, осуществление которых глубоко затронуло бы правовое положение Финляндии и имело бы самые пагубные последствия для края и будущего развития его, то он, сейм, нашел необходимым высказать своим ответом «протест против того направления, в котором хотят вести русскую политику в Финляндии». Мало того. В свой ответ по уставу о воинской повинности сейм признал удобным вставить резкую критику манифеста 3 февраля 1899 г. об издании общегосударственных законов, заявив, что он не должен иметь в Финляндии «значения и святости закона».

Впоследствии один из финляндцев, оценивая поведение сейма, сказал: он забыл, что «во всех соединенных государствах единство армии считается безусловно необходимым, а также, что в резкой форме оказанное сопротивление всегда вызывает раздражение». К подобному же заключению пришел и H. И. Бобриков. «Чем больше вчитываюсь в отзывы сейма и сената, тем больше удивляюсь их смелости, если не сказать дерзости. Ставят все на карту». Одна германская редакция усмотрела, что финляндские земские чипы обнаружили мало мудрости в своем отношении к вопросам о военной реформе.

Оправдываясь, финляндцы объясняли, что они раздражены были не столько положениями самого проекта устава о воинской повинности, сколько приложениями и материалами, кои сопровождали его. В этих приложениях находились мотивы к новому проекту и справки из истории утверждения прежнего финляндского устава 1878 г. Те и другие раскрывали картину истинных стремлений финляндских политиков, а также канцелярский прием, который помог им склонить военного министра гр. Д. Милютина к принятию устава. О том, что делалось и говорилось на сейме 1877 — 1878 гг. русские власти имели самое смутное представление. Генерал-губернатор гр. Адлерберг довольствовался тем, что докладывал ему один из сеймовых деятелей шведоманского лагеря, да переводами обрывков речей. Однажды этот докладчик пришел сообщить, что сейм согласился признать генерал-губернатора начальником финских войск. Присутствовавший случайно русский генерал выразил свое удивление, почему сейм не подчинил финских войск командующему войсками. — «Разве это не все равно, — возразил гр. Адлерберг, — войска будут подчинены мне». — Ни речи сеймовых ораторов, ни делопроизводство сейма не были переведены на русский язык. Это обстоятельство особенно поразило Н. И. Бобрикова, который выразил свое изумление в письме к министру статс-секретарю. «Как русские власти относились к общеобязательной воинской повинности в 1877 — 1878 гг. — писал он — видно из того, что отзыв тогдашнего сейма до сих пор не переведен на русский язык».

Неизвестным осталось военному министерству (в 1878 г.) и другое чрезвычайно важное обстоятельство, а именно, что финляндцы решили придать некоторым частям устава о воинской повинности значение конституционного закона. Все это раскрылось только в 1899 г. Документы этого дела были переданы чрезвычайному сейму и сенату для сведения. Сущность дела сводилась к следующему.

В 1878 г., министр статс-секретарь поднес на Высочайшее утверждение устав о воинской повинности в Финляндии, «принятый» сеймом. Предварительно утверждения, Государь Император пожелал получить заключение о сем уставе финляндского сената и военного министра Империи. Явление совершенно исключительное: окраина Империи вводит у себя всеобщую воинскую повинность и представляет проект нового закона к утверждению, без запроса о нем мнения военного министра, власть которого всегда распространялась на Финляндию. Сенат высказался по делу. Надлежало весь устав передать военному министру. Так и поступил статс-секретарь, но из заключения сената изъял предварительно несколько строк, в которых говорилось о том, что сейм постановил ходатайствовать перед Верховной властью о том, чтобы некоторые статьи устава о воинской повинности были отнесены к разряду так-называемых основных законов края, которые могут быть изменяемы Монархом не иначе, как по получении на то согласия от всех четырех сословий сейма. Министр статс-секретарь Шернваль-Валлен или, точнее говоря,его товарищ Пальмрот, очевидно, рассудил, что будет неосторожно довести подобное ходатайство сейма до сведения внимательного и умного военного министра, который, конечно, поймет, что домогательство земских чинов клонится к тому, чтобы держать в своих руках финляндские войска. Если военный министр подымет свой голос против такого домогательства, то все дело будет проиграно. В отношении статс-секретаря к военному министру не было поэтому упомянуто о ходатайстве сейма. Гр. Милютин, мнение которого по некоторым важным вопросам расходилось с планами финляндцев, видя из переписки, что нужные ему впоследствии изменения в уставе легко могут быть достигнуты, высказался за утверждение его. Этого только и нужно было финляндцам. Получив заключение военного министра, статс-секретарь вновь заботливо вписал на соответствующее место сеймовое ходатайство и отправился во дворец. Из всеподданнейшего доклада, при котором подносился на утверждение устав о воинской повинности, видно было, что сейм и сенат просили о причислении части устава к основным законам Финляндии, а военный министр не встретил препятствия к представлению сего устава на Высочайшее утверждение. На деле было иначе: гр. Милютин на причисление части устава о воинской повинности к «основным» законам своего одобрения не выразил...

Когда эти результаты расследования комиссии Главного Штаба было повелено передать (в 1899 г.) сенату и сейму, то во всей местной печати поднялся шум и недовольство. Заговорили о неправильных обвинениях лиц с незапятнанными именами, о «беспрерывных нападках на то, что для законопослушного финского народа является самым высшим и драгоценным достоянием» и т. п. Однако, во всеподданнейшем своем отзыве земские чины, по пересмотре архива статс-секретариата и по разыскании части дневника Шернваль-Валлена, которым надеялись оправдаться, должны были признать, что военному министру гр. Милютину «неизвестно было», что означенные параграфы предназначались к перечислению в основные законы.

Чрезвычайному сейму дан был в 1899 г. на рассмотрение только устав о воинской повинности и, связанный с ним неразрывно, вопрос об уравнении финансовой тягости и тем не менее земские чины не успели справиться со своей задачей в течении четырех месяцев, и предположили сперва самовольно продлить свои заседания, а затем одумались и решили ходатайствовать о разрешении им продолжить занятия. Разрешение было дано. По этому поводу Ник. Ив. Бобриков писал: «Если бы чрезвычайный сейм не входил в неуместную оценку Высочайшего Манифеста от 3 февраля и не устраивал празднования по поводу тридцатилетнего юбилее со дня утверждения сеймового устава, то не подлежит сомнению, не нуждался бы в продлении своих заседаний»...

Наконец, занятия земских чинов были закончены. Закрыв сейм 1899 г., Ник. Ив. Бобриков отметил в своем дневнике: «Сейм поставленной ему задачи не решил и, взамен заключения, представил контрпредложение, перейдя предел ему данного посему полномочие по военному вопросу и проявив совершенно неуместную смелость в критике Высочайшего Манифеста 3 февраля».

Представители сейма собирались покинуть Гельсингфорс. Прощались они с Николаем Ивановичем различно. Ландмаршал Троиль, застав генерал-губернатора дома, тем не менее, «взамен личного свидания, ограничил свое прощание оставлением визитной карточки, проявив тем свое неудовольствие», — читаем в дневнике Н. И. Бобрикова. «Сегодня я долго весьма мирно беседовал с абоским архиепископом, вообще человеком умным, по убеждениям фанатиком. Не смотря на мои старания раскрыть ему его излишние увлечения, он упорно отстаивал правоту своих политических заблуждений, не опираясь при этом на бесспорные документы»...

По закрытии, сейма предстояло разобраться в его заключении. На страже интересов Империи находился Н. И. Бобриков во всеоружии знания военного вопроса, со стойким характером и русским сердцем. Он представил финляндские домогательства в надлежащем освещении и раскрыл те приемы, кои для этого были употреблены. Никогда еще в борьбе по финляндскому вопросу не встречались такие большие силы и потому неудивительно, что искры возникшей полемики широко разлетались за пределы Финляндии. Военный вопрос Финляндии рассматривался тогда едва ли не всеми русскими и иностранными изданиями. Мнения разделились...

В силу положения 3 февраля 1899 г. об общегосударственном законодательстве, проект устава о воинской повинности передали на рассмотрение Государственного Совета. В Петербурге также образовалось два лагеря. Финляндские деятели не дремали. Они проникали всюду к влиятельным липам, вербуя сторонников.

Заседания Государственного Совета в феврале и марте 1901 г. представили особый интерес. По некоторым вопросам устава голоса разделились и многие члены склонились в пользу представленных финляндцами доводов. Что же касается тех вопросов политического и конституционного характера, коими наиболее интересовались финляндцы, то члены Государственного Совета единогласно признали их совершенно не подлежащими их рассмотрению.

Главными ораторами двух противоположных направлений явились военный министр Алексей Николаевич Куропаткин и министр финансов Сергей Юльевич Витте. Эрудиция обоих была громадная и блестящая. С. Ю. Витте по некоторым (7) вопросам совершенно склонился к доводам финляндцев, но тем не менее между ними оставалось весьма существенное различие, о котором можно судить по главным положениям той записки, которая была подана им до заседания Государственного Совета и впоследствии воспроизведена в заграничной печати. Соображения министра финансов сопровождались пояснениями столь исключительного свойства, что обратили на себя общее внимание и вызвали сильные возражения со стороны А. Н. Куропаткина, Н. И. Бобрикова и B. К. Плеве.

С. Ю. Витте находил нежелательным назначение финнов на службу в русские войска между прочим и потому, что, по его мнению, финские солдаты будут возвращаться с неприязненными чувствами к России, и при таком условии, прекрасно обученный их запас может не встать в минуту осложнений на нашу сторону. «Да и вообще, — говорил министр, — в это время недоразумений нельзя звать финнов в наши войска».

Осуждения, которые в наше время часто высказывались по поводу дарования Императором Александром I Финляндии особой областной организации, С. Ю. Витте признавал неосновательными однако, в то же время он нашел, что порядок управления, установленный для Финляндии, не во всех своих частях удовлетворяет требованиям и задачам настоящего времени. Наоборот, самостоятельная, несвязанная с общеимперскими интересами жизнь Княжества, несомненно, создала известную отчужденность между русским и финским населением. Что отчужденность существует — в этом, по его мнению, нет сомнения.

В разрешении военного вопроса, продолжал министр финансов, вся политическая его сторона, все рассуждения об основных законах Княжества, о форме его правления и пр. не могут иметь никакого руководящего, а тем более решающего значения, и едва ли правильно, как сделали то военный министр (?) и финляндский сейм, предположения о воинской повинности в Финляндии переносить на почву конституционных прав этой страны и истории их возникновения. За Финляндией С. Ю. Витте признавал не права, а только льготы, с которыми предлагал обходиться бережно.

Развивая мысль о том, что ни одна окраина не стоила России так дешево, как Финляндия, С. Ю. Витте прибег к весьма оригинальному, но и совершенно неправильному приему. Он подсчитал, что восстание Польши в 1831 г. стоило казне свыше 185 млн. руб., а восстание 1863 г. — более 150 млн. Во что обошлось замирение Кавказа ему не удалось установить. На Туркестан израсходовано с 1869 по 1896 г. около 135 млн. руб. «Имея эти факты перед глазами, министр финансов находит затруднительным утверждать, что Финляндия процветает за счет России». Указанные явления везде ненормальны и исключительны, а потому брать их, как и вообще всякие несчастные случаи и бедствия, в роде голодовок или наводнений, за основу доказательств, во что обходятся государству некоторые ее части, совершенно невозможно. Нельзя также по темпераменту народа сопоставлять Кавказ или Польшу с Финляндией.

В дальнейших своих рассуждениях С. Ю. Витте настаивал на том, что «в новом уставе вполне точно должна быть проведена мысль, что финляндская армия существует не для защиты одной только Финляндии, а для защиты общего отечества России». Подобного «общего отечества» финляндцы, как известно, не признают. Не примирились бы они также и с тем положением министра финансов, что русская самодержавная власть имеет право в отношении Финляндии принять все те меры, которые она признает необходимыми и полезными, и что «не финляндское законодательство определяет границы компетенции русской государственной власти, а наоборот, русское законодательство, как суверенное, определяет компетенцию финляндских учреждений».

«О государственно-правовом вопросе министром финансов употреблены, по мнению иностранной газеты, такие выражения, которые удивительно не вяжутся с остальным содержанием его записки». С. Ю. Витте, как говорит «Politiken», просмотрел, что зерно всего финляндского военного вопроса конституционного свойства. Замечание глубоко верное, ибо земские чины (в 1899 г.) заявили решительный протест против тех, которые не признают Финляндии конституционным государством; все их заключение было проникнуто «оппозиционным духом» единственно вследствие желания русского правительства исключить из устава всю политическую тенденцию.

Во время прений в Государственном Совете, С. Ю. Витте высказался за справедливость введения известных требований по русскому языку, за назначение в финские войска русских офицеров и унтер-офицеров, так как подобные меры ведут к единению. Он избегал всяких резкостей в реформе и предлагал соблюдать интересы народа, а не политиканов. Не ценя внешнего объединения и «механической справедливости», он говорил, что надо начинать с культурных и экономических мероприятий.

Вообще Государственный Совет чрезвычайно внимательно отнесся к интересам финнов, не желая, чтобы первый его законопроект произвел тяжелое впечатление. Члены Совета видели, что «Финляндия в анархии», что власти в ней парализованы, что она в некоторых отношениях шла по пути, нежелательному для России. Но в то же время они приняли во внимание, что Финляндия не давала поводов к политическим недоразумениям. Они не хотели «смущать души финна»: желали сохранить в нем сознание, что ему легче с нами, чем было со шведами; желали сохранить самоуправление Великого Княжества и пр. Часть членов Совета высказалась против «автономического» положения финских войск; находила необходимым идти к выполнению «политической программы», протестовала против всяких «договорных статей» и т. п. Н. И. Бобриков говорил, между прочим, о «духовном слитии», о сохранении местных особенностей, о последовательности в реформах и т. д., вотируя, конечно, за проект военного министра, с незначительными исправлениями. Один из членов Государственного Совета напомнил, что военные реформы помогли объединению Франции и Германии, другой — указал, что «престол» есть, в сущности, государство, третий — дополнил, что и «отечество» также государство, а под родиной надо понимать уже нечто иное.

По окончании рассмотрения проекта устава о воинской повинности в Государственном Совете, сенатор Бергбом заявил, что в целях успешного проведения военной реформы было бы весьма желательно, чтобы новые законоположения о воинской повинности проводились в порядке, соответствующем установившемуся в Финляндии правовому взгляду. Почему ему казалось соответственным уважить законопроект земских чинов. Члены Государственного Совета, и прежде всех С. Ю. Витте, заметили, что заявление г. Бергбома не согласуется с их взглядами. «Вводя некоторые изменения в проект военного министерства, они не задавались целью приблизить его непременно к проекту сейма в виду существующих в Финляндии правовых воззрений. Напротив, неоднократно было заявлено, что все постановления, содержащиеся в действующем финляндском уставе или редактированные вновь сеймом, которые имеют политическую тенденцию или служат лишь к обособлению финских частей войск, должны быть устранены. Единственным основанием к принятию разных отступлений от русского устава послужила необходимость избегнуть напрасного отягощения населения финляндской окраины. В общем отступления эти далеко не столь значительны, чтобы считать проектированный устав более близким к финляндскому уставу, нежели к русскому. Совершенно наоборот, в проекте много коренных различий с финляндским уставом»...

Газеты спешили разнести по свету обрывки донесшихся до них сведений. Иностранная печать, после первых же дней заседания Государственного Совета, стала давать отчеты о ходе дела и гадать о конечном его результате. Финляндские корреспонденты пробовали, при посредстве могучего рычага печатного слова, дать делу желательный для них оборот.

Наиболее старались в пользу финляндцев повременные издания Швеции, которые «из самого достоверного источника» сообщали «радостные слухи из Петербурга» и доводили до всеобщего сведения, что проект военного министерства отвергнут Государственным Советом. При этом успех приписывался адресам и депутациям, которые хотя и были встречены повсюду закрытыми дверями, произвели однако известное воздействие. Особенно утешительным для шведов являлось сознание, что в таком учреждении, как русский Государственный Совет, существует столь сильная оппозиция против «злейших врагов Финляндии»...

Не молчали и русские газеты, стоявшие на страже финляндских интересов, они также сочли приятным долгом «констатировать», что решение Государственного Совета внесло полное умиротворение в настроение финляндских подданных. Особенное рвение нежданно проявил «Гражданин», сохранявший вообще молчание по финляндскому вопросу. Статьи его имели странный характер и в обществе говорили, что они «инспирированы», ибо появлялись накануне решающих заседаний Государственного Совета и под бандеролью доставлялись влиятельным лицам. По сведениям этой газеты оказывалось, что «никто из финнов не эмигрирует из-за политических реформ, а исключительно из суеверного страха угрожающей народу воинской повинности». В русских требованиях газета видела одно только настойчивое желание «триумфа» национального принципа, так как от пребывания финских войск «с расстроенными желудками» в Тамбовской губернии ни Россия, ни русская армия ничего не могла выиграть. Желая возможно ярче, осветить верноподданность финляндцев, «Гражданин» не затруднился сочинить целые рассказы, кои он выдавал за исторические события. «В 1854 г., когда союзная эскадра вошла в Финский залив, с намерением идти на Кронштадт, английский адмирал приказал забирать с финляндских берегов лоцманов и требовал, чтобы они вели эскадру по Финскому заливу. Ни один из лоцманов ни за деньги, ни под угрозами смерти не согласился исполнить требования английского адмирала, и до 20 этих лоцманов поплатились жизнью за верность Русскому царю». На деле, как известно, финляндские лоцманы в значительном числе служили нашим врагам.

Государственный Совет высказал свое мнение и все после того с напряженным нетерпением ожидали Царского слова. Оно не заставило себя долго ждать. Манифест появился уже 29 июня 1901 г. — Высочайшее решение представило выдающийся интерес. Было объявлено, что «положение Вел. Кн. Финляндского в составе Российской Империи налагает на его население долг участвовать в защите Престола и Отечества, подчиняясь наряду со всеми нашими верноподданными узаконениям, единство Русской Армии обеспечивающим». Армейские финские войсковые части подчинены военному министру и командующему войсками финляндского военного округа. — Устав о воинской повинности 1878 г. со всеми к нему дополнениями был отменен, а взамен его утвержден новый.

Чтобы облегчить переход к новому порядку, повелено было упразднить финляндские стрелковые батальоны. На мысли об упразднении финских войск Н. И. Бобриков лично остановился прочно еще в то время, когда сейм не закончил рассмотрения устава о воинской повинности. Уже в ноябре 1899 г. он писал: «Следя за движением местной жизни, не могу не приходить к заключению о вреде особого существования финского войска». Местная жизнь приходила в брожение и это обстоятельство побуждало особенно серьезно подумать о финском войске. «При таких условиях, — писал H. И. Бобриков в частном письме к B. К. Плеве, — лучше это войско вовсе распустить и воинскую личную повинность заменить денежной, пока край будет в современном положении. Войска эти конечно влияют на политику и поддерживают преступные финляндские затеи»...

Отдельная записка, с перечнем тех последствий, кои ожидались от подобной реформы, была у H. И. Бобрикова разработана уже в апреле 1900 г. При осмотре бумаг Николая Ивановича после его трагической кончины, в его письменном столе найдена была подобная же записка, озаглавленная «Соображения, вызывающие упразднение особых финских войск» и помеченная 29 марта 1901 года. За упразднение финских войск, по его мнению, говорили следующие факты и основания:

— Особые финские войска, по своей малочисленности, не могут иметь для России существенного значения.

— Войска эти усвоили, благодаря школе и местной печати, превратные понятия об «отдельном финляндском престоле» — «особом отечестве» — «особой присяге» — «финляндском подданстве» и обязанности «защиты только своей родины».

— Среди финляндцев заметно сочувствие к Швеции, в виду единства языка и религии.

— Несмотря на принимаемые меры, до сих пор не удалось вкоренить сознания братства по оружию и сплоченности между финскими и русскими войсками.

— Финляндский вопрос лишится своей остроты; положен будет конец многим недоразумениям и ослабится та враждебность, с какой население, следуя дерзкому поведению сейма, встретило применение нового устава о воинской повинности, независимо от степени устанавливаемых им льгот и облегчений.

— Ослабеет эмиграция из края, если только некоторое ее усиление в последние годы в действительности есть результат опасений применения нового устава.

— Облегчится возможность беспрепятственного проведения финнов чрез ряды русских войск.

— Устранена будет необходимость специальной подготовки офицеров для особых финских войск, а преобразование финляндского кадетского корпуса в русское учебное заведение последует само собою.

— Финляндское «государство» лишится своей «армии», являющейся ныне, вместе с особыми таможней и монетой, существенным подспорьем, как для ложного учения, распространенного о политическом положении Великого Княжества, так и для руководителей местного сепаратизма, черпающих известную уверенность и смелость в наличности финской вооруженной силы.

— Упразднение финских войск соответствовало бы духу времени и положению, занятому Россией в вопросе о разоружении, в виду того, что европейская и финляндская печать связывали вопрос об уравнении воинской тягости в Финляндии с такой же в Империи с мирной конференцией в Гааге.

— В виду явного противодействия представителей народа Монаршей воле, упразднением финских войск была бы проявлена Державная власть в подобающей ей силе и мощи, и

— Своевременным упразднением обособленных финских войск предотвратятся возможные осложнения на этой окраине.

Далее в той же записке говорилось: «Когда впоследствии поднимется в Финляндии новое поколение, — возросшее под благодетельным воздействием объединительных начал, вне задорной обособленности и зловредного господства в стране шведской партии, — явится возможность распространения на Великое Княжество имперского устава о воинской повинности в его полном объеме. Представителями финских войск, могли бы оставаться лейб-гвардии 3-й финский стрелковый батальон и финский драгунский полк.

«Финансовые сбережения от упраздненных войск, по всей справедливости, должны бы поступить в Государственное Казначейство, с выделением их части на усиление фонда для наделения землею безземельных».

«История указывает уже на подобное же сокращение финских войск. Таким образом Высочайшим Манифестом Императора Александра I от 15 (27) Марта 1810 года было установлено не требовать на действительную службу финских войск «пока обстоятельства это позволяют и пока благосостояние края не изгладит следов войны». Высочайшим объявлением от 25-го октября 1867 года (за № 24), Императором Александром II было повелено: «в видах достижения требуемого обстоятельствами сбережения в росписи ординарных расходов края, финские стрелковые батальоны впредь до времени упразднить». Сбережения этих последних разрешено было обратить на уплату процентов и на постепенное погашение займа, необходимого для постройки Петербургско-Гельсингфорсской железной дороги. Население Финляндии приняло бы настоящую Монаршую волю, очевидно, как великую для себя Царскую милость. Со стороны местного законодательства к осуществлению высказанного предположения препятствий не встречается».

Мысль об упразднении финских войск возникала тогда у разных лиц. Когда устав о воинской повинности рассматривался в Государственном Совете, то один из членов его (ген.-л. кн. Вяземский) высказался о пользе такой реформы, но председатель соединенного присутствия отклонил дальнейшее ее обсуждение, в виду того, что от Государственного Совета требовалось тогда мнение по уставу о воинской повинности, а не проекта расформирования финских батальонов. На мысли об упразднении финских войск остановился также и гр. П. П. Игнатьев, составивший по этому вопросу особую записку.

Из дневника H. И. Бобрикова видно, что 9 июня 1901 г. состоялось заседание Особого Совещания, в котором все члены его — Вел. Кн. Михаил Николаевич, ген.-адъют. П. С. Банковский, ген.-губ. Н. И. Бобриков, военный министр А. Н. Куропаткин, министр внутренних дел Д. С. Сипягин и министр статс-секретарь Вел. Кн. Финляндского B. К. Плеве — единогласно признали желательным упразднение финских войск. Егермейстер Сипягин предлагал вместе с тем распространить целиком устав о воинской повинности Империи на Финляндию. Бывший военный министр П. С. Вапновский, высказавшись за упразднение, прибавил, что в Бозе почивающему Императору Александру III было известно о проникновении в ряды финских войск тенденций местного сепаратизма.

Государь Император, взвесив мнения сейма, Государственного Совета и Особого Совещания и сопоставив их с истинным положением Финляндии, признал, что лучшим и простейшим решением вопроса было упразднение финского войска, путем постепенного расформирования восьми армейских батальонов, а потому и соизволил повелеть генерал-губернатору Бобрикову, совместно с министром статс-секретарем Плеве, составить в этом смысле проект узаконения, которое 29 июня и удостоился Высочайшего утверждения.

Решение Государя Императора по упразднению финских войск явилось, по определению B. К. Плеве, высокомудрым и особенно своевременным. Финляндия имела под ружьем 5600 чел. и из-за этой горсти воинов нужно было держать особый штаб, кригс-комиссариат, отдельную экспедицию при сенате, докладчиков и целый кадетский корпус. Финские войска защитить своего края не в состоянии были; оборонять России, совместно с армией Империи, они не признавали себя обязанными. Какая же польза от подобных воинских частей? А между тем они внесли в отношения Финляндии и России немалую неурядицу, вызывая взаимные неудовольствия и задевая нашу национальную гордость тем, что ряды их были закрыты для русских людей.

В ознаменование дня подписания сего «государственного акта», от которого и B. К. Плеве, и Н. И. Бобриков ожидали большой пользы общегосударственному интересу, положено было построить в Выборге военный собор в память Великого Петра, на том месте, где он 14 Июня 1710 г. молился по взятии этой крепости. Государь Император милостиво соизволил пожертвовать на первый камень собора 5 тыс. р. — Тогда же положено было составить правдивую историю Финляндии на русском языке «со времени покорения ее части Петром I и до настоящих дней».

«Сегодня состоялось Высочайшее решение по вопросу о воинской повинности в Финляндии. Народ будет блаженствовать, страна богатеть, а крамольники возмущаться», писал генерал-губернатор своему помощнику.

Многие «от всего сердца» поздравили H. И. Бобрикова с разрешением вопроса о воинской повинности в Финляндии, в смысле русских интересов и «с ограждением безопасности нашего отечества на его северо-западной границе от возможных опасных случайностей. Много труда и энергии, — значится в одном письме к нему, — положили вы к достижению цели и к радикальному исправлению ошибки, сделанной в 1878 г., но и великое же скажут вам спасибо все истинно русские люди за совершившееся ныне историческое событие. Мы, ваши русские сослуживцы, осенили себя крестом, прочтя Царский Манифест и с чувством глубокого уважения в сердце помянули вашу трудную и плодотворную деятельность на Финляндской окраине».

«Манифест и устав произвели в Красном Селе восторженное впечатление», — писал несколько позже Н. И. Бобриков министру статс-секретарю.

В одном частном письме, содержание которого было сообщено Н. И. Бобрикову, говорилось: «Решение вопроса о воинской повинности превзошло мои ожидания; я прямо в восторге и есть от чего: с одного взмаха финского войска не существует и вообще политическая, принципиальная сторона вопроса решена в пользу русского дела и достоинства России. Манифест я прочел чуть ли не десяток раз и с каждым разом испытывал все большее и большее удовольствие: он кратко и ясно заменил собой весьма обширный проект об управлении финскими войсками».

Упразднение финских войск было произведено замечательно скоро и стройно; вполне, как говорят, «по-военному». По прошествии восьми месяцев их более не существовало. Такую работу мог произвести только Н. И. Бобриков, в совершенстве знакомый с техникой военной администрации. В исполнении этой стороны дела он явился своего рода Рубинштейном.

«Усиленные заботы меня однако же не отягощают, признавался Бобриков, так как от упразднения «финской армии» я ожидаю благих для Финляндии последствий в будущем».

10 Июня 1903 г. упразднены финляндский кригс-комиссариат и милиционная экспедиция сената.

5 Июля 1903 г. последовало упразднение Кадетского Корпуса. Финляндская печать не выразила сожаления, в виду того, что преобразованный корпус не отвечал уже более местным пожеланиям и их практическим требованиям. «Фридрихсгамский корпус — это дорого стоившее учебное заведение — давно перестал удовлетворять финляндцев, признавался Снелльман. Не все окончившие в нем курс получали места на родине и, следовательно, не все «употреблялись на ее пользу». Они поступали в русские войска, а на склоне лет «назначались на высшие посты в крае, когда они сделались уже чужды финским интересам и порядкам, а смотрели на свои должности, как на синекуры».

Реформа осуществлена была быстро, по она не обошлась без протеста, побудившего военное министерство упразднить еще одну часть, которую положено было первоначально сохранить, а именно финский драгунский полк.

Исследовать драгунское дело послан был помощник командующего войсками, ген. H. Н. Шипов (бывший кавалерист). Дознание выяснило, что большинство офицеров просило об увольнении по одной и той же формуле: «обстоятельства лишают возможности продолжать службу». Они признавали невозможным продолжать службу в виду того, что «генерал-губернатор оскорбил полк в лице его командира, сделав полковнику Шауману резкое замечание об отсутствии в полку внутреннего порядка». Офицеры обиделись затем также на то, что генерал-губернатор, говоря о предстоящей присяге новобранцев, высказал, что его приказание есть закон и тем, как бы игнорировал финляндские законы и постановление сената! Никто из офицеров лично не слыхал ни разговора генерал-губернатора с командиром полка, ни его приказания, а все суждения обоснованы были единственно на словах полк. Шаумана.

Истинную причину печальной истории надо искать в общем брожении умов в крае, в неудовольствии упразднением финских стрелковых батальонов и в надежде, которую лелеяли протестовавшие офицеры, что дело о драгунах дойдет до сведения Его Величества и послужит к увольнению генерал-губернатора.

Часть иностранной печати, вообще относившейся сочувственно к финляндцам, на этот раз выразила им свой укор. «Можно относиться с полной симпатией к финнам, борющимся за свою национальную самобытность, но всякий честный солдат должен согласиться, что обстоятельства, обнаружившиеся в течении последних недель, в неупраздненных еще финских воинских частях, не совместимы с понятием о здоровом военном быте. Эти обстоятельства требуют энергичного, быстрого воздействия, если не желательно, чтобы пошатнулись устои, на которых должно держаться всякое войско, т. е. дисциплина... Открытое опубликование в русских газетах различных происшедших инцидентов свидетельствует, что у русских в данном случае совесть чиста, ибо в противном случае все это происшествие сумели бы замолчать».

Но в большинстве случаев распоряжения по военной части вызывали на Западе по адресу нашего правительства выражения недовольства. Негодовали даже англичане и именно на то, что финн будет оторван от своего дома и от своей страны, отбывая повинность где-нибудь за тысячи миль от Финляндии. Англичане как будто забыли, что войска британской империи разбросаны по всему свету.

«... Мне доставлено, писал B. К. Плеве генерал-губернатору, большое количество вырезок из иностранных газет по военному закону. Изучая их, сильно приходишь к заключению, что решение получилось правильное, очень уже им огорчены наши исконные недруги».

Вскоре по упразднении местных батальонов, в «Финляндской газете» появилась очень обширная статья, принадлежавшая перу вполне интеллигентного финляндца («Финского Поселянина»), который не раз до того времени высказывался по текущим событиям. Он коснулся серьезного вопроса о том, в каком духе и направлении велось воспитание финского войска, а потому его голос заслуживает быть выслушанным.

Местные политиканы и «государственники» остались крайне недовольны расформированием войск. Почему? Да потому, отвечает «Поселянин», что они с самого начала сформирования финского войска возлагали твердые надежды на его «патриотизм» — патриотизм не в общеимперском смысле, а в здешнем, шведском. Они, несомненно, рассчитывали, что при содействии этой армии, достигнут впоследствии осуществления своих преступных, сепаратистских тайных замыслов». С упразднением войск — «из их рук ускользнуло главное средство»... «К шведско-финской господской среде, — продолжает Поселянин, — я внимательно приглядывался и прислушивался не менее тридцати лет и с самого начала, задолго до кончины Благодетеля Финляндии Императора Александра II, я, к величайшему своему удивлению, очень часто замечал, что местные чиновники и господа шведы питают и даже высказывают чувства, далеко не похожие на искреннюю верноподданность своему Государю и его Империи. Такое ненормальное явление постоянно бросалось в глаза».

«Много приходилось мне толковать и с солдатиками, служащими, запасными и отставными. И вот в итоге... у меня выработалось твердое убеждение, что финская «армия» воспитывалась в таком направлении, что случись, — чего Боже сохрани, — война у России с англичанами или немцами, финские солдаты (не все, конечно) пожалуй, не задумались бы, особенно в последние годы, изменить своему русскому правительству и по первому знаку шведоманских вожаков сепаратистов направить оружие против русских, живущих в Финляндии, а может быть и против православных финнов». «Провинциальные политиканы и во времена Александра II, не только в частных разговорах, но и в публичных речах, дозволяли себе проводить такие, например, мысли, что финскому войску предстоит в будущем выполнить большую задачу — завоевать своему отечеству полную независимость и свободу», что «на финских солдат обращены взоры всего финского народа, который ждет от них исполнения священных заветов наших предков». В таком смысле, — как утверждает «Финский Поселянин», — произносились речи в г. Нейшлоте, куда ежегодно съезжались финляндцы 29 июня н. ст., праздновать память шведского военачальника Олафа (основателя замка Олофсборга). «На башне Олофсборга целые сутки развевался тогда огромный белый флаг с финляндским гербом. Такой флаг был вывешен и в 1902 году, удостоверяет Поселянин. На этот раз белое полотнище флага, от конца до герба было разорвано, как я после узнал, нарочно, в знак того, что последним русским законом нарушена целость основных законов края.

Нейшлотская газета «Savonlinna» не раз касалась вопроса о войске. Вот что она писала в 1899 г., в ответ так Сказать на Царский Манифест: «Финское войско, обещавшее под присягой стоять плотью и кровью за свое отечество — Финляндию и за основные законы, должно быть готово на все крайности»; «если нам, по примеру предков наших, придется с оружием в руках защищать наши права, то мы должны иметь в виду надежду, что не останемся в борьбе одинокими, что за нас, слабых, вступятся сочувствующие нам державы, Англия и Швеция».

«Нередко, — продолжает все тот же финн, — приходилось мне самому слышать от финского солдата-лютеранина, особенно в последние годы, что «если, мол, Англия, Германия или Швеция начнут войну с Россией, то и финские солдаты пойдут против России». «Настанет время, заявлял другой финский солдат, когда финские войска станут воевать против России». Поселянин, как разумный человек, понимал, что подобные заявления — неуместное хвастовство. Но тем не менее он не без основания придает ему серьезное значение. «Очевидно. — говорит он, — финские солдаты воспитывались не в государственном русском духе, а в духе местного шведского «патриотизма». Если дело действительно обстояло так, как описал «Поселянин», то в этом воспитании — все зло. Всем известно, что дело не в ружейных приемах, «шагистике» или гимнастике, а в том духе, которыми проникнуты воины. — В Финляндии-же, по словам автора, солдаты были сбиты с толку своими наставниками и руководителями. «Правду сказать, — признавался «Поселянину» один из финских нижних чинов, — мы и сами хорошо не знаем, кому служим — нашему ли Государю Императору или финляндскому сенату, России или Финляндии. Присягу мы принимали на верность Государю и отечеству, и сами думаем, что служим Государю, ибо вся наша Финляндия под Русским Императором находится и составляет русскую провинцию, — а толкуют нам обо всем этом совсем иначе. Нам говорят, что над Финляндией нет Царя, а есть только Великий Князь, что самое главное наше правительство есть финляндский сенат, который один или вместе с сеймом издает здешние законы, что все мы, финляндские подданные, потому и военную службу несем в Финляндии, а не в России, должны знать одно только свое отечество... Музыка в финских войсках часто играет «Наш край», «Бьернеборгский марш», а русского ничего».

Парад в крепости Свеаборг в присутствии командующего войсками Н.И. Бобрикова

Мы заставили здесь говорить финна, оставляя все приведенное на его ответственности, так как, быть может, единичным фактам и заявлениям он придал несколько распространительное толкование.

Финляндия все более и более охватывалась смутой, которая стала сказываться уличными движениями значительных размеров. Агитаторы пытались привлечь на свою сторону русские войска, разбрасывая среди них воззвания; естественно, что они не остановили бы без своего воздействия финские батальоны, среди которых пустили уже ростки воззрения местных «государственников».

4 и 5 апреля 1902 г. в Гельсингфорсе произошли весьма значительные уличные беспорядки. В помощь полиции вызваны были финские гвардейские стрелки и толпа кричала им «элякёёп». Внимательный ко всяким явлениям местной жизни, Н. И. Бобриков тогда же признал, что эти беспорядки еще раз показали «всю необходимость упразднения финских войск». Очевидно, под влиянием виденного и пережитого Н. И. Бобриков писал: «... для наших интересов было бы великим благом вывод здешних финских войск за пределы Финляндии». Видимо он опасался, чтобы войска не замутили «и без того мутную воду».

Прошло еще два года и пламя войны вспыхнуло на Дальнем Востоке. «Война, если бы состоялась, — писал Николай Иванович 17 января 1904 г., — не ухудшит финляндских дел до такой степени, как вы это рисуете. Гвозди вбиты крепко». «Не смотря на войну, я не намерен менять системы управления», продолжал он свои мысли в другом письме (26 января 1904 г.). «Благодарение Богу, что нет финских войск» (3 февраля 1904 г.). «Вдумываясь в обстановку, всякий истинно русский человек должен признать всю важность и необходимость упразднения финских войск»... (8 февраля 1904 г.). В самом начале войны Н. И. Бобриков писал к B. К. Плеве (12 февр. 1904 г.): «С упразднением финских войск, Святая Русь охранена от опасных в Финляндии осложнений».

Приведенные факты подтверждают, что Высочайший манифест 29 июня 1901 г. явился особенно своевременно. Акт этот исключительной важности; кроме того, в свое время он знаменовал собой определенный поворот русской политики в Финляндии, свидетельствовал о росте русского государственного самосознания и являлся большим шагом, в деле упорядочения наших политических отношений к этой окраине Империи.

III. Манифест 3 февраля 1899 г.

В период сессии чрезвычайного сейма 1899 г., рассматривавшего устав о воинской повинности, состоялось опубликование очень важного нового положения (от 3 февраля 1899 г.) о порядке издания общегосударственных законов, то есть таких законов, которые имеют отношение, как к России, так и к Финляндии. Проект нового узаконения был выработан в Петербурге сперва Особым Совещанием д. т. с. H. X. Бунге (1893 г.), а затем Особым Совещанием, под председательством Великого Князя Михаила Николаевича, которое усмотрело, что некоторые вопросы Финляндии, тесно связанные с общеимперскими потребностями, оставались без законодательного определения и было бы несовместно с интересами и достоинством Империи разрешать их исключительно действием органов Великого Княжества. В виду этого, выработали правила для единообразного их направления, причем были приняты во внимание интересы Империи и привилегии Великого Княжества Финляндского. Проекты новых общегосударственных законов предписано направлять, в надлежащих случаях, через сейм, а затем через Государственный Совет, где представителями интересов Финляндии должны являться генерал-губернатор края, министр статс-секретарь и те сенаторы, кои, по Высочайшему избранию, будут особо для того назначаемы. Вопрос о том, какие предметы, по общему течению дел управления, подлежат отнесению к общегосударственным, решается по каждому данному случаю Государем Императором.

В первоначальном проекте «Основных положений», сопровождавшем манифест 3 февраля, значилось, что в подлежащих случаях по общегосударственным законам будут требовать «постановлений сейма». Генерал-губернатор Н. И. Бобриков предложил заменить выражение «постановление» более правильным выражением «заключение» сейма, в виду того, что со словом «постановление» соединяется представление о законоположении или о решении сравнительно более устойчивом и неизменном. «Постановление» указывает на решение или на результат, явившийся последствием законодательной деятельности. Кроме того, в Финляндии собрание законов края носит название «Постановления Вел. Кн. Финляндского». Предложенную им замену он находил тем более необходимой произвести, что в переводе на шведский язык слово постановление (stadgande, förordning, påbud) будет напоминать о законе или законоположении.

Первым проектом «Основных положений» требовалось, чтобы новые законы общеимперского характера вносились в Государственный Совет за подписью министра Империи и министра статс-секретаря Финляндии. Такое требование Н. И. Бобриков нашел неосновательным. «Министру статс-секретарю нет надобности, говорил он, вместе с министром Империи, подписывать вносимого в Государственный Совет законопроекта. Установление такого требования могло бы породить неправильное представление о положении министра статс-секретаря в общем административном строе Финляндии. Он носит название «министра», но ни по своей должности, ни по кругу своих обязанностей и прав он не приравнивается к министру Империи... Никакое ведомство в управлении края ему не подчинено».

Поправки Н. И. Бобрикова были приняты и в окончательной редакции «Основных положений» указанные им места изменены.

Сенат, сейм, печать — все пришло в движение в Финляндии, едва новое правило было опубликовано. Все запротестовали... Сенат не хотел сперва даже публиковать закона. Сенаторы, а затем и земские чины, самовольно вошли в его оценку и послали свои депутации в Петербург доказывать, что закон неправильно издан и им нарушены права сейма.

Притязания финляндцев в этом деле трудно постигаются.

По новому закону 3 февраля 1899 г. сейму дано право представлять свое заключение по общегосударственному вопросу. Этим финляндцы не удовольствовались. Они желали, чтобы от сейма зависело решение этих вопросов. Если склониться к их требованиям, то окажется, что общегосударственные вопросы, равно касающиеся, как великой России, так и малой части ее — Финляндии, будут поставлены в главную зависимость от земских чинов окраины (и даже от одного ее сословия). Мало того, финляндский сейм будет решать общегосударственные вопросы, а за высшим учреждением Империи — Государственным Советом — останется право давать по ним только свои заключения!

Сейм никогда не имел права участия в установлении существа отношений между Россией и Финляндией. Если допустить его к решению общегосударственных вопросов, то компетенция его расширилась бы и вопрос о сущности государственной связи между коренной Россией и Финляндией встал бы в зависимость от соглашения или несоглашения земских чинов. Ясно, что притязания финляндцев в данном случае простерлись слишком далеко.

Затем, они хотят, чтобы причисление или отнесение того или иного предмета к разряду общегосударственных не зависело от воли Монарха, а было заранее установлено, в виде особого перечня.

В тех совещаниях, в которых производилась разработка закона 3 февраля, обращено было внимание на переименование предметов общегосударственного значения. Но как в Совещании д. т. с. H. X. Бунге, так и в Особом Совещании Вел. Кн. Михаила Николаевича, проект перечня был отвергнут и не голословно, а после сделанной попытки его установления. Представители Финляндии в Совещании H. X. Бунге составили перечень, но оказалось, что в него не ввели тогда вопросов таможенного, почтового, телеграфного и др. Совещание Вел. Кн. Михаила Николаевича, пересмотрев тот же вопрос, заявило: «Перечисление предметов означенных законоположений не привело бы к намеченной цели. Как бы ни был полно составлен перечень таких предметов, постоянно развивающаяся жизнь всех частей Государства Российского может выдвинуть ряд вопросов, имеющих характер дел общих для всего государства. Отсутствие надлежащих о них указаний в перечне несомненно вызовет недоразумения; могут вновь возникнуть сомнения относительно порядка издания узаконений в разрешение неупомянутых в перечне общегосударственных вопросов. Сомнения эти неизбежно повлекут за собой важные неудобства. Между тем к устранению оных главнейше направлен законодательный акт, начертание коего волею Государя Императора возложено на Совещание».

Эта мотивировка ни сенатом, ни сеймом не была опровергнута.

Мудрость Манифеста 3 февраля заключается именно в словах: «оставляя в силе существующие правила об издании местных узаконений, исключительно до нужд Финляндского края относящихся, Мы почли необходимым предоставить Нашему усмотрению ближайшее указание предметов общеимперского законодательства».

Особое Совещание Великого Князя Михаила Николаевича не без оснований признало «наиболее правильным установить, чтобы вопросы о применении вновь учреждаемого общего порядка законодательства к отдельным случаям получали разрешение по непосредственному повелению Государя Императора, так как только велениями Верховной Власти может быть устанавливаемо согласное с государственными пользами и справедливостью сочетание общегосударственных интересов с местными». С этим мотивом необходимо было считаться. Сенат же и сейм обошли его также молчанием.

Таким образом история вопроса устанавливает, что требование перечня ничем серьезным не вызывалось, а главное едва ли возможно его исполнение, так как грань между государственными и местными вопросами не поддается точному определению. Сегодня известный вопрос — местный, а впоследствии он в состоянии разрастись до размера общегосударственного.

Кроме того, как указал проф. Н. Д. Сергеевский, у нас несколько законодательных порядков: собственно имперское, осуществляемое непосредственно Государем при содействии Государственного Совета; административное, направляемое через комитет министров; церковное, военное, финляндское сеймовое, финляндское административное и общегосударственное, установленное манифестом 3 февраля. Эти условия также крайне осложняют исполнение желания финляндцев.

В законодательстве Западной Европы — продолжает проф. Сергеевский — имеются перечни, разграничивающие общее и местное законодательство, но в таких случаях перечнем определяется сфера действия местного законодательства, а все не введенное в сей перечень признается общегосударственным. В Австрии компетенция местных ландтагов определена именно указанным порядком. Финляндское предложение ведет к обратному, а потому общеимперское низводится им на степень изъятия из местного. Иначе говоря, самое предложение заключает уже в себе нечто ненормальное и домогательство перечня можно объяснить только желанием получить новую гарантию финляндской обособленности и прочнее ограничить Верховную Власть. В таком случае — заключает профессор — перечень представляется не только «неправильным по существу, но и вредным и опасным для России».

Начиная с прошлого царствования, на Финляндской окраине последовательно проводится политика сближения или «теснейшего единения». Высочайшие манифесты и рескрипты последних лет полны повторений этого требования. Составление же перечня предметов общегосударственного законодательства неизбежно подчеркнет особое положение Финляндии, как страны определенно размежевавшейся с Россией в известной области и закрепившей это особым законодательным актом. Такое выделение Финляндии из состава России будет противоречить всей объединительной политике двух последних царствований. Финляндия достаточно уже обособлена и умножать межимежду нею и остальной Россией генерал-губернатор Бобриков полагал особенно нежелательным.

Наконец, он помнил, что в Высочайшем рескрипте от 8 июня 1899 г., в ответ на прежние подобные домогательства финляндцев, было с высоты Престола изречено обещание, что манифест 3-го февраля должен остаться «непоколебимым и впредь».

Вообще Николай Иванович Бобриков спокойно и терпеливо пытался разными путями вразумить, что закон 3 февраля 1899 г. ничего, в сущности, нового в себе не заключал, так как лишь улучшил и закрепил существовавший ранее уже порядок, и ничем не уменьшил финляндских прав и власти сейма. Чтобы успокоить взволнованные умы, генерал-губернатор предложил сенату принять соответствующие меры к правильному толкованию манифеста. Сенат отказался. Тогда Николай Иванович сам написал циркуляр, но губернаторы не пожелали ему содействовать, а некоторые магистраты положили циркуляр под сукно.

Пререкания по поводу манифеста 3 февраля продолжались очень долго. В растолковании его значения приняли участие и некоторые западные писатели. Английский публицист Стэд писал: мы, англичане, имея перед собой гладстоновский проект самоуправления для Ирландии, никак уже не можем говорить, что манифест 3-го февраля нарушает основные начала самоуправления. Ирландцы, прибавляет Стэд, признали бы себя счастливыми при порядках, предложенных финляндцам, а последние между тем подняли шум на весь свет о том, что их «конституция» нарушена, и что в Финляндии произведен государственный переворот.

Подобно Стэду в Англии, Герберт Жанвиль Броун в Америке своим сильным словом осуждал недостойное поведение финляндцев. В «The Washington Post» г. Броун выступил с горячей и обстоятельной статьей «Россия и Финляндия». «Я ознакомился с официальными документами, касающимися положения вещей, — пишет он, — и всею силой фактов был принужден прийти к заключению, что Россия действует по отношению к Финляндии совершенно так, как поступили бы Соединенные Штаты по отношению к одной из территорий при тех же обстоятельствах».

Профессор Рем (из Эрлангена) указал на подчиненное положение Финляндии. А из природы подчинения, по его мнению, вытекает, что правитель главного государства по отношению к подчиненной стране пользуется не только правами ее главы, но и полномочиями правителя главного государства. Следовательно, Его Величеству принадлежат не только полномочие по отношению к Финляндии, как Великому Князю, но и как Императору, то есть Правителю Российской Империи. Издавая манифест 3 февраля, Монарх России мог действовать исключительно в качестве Императора, как главы верховного (суверенного) государства, а не Великого Князя Финляндии.

Швед Georges указывал на то, что издания манифеста требовали интересы русского государственного единства и Финляндия, какими бы правами и привилегиями не пользовалась, не может тормозить его. Объединение составляет жизненное условие всякой державы. Кроме того, манифест отнюдь не коснулся внутреннего управления Финляндии.

Прошло четыре года со времени издания манифеста. Стад забыл свой первоначальный отзыв о нем и, в открытом письме на имя B. К. Плеве, поставил издание манифеста в число обвинений, возводимых им на русское правительство. B. К. Плеве ответил Стаду, сказав между прочим: «Основная задача государственной власти — Благо управляемых — может быть достигнуто лишь совместным трудом власти и населения. От участников этой совместной работы требуется, с одной стороны — признание населением обязательности для него общегосударственных целей, а с другой — признание пользы для государства от самодеятельности его составных элементов. Вот почва, на которой должны сойтись в общей работе власть и общественная самодеятельность. Сочетание единой государственности и местной автономии, самодержавия и самоуправления, есть принцип, который следует принимать во внимание при оценке действий русского правительства в Великом Княжестве Финляндском. Манифест 3 февраля 1899 г. служит не отрицанием, а подтверждением указанного руководящего начала нашего государственного управления. Манифест дал сочетание самодержавия и самоуправления без серьезного умаления прав последнего... Манифест не затронул организации ни одного из местных национальных установлений Княжества. Местный уклад Финляндии остается незыблемым... законы, обеспечивающие провинциальную автономию Финляндии, сохраняются».

Первые ходатайства сената по дополнению манифеста 3-го февраля 1899 г. были отклонены. Но затем, когда надлежало произвести некоторые изменения в сеймовом уставе, сенат вновь стал хлопотать о перечне предметов общегосударственного законодательства. — Генерал-губернатор остался при прежнем своем мнении о невозможности составления исчерпывающего перечня и несвоевременности такого проекта, в виду брожения в крае, во время которого агитаторы могли истолковать новое мероприятие, как уступку, свидетельствующую о слабости власти. Министр статс-секретарь не разделил воззрений начальника края и склонен был первоначально даже к тому, чтобы сенат выработал «проект сеймового предложения, определяющего круг дел, кои, относясь к предметам общеимперского законодательства, не подлежат решению земских чинов». Тогда генерал-губернатор стал настаивать на том, чтоб «сенат представил проект перечня общегосударственных законов, как свое собственное мнение», и таким образом не было бы дано никаких обещаний, могущих возбудить неосуществимые надежды. Дело кончилось тем, что испрошено было Высочайшее разрешение предоставить сенату, «не предрешая дальнейшего направления дела», разработать «подробные предположения о делах, имеющих быть отнесенными к общегосударственному законодательству».

После смерти Н. И. Бобрикова была учреждена особая комиссия по разграничению общегосударственного законодательства от местного финляндского. Финляндцы сделают, конечно, все, чтобы при посредстве этой комиссии осуществить свои домогательства, кои должны приблизить их местное самоуправление к государственной самостоятельности. Если будет составлен перечень предметов общегосударственного законодательства и перечень этот станет утверждаться «с согласия» сейма, то впредь с Финляндией придется ведаться, как с отдельным государством, которое будет ставить свои условия Верховной Власти Империи, при желании последней провести тот или иной общегосударственный закон. России придется «входить в соглашение» с финляндским правительством, как с договаривающейся стороною. «Но в каком же государстве, — если только оно не находится накануне своего разложения, — правительство может подчиниться такому своеобразному требованию одной части подданных»?! — спрашивал Ф. П. Еленев.

Установление такого порядка, которого добиваются финляндцы, противоречит истории России, основам ее политического бытия, а из них прежде всего ее государственной нераздельности. Обстоятельства между тем благоприятствуют финляндцам: Россия занята тяжелой войной на Востоке, а внутри Империи видны зловещие признаки разложения и серьезных неурядиц...

Таким образом, манифест 3 февраля 1899 г., изданный в целях объединения Финляндии с Россией, может явиться началом полного их размежевания и разобщения, вследствие того, что финляндские представители действуют энергично и последовательно по строго обдуманной системе, а представители русской политики этой окраины, как говорит тот же Еленев, часто не имеют ни обоснованного плана, ни национального самолюбия.

IV. Улучшение быта русских

В государственной работе на Финляндской окраине, генерал-губернатору приходилось иметь постоянно перед собой две цели: с одной стороны необходимо было направлять все к политическому единению с Империей, а с другой — поднять и поддержать русское дело, которое низведено было до едва заметного фактора в жизни края. Н. И. Бобриков сумел согласовать обе задачи. Интересы Империи и нужды русских людей им никогда не упускались из вида. О финляндцах было кому позаботиться: на страже насущных потребностей финского народа стояли сенат, сейм и длинный ряд учреждений и властей; о русских, заброшенных на эту приморскую окраину, центральные управления Империи особой заботы никогда не проявляли. Единственной охраной русских от полного обезличения служили учебные заведения, да деятельность «Русского благотворительного общества». Русских школ в Финляндии мало, а средства Благотворительного общества незначительны, почему главная надежда русских покоилась на заботах о них генерал-губернатора. Финляндские школы, при дельных педагогах и ревностном отношении их к своему делу, конечно, обезличивала русских питомцев, попадавших в иноплеменную и иноверную ее среду. Н. И. Бобриков понял описанное положение и видел, кроме того, почти полную бесправность людей господствующей национальности, а потому сердечно стал радеть о них. Он любил свою маленькую русскую колонию и знал всех ее членов. Его отношения к ней были иногда трогательны. «В Петербург я собираюсь в конце Пасхи, так как русскую семью оставлять одинокой на святые дни у меня не хватает совести», читаем в его частном письме. За своих он стоял крепко. «Конечно — писал он — эта шайка скорее может съесть меня, чем нового Нюландского губернатора».

В 1893 г., с разрешения генерал-губернатора, в г. Таммерфорсе была открыта русская начальная школа с общежитием. Вскоре после этого, главный финляндский инспектор народных школ пригласил к себе учителя и спросил, кто утвердил открытие школы и предложил председателю дирекции войти в сенат с прошением об открытии.

Подобные обстоятельства побудили генерал-губернатора, совместно с министром народного просвещения, выработать новый законопроект о русских школах в Финляндии. Финляндские власти, особенно министр статс-секретарь, вмешались в дело и включили в проект такие вставки, с которыми представители русских интересов не могли примириться, так как эти вставки могли существенно затруднить учреждение в крае новых учебных заведений, в виду того, что по букве закона открытие их разрешалось только «для детей, проживающих в Финляндии русских уроженцев», а не для детей прочих русских обывателей края; кроме того, закон давал право на учреждение только «средних учебных заведений», а не низших школ, городских училищ и т. п. Вследствие того, что некоторые русские училища получали ничтожную субсидию из финляндских сумм (всего на весь край 1075 руб.), сенату представлялась возможность перевести эти училища в свое ведение. Согласно тому же постановлению Великого Княжества Финляндского (1895 г., № 28), необходимо было сообщать местному сенату об учреждении новых школ и об «общих программах»; а на открытие частных русских учебных заведений необходимо было получать разрешение хозяйственного департамента сената. Таким образом министерство народного просвещения Империи в своих действиях в Финляндии ставилось под известный контроль провинциального административного учреждения.

И. И. Бобриков поднял вопрос о пересмотре сего постановления, с целью поставить русские учебные заведения вне всякой зависимости от финляндских учреждений. Он добился издания по делу новых правил. Министерство по новому закону (1899 г.) входит в соглашение лишь с генерал-губернатором, как представителем русской правительственной власти в крае, сведения же о действиях министерства обязана сообщать сенату канцелярия начальника края.

Чтобы оценить значение нового закона, надо вспомнить, как финляндские власти ранее обходились с русским делом. Из боязни русификации, они уничтожали русские насаждения. Было время, когда в учебных заведениях Сердоболя, Нейшлота и Кексгольма некоторые предметы преподавались на русском языке; было время, когда в Выборгской гимназии имелось русское отделение, а в Гельсингфорсском университете — две кафедры русской словесности. С течением времени все изменилось: русский язык заменился финским, одна кафедра упразднена в 1862 г., по распоряжению финляндского начальства, выборгское отделение было закрыто и т. п., а в восьмидесятых годах основным законом Финляндии православному русскому учителю воспрещено преподавание истории! Если Н. И. Бобриков столь определенно стремился к устранению финляндской руки от русских учебных заведений, то он знал, что делал: уроки прошлого для него не проходили бесследно и с равнодушием властей, допустивших указанные сокращения, он не мог мириться.

На назначение школы он смотрел серьезно. Школы, по собственному выражению Н. И. Бобрикова, являлись на окраине «рассадниками русского просвещения и русских начал, поддержкой православия, а также любви и преданности Царю и России».

Сенат ответил тем, что стал отнимать пособия финской казны от тех школ (Красного села, Кангаспелтовской) с преподаванием на русском языке, кои были освобождены от надзора финляндских властей, несмотря на то, что лица общин, где находились эти школы, числились финляндскими гражданами и исправно несли повинности на земские нужды края. «Я желаю», — писал генерал-губернатор в частном письме, — обратить внимание «на бестактное прекращение сенатом пособия на содержание школ, перешедшим по закону 14 марта 1899 г. в ведомство министерства народного просвещения».

Затем Н. И. Бобриков задумал учредить для русских школ в Финляндии особую дирекцию. Отстаивая свой проект в Государственном Совете, он обрисовал общее положение школьного дела в следующем виде: «До 1899 г. русские школы были в ведении сената и его инспекторов, не знавших русского языка. При генерал-губернаторе был Совещательный Комитет случайного состава и с импровизированной канцелярией.

«С 1899 года сенатская опека прекратилась. С 1901 года стали упраздняться финские войска, уступавшие место русским; стали вводиться в администрацию русские люди; число военных чинов утроилось. Потребность в русских школах возросла и вместе с тем выяснялась несостоятельность Совещательного Комитета. С 1903 года введен в сенат русский язык и население усмотрело в том особую для него в Финляндии важность. Запрос не удовлетворяется особенно в Выборгской губернии, где закон 1883 г. лишил возможности иметь меньшинству в общинах русские школы, вследствие чего православные карелы, по необходимости, постепенно офиниваются. Создалась в Сердоболе учительская семинария взамен русской, — и финские и русские школы стали получать сомнительных учителей.

Число русских школ, с устроенными при них читальнями и публичными библиотеками, растет и будет расти. Явились уже интернаты и частные училища. Мы должны быть во всеоружии и принять их под свой надежный кров. Совещательный Комитет не отвечает своему назначению и требует штатной канцелярии. Нужен для школ отец-командир, который бы весь отдался в Финляндии русскому делу. Во имя государственного сплочения, прошу Государственный Совет не отказать в кредите незначительной суммы, способной дать благие результаты.

На меня возложена задача скрепления окраины с центром. Лучшим средством к тому считаю школу, развитие которой даст мне возможность исполнить настоящую волю Государя путем культурным и гуманным. Школы нуждаются не только в улучшении управления, но и в улучшении самой обстановки, современное положение которой, отличаясь нищетой, не выдерживает никакого сравнения с местными финскими и особенно шведскими школами. Обстоятельства помогли несколько улучшить положение, но этого мало»...

Очевидно, что здесь генерал-губернатор Бобриков подразумевал те отпуска из Государственного Казначейства и финляндских сумм, которые, по его ходатайствам, были значительно увеличены на содержание русских учебных заведений. Высочайшим повелением от 4 (17) Марта 1904 г. определено отпускать из финляндских казенных сумм по 100.000 м. ежегодно на русские училища в крае.

Чтобы поддержать «нравственную связь с родиной, посредством чтения произведений отечественной литературы, начиная с 1901 г. стали в разных городах учреждаться русские библиотеки-читальни. В них надо видеть хорошее средство для поднятия духа и развития самосознания и самообразования среди русских». Благодаря пособию генерал-губернатора, добровольным пожертвованиям и сочувствию печати России, читальни-библиотеки стали развиваться и охотно посещались представителями всех сословий и всех слоев общества, кончая нижними чинами и рабочими.

Очень полезным оказалось также общежитие «Имени А. С. Пушкина», открытое при Гельсингфорсской мужской гимназии и давшее возможность иногородним легче определять своих детей в гимназию, при условии нахождения для них в общежитии удобного пансиона.

«Указанные мероприятия заметно ободрили русское население» и в значительной степени способствовали его сплочению, как значится в генерал-губернаторском отчете.

Еще большее влияние на подъем русского дела оказали те положения, которыми русские люди получили, наконец, право поступления на гражданскую службу и право на приобретение земельной собственности в Финляндии.

Генерал-адъютант Н. И. Бобриков охотно привлекал на разные должности русских людей, но в то же время высказался против легкого перечисления их в финляндское гражданство. Пояснение такого действия находим в письме к министру статс-секретарю: «Давно хотел предупредить вас о причинах, по которым я стал ставить запятые в ходатайствах русских уроженцев о перечислении в финляндское гражданство. Опыт указал мне, что эти изменники наши, достигнув звания финляндского гражданина, становятся в большинстве случаев нашими врагами».

В первое же время пребывания Н. И. Бобрикова в Финляндии совершенно неожиданно открылось гонение на русских коробейников, точильщиков, мороженщиков и других мелких торговцев в разнос. Гонение возникло настолько внезапно и беспричинно, что он выразил даже неудовольствие на одну петербургскую газету, поместившую первую заметку по делу, так как ему сперва представилось, что она впала в крайность и исказила истину. «Извращение фактов не помогает делу, а его портит... К чему преувеличивать факты, когда и без них никто не сомневается в нерасположении финляндской интеллигенции?.. Здесь, повторяю, так много мерзости вообще и злобы против нас, русских, что и действительность говорит сама за себя».

Дело было, конечно, расследовано. Торговцев обвиняли в распространении слухов о переделе земли. Но оказалось, — как это удостоверил между прочим и профессор Гельсингфорсского университета (Сетелэ), — что подобные рассказы зародились еще в восьмидесятых годах и потому не могли вредно отразиться на населении. В коробейниках хотели видеть затем распространителей секретных болезней, но и это обвинение не подтвердилось. Более правдоподобной причиной их преследования надо признать опасение местных газет, видевших в них «шпионов русской власти». В Aftonbladet «один финляндец писал»: за коробейниками стоит «не только генерал-губернатор, но и та тайная сила, которая олицетворяется Славянским Благотворительным Обществом». Эта нелепая выдумка воспроизводится даже в шведской книге, которая имела целью представить новейшую историю Финляндии. Составитель книги говорить, что Славянское Общество образовало особый комитет, для рассмотрения дел, имевших отношение к финляндскому вопросу. «К какому выводу пришел комитет, можно себе представить из того, что вскоре вся Финляндия оказалась наводненной коробейниками, коих главной задачею явилась агитация среди низших слоев общества, направленная на поддержание бобриковской объединительной программы». Верила ли Финляндия подобной несообразности — трудно сказать, хотя современный историк, желая придать вздорной выдумке некоторую правдоподобность, считается с измышлением, как с достоверным фактом, и даже комментирует его, как нечто заслуживающее внимания. Опровергать такую басню о Славянском Обществе перед русским читателем нет, разумеется, никакой надобности: ее ложь для каждого очевидна. Вернее будет заявить, что финляндская печать раздувала историю для нужных ей политических целей. Полиция, сельская администрация и помещики проявили немало жестокости, отказывая коробейникам в ночлеге, в продаже пищи и т. п. У них отнимали товары, их штрафовали, сажали в тюрьмы, подвергали побоям и даже наложению оков. Гонение затеяно было всесильным и озлобленным кагалом агитаторов, по ненависти к русским и из желания отделаться от единственных русских свидетелей предосудительной своей деятельности среди населения в самых глухих уголках Финляндии.

Народ трудно было поднять против неповинных торговцев, с которыми у него в течении столетий установились хорошие отношения, получившие отражение в яркой и симпатичной картине, вставленной поэтом Финляндии в его поэму «Стрелки лосей» (Elgskyttarne), которая, по отзыву ее критиков, «списана с натуры», ибо муза поэта «входила в гостеприимные жилища», «мчалась на лыжах по снежной поверхности» и т. п., всюду верно воспроизводя в своих речах виденное и слышанное, особенно же национальный характер финнов». Поэт видел, следовательно, сам как несколько бородатых русских молодцов мирно спали в финской крестьянской избе возле закоптелой печки на соломе, около своих тяжелых котомок с безделками для неприхотливого селянина, и с какой радостью они встретились с прежним своим хозяином, у которого сделали покупку. С этими «развязными, веселыми и общительными» странствующими купцами из богатого Архангельска» нельзя было не сходиться. И если в 1899 г. их преследовали и боялись крестьяне, то единственно под угрозами местной администрации и агитаторов.

Когда действительная картина раскрылась, генерал-губернатор принял весьма энергичные меры, чтобы защитить невиновных. Он снесся с сенатом, губернаторами и министром статс-секретарем. Медлить нельзя было, так как буквально требовалось прекратить травлю людей, за которую некоторые общины положили уже выдавать вознаграждение из кассы, предназначенной для истребления «диких зверей»! Большего презрения к русским людям нельзя было, конечно, выразить! «Ведь преследование русских коробейников вызвало чувство жалости даже в сердцах многих финляндцев. Большею частью это были родственные финнам корелы». «Русским торговцам надо помочь, писал Н. И. Бобриков к B. К. Плеве, и в этих видах я хочу войти к вам с особым ходатайством» (12 ноября 1899 г.). Чтобы облегчить участь гонимых, нужно было пересмотреть местный сеймовый закон о промыслах. Дело грозило затянуться, почему Н. И. Бобриков настаивал на издании временного положения о правах крестьян-торговцев. В начале марта 1900 г. он писал B. К. Плеве: «У меня на совести лежит вопрос о предоставлении права русским торговцам продавать русские изделия... Ведь финляндцы свободно у нас торгуют и не терпят притеснений, испытываемых нашими коробейниками в Финляндии». Прошла неделя и он вновь напоминает о ходебщиках. «Дело о русских торговцах по существу есть дело общегосударственное, так как оно касается и до финских торговцев в пределах Империи».

1 Июня 1900 г. последовало Высочайшее постановление, облегчившее несколько участь коробейников, но не избавившее их от злоупотребления помещиков и администраторов, пренебрегавших предписаниями закона.

* * *

«Мудрый, добрый, крепкий страж русского дела» Н. И. Бобриков уделил много забот делу православия. «Православная церковь облагодетельствована им построением новых храмов и украшением старых». В течении первых четырех лет управления им краем были завершены постройкой и отделкой церкви в Таммерфорсе, Тавастгусе, Тюсьбю, лагерная в Вильманстранде и др., всего 10, и одна часовня в Або. В 1903 г предоставлено православным священникам право преподавать Закон Божий в тех случаях, когда это окажется возможным по местным условиям.

В период управления Финляндией генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова, русская печать напомнила о положении православного прихода, очевидно, рассчитывая заинтересовать его этим большим и серьезным делом. По закону 1824 г., «надзор за православными церквами и приходами, а также руководство в церковно-общественных делах были вверены, согласно основным каноническим правилам, высшему епархиальному начальству и за православными приходами сохранено было искони им принадлежащее право на церковно-общественную самостоятельность, т. е. право юридического лица. Православным приходам предоставлено было самоуправление в форме «мирской церковной сходки» (пли собрания), на которой, по взаимному соглашению прихожан и духовенства, заключались условия о содержании сего духовенства и такой порядок нашел себе полное сочувствие и поддержку со стороны С.-Петербургского митрополита Амвросия».

В 1866 г., с Высочайшего соизволения, учрежден был комитет для рассмотрения вопроса об улучшении устройства православных приходов в Финляндии. Проект комитета удостоился Высочайшего утверждения и таким образом создался закон 5 марта 1883 г., который и остается в действии по настоящее время.

Этот закон сохранил православный приход Финляндии в виде самостоятельной общины. На периодических сходках члены общины-прихода решают целый ряд вопросов, касающихся их церковно-общественных дел, например, о храмах, о вознаграждении духовенства, кладбищах, низших школах и т. и. Но закон 1883 г. только в принципе признал за православным приходом право на самостоятельное существование, а на деле оставил без надлежащей регламентации все подробности уклада приходской жизни в Финляндии. — Впоследствии позаботились и об этой регламентации. Финляндский сенат выработал уже проекты и церковного собрания, и церковного совета, а также правила о православных приходах; но так как в этих проектах встречались положения, имеющие целью подчинить православных пастырей и православные приходы во всех служебных обязанностях местным губернаторам и сенату, то, конечно? такие проекты не могли быть приняты и одобрены русской властью, хотя в общем эти правила признаны удобоприменительными. Финляндское православное духовенство ввело в проекты свои поправки и затем все дело о приходах, церковных собраниях и совете вновь было передано в финляндский сенат, который в 1899 г. составил всеподданнейшее представление. Дальнейшая история дела теряется в петербургских канцеляриях...

Н. И. Бобриков обратил внимание на положение прихода, но обремененный множеством других, ближе касавшихся его гражданских и военных дел, не успел сосредоточиться на нем и вопрос продолжает ожидать своего разрешения, вызывая недоумения о причинах его задержки.

Церковь в дер. Тюсьбю

Печалил его еще один церковный вопрос. В постановлении об учреждении финляндского сената (1892 г., № 30) значится между прочим: Духовной экспедиции подведомственны дела, касающиеся «внешних дел православных приходов края» (§ 112). Сенат — высшее административное учреждение края. Он сплошь инородческий и лютеранский: ни одного русского человека, ни одного православного в его составе не имеется. И таким образом оказывается, что дела по содержанию православных священников и церковнослужителей, дела по церковному имуществу, по постройке православных храмов, дела кладбищ и т. п., а всех этих дел, конечно, не мало, и все они подчинены лютеранскому правительству Финляндии. И такой порядок существует при наличности в Финляндии особой православной епархии и при нахождении Финляндии бок-обок с Петербургской губернией. Подчинение дел православного духовенства, хотя бы только «внешних» и материальных, лютеранскому правительству едва ли может соответствовать положению господствующей религии в Империи.

* * *

Честь учреждения в Финляндии первой русской газеты принадлежит Николаю Ивановичу Бобрикову. Уже в начале 1899 года он поднял вопрос об издании в Гельсингфорсе официальной газеты на русском языке. Сенат в своем заключении указал на то, что вопрос об издании в Финляндии русского периодического печатного органа возбуждался и раньше, но главным препятствием к удовлетворению ходатайств являлось постановление 1867 года о печати, которое подчиняло сочинения, издаваемые в крае на русском языке, предварительной цензуре Империи. В 1875 году преподаватель русской гимназии (В. Ассонов) просил разрешить ему издание «Финляндского Вестника». Представление сената оставлено было тогда без последствий в силу того, что Государь Император соизволил признать «учреждение русского журнала в Финляндии совершенно излишним». Когда же затем названный преподаватель возбудил вопрос о русской газете, то сенат ответил в том смысле, что финляндский закон о печати не предусматривает вовсе издания русской газеты, так как в нем упоминается только о сочинениях на русском языке. В 1890 году другое подобное же ходатайство не имело успеха вследствие того, что министр внутренних дел не согласился предоставить финляндской цензуре надзора за русскими периодическими изданиями.

Рассматривая возбужденный Н. И. Бобриковым вопрос, сенат заявил, что «в некоторых органах русской печати беспрерывно появляются статьи, изображающие уклад местной жизни и образ мыслей населения в совершенно неправильном свете и взводящие как на сие население, так и на руководящие сферы его и на сенат ни на чем необоснованные обидные обвинения. Но для того, чтобы проектируемая газета могла способствовать устранению этого печального явления и тем восстановить взаимное доверие населения Финляндии и Империи, требовалось бы, чтобы она могла рассчитывать на более значительное распространение в Империи, и редакция ее была возложена на лиц, прежняя деятельность которых служила бы гарантией верного понимания ими оснований финляндской жизни и быта народонаселения края, — два условия на осуществление коих сенат питает мало надежды». В виду этого сенат, с своей стороны, не усмотрел достаточных поводов к испрошению Высочайшего соизволения на ассигнование для означенной цели денег из финляндских казенных сумм.

Убежденный и энергичный начальник края не мог удовлетвориться подобным ответом.

«Помогите мне, — писал в октябре 1899 г. Н. И. Бобриков министру статс-секретарю Финляндии, — в осуществлении здесь русской газеты». По прошествии некоторого времени он сообщил B. К. Плеве: «Русская газета меня сильно заботит и издание ее считаю вполне необходимым» (5 дек. 1899 г.). Основания, побудившие генерал-губернатора Н. И. Бобрикова повергнуть дело на Высочайшее благовоззрение, сводились к следующему: В Финляндии издавалось более двухсот периодических изданий на местных языках. Благодаря сему печать приобрела большое значение; кроме того, масса населения приучилась относиться к печатному слову с уважением и слепым доверием. Каждая политическая партия имела свой литературный орган, но все они дружно служили делу обособления края и ни один из них не вводил в свою программу ознакомления с Россией и не свидетельствовал о тех милостях, которые изливались на Финляндию Державными Главами Империи. Никто в крае не раскрывал пароду лживости и вреда учения финляндских «государственников». У русского правительства не имелось возможности ни ослаблять этого влияния местной печати, путем беспристрастного и точного освещения исторических фактов, ни пояснять населению смысла и значения своих реформ и распоряжений.

Министр внутренних дел, разделяя указанные соображения, признал соответственным оказать газете материальную поддержку, да помимо того, освободить ее от цензуры Империи, на том основании, что русский печатный орган ставился в прямое отношение к высшему представителю государственной власти в Финляндии.

31 мая 1899 г. Государь Император разрешил издание русской официальной газеты в Финляндии, первый номер которой вышел 1 января 1900 г.

Задачи Финляндской русской газеты очерчены были определенно и выражены в самом миролюбивом тоне. Вследствие того, что высказанные в первой передовой статье мысли служили в тоже время руководящими началами всей русской политики на Финляндской окраине, статья эта приводится здесь полностью.

«Великое Княжество Финляндское с начала истекающего столетия вошло в состав великой русской государственной семье, как полноправный ее член, как один из родных братьев России. В Манифесте 5 (17) июня 1808 года Император Александр I соизволил выразить: «Приверженность, единство и непоколебимая верность есть единое возмездие, коего Мы за все сие от вас требуем и ожидаем несомненно». В речи, которой 3 (15) апреля 1864 года был закрыт финляндский сейм и которая Собственноручно подписана Императором Александром II, сказано: «Ясное понимание польз Финляндии склонять вас (финляндцев) к упрочению, а отнюдь не к ослаблению той тесной связи с Россией, которая служит неизменным ручательством благосостояния вашей родины». В Высочайшем рескрипте, которым был удостоен 17-го августа 1898 года финляндский генерал-губернатор высказывалась уверенность, что он будет одушевлен стремлением к последовательному вкоренению в сознание местного населения всей важности для блага Великого Княжества теснейшего единения с общим для всех верноподданных отечеством. Все это указывает на желание правительства создать из финляндской окраины живую часть государства.

«Если же судьбой определено русским и финнам жить под одной кровлею, то естественно желать, чтобы союз их был самый тесный, проникнутый и согретый, как искренний союз семейный, миром и любовью. Со стороны финнов, казалось бы, не должно встретиться препятствий к этому тесному единению, так как Россия, по отношению ко всем народностям, входящим в ее состав, является доброжелательной и любящей матерью, не посягающей на их веру, язык и обычаи. Государственная программа ее прежде всего великодушна и справедлива. Ее мощь позволяет ей обеспечить права и свободу инородцев, не умаляя их благополучие, не затрудняя развития их своеобразных культур. С высоты Престола финляндцам неоднократно было указано, что Финляндский край, состоя с начала нынешнего столетия, а в некоторой его части и ранее, в собственности и державном обладании Империи Российской, получил, по воле блаженной памяти Императора Александра I, особый порядок внутреннего управления, причем всемилостивейше удостоверено сохранение за ним его прав, преимуществ, религии и коренных законов. Такое удостоверение было подтверждено и Его Державными Преемниками. Не далее, как в последнем Высочайшем рескрипте, данном на имя финляндского генерал-губернатора (8 июня 1899 года), вновь начертано: «Я признал за Благо сохранить за Финляндией особый строй внутреннего законодательства, дарованный ей Моими Державными Предками». В намерение Монарха не входит, следовательно, изменять начала действующего в крае порядка внутреннего управления, доколе конечно финны останутся в пределах предоставленных им прав и пребудут верными русскими подданными. В верноподданнической же преданности финского народа никто не сомневался и не сомневается, что также Верховной властью многократно и милостиво высказывалось.

«Коренные жители Великого Княжества, оставаясь финнами, могут быть хорошими русскими подданными. Они хотя и не русского происхождения, но несомненно русские по подданству, по присяге и по политическим стремлениям.

«Россия — везде Россия и, где раз поднят русский флаг, там спускаться он уже не должен. Предоставляя всем жителям государства одинаковое положение и защиту, Россия в праве, конечно, требовать себе равной от всех службы и равного несения общих государственных тягостей и повинностей.

В Российской Империи — одна Верховная власть, один Престол и один Державный Хозяин. Все права подданных Русского Царства исходят от Монарха, который ни в какие договоры с ними не вступает, а лишь дарует и утверждает им нужные законоположения. Кроме Монарха, в пределах Империи, нет никакой независимой власти: вокруг Его славного и светлого Трона стоят только учреждения законосовещательные. Единая Верховная власть — оплот несокрушимости России, завет всего прошлого русской истории и залог ее будущего преуспеяния. Единство власти, не исключая местного самоуправления, наилучшим образом обеспечивает личность, законность, порядок, гражданственность и свободу вероисповеданий. Империя — едина и нераздельна с одной Верховной властью во главе. Верноподданническая присяга на всех жителей Российской Державы без различия народностей, налагает одинаковые обязательства и требует одинаковой преданности Царю и Отечеству. Преданность же, очевидно, не может быть условной, патриотизм не должен быть исключительно местным. Преданность Монарху неразрывна с преданностью Империи. Давно уже сознано, что нельзя быть верным подданным Государя, не питая никакого сочувствия к России.

«Всем вышеизложенным основам государственности назначена непреклонно служить «Финляндская Газета», являющаяся органом правительственным. При этом главной своею задачею она ставить проведение в среду финляндцев тех убеждений, в силу которых тесное единение Финляндии с прочими частями России только тогда окажется прочным и непоколебимым, когда будет сознана общность интересов, когда сограждане поймут друг друга, и станут делить горе и радости совместной политической судьбы. Взаимные выгоды России и Финляндии требуют самых добрых и сердечных между ними отношений.

«Сознавая, что всякие отношения тогда только вполне прочны, когда корни их ютятся не только в мыслях, но и в чувствах, «Финляндская Газета» будет всеми средствами способствовать обоюдному ознакомлению России с ее Финляндской окраиной и возбуждать взаимное сочувствие и доверие. В области государственной газета будет за сплочение и слияние, в вопросах национальных — за сближение. Все это в значительной мере старые и известные истины, но этим-то истинам и желает послужить «Финляндская Газета».

«В отношении взаимного ознакомления Россией сделано больше, чем Финляндией): на русском языке имеется все-таки довольно значительная литература, которая успела осветить некоторые отрасли жизни финского народа, оценив по достоинству упорный труд, бережливость и борьбу финляндца с неблагоприятными климатическими и экономическими условиями, а также справедливо отметить некоторые его культурные успехи в разных отраслях деятельности. Наоборот, для финляндской окраины, Россия — совершенно неведомая страна, вследствие того, что ни финляндская школа, ни местная печать до сих пор не ввели в свои программы изучения русской жизни, истории, литературы, науки, философии, искусства, промышленности в той мере, в какой надлежало бы это сделать в ближайшей к столице окраине великого государства. В этом отношении иностранцами, людьми совершенно чуждыми России, сделано гораздо больше и русская литература, например, за последние двадцать лет, путем переводов, стала достоянием всех европейских языков. Для ознакомления финнов с Россией «Финляндская Газета» предполагает вскоре издавать еженедельные номера на финском языке.

«Финляндская Газета» как орган правительственный, входить в пререкания не будет, но она с полной настойчивостью не преминет восстановлять факты, если они будут ложно истолкованы или неверно освещены. Только таким путем возможно будет осуществить пожелание, высказанное генерал-губернатором в ответе на обращенное к нему приветствие лиц, присутствовавших при освящении помещения редакции и типографии «Финляндской Газеты», 23-го Декабря истекшего года: «Да послужит газета наша делу мира и упрочению взаимного доверия».

«Люди гордые и своенравные, — сказал священник в своем слове при освящении типографии, — будут заглушать голос «Финляндской Газеты» во мнении населения». Так и случилось. Местные газеты стали замалчивать и игнорировать русского собрата; агитаторы стали преследовать финнов, служивших в типографии и лиц, печатавших в русской газете свои объявления; почта вначале не пожелала доставлять русского органа по назначению.

В то же время сеймовые чины в жалобе заявили, что генерал-губернатор должен «содействовать установлению взаимного доброго понимания между финляндскими и русскими властями и жителями обеих стран». Желание вполне основательное. Н. И. Бобриков искренно хотел удовлетворить этой справедливой потребности и, стремясь к достижению «взаимного доброго понимания», с большими усилиями положил начало «Финляндской Газете», которую не в состоянии были открыть его предшественники, а финляндские руководители партий, редакций и общественного мнения, т. е. лица, которые должны представлять собой совесть и мнение финляндского населения, постановили пренебрегать русской газетой.

Финляндцы встретили новую русскую газету грубым и бессмысленным бойкотом, забыв прекрасные слова своего поэта Топелиуса: «Для печатного слова нет границ ни во времени, ни в пространстве; оно родится в день и живет вечность; оно пролагает себе путь ко всему, достигает всего, проникает сквозь всякую щель... Ни-какая стена его не заслонит, никакая плотина не сдержит. Раз выпущенное, оно невозвратимо и неуничтожимо. Бить его молотом — бить воздух, жечь огнем — жечь мысль»...

«Финляндская Газета» при Н. И. Бобрикове старательно служила своему знамени. Она поместила ряд серьезных исторических статей и исследований по разнообразным вопросам, и они современен явятся для историка полезным материалом. Все действия правительства за время управления краем Н. И. Бобрикова пояснялись в ней и мотивировались.

Число подписчиков газеты оставалось скромным, но тем не менее польза ее была очевидна. Она нашла доступ в русские редакции и даже проникла за границу. Русские периодические издания, ранее почерпавшие свои известия о жизни финляндской окраины исключительно из местных источников, начали чаще и чаще обращаться к «Финляндской Газете». Перепечатки из нее были столь многочисленны, что уже одним этим обстоятельством в достаточной мере оправдывалась необходимость ее существования и произведенные на нее затраты, — писал между прочим Н. И. Бобриков в своем отчете 15 октября 1902 года.

Церкви в Николайштадте и в Тавасгусе

V. Русский язык

В программе Н. И. Бобрикова значилось: ввести русский язык в учебных заведениях и высшей администрации.

Уже 12 января.1899 г., по его личному докладу, состоялось Высочайшее повеление не представлять впредь на вакантные должности сенаторов, губернаторов и начальников главных управлений лиц, не владеющих русской разговорной речью.

Подобная мера являлась необходимой, но она недостаточно отвечала потребности сближения окраины с центром. Нужно было разобрать ту глухую стену, которая отделяла Финляндию от России. Одним из действительных средств для этого являлось введение русского языка в административное делопроизводство края.

Подготовляясь к важному делу, составлявшему одно из существеннейших звеньев в цепи объединительных мероприятий, Н. И. Бобриков собрал очень значительный материал для исторического и практического освещения вопроса. Когда черновая работа закончилась, он издал сперва записку «О введении в учреждениях Финляндии делопроизводства и переписки на русском языке», а затем брошюру «Русский язык в Финляндии» (С.-П.б. 1899 г.)

В записке изложено положение, в котором Н. И. Бобриков застал вопрос о русском языке, при своем вступлении в управление краем. На сейме 1897 г. крестьянское сословие подало петицию о выдаче финнам судебных приговоров на их родном языке. В виду произвольного и несостоятельного толкования крестьянским сословием закона, петиция не подлежала представлению на Высочайшее Имя. — Вр. и. д. финляндского генерал-губернатора, генерал-лейтенант С. О. Гончаров, давая свое заключение по делу, остановил внимание на языке делопроизводства в сенате. Сделав обзор вопроса, он пришел к заключению, что при тех значительных предварительных мерах, которые были правительством приняты для введения русского языка в учреждения Финляндии, являлось своевременным перейти к практическому их осуществлению. Сенат, конечно, усиленно возражал. Доводы сената иногда весьма своеобразны. Если генерал-губернатор желает председательствовать в сенате, — писали представители этого учреждения, — то его можно, путем перевода прений, посвящать в ход дела. «У генерал-губернатора столько занятий, — говорили они, — что он не будет иметь времени заседать в сенате». В одном старом законе (1772 г.) возражавшие сенаторы нашли перечень качеств, которым должен удовлетворять шведский чиновник, и там, — заявляли они, — нет никакого требования по знанию русского языка! В другом законе (1734 г.) они обрели статью, воспрещавшую судье писать приговоры на иностранном языке. Отсюда финляндцы делали заключение о неправильности введения русского языка в их крае. Пререкания не были еще закончены, когда приехал новый генерал-губернатор, который, находясь еще в Петербурге, вник в сущность спора. Финляндцы почему-то всегда воображали, что правительство «хочет вдруг и насильно навязать им русский язык. Нет; дело обстоит почти так, как формулировал его еще Плетнев в 1840 г. «Если мы и желаем, чтобы союзники наши знали по-русски, то единственно для того, чтобы они, узнав нас покороче, убедились, что мы еще не людоеды, как многие думают по невежеству».

Очерк о «Русском языке в Финляндии», который Н. И. Бобриков поручил составить ранее передачи своего проекта на рассмотрение в Петербург, внес еще больше ясности в историю прошлого. Главнейшие положения сего очерка сводились к следующему. Первым положением от 19 ноября 1808 г., об учреждении правления в новой завоеванной тогда Финляндии, установлено было (§ 6) требование, чтобы все дела производились «на ныне употребляемом в Финляндии языке, доколе войдет в употребление Российский» (язык). Положению предшествовал мемуар Спренгтпортена, в котором говорилось: «... Когда попечениями правительства будут учреждены школы русского языка, этот язык в качестве главного, будет введен вообще в делопроизводство вместе с финским, как языком народным». В 1812 году зашла речь о том, сколько нужно будет предоставить времени молодым людям, для успешного усвоения русского языка. Совет (сенат) края, «в уважение пользы и необходимости для чиновников и служащих в Финляндии знать Российский язык», предложил для изучения сего языка десятилетний срок. Однако в 1813 году последовало постановление о том, что по истечении пяти лет «все молодые люди, желающие вступить в духовную, военную или гражданскую службу, были обязаны публично доказать познания свои в русском языке». С 1818 по 1824 г. выдержали экзамен 756 человек. Затем целым рядом разных мероприятий поддерживалось изучение государственного языка, но закон 1813 года о знании его чиновниками, мало-помалу превратился в мертвую букву вследствие того, что делопроизводство в судах и административных учреждениях края происходило по-прежнему на шведском языке. Воспользовавшись этим обстоятельством, университетская консистория в шестидесятых годах усмотрела, что занятия русским языком повело только к потере времени и труда без соответствующей пользы, так как большинство чиновников не имеет случая и надобности пользоваться своими в школе приобретенными познаниями в русском языке.

9 февраля 1863 года русский язык, при особом участии профессора этого языка в Гельсингфорсском университете С. Барановского, сделан необязательным учебным предметом в Финляндии.

Однако, скоро спохватились и, начиная с 1872 г., вновь стали усматривать необходимость в основательном знании русского языка, как на служебном поприще, так в практической частной жизни. Но время уже было упущено. В Финляндии успело окрепнуть национальное стремление финнов и создаться теория финляндской государственности. С течением времени спрос на все русское в Финляндии заметно понижался и падал. В школах познание в русском языке едва ли шло «далее усвоения азбуки».

Вследствие нерадения русских к собственным интересам, среди финляндцев укоренилось воззрение в ненужности знания русского языка и пренебрежительное отношение к России, о которой говорили, что она не имеет никакого значения в цивилизованном мире, что ее университеты плохи, и что «все это школы да казармы, откуда нечем заимствоваться». Дело дошло до того, что профессору Гроту, — стремившемуся внушить любовь к русской литературе, науке и истории, и преданность «к общему отечеству» — России, — студенты устроили демонстрацию и неоднократно выбивали стекла в окнах его квартиры. Когда барон Котен стал хлопотать о введении русского языка в учебные планы лицеев, его обдали таким презрением, что до сих пор имя его соединяется с понятием об особом ретрограде. А. Мерман по поводу стремлений барона Котена сказал, что «финны содрогаются от таких ледяных слов, которые родное ставят на одну доску с чем-то чужим».

На бумаге существовали разрозненные постановления, требовавшие знания русского языка в некоторых учреждениях Финляндии, но законы эти систематически обходились местными властями, причем практиковалась весьма легкая выдача свидетельств в знании русского языка лицам, не понимавшим на нем ни единого слова. В 1897 году имелось 55.800 марок на путевые стипендии финляндцам, желавшим изучать русский язык, но практические результаты их были крайне ничтожны.

В таком положении застал дело Н. И. Бобриков.

В 1899 г. вопрос о русском языке особенно занимал Н. И. Бобрикова и почва для реформы подготовлялась письмами к министру статс-секретарю, в которых говорилось: «О возможности провести в жизнь закон о русском языке и не сомневаюсь, конечно, при условии, если в умах финляндских заправил созреет сознание совершенной бесполезности успеха агитации к отмене или смягчению настоящей государственной меры» (16 ноября 1899 г.). «Введению русского языка, придаю крайне важное значение, пожалуй не меньше введения новых начал воинской повинности — (19 ноября 1899 г.). «Вопросу о русском языке придаю первостепенную важность, так как без него мы всегда здесь будем ходить впотьмах. Это ясно без слов и доказательств» (з декабря 1899 г.)

В русском языке H. И. Бобриков видел символ русской государственной идеи и потому приложил много забот для его водворения.

Пересмотр местного законодательства и исторические справки убедили Н. И. Бобрикова, что ни в политическом положении Финляндии, ни в действующих ее постановлениях не имеется ни малейшего препятствия к введению русского языка в местное делопроизводство. В подтверждение необходимости введения русского языка, он выставил следующие соображения и доводы.

Водворение русского языка вызывается, прежде всего, требованием государственного единства Империи и необходимостью внедрения в инородческие массы русской государственности. Правительство на всем пространстве государства, в интересах дела, должно говорить одним языком. Это неотъемлемое право государства и никакая народность, входящая в состав Российской державы, не может добиваться того, чтобы в России правительство, в отправлениях государственной жизни, не употребляло своего языка. Русский язык — духовное знамя Империи и первейшее условие внутреннего объединения всех ее составных частей. Русский язык — выражение жизненности русского народа и его государственности. В сознании особой важности его распространения во всех владениях государства, Император Александр Павлович, в числе первых мероприятий по отношению к Финляндии, повелел обязать всех, поступавших на службу, знать русский язык. Для удовлетворения тех же коренных государственных требований, в царствование Императора Александра III были изданы законы о введении русского языка в Польше и Прибалтийском крае. Делать какое-либо исключение из общего правила для Финляндии не усматривается никаких оснований. Пользование Финляндией в течении девяноста лет своими местными языками привело ее к полнейшему отчуждению от России.

В настоящее время, — продолжал Н. И. Бобриков в своей «Записке», — положение в крае остается почти таким же, каким охарактеризовал его еще генерал-губернатор Арс. А. Закревский (1823 — 1831 гг.), сказав, что в Финляндии «ни шагу нельзя сделать без переводчика». Такое положение особенно стеснительно для высшей местной русской власти, которую закон обязывает ревизовать все учреждения, председательствовать в сенате и т. п. Лишенный возможности непосредственно контролировать подчиненных и принимать ближайшее участие в работах главного административного учреждения края генерал-губернатор терял в своем значении. Учреждения Финляндии являются не только местными учреждениями края, но также в известной мере органами Российской Империи, а потому они должны отправлять своё делопроизводство на государственном языке. Вследствие господства местных языков в администрации Финляндии, эта администрация является особенно чуждой России, так как в ней решительно ничто не напоминает о подчиненности и принадлежности к русскому государственному организму.

Развивая те же мысли в «Историческом очерке», Н. И. Бобриков добавил: «...Но в то же время принудительно навязывать русский язык финскому населению вне государственных функций и официальных отношений нет ни малейшей надобности, так как национальная, этнографическая и культурная самобытность финнов всегда признавалась и признается. В семье, литературе, богослужении и пр. может поэтому полноправно господствовать финский язык. Финну, не пожелавшему изучить русского языка, никто этого в вину не поставит. В убытке останется он сам. Изучение же языка России поможет ему устранить многие недоразумения и предрассудки, упрочить союз Великого Княжества с Россией, а также вызовет в финляндце, как в младшем брате, доверие к старшему и т. д.

Все подданные, кто бы они ни были по своей национальности и по званию, по раз они желают занять место в правительственном учреждении и получать жалованье от казны, обязаны подчиняться требованиям сего правительства, как хозяина, желающего, дабы ищущий его службы, удостоверил также свои познания в государственном языке».

В виду изложенного, Николай Иванович Бобриков решил ходатайствовать о том, чтобы в пределах Великого Княжества, как нераздельной части России, государственным языком был объявлен язык русский. При введении этого языка в официальное делопроизводство края, он указал на необходимость соблюдения известной последовательности, для чего расположил учреждения Финляндии в строгом порядке, в зависимости от близости их к Монарху и русским властям.

Интересуясь ходом поднятого вопроса, Н. И. Бобриков писал министру статс-секретарю: «Возможно скорейшему обнародованию закона о государственном языке я придаю такое значение, что готов отказаться от всех своих замечаний» (19 апреля 1900 г.).

Отзывы финляндских властей переданы были по Высочайшему повелению на заключение статс-секретаря В. К. Плеве, который высказал между прочим следующее: «В указании Императора Александра I на временное только сохранение в административном строе Финляндии шведского языка, «доколе войдет в употребление язык российский», усматривается, что для Державного Венценосца, покорившего Финляндию, не было вопроса о том, какой язык должен быть языком государственным в завоеванной им области. Очевидно, что ссылка финляндского сената на воспрещение употреблять в судах «чужой язык» не применима к языку государства, частью коего состоит Финляндия, и что правило, предписывающее при назначении на государственные должности руководствоваться заслугами, опытностью и гражданской доблестью назначаемого, не исключает из свойств сей доблести знания русского языка. Равным образом неправильное удостоверение сената, что выраженная первым Российским Монархом Финляндии мысль о введении в ней русского языка, как языка государственного, была впоследствии оставлена. Ряд правительственных распоряжений свидетельствуют о противном. В этом отношении достаточно сослаться на рескрипт 1812 г., устанавливающий пятилетний срок, по истечении коего незнающие русского языка не должны быть принимаемы в Финляндии на государственную службу, и на Высочайшие повеления 1827 и 1891 годов касательно делопроизводства статс-секретариата. Едва ли необходимо при проведении какой-либо меры в Финляндской окраине искать оправдания и объяснения ныне усвоенного образа действий в прежних течениях государственной мысли. Для всех предначертаний общегосударственного значения на окраинах может существовать лишь одно руководящее начало, провозглашенное Блаженные памяти Императрицею Екатериной II: «Надеяться могут вспоможения согласно с пользой Нашей Империи». В данном вопросе необходимо взвесить, чего требует «польза Империи» и решить принципиально, раз навсегда, какой язык может и должен быть признан в Финляндии языком государственным — язык ли государства, нераздельную часть коего она составляет, язык ли прежних обладателей Великого Княжества — шведский, или, наконец, язык туземного населения — финский. На постановленный таким образом вопрос может последовать лишь один ответ: языком государственным должен быть признан язык Державы, в обладании коей находится Финляндия».

Проект генерал-губернатора был передан в Особое Совещание, под председательством статс-секретаря Э. В. Фриша, учрежденное при Государственном Совете. Совещание приняло почти полностью предложения H. II. Бобрикова и 7 (20) июня 1900 г. состоялся Высочайший манифест «о введении русского языка в делопроизводство некоторых административных присутственных мест Великого Княжества Финляндского», в котором указано, что по воле Императора Александра I было положено постепенно ввести в делопроизводство русский язык, в качестве главного, а потому повелевалось статс-секретариату, канцелярии генерал-губернатора и паспортной экспедиции производить дела и вести переписку исключительно на русском языке — с 18 сентября (1 октября) 1900 года, Императорскому финляндскому сенату — с 18 сентября (1 октября) 1903 года, а главным управлениям и губернским правлениям — с 18 сентября (1 октября) 1905 года.

В России новый шаг по пути объединения был встречен радостно.

Водворение русского языка в высшем административном учреждении Финляндии, несомненно, существенный успех в деле государственно-объединительной политики последних лет. Везде завоеватель начинал с того, что вводил свой язык в покоренной стране, как вернейший залог ее духовного скрепления с метрополией. Мы этого фактически не сделали в Финляндии, хотя в принципе было определено его введение. Ничто так не сближает и не разделяет людей, как язык. Господство шведского языка в администрации, суде и школе Финляндии сделало то, что она осталась совершенно чуждой нашей государственной и культурной жизни. Целый край, рядом со столицей Империи, остался вне русского надзора и воздействия. Русская власть не приходила в непосредственное соприкосновение с управлением собственной и чрезвычайно нужной нам окраины. Административный механизм усложнился новыми посредствующими инстанциями, штатом переводчиков, тяжелым бумажным производством. Управление окраиной, благодаря всему этому, ушло из русских рук. Общий язык много упростит и исправит, он сгладит тормозящее трение и устранить целый ряд недоразумений. Ясно, что польза и достоинство России давно уже требовали введения своего языка в главнейшие государственные отправления Финляндии.

Иначе отнеслись к делу финляндцы.

Как только в Финляндии узнали о новом законе, начались протесты, противодействия и даже часть сенаторов демонстративно вышли в отставку. По мнению сената, русский язык в официальных сношениях Финляндии «противоречит духу правительственного строя края». Губернаторы отказались содействовать подготовке условий для практического осуществления нового закона. Печать писала о незаконности введения русского языка. Финляндцам нежелательно было допущение русского языка также потому, что он, по их мнению, не является фактором во внутренней жизни нации. На русском языке в Финляндии говорит лишь 0,2% населения. Ни для практических целей, ни для научных исследований они не признавали его поэтому нужным.

9 (22) Июня 1900 г. в Гельсингфорсе, в Рыцарском Доме, собралось около 60 представителей распущенного сейма. Они избрали двух депутатов для представления министру статс-секретарю, составленного общего прошения и подписанного всего 79 лицами. Депутаты отправились в Петербург и явились к B. К. Плеве. Прошение было написано на местных языках и переведено на французский (а не русский). Передавая ходатайство, один из представителей, сказав несколько слов, протянул бумагу В. К. Плеве и, когда он не выказал намерения принять ее, то бумага была положена на стол. — Министр ответил: «После того, как сейм закрыт, его члены не могут составлять никаких решений или входить с какими бы то ни было ходатайствами. Поэтому прошение не имеет никакого значения, и я предлагаю вам взять его обратно, так как оно никаких официальных последствий иметь не может». — Депутаты отказались взять обратно прошение. «Раз вы не хотите взять обратно прошения, я не могу понудить вас к этому, но я повторяю, что оно не может иметь никакого официального значения». После «холодного поклона» депутаты удалились. Возвратясь в Гельсингфорс, они дали отчет о своей поездке лицам, собравшимся вновь в Рыцарском Доме.

Часть финляндцев тем не менее правильно и спокойно оценила реформу. Один из начальников главного управления сказал, что он употребит все свое влияние на то, чтобы усилить изучение русского языка, так как сознает совершенную необходимость финнам знать русский язык, настолько, чтобы он мог служить мостом для сближения жителей края с Россией.

Газета рабочих «Työmis» задалась вопросом о том, «какой просвещенный народ в Европе был бы до такой степени непритязателен, чтобы оставить в завоеванном им крае официальным языком язык той неприятельской державы, от которой этот край завоеван?» Та же газета продолжает: «На банкетах держались высокопарные речи о «западной культуре» и о тех невероятно интимных связях, которые будто бы соединяли финляндцев со «шведской метрополией». Какая великая держава допустит что-либо подобное? Даже Швеция в финских семьях, живущих на ее севере, уничтожает финский язык.

«Työmis» отчасти поддержала газета «Uusi Suometar», которая признала, что «нельзя отрицать значения русского языка и его необходимости на некоторых служебных постах нашей страны, а также несомненно, что не всегда это требование встречало достаточное удовлетворение. Когда, требовалось охранять интересы Финляндии в совещаниях с властями Империи, то часто затруднялись приисканием подходящих представителей с нашей стороны».

Все остальные газеты протестовали против новой объединительной меры. «Fria Ord», по обыкновению, кричал громче других. Кандидатов ехать в Империю учиться русскому языку прозвали ренегатами (что удивило даже «Kölnische Zeitung»).

Когда, после периода реформ, впервые вновь собрался сейм края, он счел «своим главным и непременным долгом» высказаться по вопросу. Он объединил и оформил все возражения финляндцев против русского языка. Доводы земских чинов признаются в Финляндии особенно убедительными и непогрешимыми. Приводим их из «великой петиции» (31 декабря н. ст. 1904 г.) дословно, дабы наглядна была их искусственность и несостоятельность.

«Наряду с тяжкими испытаниями, которые народу Финляндии пришлось перенести, как более или менее непосредственные последствия издания постановления о воинской повинности, также и другие меры, глубоко захватывающие право и культуру страны, вселили в население печаль и серьезные заботы. Ознаменовавший эпоху в жизни народа труд для возвышения финского языка и введения его в законные его права в областях государственной и культурной жизни наравне со шведским языком, для чего изданы были постановления об употреблении финского языка в судебных и административных учреждениях, а также об открытии средних учебных заведений, едва достиг своего завершения, как воспоследовало распоряжение, которое, если оно не будет изменено, в существенной степени, уничтожит плоды означенной патриотической реформы. В манифесте от 20 — 7 июня 1900 года установляется, что русский язык должен вступить взамен национальных языков в делопроизводстве Хозяйственного Департамента Сената и в письменных сношениях центральных присутственных мест и Губернских правлений с Генерал-Губернатором и Сенатом. Это распоряжение нарушает безусловное право народа Финляндии, также в отношении языка, иметь национальное государственное управление и не может быть проведено, не вызывая расстройства и застоя в правильном ходе дел, а также недостоверности и замешательства в ведении управления. А именно, так как из значащихся по поголовным спискам 2,800,000 жителей Финляндии лишь 8000 имеют родным языком русский язык, то ближайшее знакомство с этим языком в стране редко встречается и также и неосуществимо в таком объеме, чтобы производство дел важнейших административных учреждений страны могло, в надлежащем порядке и со знанием дела, происходить на русском языке. В поданных в духовном и крестьянском сословиях проектах петиции, между прочим, говорится, что письменные сношения, между присутственными местами, главным образом, относятся до дел, касающихся интересов общин и частных лиц и что письменные сношения, уже по этой причине, должны были бы происходить на местных языках. Введение русского языка в присутственных местах страны должно показаться тем более обидным для народа, что согласно Высочайшему разъяснению манифеста 1900 г. также и частные просители вынуждены будут, в Выборгской губернии через два года и в прочих губерниях страны через пять лет, считая с 1 января 1904 года, по своим делам, получать исходящие бумаги из Сената исключительно на неизвестном для них русском языке».

Вот все, что сказал сейм в полном составе. — Мотивы русской власти оказываются обойденными. С ними даже не считались. Пренебрегли также сеймовые чины и положением, что язык является одним из надежнейших средств сближения и культурного объединения народов. На введение языка многомиллионного народа местные деятели края взглянули, как на кару и насилие, а некоторые русские публицисты (например, С. Шарапов), как на политическую ошибку, вредную России.

По адресу Н. И. Бобрикова раздавались и продолжают раздаваться нарекания со всех сторон. Против русского языка, непосредственно за изданием манифеста 1900 г., был открыт целый организованный поход. Шум, поднятый в крае, отозвался во всей Европе. Финляндцы хотели доказать, что русская власть их денационализирует, им желательно было поднять против этой власти общественное мнение Запада. Финляндскими перьями удалось возбудить его внимание к «новому насилию» русского правительства, причем авторы не гнушались иногда даже явной ложью. Русский язык введен был только в делопроизводство сената, а герольды в печати трубили о том, что даже в заседаниях торговых и промышленных обществ применялся исключительно русский язык. Финляндцы апеллировали Европе, не желая знать ее истории, Европа внимала им, забыв свои прошлые распоряжения по тому же делу.

Единство языка озабочивало в свое время все правительства Запада. Сколько эдиктов было издано французскими королями против различных местных наречий. Наполеон I с неумолимой суровостью водворял французский язык в самых отдаленных уголках Бретани, Эльзаса, Прованса. В последнее время республиканское правительство Франции противилось введению провансальского наречие в школы. В Испании правительство старалось искоренить каталонские и баскские наречие и говоры, заменяя их кастильским языком. В Италии Криспи тюрьмой и штрафом воевал против французского языка, желая слышать в объединенной Италии родной язык. В Англии каждый, носящий мундир правительства, или крупной компании, должен говорить по-английски. Человек, враждебный государству, не найдет себе там места на службе.

На склоне своих дней королева Виктория посетила Ирландию. Директора народных ирландских школ, поддержанные епископами и множеством других лиц, просили о расширении программы изучения народного ирландского языка. Однако, англичане усмотрели, что ирландцам знание английского языка полезнее. Этот факт представляет интерес, в виду нападок англичан на мнимое преследование русскими местных языков в Финляндии. Английское правительство старается изъять из обращения местные языки из тех государственных учреждений Великобританской Империи, где они еще сохранились. Английский язык введен в сеймах нормандских островов, население которых говорит на французском языке. На острове Мальте английский язык тоже признан официальным языком (с 22 марта 1899 г.), взамен итальянского. Мальтийцы, конечно, английского языка не знают, почему им дан 15-летний срок. У всех западных правительств давно возведено в непререкаемую истину положение, что прочность государственного организма требует единства языка, а достигается это посредством начальной школы. В Эльзасе прусское правительство упорно настаивает на немецкой школе. Франция закрыла в Ницце все итальянские школы и итальянские театры, кроме одного маленького. Англичане, французы, немцы, итальянцы и другие народы при покорении новой страны, не делая ни малейших уступок, сейчас же водворяли в начальной школе своего учителя. Так именно поступили англичане на Мальте, американцы на Кубе; а ранее, путем школы, Германия онемечила Лотарингию и Познань, а Англия добилась того, что в Ирландии говорят по-английски.

Россия этого не добивается. Ей желательно лишь, чтобы финны, служащие в некоторых учреждениях края, знали государственный язык. Это необходимо в видах крепости и сплочения Империи. В прочном государстве нельзя себе представить более одного государственного языка.

Местные языки в Финляндии не вытравлялись, а, напротив, языку финского народа даны были права гражданства и затем — именно при Н. И. Бобрикове, в 1903 г. — признана полная равноправность этого языка с языком шведским.

Николай Иванович не смутился шумом, поднятым в Финляндии и в Европе, так как правота требований нового закона о государственном русском языке являлась очевидной.

Стремясь к скорейшему осуществлению объединительных мер, генерал-адъютант Бобриков обратился к местным губернаторам с циркулярным предложением, которым просил их с 1 — 14 января 1901 года, а не с 18 сентября 1905 года, как указывалось в III статье манифеста, вести переписку с генерал-губернатором и его канцелярией исключительно на русском языке. Это предложение, в виду его несогласованности с манифестом, осталось, однако, неисполненным и генерал-губернатор просил министра статс-секретаря исходатайствовать Высочайшее соизволение на соответствующее изменение манифеста. Но B. К. Плеве весьма категорически высказался против подобного ходатайства, в виду того, что манифест давал право главным управлениям и губернаторам вести переписку до сентября 1905 г. на местных языках, и что генерал-губернатор не привел в подтверждение своего желания никаких новых обстоятельств. «Между тем изменение всякого узаконения, а тем более закона, имеющего столь важное принципиальное и политическое значение и затрагивающего столь разнообразные интересы, должно допускаться только при настоятельной в том необходимости»... Кроме того, «всякое изменение манифеста 7 (20) июня могло бы дать местному населению повод сомневаться в незыблемости выраженной в сем законодательном акте Монаршей воли». Предложение генерал-адъютанта Бобрикова не было поэтому осуществлено и 15 — 28 августа 1901 года состоялось Высочайшее повеление с пояснениями о сношениях губернаторов края с разными правительственными установлениями.

В силу манифеста 7 (20) июня 1900 г., под сводами того окраинского учреждения, в котором почти столетие господствовал язык чужого государства, раздалась наконец русская речь. 9 октября 1903 года в сенат явился генерал-губернатор Н. И. Бобриков и открыл заседание кратким словом, в котором напомнил о Державной воле Монарха, вводившего русский язык, как основу русской государственности. В распространении этого языка генерал-губернатор усматривал залог успеха указанной ему с высоты Престола задачи, скрепления Финляндии с русскими губерниями, залог счастья самой Финляндии. «Я уверен— закончил он, — что при опытном и искреннем содействии гг. сенаторов этому святому делу, при обоюдном нашем друг к другу, в управлении краем, доверии, мы справимся со всеми частными затруднениями на этом пути и русский язык не только будет водворен в высшем административном учреждении Финляндии, но, по его примеру, постепенно распространится в подведомственных ему установлениях края». Вице-председатель хозяйственного департамента K. К. Линдер приветствовал от имени сенаторов председателя и выразил готовность идти единодушно на встречу благим начинаниям Государя, для достижения доверия Которого употребят все свои силы. «Финны пусть остаются финнами, — писало «Новое Время» (№ 9915) по поводу знаменательного заседания, — но государственная их жизнь должна течь по одному руслу с русской, в полном сознании, что только в добром и сердечном политическом единении с великой Империей кроется прочнейший залог их собственного процветания».

В стенах сената делопроизводство на русском языке понемногу налаживалось. Заседания с участием начальника края были обоюдно полезными Финляндии и России. Н. И. Бобриков относился к ним с большим интересом и возлагал на них немалые надежды. Все первые заседания оставили свой след в его письмах.

Прошло некоторое время, и сенаторы сделали попытку ввести в новый закон очень существенное изменение. Они хотели получить право сноситься с общинными учреждениями и отдельными лицами на языке общины или отдельного просителя. Если бы такое ходатайство было удовлетворено, то тем самым положено было бы начало обратному движению в вопросе первостепенной важности. Н. И. Бобриков отказал в своей поддержке, понимая, что просьба сенаторов вела к ослаблению значения манифеста 7 июня 1900 г., умаляла реформу в общественном мнении края и могла зародить надежду на возможный обход только что установленного закона. Немало возлагалось надежд на то, что закон останется мертвой буквой, подобно прежним неоднократным предписаниям. «Нужно во всяком случае, чтобы эта мера осуществлялась в принципе, а затем уже время облегчит пути», — основательно рассуждал один из сотрудников Н. И. Бобрикова.

О стойкость Н. И. Бобрикова разбились надежды легковерных. «Сенаторы недовольны моими поправками в их проекте по русскому языку. Они вообразили, что ряд принесенных ими жертв в пользу умиротворения края давал им право на льготу исключительную по русскому языку. В заседании 8 января, я высказал сенату о непоколебимости своей программы, в ее главнейших отделах»...

Желание финляндцев избежать требований по русскому языку легко понять и объяснить. Труднее усвоить точку зрения Западной Европы, которая соболезновала финляндцам, ибо известно, что все издания, ратовавшие за Финляндию, оправдывали объединительные и националистические стремления западноевропейских государств. — Те же стремления России они озлобленно порицали. Но и в среде этих лицемеров встречаются отрадные исключения. Некоторые независимые редакции высказали очень дельные мысли по вопросу о языке.

Финляндцы, заявили они, «сумели великолепно воспользоваться своим временем; они пользуются уважением в свете и даже избалованы им. Но слишком уверенные в своем положении, они забыли об одном: они забыли, что их страна составляет часть великого могучего государства, языком которого им не следовало пренебрегать, а, наоборот, поторопиться самим ввести его в школы, раньше чем это было бы потребовано из Петербурга. Во всяком большом государстве... необходимо должен быть единый государственный язык, понятный всем чиновникам, и благодаря которому возможно установить сношения между различными народностями. В России таким языком является русский, в Австрии немецкий...

«Именно по той причине, что все Русские Цари утверждали финляндские преимущества и уважали особое устройство управления страны, финляндцам надлежало быть во многих отношениях гораздо более дальновидными. Не следовало ценить слишком низко язык, которым пользуется более 100 миллионов; в одной из составных частей государства необходимо было изучать литературу народа, населяющего все это государство...

«Финляндии, собственно говоря, не за что быть Швеции благодарной, разве только за то, что она дала финляндскому образованному классу свой язык, но настоящим финнам, самому народу, не приходится быть благодарным Швеции даже и за это, потому что его звучный старинный язык мог развиться до степени литературного языка лишь со времени установления русского господства»...

Когда датская газета («Politiken»), недоброжелательно относящаяся к России, начала доказывать, что наше правительство притесняло в Финляндии народный язык и национальную жизнь, вызывая сплошной процесс денационализации, шлезвигская газета («Flens-borgs Avis») возразила, что мероприятия России истекали из политических оснований. «Во всех этих мероприятиях, хотя мы им и не сочувствуем, все же нет и признака того, что можно было бы назвать притеснением родного языка населения. Этот язык пока еще один господствует во всех церквах и школах, в общинных и других представительных собраниях и судах. Постановления манифеста 7 июля не касаются самого населения»... «В финляндских лицеях (т. е. гимназиях) в среднем выходит лишь по 5 уроков русского языка в неделю, тогда как пруссаки совершенно онемечили все городские и народные школы северного Шлезвига, ибо родной язык изгнан и не имеется ни одного урока датского языка во всем году. В Финляндии как раз наоборот. Все учение на родном языке. В то время, когда церкви в Шлезвиге насильственно онемечиваются, в храмах Финляндии господствуют лишь местные языки, финский и шведский».

VI. Учебные заведения

Н. И. Бобриков, ближе ознакомившись с причинами упорного противодействия русским объединительным мероприятиям, пришел к заключению, что в основе его лежала школа и воспитание молодежи в духе нерасположения и полного отчуждения от России. В течение почти столетия русская власть обречена была на бездействие в школьном вопросе. Она могла только неодобрительно взирать на деятельность финляндских педагогов. В виду отсутствия малейшего русского надзора за учебными заведениями Финляндии, их легко было превратить в питомники сознательного нерасположения к России. В программах все русское систематически или совершенно обойдено, или сокращено до minimuma; русские православного вероисповедания основным законом (11 ноября 1889 г.) устранены от преподавания истории! Со школьной скамьи подросткам внушается нелюбовь и недоверие к русскому, в его прошлом и настоящем. Школа и воспитание явились поэтому главными преградами политического и государственного сближения. Отсюда ведут свои начала мысли и планы генерал-адъютанта Бобрикова о «перевоспитании» финляндцев, о необходимости большей осмотрительности в выборе пособий для классного чтения, о нежелательности, как педагогического материала, стихотворений Рунеберга о «Фенрике Столе», возбуждающих нехорошие чувства к русским.

Думая «о мирном закреплении за Россией ее Финляндской окраины», и поняв, что главнейшим препятствием на этом пути являлась местная школа, начиная с высшей и кончая низшей, он записал в свой дневник: «Бог весть что, при отсутствии русского надзора, проповедуется в здешних училищах о России и отношениях к ней Финляндии. Надо, чтобы молодежь еще в стенах школы почерпала знания, отвечающие общегосударственным интересам. Чем это запущенное дело будет скорее распутано, тем конечно лучше»...

Школа, видимо, не раз являлась предметом его дум, так как далее в дневнике опять находим подчеркнутые строки о «необходимости перевоспитания финляндской молодежи».

Николай Иванович Бобриков при первом же своем объезде края стал обращать самое серьезное внимание на местные школы. они оказались разнообразными, многочисленными и прекрасно обставленными. Местная администрация и общество, сознавшие силу и значение школы, давно заботливо и с любовью относились к ней, жертвуя для нее значительные средства. В этом отношении учебные заведения края не оставляли желать лучшего. Но когда он взглянул на них с общегосударственной точки зрения, то результаты получились иные.

В основу воспитания всего финляндского юношества положена, составленная Захарием Топелиусом «Книга о нашей стране» «(Boken om vårt land» или «Maamme Kirja»). В ней сосредоточены первые уроки по истории, географии, литературе и пр. Это маленькая патриотическая энциклопедия «для чтения в низших учебных заведениях Финляндии». Книга выдержала уже 17 многотысячных изданий.

На первых же страницах детской книги трактуется о «конституции» Финляндии, о том, что в основу свободного образа правления края положены Форма Правления 1772 г., Акт Соединения и Безопасности 1789 г., что власть русского Монарха-Самодержца в Финляндии ограничена, что правителем ее является «наследственный Великий Князь» и т. п.

Детям Финляндии с первых дней внушаются понятия, отдаляющие их мысли и чувства от России. В книге говорится: ближайшими нашими соседями являются: с востока Россия, с запада Швеция и Норвегия, с юга Эстляндия и Лифляндия, которые принадлежат Русскому Государству». А разве Финляндия ему не принадлежит? О принадлежности Финляндии России Топелиус не упоминает. «Сношения с восточным соседом Россией самые незначительные: из России привозят зерно и муку, когда в нашей стране неурожай». Отношения не торговые, вытекающие из политической зависимости края от России, конечно, обойдены.

Все внимание составителя руководства обращено на развитие любви к родине и в этом отношении материал подобран чрезвычайно старательно. Но патриотизм этот исключительно финский, провинциальный, а не русский. Жители Финляндии характеризованы «очень храбрыми и воинственными»: «часто. — говорит Топелиус— они сражались один против десяти». Финны представлены со всеми наилучшими качествами, без всяких пороков. «Финский народ-избранное Богом орудие для выполнения Его желаний на земле». Язык этого народа «легчайший для изучения и звучнейший из языков на земле» и в этом отношении «подобен языку итальянскому». — «В нем нет совершенно ни тех отвратительных шипящих звуков, ни тех твердых, которые имеются в славянских и лапландском языках».

Швеции расточаются большие похвалы и выражается особая признательность. «Ведь Швеция, — говорит Топелиус, — управляла Финляндией) не только по праву сильнейшего, но еще и вследствие своей более ранней и зрелой образованности... Шведов нужно чтить и благодарить за то, что они не хотели порабощения Финляндии... После Густава Адольфа Великого, ни один король не был в Финляндии так любим, как Густав III. Восторгается составитель руководства также Карлом XII, про которого пишет, что он «был неподдающийся сравнению витязь войны, более великий, чем кто-либо другой»... Когда в 1790 г. шведы опять учились побеждать, то «на море воевали финские моряки и суда сражались на ряду со шведскими одинаково храбро»... «Швед со всеми чужестранцами обходится хорошо, но ничьей руки он не пожимает теплее, чем руку финна»...

О русских в Финляндии имеется также статейка в рассматриваемой хрестоматии. «В прежние воинственные времена население недружелюбно смотрело на русских в этой земле, потому что они были тогда врагами; но теперь они являются друзьями, соседями и союзниками... Они хорошо уживаются с населением страны. Русские прилежны, веселого нрава, уживчивы и чадолюбивы; они отличаются от природы большею живостью, чем финны, они любят музыку и охотно поют. В их среде многие оказывают добро бедным».

Вот лучшие и единственные строки Топелиуса, посвященные русским. Если затем обратиться к другим статьям его книги, где встречаются упоминания о русских, то впечатление получается весьма неблагоприятное. Упоминая об отношениях русских к чуди, автор утверждает, что «русские с алчностью начали посматривать на сокровища прежнего финского племени, начали делать набеги». Свободолюбивая чудь предпочла «лежать свободной под землею, чем жить рабами на земле». Представляя обрывки из Великой Северной войны, автор указывает на то, что Щекин хотел в гневе перебить всех сопротивлявшихся в крепости Каяани в 1716 г., но их спас иноземец Маншейм. «Русские были в то время грубы и вероломны под влиянием войны»... Многих финнов замучивали до смерти или принуждали босыми ногами бежать по снегу за казачьими лошадьми. Города разграбили, Якобстад сожгли, в Улеоборге творили всякие жестокие поступки. В столкновениях на полях битв русские всегда оказывались в большинстве и малочисленные местные отряды финнов оказывали чудеса храбрости. Русские не рисуются достойными соперниками финнов. Если в 1808 г. финны и терпели поражения, то виной тому дурные и неспособные начальники, гр. Мауриц Клингспор. Вообще, когда в рассказах приходится сопоставлять русских и финнов, то первые всегда оказываются с менее привлекательными качествами.

Общий вывод таков, что ребенку не откуда позаимствоваться уважением к русскому и нет основания быть признательным к России. К взаимности и расположению книга Топелиуса не ведет. Всем отрадным финны обязаны исключительно Швеции. Таково общее впечатление, получаемое от чтения рассматриваемого учебника.

Если от книги Топелиуса, предназначенной для первоначального чтения, обратиться к учебникам, то от внимательного взгляда не может укрыться та односторонность и небрежность по отношению к России, какими отличаются особенно учебники истории и географии финляндских учебных заведений. В 1900 г. в Гельсингфорсе отпечатали, например, учебник всеобщей географии, составленный Хультом и Нордманом (Kansakouluni Mantiede), где вся география России умещена на 7 небольших страницах. При перечислении «отдельных государств» Европы, на первом месте поставлена Финляндия, затем Швеция, Норвегия, Франция и т. д. Характеризуя русский народ, составители написали между прочим: он любит пить чай с сахаром, охотно ест кислые щи, лук и огурцы... В таком же духе составлен учебник географии Э. Лагерблада (изд. 1896 г.). Финляндия конечно выделена в особое государство.

Та же система замалчивания России принята местными историками. Все составители учебников истории (Р. Nordmann, Y. K. Yrjö Koskinen, M. G. Schybergson и др.) поясняют судьбу Финляндии в том духе, будто она продолжает быть составной частью Швеции. Главнейшие события оцениваются ими исключительно со шведской государственной точки зрения; поэтому в их глазах до сих пор падение Выборга в 1710 г., поражение под Полтавой и т. п. являются «несчастием». Русские все еще именуются «врагами». Учебники переполняются описанием скандинавских событий, не имевших никакого влияния на Финляндию, а событиям, происходившим в Российской Империи, по прежнему, не уделяется места. Турецкая война 1877 — 1878 гг. «не касалась пашей страны», учит один из современных наставников о царствованиях Императоров Николая I и Александра III упомянуто лишь, что обоими Монархами «утверждены основные законы» Финляндии. После присоединения Финляндии к России начался новый счастливый период непрерывного развития Финляндии, но историки ее отказываются ставить события края в связь с событиями-новой метрополии. В наиболее распространенном учебнике истории Шюбергсона России отведено место рядом с Польшей, Турцией, Венгрией. История России от основания государства до конца XV века помещена на двух скудных страничках; тут же рядом скандинавским государствам уделено в десять раз более места. Для всего московского периода дано три страницы и, наконец, период с Петра Великого до наших дней изложен на 6-ти малых страницах. Тон изложения неблагоприятен России; московский период определяется, как «варварский». В шведском издании руководства Паллин-Шюбергсон о войне 1877 — 1878 гг. с Турцией говорится, что, когда Англия потребовала изменения мирного договора в С.- Стефано, «Император Александр II счел за благоразумнейшее понизить тон». Главный повод к войне указан: «страсть России к завоеваниям» (Rysslands äröfrings lust). Германским конгрессом «положен был предел завоевательным стремлениям России».

Когда ученики подрастут им дают «Историю Финляндии» М. Г. Шюбергсона (в 2-х томах). Она еще более тенденциозна и недоброжелательна к России. Шюбергсон рисует Петра В. трусом и говорит, что он, «охваченный страхом» перед военной молвой шведов, вернулся из Нарвы в Петербург (стр. 515). В описании Великой Северной войны преобладают указания на дурные стороны русских войск. Говоря о капитуляции Выборга (в 1710 г.), он не упоминает тех причин, которые заставили Петра задержать гарнизон, которому обещан был свободный выход из крепости (стр. 589). Сражение при Вильманстранде (1741) кончилось избиением шведов в крепости. Шюбергсон представляет это, как картину простого грабежа и дикости. Причина ярости русских скрыта им, почему и выходит, что и они вели себя, как дикие воины.

История имеет большое воспитательное значение. Каковы же будут чувства по отношению к русским тех, которые воспитаны указанными книгами?

Следующая книга, которая обязательно вкладывается в руку подрастающих — Fänrik Ståls Sägner (Рассказы прапорщика Столя), соч. И. Л. Рунеберга.

«Рассказы прапорщика Столя» — первейшее и обязательное руководство и пособие в деле воспитания всего финляндского подрастающего поколения во всех учебных заведениях края. Но кроме того. «Рассказы» эти — настольная книга каждой семье. Их можно встретить в крестьянской избе, где вся библиотека состоит из них и Библии. «Прапорщик Столь» неизбежен в театре, при всех национальных торжествах. Ни одно празднество не обходится без пения его гимнов и маршей или без чтения его стихотворений. Финляндия полна «Прапорщиком Столем»; его все знают наизусть; все проникнуты его духом и его взглядами. Рунеберг — кумир края. День его рождения — национальный праздник Финляндии. Он один у всех на устах.

В «Рассказах Столя» перед нами проходить одна боевая картина за другой, картина страданий, разорения и бедствий народа. Тут — весь ужас войны; страна во всех направлениях охвачена врагами, которые проникают всюду и грозят всем. Здесь убит отец семейства, там в крови лежит единственная опора сирот; дороги изрыты и покрыты трупами, деревни сожжены, все превращено в пепел, всюду ужас и пламя, вдали видны могильные кресты, а случайно пощаженные бродят нищими и заливаются слезами. Кто эти люди, причинившие столько горя и мук бедному финну? Русские. Русские ураганом прошли по стране, они опустошили край, проливали кровь отцов, они напали здесь на престарелого пастыря, увели в плен братьев, убили жениха. Что может и что должен чувствовать к русскому ученик-финн, читающий подобные рассказы? Как может и как должен отнестись финн юноша к тому русскому народу, который причинил его родине столько бедствий! Естественно, что в его душу западает зерно ненависти и нерасположения, злобы и досады на источник всех этих ужасов и несчастий, в которые повержены были недавно его предки, отторгнутые притом еще против их воли от Швеции. Если стихотворение Рунеберга рассказывает о победах финнов над русскими, то у ученика-финна является презрительное высокомерие к такому врагу; если же стихотворение повествует о том, что русские одолели финнов, то в ученике-финляндце, кроме чувства неприязни и мщения едва ли может зародиться что-либо иное. Следовательно, с какой бы стороны не взглянуть на «Рассказы Столя», представляется очевидным, что в качестве воспитательного средства они в Финляндии совершенно неуместны.

В «Рассказах Столя» описаны случаи, когда русские бегут от финнов «подобно хищным зверям» и нападают на финнов, подобно «стае волков». В целом ряде стихотворений встречаются описания финляндских побед над русскими отрядами. Русских стыдят за их неподобающее поведение. Говоря это, мы не забываем, что среди сборника стихотворений — «Рассказы Столя» — имеется перл поэзии, посвященный Як. П. Кульневу.

Финляндский поэт хорошо отозвался о русском воине и прекрасно воспел его, воздав хвалу нашему известному симпатичному герою, имя которого яркими буквами сверкает на страницах отечественной истории. Но Кульнев полное исключение среди поэтических портретов Дёбельна, Адлеркрейца, Цидена, Сандельса, Свен-Дува, Шверина, Ваденшерна, Эссена, Мунтера, Тёрне, Лоде, Фианта, Кунова и десятка других, менее известных мнимых и действительных храбрецов. Кульнев почти теряется среди этой галереи созданных поэтом национальных героев и популярность стихотворения о нем среди финнов, конечно, не может быть сравниваема со стихотворениями, в которых воспеваются остальные лица. Как одна ласточка не делает весны, так и это одно стихотворение о Кульневе не в состоянии изменить общего впечатления, получаемого от чтения «Рассказов фенрика Столя». Остальные же стихотворения из цикла патриотических «Рассказов» Рунеберга неизбежно затрагивают русское национальное самолюбие.

Развивать патриотизм финнов, конечно, желательно, по, во-первых, патриотизм к общему политическому отечеству — России, а не патриотизм исключительно местный, провинциальный. Кроме того, пусть они развивают здоровый патриотизм на каких угодно воспоминаниях, но только не на воспоминаниях о событиях войны 1808 — 1809 г., которая решила спор финнов с русскими и определила новое положение края. Чтобы заставить звенеть струны патриотизма, финскому народу говорят в нашем присутствии: помните, как вы сходились грудь с грудью с русскими: «помните, как вы геройски побеждали их при Вирте, Оравайсе, Алаво и других местах, под командой Дебельна, Адлеркрейца, Сандельса. Этот дух отцов еще живет в вас»: «наш народ умеет еще побеждать»; «тогда победило мужество финских войск и неприятель (т. е. русские) побежал; русская сила была опрокинута, а после битвы генерал Дебельн благодарил Бога за победу»; «вперед, вперед, к победе или смерть», как шли вы в 1808 — 1809 г., вперед за «отечество», как отстаивали вы его в последнюю войну против «насилия» русских... Вот чем полны страницы «Рассказов Столя», вот что поясняют финну во всех школах края. «Рассказами Столя» финнов призывают постоять за свою свободу и за свое отечество примерами сопротивления, оказанного их недавними предками русским. Финнам с кафедр говорят, что единственными и постоянными их врагами были мы, русские. Политическая тенденция «Рассказов прапорщика Столя» очевидна. Финны в сих песнях радуются описанию поражений русских войск, и они гордятся своими жертвами за Швецию.

России, стремившейся к Балтийскому морю, пришлось воевать со шведами на финской земле и причинить не мало горя населению Суоми, по после 1809 г. Россия облагодетельствовала это население, дала ему, возможность развить свое национальное самосознание и помогла ему окрепнуть и разбогатеть. Где же песни об этих заслугах завоевателя? Что говорится по этому поводу в учебных пособиях края?.. Подобного вопроса лучше и не касаться...

Рунеберг, как сильный талант, дал общий тон стихотворным патриотическим излияниям в Финляндии и вызвал не мало подражателей, которые сочиняют «гимны» и «марши» в том же духе и направлении, как он. Август Альквист (Оксанен) в своем «военном марше», напечатанном в 1890 г., зовет «молодцов Эстерботнии» и «народ корельский» к борьбе для изгнания из Финляндии «насилия». В первоначальной же рукописи, которая хранится в университетском архиве, в припеве значится: «Русских отсюда прочь!» Рафаэль Херцберг также, очевидно, пародируя Рунеберга в одном из своих стихотворений, прочтенных на певческом празднике в Гельсингфорсе (в 1898 г.), воспел шведское сине-желтое знамя. «Развевайся, сине-желтое знамя, развевайся гордо и свободно, и оставайся шведским. Для нашего сердца ты всегда было и останешься родным. При Люцене и Нарве ты вело нас к славному бою; при Сикайоки и при Лаппо тебя докрасна обагрили кровью нашего сердца. С радостью наши отцы следовали за тобой повсюду, сражаясь за свободу и за право народа. Воспоминания об этом не изгладятся и они обовьют тебя лавровыми венками. Мы имеем свою долю в твоих победах и в блеске твоей славы, поэтому в пределах Финляндии любовь к тебе не угаснет и мы с ликованием, как прежде, воспеваем твои цвета. Чтобы не сулили века, твой вид всегда заставит финское сердце биться возвышенней».

В настоящем положении Финляндии для ее населения нужна иная проповедь и в школах, и в печати. Ей необходима поэзия любви и примирения. Отзвуки прежних племенных браней должны смолкнуть. Старые раны надо излечить.

А для этого полезно следовать не указаниям Рунеберга, песни которого в состоянии вызвать скорбь и неприятные воспоминания, а песням в духе Пушкина, которые проливают в сердца теплоту и радость. По пути, намеченному Рунебергом, финны никогда не сойдутся с вами, не сблизятся, не станут нам близкими и родными. Лира же нашего великого поэта мирит иноплеменников с русскими. Имея в виду финнов, Пушкин писал: «вражду и плен старинный свой пусть волны финские забудут... и тщетной злобой не будут тревожить вечный сон Петра!» Пушкин всею душой стремился к тому, чтобы обоюдно изречено было «прощенье прошлому, забвение былому». Рунеберг поет о прежних племенных распрях; у Пушкина иная забота: он молит Господа возвратить мир в озлобленную душу и желает примирить племена, говоря, что инородцы никогда «не услышат песнь обиды от лиры русского певца».

Обзор главных учебных пособий и руководств с достаточной определенностью раскрывает значение финляндской школы. Факты, идеи и чувства, внушаемые малолетним финнам, не могут сослужить хорошей услуги для России. Развиваемый в школах воинствующий патриотизм и панфиннизм не могут гармонировать с интересами Империи.

Замечательно, что уже несколько раз из финляндского педагогического мира раздавались голоса против пригодности «Прапорщика Столя» в школе. В 1897 году на съезде поднят был вопрос о том, насколько своевременно, полезно и целесообразно читать в народных училищах «Фенрика Столя». Некоторые тогда вполне основательно и мужественно признали эту духовную пищу не подходящей. «Nya Pressen» подняла их на смех и требовала для них даже примерной административной кары. Тоже повторилось в 1902 г. «Hufvudstadsbladet» описала годичное собрание народных учителей абоского округа, на котором обсуждался вопрос: «Уместны ли теперь в народной школе «Рассказы прапорщика Столя»? Учитель-докладчик требовал, чтобы содержание произведений было вполне доступно детскому пониманию. Воинственная храбрость не очень подходит к нашему времени «идеи мира». В песнях встречаются бранные слова, почему он предложил исключить «Столя» из народной школы. Комиссия по пересмотру учебников, также предложила изъять из употребления в школах все «Сказания прапорщика Столя», за исключением четырех.

Другой, после учебников, заботой Н. И. Бобрикова была правильная постановка преподавания русского языка.

Высочайшим рескриптом Императора Александра I от 16 июня 1812 г. повелено было снабдить все училища Финляндии особыми учителями русского языка. Такое распоряжение стояло в связи с требованием знания русского языка, от желавших поступить на государственную службу (после 1817 г.). По русскому языку производился публичный экзамен, а начиная с 1846 г., свидетельства в знании его выдавались под контролем генерал-губернатора. В сороковых годах заметно еще усиление некоторых мер по изучению русского языка. Но впоследствии, благодаря равнодушию русской и-местной власти, занятия русским языком ослабевают. Познания в нем стали утрачивать даже поселившиеся в крае русские люди. Меры, если и принимались для его поддержания, то только на бумаге.

7 (20) июня 1900 г. состоялся Высочайший манифест о введении русского языка в делопроизводство некоторых административных учреждений края. Благодаря этому, вопрос о надлежащей постановке преподавания русского языка в местных учебных заведениях приобрел особенно важное практическое значение, чтобы школой не был закрыт финляндцам доступ к занятию должностей. Произведенная военная реформа также побуждала к более внимательному отношению к государственному языку. В виду этого, генерал-губернатор предложил сенату (в октябре 1900 года) принять меры для фактического осуществления Высочайшего повеления. Н. И. Бобриков с своей стороны предложил увеличить число уроков русского языка, усилить надзор за его преподаванием и обратит внимание на самый метод его изложения. Сенат ходатайствовал поэтому об учреждении двух новых должностей инспекторов преподавания русского языка и об усилении стипендий для командировок в Империю по усовершенствованию в языке. Кроме того, постановлено было выдавать частным мужским учебным заведениям пособия из казны лишь в тех случаях, когда они введут у себя такое же число уроков русского языка, какое будет принято в правительственных реальных лицеях.

Осуществление подобных проектов потребовало со стороны начальника края большой напряженной работы, так как местные власти неохотно соглашались на намеченные нововведения. Потребовалось учреждение особой комиссии для того, чтобы изыскать способы отведения русскому языку в программах и расписаниях лицеев соответственного места и времени. Затем по тем же вопросам возникла сложная переписка.

Н. И. Бобриков глубоко проникся необходимостью возможно широкого распространения среди финнов русского языка. Он рассуждал так: Финляндия нераздельная часть России; ходом исторических событий она поступила в державное обладание Империи. Ничто так ни сближает народности, как язык. Чем скорее финны ознакомятся с Россией путем изучения ее языка, тем легче и спокойнее потечет их собственная жизнь. К тому же заключению ведут и собственные частные интересы населения. Финны пользуются полными правами российских граждан; очень значительная часть их давно уже ищет себе заработка в пределах Империи; им открыт широкий доступ ко всем родам службы в России: им нередко вверяются важные общегосударственные дела; они будут подлежать наравне с русскими призыву для защиты отечества. Отсюда очевидна польза для них изучения государственного языка.

В виду всех указанных обстоятельств, Н. И. Бобриков не мог не обратить внимания на преподавание в финляндских школах. «До тех пор, — писал он, — пока правительству не удастся взять в свои руки все учебное ведомство края, и не будет введен строжайший русский контроль за учебниками и преподаванием в местных учебных заведениях, нельзя будет и думать об искоренении сепаратизма».

Генерал-губернатор ставил поэтому целью будущего желание сделать русский язык общеобязательным во всех финляндских, как мужских, так и женских, учебных заведениях, где дается среднее образование материально обеспеченному местному юношеству. «Будущие матери семейств должны быть так же, — говорил он, — как и мужчины, достаточно ознакомлены в школе с государственным языком: во-первых, они пользуются общественными правами, а во-вторых, им придется исполнять в свое время священный долг воспитания детей в правильных воззрениях на отношения их родины к Российской Империи и помогать им в изучении русского языка... Самое распространение русского языка в Финляндии будет твердо обеспечено лишь тогда, когда он проникнет с женщиной в местную семью».

Вторым последствием изучения школьного вопроса Н. И. Бобриковым явилось учреждение особой комиссии по пересмотру учебников истории и географии, и вообще учебных пособий и книг для чтения в местных учебных заведениях. «Немалое значение имеет и пересмотр учебников истории и географии, а то школы являются законными органами распространения в крае пропаганды», — писал он B. К. Плеве (29 окт. 1900 г.).

Так говорил Н. И. Бобриков после того, как ознакомился с отзывами об учебниках «истории Финляндии». Отзывы приказал он подать нескольким лицам, которые с разных сторон изучали дело воспитания в крае. Сохранились резолюции Н. И. Бобрикова, набросанные им под свежим впечатлением прочитанного. «Возмущен наглостью многих мест, требующих скорейшего уничтожения». «Вот где корень, дающий такие жалкие плоды для настоящей молодежи». «Кто составляет такую же записку и по географии, где полагаю не менее подобных же злонамеренных нелепостей»? — Первому впечатлению он никогда не отдавался. Первые докладчики обыкновенно подвергались проверке. А так как серьезное значение учебного дела было очевидно, то он приказал учредить комиссию.

Уж после смерти Н. И. Бобрикова комиссия окончила свои занятия по пересмотру учебников и книг для чтения, употребляемых в финляндских школах по истории и географии. Комиссия признала, что в учебниках географии не соблюдены подлежащие пропорции при описании России и Финляндии, и до такой степени недостаточно ясно выражено действительное отношение Великого Княжества к Империи, что получается основание даже сказать: учащимся скорее внушается представление, будто Финляндия и Россия равнозначные понятия в географическом смысле. Учебники истории также «слишком мало говорят о принадлежности Финляндии к России и слишком недостаточно касаются того влияния, которое исторические судьбы России оказывали на историческое развитие Финляндии. Напротив. слишком много значения придается историческим событиям Швеции и весь состав учебников истории таков, что они «в самом начале могут возбудить у учащихся представления, будто Финляндия все еще принадлежит Швеции, чем ослабляется у них сознание важности единения Финляндии с Российской Империей».

Не обошел Николай Иванович в школьном деле и того, что с первого взгляда могло казаться мелочным. Он нашел полезным именовать в таблицах недельных уроков, в школьных отчетах, в расписаниях и т. п. русский язык — «государственным». Установил периодическую проверку каталогов общественных библиотек и народных читален, с целью недопущения в них нелегальных изданий. Эти издания в обилии и почти открыто предлагались малограмотному населению. Брошюрки вшивались иногда в другие книги, чтобы скрыть их от властей.

Н. И. Бобриков настоял на том, чтобы в реальных лицеях число уроков русского языка было доведено до 40 в неделю. Проведение этой меры не обошлось без борьбы. «Вполне согласен с вами, писал Николаю Ивановичу B. К. Плеве (21 июля 1901 г.), что в проведении русского языка следует обнаруживать твердость и настойчивость, прибавлю также и последовательность». И Н. И. Бобриков проявил все требуемые качества в полной мере. То, что крепко было в его сознании, он с удивительной настойчивостью и последовательностью проводил в жизнь.

В деле укрепления русской речи, он старался уяснить себе, насколько было бы полезно преподавание истории и географии России на государственном языке. Его занимала мысль, что следовало бы в Сердобольской семинарии усилить уроки русского языка. Он думал о надлежащей подготовке опытных преподавателей по этому предмету. Он заметил ненормальность того явления, что одобрение учебников предоставлено исключительно усмотрению главного училищного ведомства Финляндии (устав 1872 г., §§ 80 и 81), без малейшего участия в подобном важном деле представителей русской власти. Все показывает, что он охватывал вопрос широко и проникал в него глубоко, но не спешил с несозревшими и не вполне разработанными проектами. «Действуя с особой осторожностью, — писал он, — я признал возможным» поднять пока только вопрос о числе уроков русского языка.

В деятельности учебного ведомства в период финляндской смуты приходится отметить одно далеко неотрадное явление. Замечено, что в числе агитаторов попадались и учителя, которые уговаривали призывных не являться в воинские присутствия, устраивали лекции, собрания и театральные представления, с целью внушения слушателям разных заведомо неверных сведений об угрожающей Финляндии опасности, и о необходимости защищать ее, так как она якобы переходила в другие руки и под воздействие чужого закона. Были преподаватели, содействовавшие рассылке нелегальной литературы, принимавшие участие по сбору подписей на массовых адресах и призывавшие своих слушателей к борьбе с русскими, которых при этом обзывали обидными именами. Даже финляндским судом один из учителей был осужден за распространение прокламаций между учениками в стенах школы.

Из учебных заведений края Сердобольская учительская семинария никогда не отличалась расположением к русскому, а напротив, всегда обращала на себя внимание своей политической деятельностью в Карелии. В 1902 г. состоялся съезд учителей Сердобольского округа, на котором принята была резолюция содействовать назначению лишь таких учителей, которые будут стойки в противодействии мерам русского правительства. Но особенно печально, что в разных местностях Финляндии школьные ученики принимали участие в политических демонстрациях. Газета «Котка Утисет» (в 1903 г.) признала даже необходимым напечатать статью («Учителя народных школ на ложном пути»), с целью выразить порицание за раздачу учителями незрелым мальчуганам политических брошюр.

Наиболее причастен к политике почтенный университет Гельсингфорса, насчитывающий более 250 лет службы своей родине.

Его жизнь не лишена привлекательных сторон, его студенческие корпорации пользуются широкими правами, университетская дисциплина хороша; но в его истории за последнее столетие политика преобладает над наукой. Его выдающиеся профессора известны более, как публицисты, чем ученые. Общим девизом учащих и учащихся оставалась формула Арвидссона: «шведами мы более не можем быть, русскими мы не хотим быть, так будем же мы финнами». На практике это свелось к служению идее обособленности от России.

Из стен Гельсингфорсского университета вышла теория финляндского «государства». До шестидесятых годов можно было еще встретить в среде профессоров таких, которые говорили о Финляндии, как о провинции, но в последнее полустолетие таких уже не имелось.

Там, где шла горячая политическая борьба и пропаганда, главными ораторами и деятелями обыкновенно выступали профессора университета. Ни одно движение в крае не обошлось без их участия. Если обобщить их учение, то получится, что источником света и культуры является Швеция, источником мрака и насилия — Россия. Леденящий ветер, губительные морозы и мрачные грозовые тучи неизбежно шли в их описаниях с «Востока». Упоминания о благодеяниях, коими Россия осыпала Финляндию, отыскиваются в их речах с большим трудом, как величайшая редкость.

Университетское начальство считало студентов предназначенными к распространению в народе политического учения. Интерес к политической жизни в студентах поддерживался ректорами и профессорами. Для проведения известных политических воззрений в среду академической молодежи ректора обыкновенно пользовались теми речами, кои принято было произносить перед семестрами. «Политические условия нынешнего положения не могут быть оставлены университетом без внимания» — такова формула всех последних ректорских речей (Я. Форсмана, Hjelta). Общество аплодировало политическим выходкам молодежи. Не все, конечно, руководители учебных заведений края сочувствовали такому новому направлению. Но протесты против неуместного политиканства делали их мучениками своих убеждений, ибо благоразумным голосам мало кто желал внимать в дни общего брожения. Гласом вопиющим в пустыне оставались также заявления тех, которые указывали, что молодежь воспитывается в последнее время в презрении к авторитетам и в пренебрежении к церкви.

Во время смуты последних лет можно было видеть студентов мчавшимися с прокламациями и адресами-протестами на велосипедах по городам. Они появлялись у призывных присутствий в деревнях и раздавали нелегальные издания народу. Они отклоняли других от исполнения воинской повинности и сами не являлись к призыву. В 1902 г. из 195 студентов явилось только 25; в 1903 г. из 256 призывавшихся лиц с высшим образованием уклонилось 120 ч. Национальный дом Нюландского землячества служил излюбленным местом сборищ для всякого рода протестов. Без студентов не обошлась, вероятно, ни одна манифестация и демонстрация. Установлено, что двое из профессоров принимали участие в выработке текста массового адреса 1901 г. Летние чтения, которыми студенты в свое время приносили пользу населению, превратились теперь в сообщения, преследовавшие цели, неудобные с правительственной точки зрения. Замечено было, что эта популярная проповедь сепаратизма усилилась в период брожения. «Мое заключение о вреде университетской просветительной деятельности народа основано на пережитом опыте, — писал генерал-губернатор к канцлеру. Чтения студентов давно уже приносили вред и поэтому следовало бы от них отделаться ради чисто русских интересов». Мне доложили «о праве студентов непосредственно участвовать в святом деле просвещения народа, устраивая для того сборища и навещая крестьян в хижинах. Если бы эти сходки не обращались в революционные, разумеется, я не поднимал бы вопроса об их реорганизации»... Пресечь это злоупотребление было не легко. Пытались учредить контроль за темами лекций, но он свелся к пустой формальности, в виду возможности легкого его обхода. Полное же воспрещение чтений было бы оглашено, как отрицательное отношение власти к заботам образованных людей служить делу народного просвещения.

В виду временного воспрещения учреждать новые общества с образовательными целями, в газетах выражена была надежда, что «политическое воспитание» финского народа будет осуществлено при помощи лекций студентов во время летних вакаций. Но так как о лекциях нужно было заявлять куратору или инспектору своего землячества, то печать сейчас же явилась с советами и рекомендовала средство для обхода установленных формальностей. Вместо чтений предлагалось производить беседы и рассуждения. Воздействие дома и на работе «не может встретить противодействия с внешней стороны» (Uusi Maa). Предлагали, кроме того, воздействовать народной песней, удобными брошюрами и газетами. «Воспряньте сыны и дочери Суоми для весенней работы». «В общности образования лучшее наше оружие против угрожающей нам опасности». (Kotka Nyheter). «Nya Pressen» писала тогда же: «В области духовной жизни, как и в борьбе с невзгодами природы, необходимо основательно приготовлять народ к грядущему, ибо, в противном случае, если мы не выкопаем достаточно глубоких канав, одна морозная ночь может уничтожить все»... Этот намек понимался в крае всеми.

Чтобы смягчить неблагоприятное для русского дела направление, господствовавшее в университетской жизни, Н. И. Бобриков предложил несколько мер, касавшихся вопросов о канцлере и новых кафедрах. «Университет крайне распущен в политическом отношении и назначение русского канцлера совершенно необходимо», — писал он 17 сентября 1900 г. к B. К. Плеве. Роль канцлера в университетской сфере очень значительна. Финляндцы в политических своих видах давно уже добивались назначения канцлером университета Наследника Цесаревича, желая таким образом получить новую возможность влияния на отношения Верховной власти к делам Финляндии. Указанная мысль принадлежит епископу Тенгстрему, который (в феврале 1815 г.) подготовлял таким путем сильную опору для края у Трона. Первым канцлером был Сперанский; его заменил гр. Г. М. Армфельт. С 1900 по 1904 г. канцлерскую должность занимал B. К. Плеве. Но так как он обременен был другими должностями, то неоднократно возникал вопрос о его заместителе. Подумывали подыскать подходящих русских людей на должности канцлера и вице-канцлера. В одно время шла речь о назначении канцлером университета министра народного просвещения Боголепова.

Русское влияние последних лет сказалось в том, что в Гельсингфорсском университете положено открыть на юридическом факультете ординарную кафедру русского государственного права и истории русского права, а в историко-филологическом отделе философского факультета — ординарную кафедру истории России и русского государствоведения. Утверждая этот проект, Государь Император соизволил выразить уверенность, что преподавание этих предметов будет проникнуто стремлением воспитать в финляндском юношестве преданность Престолу и добрые чувства к России.

Этими разрозненными распоряжениями Н. И. Бобриков не мог ограничиться. В то же время закон устранял начальника края от всякого контроля и вмешательства в дела финляндских учебных заведений. Прежние генерал-губернаторы мирились с таким положением; но Н. И. Бобриков ужаснулся за будущее. И чтобы впредь вопрос о школе не заглох, чтобы равнодушие и невнимание не повторялись в прежнем грандиозном размере, к делу первостепенной важности, и чтобы финляндские власти не могли продолжать одни хозяйничать в учебной области, Н. И. Бобриков ввел в новую инструкцию генерал-губернатору (26 марта 1903 г.) особую статью, обязывавшую его иметь «общий надзор за всеми финляндскими учебными заведениями». Мало того; «направляя учебное дело в духе преданности Государю Императору и России», генерал-губернатор обязан, лично или при посредстве состоящих при нем должностных лиц, удостоверяться «в надлежащей постановке в означенных учебных заведениях преподавания и воспитания».

VII. Преобразования

«Сенат нам противодействует явно и тайно, а о медленности делопроизводства и говорить нечего. Что можно сделать в день, они делают в год». «Все, что ему не по вкусу, он затягивает в расчете на забвение и перемену курса. Ведь он ободрял прессу и поощрял демонстрации. Ведь он отправил в Петербург депутацию, имевшую целью просить Государя об отмене или пересмотре манифеста». «Бесцеремонность сената просто поразительна. До сих пор никто не подтягивал этот грозный местный орган, пред которым подчас трепетали даже и генерал-губернаторы». «Благоволите обратить внимание, что Высочайше одобренное и даже утвержденное узаконение сенат осмеливается именовать нецелесообразным». Таков был сенат, по словам Н. И. Бобрикова, в первый период его управления Финляндской окраиной.

Наибольшее противодействие сената выразилось в нежелании опубликовать некоторые новые законы. Обнародование манифеста и вообще Высочайших повелений, в сущности, простая формальность для сената, а между тем сенаторы смотрели на себя, как на каких-то верховных вершителей судеб края. В то же время сенат боялся навлечь на себя упрек сейма или общественного мнения и совершенно забывал, что именуется Императорским, почему является обязанным охранять общегосударственные интересы и повеления Монарха. Прежде сенат никогда не прибегал к подобным способам противодействия правительству. Раньше он единогласно постановлял печатать такие акты, как манифест 1860 г. о созыве январской комиссии, постановление 1890 г. об объединении почтовой части и т. д. Произошла, следовательно, крутая перемена в политических воззрениях его членов.

В 1900 г., когда нужно было опубликовать манифест о русском языке, трое сенаторов воздержались от голосования, а шестеро немедленно подали в отставку. На подобный отказ сената обнародовать манифест заграницей взглянули, как на вызов сделанный России.

Сенат — исполнительный орган; но когда, он вышел на путь протеста, то местные газеты старались придать ему иное, более существенное значение. По мнению «Nya Pressen» сенат являлся коллегией советников Монарха и, кроме того, высшей административной властью края «с обязанностью обнародовать и исполнять повеления Монарха, но лишь поскольку они согласованы с законами Финляндии». «Hufvudstadsbladet» усмотрела в сенаторах «уполномоченных» финского народа... «Должностное лицо не есть слуга ни царя, ни народа, но доверенное лицо их обоих. Его обязанности к своему народу не меньше, чем к Монарху», поясняла редакция. Развивая далее идею возвеличения должностных лиц, местная печать усмотрела в них «толкователей законных прав народа перед Монархом».

Генерал-губернатор Н. И. Бобриков не дал увлечь себя новыми софизмами и взглянул на дело с иной точки зрения. По его мнению, сенат и сейм своим поведением «сами подставили себя под удары, которые и надлежало им нанести без потери времени». Сенат в это время возбудил неудовольствие также и B. К. Плеве... «Я берусь доказать юридическим аргументом — писал он Бобрикову (19 июня 1900 г.), — что слово мятеж вполне применимо к действиям сената». Замечено было также, что сенат в своем всеподданнейшем отчете поместил дифирамб в честь местной печати, которая вызывала карательные меры со стороны генерал-губернатора.

При таких условиях, преобразование этого учреждения напрашивалось само собою. «Сердечное мое убеждение, писал Н. И. Бобриков, клонится к необходимости коренной реформы сената с постепенным введением русской администрации, так как финляндцы боятся бойкота сородичей». Борьба с сенатом создала несколько новых планов, а отчасти заставила припомнить прежние предположения, которые были высказаны еще при Императоре Александре I; а именно, об обращении судебного департамента в высший суд, а хозяйственного — в совет генерал-губернатора... «В Финляндии не должно быть двух генерал-губернаторов: я или сенат, но мы не можем стоять на одной ступени», настаивал Н. И. Бобриков. В одно время возникла мысль перенести центр тяжести подготовительных законодательных работ в Петербург. К этому проекту B. К. Плеве склонялся и Н. И. Бобриков. Затем имелось в виду ввести в сенат русского финансиста, соединить должность вице-председателя с должностью помощника генерал-губернатора и т. п. А так как некоторые прокуроры вели себя, как «старые подьячие», то возникло еще предположение «приучить финляндцев обходиться без прокурора, заменив его юрисконсультской должностью при канцелярии генерал-губернатора».

Все подобные проекты роились в умах наших государственных мужей в то время, когда сенат стоял в полной оппозиции ко всем объединительным мероприятиям русского правительства. Был даже момент, когда уже Н. И. Бобриков наметил русских кандидатов в сенат, но сам же приостановил их назначение, как только заметил некоторое успокоение в сенате. «Введением в его состав русского человека не хочу нарушать устанавливающегося со мной согласия», писал он. Обыкновенно местные кандидаты в сенаторы говорили, что не боятся бойкота, что готовы служит Монарху, честно ограждая общегосударственные интересы и т. п. Но они далеко не всегда оставались верными данному слову.

Печать убеждениями, а агитаторы бойкотом и угрозами побуждали членов «местного правительства» к протестам и даже отставкам. Единства во взглядах и действиях в этом отношении, однако, не существовало. Все делалось в зависимости от обстоятельств. Сегодня газеты проповедовали одно, а завтра — другое. «С точки зрения общественного блага, оставление должности может быть равносильно побегу с ответственного поста и справедливо порицается обществом», писала одна газета, а когда нужно было поставить преграду новому закону, то та же печать настаивала на поголовной отставке сенаторов и губернаторов. Очевидно, что все средства одобрялись, лишь бы ими создать противодействие русскому правительству.

Сенат стоял ближайшим к начальнику края; генерал-губернатор ежедневно приходил в соприкосновение с ним и, потому, необходимо было найти условия сносной совместной работы. Одному из них нужно было уступить. На этот раз сдал сенат, после нескольких перемен в составе его членов. Оценивая поведение нового сенатора, генерал-губернатор прибавил: «будущее Финляндии во многом зависит от благоразумия современного сената».

«Настроение современного сената много лучше» — писал Н. И. Бобриков 5 ноября 1901 г. «Преследование двух пасторов инициативой сената, епископов и церковным судом вполне одобряю. Такой путь, в случае удачи, покажет Государю, что среди местной администрации имеются честные, благоразумные и преданные Его Величеству лица». «С современным сенатом живу хорошо и такой результат достигнут, конечно, не моими уступками, а справедливостью и беспристрастием», заключал не без основания Н. И. Бобриков.

Прошло более года. Делопроизводство сената происходило уже на русском языке и генерал-губернатор занял в нем первенствующее положение. Почти сто лет господства в нем чуждого языка сделало из сената совершенно замкнутое для нас учреждение. Усилиями Н. И Бобрикова оно было, наконец, открыто и впервые представитель русской власти вошел в него полноправным хозяином.

Государственное значение этой реформы не подлежит сомнению. Россия исправила прежнюю оплошность и внесла в Финляндию духовное знамя своей государственности. Честь этого важного дела принадлежит Н. И. Бобрикову! Если бы он более ничего не сделал на Финляндской окраине для русского дела, то и тогда сохранение его имени в истории было бы обеспечено.

9-го октября 1903 года Николай Иванович Бобриков сам впервые председательствовал в сенате, где уже все доклады делались на русском государственном языке. Отношение Николая Ивановича к сенату живо отразилось в его письмах. «Сегодня (9 октября 1903 г.) заседал в сенате от 11 до 2-х. Впечатление хорошее». «Заседал еще раз в сенате, и все сенаторы видимо сознают пользу от более живого моего в деле участия. Дела, прошедшие в общегосударственных интересах, доставили мне тем не малое удовлетворение» «Участие мое в сенате идет пока успешно и для края плодотворно. До сих пор разногласия не было». «Заседал в сенате уже четыре раза и пропустил свыше 120 дел» (3 ноября 1903 г.). «Я доволен сенаторами и думаю, что они не очень против меня» (16 ноября 1903 г.). Еще ранее, а именно в марте того же года, Николай Иванович писал: «На сенат жаловаться теперь не могу, но беда в том, что против него интригуют шведоманы, рассчитывающие сменить фенноманов и упускающие из вида, что их управление сопровождалось для Финляндии великим злом». «Отношения мои к сенату вполне дружественны»... «На меня несколько претендуют за русское делопроизводство в сенате, но косые взгляды все-таки не портят взаимных добрых отношений».

Противодействия сената делу распубликования новых законов вызвали нововведение. Явился закон о том, что впредь распоряжения об обнародовании исходят от генерал-губернатора.

Затем в административном управлении края обнаружена была недостаточная точность в разграничении власти генерал-губернатора и сената. Это повело к пересмотру части постановления о сенате и всей инструкции генерал-губернатору.

Едва Финляндия была присоединена к России, как Державный Покоритель ее учредил (19-го ноября 1808 г.) должность финляндского генерал-губернатора, вопреки шведской Формы Правления 1772 г., воспрещавшей назначение подобных административных лиц в областях государства (§ 33). В рескрипте, данном на имя первого финляндского генерал-губернатора Спренгтпортена, сказано было, что на него возлагается управление «по гражданской части» края. Вступая в должность, Спренгтпортен объявил в особом циркуляре, что на начальника края возложено иметь «высшее законное попечение» о благе населения. Граф Барклай-де-Толли, назначенный вскоре (25-го июня 1809 г.) на место Спренгтпортена, был не вполне доволен теми инструкциями и регламентами, которыми устанавливались права и взаимные отношения генерал-губернатора и совета (сената). Барклай-де-Толли находил учреждение совета вовсе ненужным, а что касается власти генерал-губернатора, то он остался при убеждении, что лучше было вовсе не создавать ее, нежели иметь таковую в Финляндии без необходимых полномочий. Инструкция (1812 г.), данная начальнику края, была изложена в общих, недостаточно определенных, выражениях, но одно не подлежало сомнению, что управление Финляндией, если и вверялось совету, то «под надзором генерал-губернатора», о чем последнему и было выражено в рескрипте уже 14-го сентября 1810 г.

Этот принцип не понравился финляндцам и они упорно и последовательно принялись за уменьшение генерал-губернаторской власти и, надо сказать правду, к намеченной цели шли очень искусно и добились того, что роль генерал-губернатора свелась лишь к одному внешнему представительству и к передаче, со своими заключениями, в статс-секретариат постановлений сената. Самой инструкции они не трогали, а увеличили власть сената или путем постепенного расширения его полномочий, или законоположениями по разным отраслям управления. Результаты сказались впоследствии. По закону 1849 г. генерал-губернатор давал разрешение на учреждение новых частных школ; в 1856 г. это право стало зависеть от сената, а в 1892 г. было окончательно и всецело закреплено за ним. Еще пример. В силу порядка 1851 г. губернаторы предавались суду единственно по распоряжению генерал-губернатора; а в 1862 г. оно отменено и гофгерихтам предписано было лишь уведомлять начальника края о делах, возбужденных против губернаторов. Подобных примеров немало.

Когда затем финляндский статс-секретариат почувствовал свое положение достаточно прочным и сильным, он задумал совершенно отстранить генерал-губернатора от председательствования в сенате, — этом главном учреждении Финляндии. Дело было так. В декабре 1864 г. тайный советник Кронстедт получил из статс-секретариата уведомление (за № 283) о том, что под его председательством учреждается комиссия по преобразованию сената. Для руководства комиссии гр. Ал. Армфельт составил очень радикальную программу, в которой указывалось, что члены сената избираются исключительно из финляндских уроженцев, что из судебного департамента необходимо организовать верховный суд, что генерал-губернатор «перестает быт председателем сената», что министру статс-секретарю «одному предоставляется сообщать сенату Высочайшие повеления» и т. п.

Генерал-губернатор барон Рокасовский, случайно узнавший о затее финляндских политиков, поспешил представить свое объяснение. «Для меня как ни дороги интересы финляндцев к правильному их развитию и благоденствию края, — писал, он, — но не могу этого желать в ущерб интересов Империи». Барон Рокасовский понял, что в «предполагаемом преобразовании сената, с назначением финляндского уроженца председателем оного, по-видимому, главная цель заключается в уничтожении влияния генерал-губернатора на дела управления». Новый порядок поставил бы, по его словам, генерал-губернатора «в фальшивое положение» и окончательно лишил бы его возможности «добросовестно исполнять свои обязанности». В заключение он добавил: «В последнее время многое изменилось в здешнем обществе, явились новые понятия о самостоятельности края, стремление к сепаратизму и неуклонное желание обеспечить будущность. Испрошены были мало-помалу и систематически разные уступки, сами по себе незначительные, но которые наконец довершили отделение Великого Княжества от Империи».

Проект преобразования сената на сей раз был отклонен, но финляндцы не прекратили своих домогательств по уменьшению власти генерал-губернатора. В этом отношении чрезвычайно поучительна та полемика, которая разновременно велась между финляндскими газетами прежнего времени. В восьмидесятых годах они высказались очень откровенно. они разговаривали между собою, как это делают иногда взрослые, уверенные, что дети не понимают их намеков. Но дети подросли. В 1881 г. газета «Uusi Suometar» предложила реформу, с целью поднять значение генерал-губернатора, поставить его ближе к Монарху, а из сената создать нечто вроде совещательного учреждения при начальнике края. Прибавим кстати, что проект был не новый; сенатор Ротчирк предлагал нечто подобное уже в 1812 г. Тем не менее на «Uusi Suometar» сильно обрушились местные руководители политики края того времени. После того вопрос о положении начальника края неоднократно подымался в местной печати, которая усвоила себе воззрение, что генерал-губернатор «лишнее колесо» в административной машине Финляндии. «По духу наших законов ему не следует подавать особых мнений»; он не более как председатель высшего административного учреждения края; он принес бы большую услугу, совершенно устранив себя от дел, иначе остальные высшие чиновники края поставлены будут в необходимость отстаивать против него интересы края; «генерал-губернатор не составляет какой-либо власти, имеющей право входить в сношения с Монархом без сената и помимо министра статс-секретаря»; действительным советником Великого Князя является сенат; генерал-губернатор не есть также представитель русской власти; представителем государственной власти, если рассматривать вопрос с конституционной точки зрения, может быть только наш монарх Великий Князь Финляндский; власть, которую проявляет в крае генерал-губернатор, может принадлежать ему лишь как финляндскому чиновнику Монарха». Вот в каком духе высказались главные органы печати Финляндии. Установившееся в крае воззрение пытались кодифицировать в комиссии А. фон-Вейсенберга (в 1886 г.), а также Л. Мехелин в своих лично измышленных «Основных Законах», напечатанных им в 1898 году.

Вот с какими течениями пришлось встретиться Н. И. Бобрикову. Кроме того, по инструкции 1812 г. «генерал-губернатор по званию его есть главноуправляющий гражданской исполнительной властью». В то же время в постановлении 1892 г. (№ 30) читаем, что «главное внутреннее управление Финляндии» вверено сенату. Создалась двойственность власти, которая оказалась крайне вредной при тех воззрениях, которые усвоены финляндцами. Все это особенно почувствовалось в последнее время, когда наше правительство твердо решило осуществить государственно-политическое объединение Финляндии с Россией, оставив финнам их внутреннее самоуправление. Приходилось разрешить вопрос о взаимных отношениях генерал-губернатора и сената. С одной стороны, положение первого низведено было за истекшее столетие до такой степени, что любому сенатору и губернатору легче было проводить в подведомственных им частях свои цели и желания, чем генерал-губернатору. Прокурор сената, заметив его уклонение от требований законов, имел право делать ему «замечания»! С другой стороны, генерал-губернатор является единственным и высшим представителем русской власти в крае; он непосредственно зависит от Монарха и лично им руководится; генерал-губернатор— единственное звено, связующее Финляндию с Россией, единственный контролер нашей окраины, проводник и исполнитель русских государственных и национальных воззрений и задач. Все это требовало для него соответственного устойчивого и высокого положения, а также широких полномочий. Его главное значение истекало из положения, как власти государственной, а не местной. От него должен исходить почин полезных с общегосударственной точки мероприятий. Он обязан направлять дела окраины в общегосударственное русло Империи. Для этого нужна была известная самостоятельность. По первоначальной мысли Императора Александра I, выраженной в «Положении» от 19 ноября 1808 г., в генерал-губернаторе желали видеть нечто еще большее, ибо «он, как избранная Государем особа, управляя всею землею по закону и доверенности, ему данной, один ответствует за хорошее устройство, порядок и правосудие»; для сего ему подчинялись все вообще гражданские «чины, коих он сам определяет и увольняет, кроме губернаторов».

Законом 26-го августа 1902 г. «об изменениях в некоторых частях Учреждения Императорского Финляндского сената» положены были первые краеугольные камни в основу генерал-губернаторских полномочий. Впредь сенат должен был функционировать «под его руководством»; его заявления должны приостанавливать решения сената; без его присутствия нельзя будет рассматривать некоторых дел; распределение вакационного времени, определение времени инспекционных поездок сенаторов и т. п. делается им; право прокурора на «замечания» отменено; чины канцелярии сената непосредственно подчинены генерал-губернатору и т. д. Все это дало возможность представителю русской Верховной власти направлять дела Финляндии и контролировать их. После закона 26-го августа не остается уже сомнения относительно взаимного отношения генерал-губернатора и сената; прежняя двойственность власти прекращена и значение начальника края восстановлено. Рассказанная же краткая история вопроса показывает, что новым законом восстановлена лишь старая справедливость и естественное положение вещей, истекавшее из политической зависимости Финляндии от Империи.

После издания закона 26 августа 1902 г. прекратилось изолированное положение генерал-губернатора и положен был конец пагубной двойственности власти, которая сказалась особенно в период смуты. Беспорядки развивались на глазах начальника края и он не в состоянии был противодействовать им должным образом, несмотря на то, что отличался исключительной энергией и обладал редким хладнокровием.

Коренной пересмотр инструкции 1812 г. исправил замеченные недочеты. Новая инструкция от 13 (26) марта 1903 г. сосредоточила все главнейшие нити управления в руках генерал-губернатора, который в тоже время был поднят на подобающую ему высоту среди финляндской администрации. Инструкция 13 (26) марта определенно указывает, что генерал-губернатор есть «высший представитель государственной власти» в Финляндии. Он назначается и увольняется Именным Высочайшим указом Правительствующему сенату, т. е. сенату Империи, и, следовательно, впредь не может уже возникнуть спора о том, русская ли это власть или финляндская. А так как это власть русская, то тем самым определялось политическое положение Финляндии и вырывался один из главных корней ее теории обособления. Генерал-губернатору предоставлено «направлять» деятельность всех учреждений и должностных лиц края; он обязан заботиться об охране «общественного порядка и спокойствия»; ему разрешено в чрезвычайных обстоятельствах принимать особые меры; но вместе с тем он сделан ответственным перед Государем Императором «за порядок и общее состояние управления в крае». В виду этого, между прочим, он, а не сенат, должен впредь представлять «отчеты» об общем состоянии в крае. Особенное значение следует придать также указанию нового закона о том, что генерал-губернатору принадлежит общий надзор за «всеми финляндскими учебными заведениями». Он обязан будет направлять все учебное дело «в духе преданности юношества Государю Императору и России» и удостоверяться «в надлежащей постановке преподавания и воспитания».

История железнодорожного строительства не лишена известной поучительности.

В 1861 г. открыт первый путь между Гельсингфорсом и Тавастгусом; в 1870 г. открыто сообщение с Петербургом. В видах экономии, к Петербургу хотели провести узкоколейную дорогу, но, по стратегическим соображениям, Император Александр II повелел проложить широкую колею. Обозрение железнодорожного строительства доказывает, что сеть ее «в Финляндии осуществляется в трех направлениях: линии проводятся в западных, восточных и северных областях края». «При этом карта указывает, что западная часть страны поставлена в отношении железнодорожных сообщений в лучшие условия, чем восточная». Выборгская губ. изобилует естественными богатствами, но тем не менее железнодорожные пути в ней сравнительно слабо развиты.

Партии Финляндии обращали внимание не только на экономическое, но и на политическое значение железных дорог. Фенноманская партия стремилась к тому, чтобы при помощи железнодорожных сообщений возродить финский народ к большей национальной самодеятельности; шведская партия, пока она стояла ближе к правительству, «проводила свои взгляды, направленные к сближению с Империей».

И. В. Снелльман, который дал «разъяснение и направление принципам всего позднейшего развития», стремился к тому, чтобы соединить самые глухие местности с мировыми торговыми путями. Так как главными путями внутренней Финляндии являлись реки и многочисленные озера, то он находил, что железные дороги должны соединить эти внутренние водяные пути с морем. «С моря проникла в пустыни как духовная, так и материальная культура, морем получает она новые силы и теперь. К морю стремится прежняя пустыня, ясно сознавая, что там первоисточник ее культуры». Другое мнение, господствовавшее среди финляндцев, сводилось к тому, что при проектировании новых путей следует главным образом иметь в виду, что железные дороги составляют помещение капитала, который должен приносить известный доход».

Центром железнодорожной сети Снелльман избрал местность между Тавастгусом и Таммерфорсом. Его проект имел целью укрепление внутренних сил края. Дорога от Выборга к Петербургу имела по его плану значение побочной ветви (а теперь она самая доходная). Сенатор фон-Гартман писал гр. А. Армфельту, что «линия Гельсингфорс-Тавастгус идет на-север, проходя по сердцу страны, и потому приятно волнует народнические и фенноманские чувства... Направление, предложенное мной с самого начала, приближает нас к Империи, соединяет нас с нею». Фон-Гартман доказывал необходимость из стратегических соображений, в виду возможности нападения со стороны шведов, дать первой финляндской железной дороге направление от Петербурга на Або. Сенат и русский генерал-губернатор Берг высказался за линию Гельсингфорс — Тавастгус. Фенноманы, критикуя проект фон-Гартмана, писали, что «приморская дорога от Петербурга до Або служит для лучшей защиты Петербурга от возможных нападений со стороны Швеции».

Во время генерал-губернатора гр. Адлерберга железнодорожное скрепление окраины с центром считалось русским коррективом в даровании Финляндии конституции. Замечательно, что Снелльман создавал затруднения к осуществлению сего плана.

Воззрения на одну из последних дорог возбудили значительную рознь. В Торнео-Улеоборгской железной дороге шведская партия видела хорошее средство для осуществления «прекрасной миссии страны, по распространению культурного развития на севере». Русские не особенно одобрительно отнеслись к этой северной железной дороге, находя, что Финляндия и Швеция лишний раз скрепят при ее посредстве «железнодорожным узлом свою старую дружбу». Опасения исходили также из того, что у нас на всем севере не имелось тогда ни одного инвалида, чтобы разрушить ее в минуту опасности со стороны Скандинавии, тратившей в последние годы систематически большие суммы на укрепление станции Бодена в Норландии.

В общей экономии страны железнодорожное хозяйство имеет очень большое значение. Валовой доход их за 1898 г. достиг 22 млн. мар. — И. И. Бобриков не мог не обратить на них самого серьезного внимания. Техника финляндских железных дорог и их порядки, по его признанию, были поставлены хорошо. Но обозрев их с русской государственной точки зрения, он пожелал внести некоторые необходимые улучшения. Он заметил, что железная дорога на востоке, за исключением Петербурга, на всем протяжении нигде не подходит к русской границе и не пересекает ее. Железная дорога является в данном случае своего рода барьером, препятствием, устанавливающим искусственную грань между частями одного и того же государства. «Очевидно, что при постройке железнодорожной сети Финляндии не принимались во внимание интересы общей с Империей государственной жизни, как экономической, так и политической».

В местном законодательстве Н. И. Бобриков не просмотрел воспрещения русским инженерам строить железные дороги в пределах Российской окраины и, кроме того, он заметил, что нельзя было определять русских людей на железнодорожную службу в Великом Княжестве. «Все это — отметил генерал-губернатор в своем отчете (15 октября 1902 г.) — могло произойти исключительно вследствие обособленности финляндского железнодорожного дела от русского».

Н. И. Бобриков начал с того, чего требовала от него государственная политика — с принятия мер к распространению на Финляндию всех мобилизационных требований и распоряжений подлежащих ведомств Империи.

19 мая 1899 г. состоялось распоряжение о приведении в надлежащее состояние существующих железнодорожных путей, а также повеление о необходимости соединения Финляндской железнодорожной сети с Имперскою, постройкой моста через Неву.

Никто в России до Н. И. Бобрикова не следил за тем, как и куда финляндцы проводят свои железные дороги. А разве это безразлично для государства и для ее обороны? 12 февраля 1900 г. состоялось повеление, чтобы на будущее время предположения финляндского сената по расширению железнодорожной сети были докладываемы Его Величеству, вместе с заключением министров военного, финансов и путей сообщений.

24 апреля 1903 г. издано было постановление об управлении финляндскими железными дорогами. Новым законом имелось в виду усилить мобилизационную готовность финляндских дорог и распространить среди его служащих знание русского государственного языка. В целях железнодорожного объединения, генерал-губернатор стремился к распространению русского языка среди служащих на железных дорогах и назначил главным директором их генерального штаба полковника Драчевского.

Но особенно заняла генерал-губернатора мысль о соединении финляндской железнодорожной сети с русской. Жизненные и торговые условия сильно выдвигали этот проект. В статье «Московских Ведомостей» говорилось однажды о неудобствах перевозки хлебных грузов из России в Финляндию. Это указание в голове Н. И. Бобрикова быстро созрело в широкий план, которым он рассчитывал удовлетворить многим насущным экономическим и государственным потребностям. «Экономические интересы, — писал он, — нередко прочнее всяких других связей сближают народы, поэтому нельзя не возлагать больших надежд на то, что железнодорожное соединение Финляндии с Россией поведет к серьезному и прочному скреплению государственно-политических уз. Соединение это вероятно облегчит разрешение и другой важной государственной задачи о проведении второго железнодорожного пути от Петербурга до Гельсингфорса через Кексгольм» (15 октября 1902 г.). Для разработки этого важного государственного дела учреждена была специальная комиссия, под председательством члена Государственного Совета гр. А. Игнатьева.

Насколько прежде партия шведов стремилась к осуществлению железнодорожной связи с Петербургом, настолько она теперь противодействовала сооружению моста через Неву. — «Nya Pressen» находила, что нельзя побудить финляндское ведомство к постройке подобной соединительной ветви. Газета советовала даже совершенно продать участок Белоостров — Петербург и перенести финляндскую станцию за реку Сестру и тем избежать ожидаемых затруднений и сближений. Газетой в данном случае очевидно руководила одна только слепая и упорная «тенденция», так как все соображения говорили в пользу сомкнутия у Невы жизненных артерий Финляндии и России.

Соединение финляндских железнодорожных путей с общерусскими обещает весьма большие выгоды прежде всего Финляндии. На линии Петербург — Гельсингфорс пассажирское движение преобладает над товарным. Это явление само по себе ненормальное. Будущее соединение финляндских и русских путей способно исправить этот недочет.

Финансовое положение Великого Княжества постепенно совершенствовалось, что, в известной мере, объясняется ограниченными размерами края и его потребностей. Последние политические события не совсем благоприятно отразились на финансовом положении страны, сокращением прилива капиталов из-за границы. Тем не менее, в 1899 г. положение дел было здоровое и нормальное. Цифра находившихся в обращении кредитных билетов повысилась. Сумма депозитов в операциях частных банков, а также запасные капиталы этих банков возросли. Выдача ссуд увеличилась.

Руководители движения в крае не были, однако, довольны положением денежного рынка и говорили «дайте мне хорошую политику, и я дам вам хорошие финансы». Положение обитателя жилища, на фундамент которого направлены удары, они находили ненормальным и беспокойным. Но в действительности к фундаменту никто не прикасался, а имелись в виду лишь некоторые новые распорядки в самом доме.

Финляндии была дарована особая монетная единица (марка), составлявшая подразделение русского рубля и равная 25 ее копейкам. Финляндцы же впоследствии отступили от этого основного положения и, перейдя в 1877 г. к золоту, приравняли свою марку к франку и таким образом всякая ее связь с монетной системой России порвалась, а в глазах финляндцев марка сделалась атрибутом их «государства».

Вся денежная реформа в Финляндии причинила одни только убытки России. Финляндцы, получив свою монету, стали понижать, вместе с иностранными биржами, ценность русского рубля и вследствие этого русское государственное казначейство вынуждено было завести у себя новую графу выдач «на пополнение курсовой разницы» на собственной окраине Империи. Убытки, возникшие для России, от перехода Финляндии к марке, по справедливости, обязано было возмещать в пределах Великого Княжества финляндское же казначейство; но на деле вышло иначе и содержание, например, русских войск в Финляндии легло большею чем прежде тяжестью на Россию. — При пониженном курсе русского рубля Финляндия получила возможность дешево покупать русское серебро и перечеканивать его в свою монету. Благодаря особой монете Финляндия совершенно устранилась от несения многих общегосударственных расходов по содержанию, например, некоторых министерств, по вооружению крепостей, по расходам на военный флот и т. д.

Вопрос о монетной реформе был возбужден уже в 1890 году, но медленно подвигался к решению. В ноябре 1898 г. министр финансов, статс-секретарь С. Ю. Витте, вновь возбудил его, исходя из того, что денежная реформа в Империи завершена и что российская монетная система получила золотое основание и таким образом единственное препятствие к введению в Великом Княжестве российской монеты устранено. Учреждена была особая комиссия. Задача комиссии статс-секретаря Э. В. Фриша, учрежденной в ноябре 1898 г., сводилась к определению оснований, на коих могла быть вновь введена или восстановлена в Финляндии российская монетная система, действовавшая в крае до 1865 г. Но за множеством очередных дел, генерал-губернатор Н. И. Бобриков просил несколько повременить ее рассмотрением.

Местные финляндские газеты (в 1898 г.) стали тем временем доказывать, что особая монета в Финляндии есть прямое и неизбежное последствие «автономии края», что без «согласия» земских чинов нельзя ввести новой монетной системы. «Видно, — писали тогда в «Nya Pressen», — что друзья объединения в восточной соседней стране не успокоятся, пока не уничтожат последних следов финляндской автономии. Знамение времени, на которое необходимо обратить внимание. Теперь Россия перешла к золоту и прежний вопрос воскрес с надеждой, что препятствий к реформе не встретится. Конечно, главной движущей пружиной в сем деле является не неудобство разных монетных единиц, а национальная политика. Как далеко думают повести дело монетного объединения — неизвестно».

Сенатор Снелльман, проведший монетную реформу в 1865 г., признавал необходимость удовлетворить справедливым требованиям единства монетной системы в Империи и потому предложил считать финскую марку лишь подразделением русского рубля. Кроме того, он признавал, что коль скоро прекратится падение ценности русских бумажных денег и курс на них так или иначе будет фиксирован, тотчас же исчезнут затруднения, в которые была поставлена Финляндия колеблющимся курсом наших денег. Это колебание явилось главной основой реформы; следовательно, нынешняя устойчивость курса и переход России к золоту должны быть справедливыми поводами отмены особой финской монеты, обозначающей собой финляндскую обособленность.

Дабы подойти к этой отмене, Н. И. Бобриков предлагал сперва установить, чтобы все официальные платежи, счета, векселя и т. п. обязательно писались в Финляндии на рубли, с параллельным обозначением их в марках, не препятствуя первоначально считать на марки в частной жизни. Проведение этой меры и с юридической стороны не представляло затруднений, так как в действующем в Финляндии уложении не содержится каких-либо запрещений заключать договоры и денежные обязательства на другую монету, кроме финляндской, а в Высочайшем постановлении от 9-го августа 1877 г. о переходе к золотой валюте выражено, что заключаемые в крае договоры и обязательства оплачиваются финляндской золотой монетой на марки, если не состоялось положительного уговора об ином способе платежа. Засим, самое изъятие из обращения финских марок могло бы происходить с таким расчетом, чтобы, например, в течение первых трех лет, по введении реформы, при всех платежах обязательно, а часть уплачиваемой суммы вносилась русскими деньгами с постепенным увеличением, со временем, этой части до полной суммы. При могущем произойти, вследствие перемены монетной единицы, временном денежном затруднительном положении, представлялось насущной потребностью предварительное учреждение в крае отделений нашего Государственного банка. Открытие отделений облегчит кредит местному русскому купечеству, которое, подобно благоразумным финнам, под влиянием бойкота шведоманов, терпело большой ущерб. Открытие отделений Крестьянского земельного банка также признавалось делом особой важности, в видах разрешения вопроса о наделении землею безземельных.

Комиссией статс-секретаря Э. В. Фриша, состоявшей из имперских и финляндских должностных лиц, был поставлен на рассмотрение вопрос, об установлении обязательного приема при всех расчетах, как казенных и общественных мест, так и частных лиц между собою, российской золотой монеты.

Комиссия признала желательным распространение в Великом Княжестве российской монеты, а также объединение финляндской монетной системы с общеимперской. Но полное объединение монетных систем финляндской и имперской, — при коем, кроме признания единственным законным платежным средством одной и той же монетной единицы — золотого рубля, эта же единица принималась бы также в основание исчисления всех счетов и ведения официальной отчетности с устранением обращающейся ныне в Финляндии марки, — может повлечь за собою, по мнению комиссии, ряд осложнений, которые вредно отразились бы на экономической жизни края. Комиссия не могла не признать также, что практическое осуществление перехода от мелкой к более крупной монетной единице связано с несомненными невыгодами для населения. В этом отношении имеет большое значение привычка к счету на прежнюю монету.

Но неудобства эти, по мнению комиссии, представляются временными и устранятся при ближайшем ознакомлении населения с новыми деньгами. Поэтому, входя в интересы населения Финляндии и стремясь определить меры объединения монетных систем Империи и края на условиях, наименее обременительных для населения Великого Княжества, комиссия нашла, что изменение денежной системы края не представит особых затруднений, если направленные к тому меры будут приводиться в исполнение в разумной постепенности, приучая местное население к соотношению двух монетных единиц и способствуя в будущем, — когда то будет признано своевременным, — введению в Великом Княжестве единственного денежного обращения Империи.

В сих видах комиссия полагала необходимым, впредь до полного объединения монетных систем Империи и Великого Княжества, принять ныне предварительные меры для введения в Финляндии российской монетной системы, сводящиеся к тому, чтобы российская золотая монета в рублях, наряду с финляндской золотой монетой в марках, составляла законное средство платежа в Великом Княжестве Финляндском.

Министр статс-секретарь и министр финансов, приняв во внимание, что проектированные комиссией правила имеют значение переходной и временной меры, долженствующей подготовить окончательное объединение финляндской монетной системы с Имперскою, не усмотрели оснований к внесению сего дела на уважение Государственного Совета, а признали необходимым повергнуть его при совместном всеподданнейшем докладе непосредственно на Высочайшее благовоззрение. Проект Высочайшего постановления о мерах к объединению денежных систем Империи и Великого Княжества Финляндского, 27-го мая (9 июня) 1904 года, удостоился Высочайшего утверждения.

Закон 27-го мая (9-го июня) 1904 года вводить в крае Российскую золотую монету в рублях, которая наряду с финляндской золотой монетой в марках составляет законное средство платежа в Великом Княжестве Финляндском, как и во всех прочих частях России, и обязательно принимается в неограниченном количестве как и в правительственные кассы, так и при взаимных расчетах частных лиц.

Существенно важным постановлением нового закона является отмена курса Имперских денежных знаков в пределах Финляндии: взамен курса — понятия колеблющегося — установлен обязательный прием во все платежи по неизменному расчету 2 м. 66^1/3 пенни за рубль и 37^1/3 копеек за марку.

Определение срока введения в действие настоящего Высочайшего постановления предоставлено министру финансов по соглашению с Императорским финляндским сенатом.

Русский рубль вновь получает права гражданства, которых в период 1865 — 1877 годов, когда эта монетная единица, беспрерывно существовавшая в крае с 1809 года, была мало-помалу совершенно вытеснена из обращения. Восстановление обязательного приема русских денежных знаков в Великом Княжестве Финляндском не может не содействовать теснейшему единению окраины с коренной Россией, ибо открывает всем жителям и главное — торгово-промышленной части населения Финляндии доступ к широкому пользованию русскими капиталами.

Вопрос о распространении на Финляндию действия государственного банка Империи, открытием в городе Гельсингфорсе отделения этого банка, возник в 1901 году, когда министр финансов указал, что финансовое ведомство Империи, через посредство русского банкового учреждения, получило бы возможность ближайшим образом ознакомиться с особенностями денежного обращения в Финляндии и таким способом подготовить условия, необходимые для выработки оснований намеченного введения в крае российской монетной системы. В виду приведенных соображений, статс-секретарь Витте возбудил вопрос об открытии на предусмотренных уставом Государственного банка основаниях в городе Гельсингфорсе отделения банка, которое, по его мнению, было бы к тому же полезным для проживающих в крае русских промышленников и торговцев, представляя им кредит на однородных с принятыми в Империи основаниях, и в то же время, в качестве правительственного учреждения, давало бы возможность как казенным, так и общественным установлениям, а равно и частным лицам, пользоваться им для исполнения поручений банкового характера, возникающих по торговле и иным деловым сношениям.

Финляндский генерал-губернатор, с своей стороны, считал открытие отделения Государственного банка весьма желательным, с чем согласился также министр статс-секретарь. Представление 18 декабря 1903 г. Государем Императором было одобрено и того же дня воспоследовало Высочайшее повеление: открыть в Гельсингфорсе отделение Государственного банка и за сим, по мере надобности, открывать таковые и в других городах Великого Княжества Финляндского.

По вступлении наших войск в Финляндию (12 апреля 1808 г.), таможенная линия между Россией и новой, или шведской, Финляндией немедленно была снята и таким образом установлен был совершенно свободный товарообмен, на подобие того, «как отпускается товар из одного российского порта в другой российский порт». Когда вновь покоренный край был присоединен к Империи, наше министерство финансов стало жаловаться на то, что в Петербург из Новой Финляндии начали проникать товары, запрещенные к ввозу русским тарифом, почему Высочайшим постановлением учреждена была таможенная граница.

Высочайшие рескрипты, указы и объявления 1811 г., положенные в основу всех последующих таможенных правил и распоряжений, рассматривали Финляндию, как русский <край» (а не особое государство), и потому ограждали Империю не от товаров финляндского производства, а исключительно от иностранных; «внутреннее сообщение» Финляндии с Россией, по воле Императора Александра I, должно было остаться «совершенно свободным и беспрепятственным, т. ф. таким-же, каким оно было между другими частями Российской Державы, почему в Высочайшем объявлении и говорилось о ввозе финляндских товаров «в прочие губернии Российского государства».

К барону Густаву Армфельту, который в то время является главным деятелем по всем очередным вопросам Финляндии, начали стекаться заявления и проекты, касавшиеся таможенного дела. В одной из подобных записок, поданной еще 29 декабря 1811 г. (Леманом) сказано было, что «пользы Финляндии требуют, чтобы эта провинция пользовалась свободным сообщением со всеми местами Империи и чтобы никакая таможенная линия, в роде той, какая учреждена, не делала препятствий. Единственное средство к тому есть избранное вашим превосходительством, т. е. распространить на Финляндию тариф, введенный в России в 1812 г... Невозможно, чтобы Финляндия имела торговую систему иную, чем в России. Она может сохранить свои законы, администрацию и проч., но торговая система должна быть та же, что и для России».

Цель первого тарифа (1812 г.) заключалась в сближении русской и финляндской таможенных систем. В 1839 г. издан был таможенный и мореходный устав для Великого Княжества и эти узаконения также не обособили Финляндии. Впервые таможенное обособление произошло при издании постановления 1859 г.

Не смотря на крупное политическое и финансовое значение таможенных доходов, они всегда являлись предметом административного законодательства. В царствование Императора Александра III финляндский сенат входил с представлением о передаче вопросов таможенного законодательства на обсуждение сейма, но ходатайство это не было уважено, так как оно неизбежно связало бы свободу действия правительства.

Таможенные отношения сделались вопросом дня уже в 1890 г., когда имелось в виду привести финляндскую таможенную систему к соглашению с русскою. Но разные обстоятельства мешали осуществлению задуманного.

По мнению министра финансов С. Ю. Витте, «как в интересах нашей отпускной торговли, так и в целях достижения возможных льгот при заключении новых торговых трактатов с иностранными государствами, представлялось бы настоятельно необходимым, чтобы окончательное объединение таможенного тарифа Великого Княжества Финляндского с тарифом Империи последовало не позже истечения срока нашего торгового договора с Германией, т. е. 18 — 31 декабря 1903 года, ибо при заключении новых торговых договоров иностранные державы примут в соображение те тарифы, которые в то время будут действовать, а посему как при ведении переговоров, так и после оных, всякое повышение финляндского таможенного тарифа будет поставлено нам в счет при установлении взаимных тарифных уступок».

По всеподданнейшему о сем докладу Государь Император 5 мая 1900 года Высочайше повелеть соизволил немедленно приступить к обсуждению вопроса о наиболее целесообразном порядке и способе объединения финляндского таможенного тарифа с общеимперским и для этого образовать особую комиссию, возложив председательствование в ней на члена Государственного Совета инженер-генерала Петрова. В заключительном заседании своем, происходившем 10 апреля 1901 года, комиссия постановила: отсрочить объединение таможенных тарифов Империи и Великого Княжества до 1 января 1906 года, т. е. до истечения срока дарованных городу Таммерфорсу привилегий.

Обрабатывающая промышленность сделала большие успехи, но она не успела превратить Финляндию в фабричную страну. Пока благосостояние народа зависит от земледелия. Фабрично-заводская промышленность имеет много шансов на развитие. Край богат естественными двигателями, запасами древесного топлива. Европейские рынки расположены близко к Финляндии. Лесом Финляндия снабжает Англию, Францию и Испанию, маслом — Англию и Данию, а бумагой — Россию. В Финляндии старательно проводится система экономического отчуждения от коренной России. Финляндцы стремятся основать свою экономическую политику на вывозе в Англию и ввозе из Германии.

Финляндцы напрягают все свои усилия, чтобы сохранить таможню, которая исполняет у них два важных назначения: пополняет казну и служит знаменем финляндской «государственности». Финляндцы говорят, что включение Великого Княжества в общую таможенную черту представляется «почти неосуществимым». Этому препятствует, по их мнению, юридическая сторона дела, определяющая, что управление краем должно находиться в руках собственных чиновников, а государственные доходы — поступать в собственную кассу края. Финляндцы доказывают затем, что таможенный тариф Империи окажется непосильным обременением для их края и в тоже время неблагоприятно отзовется на некоторых отраслях промышленности России, — бумажной и металлургической, — так как Финляндия работает при лучших условиях, имея даровые водяные силы и меньшее число праздничных дней. При сравнении таможенных ставок выясняется, что русские ставки иногда превышают финляндские в 2, 3 и даже в 20 раз и, тем не менее, выходит, что на каждого жителя Финляндии выпадает более таможенного обложения (8 мар.), нежели на жителя Империи (3 марки пли 75 коп.). Финляндский и русский тарифы построены на различных началах. Условия производства разные: Империя обилует сырьем и дешевыми рабочими руками; ее почва плодородна. Почва Финляндии скудная, в рабочих чувствуется недостаток, а заработная плата относительно высока. Далее следуют гадательные предположения, что экономическое развитие Финляндии пойдет неравномерно и не на достаточно прочных и здоровых основаниях, что возрастет тайный привоз товаров в лабиринте бесчисленных шхер, где нельзя организовать таможенного надзора и т. п. В итоге финляндцы находят, что введение нашего тарифа их совершенно разорит.

В 1902 году предполагалось вновь созвать комиссию, но таковое собрание было отсрочено впредь до особого распоряжения ее председателя и с тех пор вопрос об объединении таможенных тарифов дальнейшему обсуждению не подвергался.

С своей стороны финляндский генерал-губернатор, генерал адъютант Бобриков, в представленной Его Императорскому Величеству 15 февраля 1903 года записке, излагал, что в видах водворения Финляндии на ее надлежащее место, как русской провинции, он считал благовременным предпринять ряд мер и в том числе приступить к осуществлению подготовлявшейся уже таможенной реформы. По этому поводу Государю Императору 20 марта того же года благоугодно было Высочайше повелеть министру статс-секретарю Великого Княжества Финляндского запросить министра финансов, в каком положении находится дело об уравнении финляндского таможенного тарифа с Имперским.

В начале 1905 г. финляндский сенат ходатайствовал о Всемилостивейшем разрешении учредить комиссию для пересмотра таможенного законодательства и таможенного тарифа Финляндии. Министр статс-секретарь Великого Княжества Финляндского находил, что едва ли было бы своевременно приступать ныне к осуществлению предположений сената, если в ближайшем будущем может состояться объединение финляндской таможенной части с Имперской и упразднение самой таможенной черты между Финляндией и Империей. Однако, статс-секретарь B. Н. Коковцов, с своей стороны, не усмотрел еще в настоящее время настоятельной надобности в возбуждении вопроса об объединении финляндского таможенного тарифа с общеимперским. Остается добавить, что согласно пункту 3 протокола, приложенного к заключенной ныне между Россией и Германией дополнительной конвенции к торговому договору, Императорское Российское Правительство обязалось, между прочим, прежде чем приступить к объединению Финляндии с Империей в таможенном отношении, предупредить германское правительство о таковом своем намерении, по крайней мере, за два года ранее. Означенная конвенция имеет вступить в силу лишь 16 февраля (1 марта) 1906 г.

Таким образом, начиная с 1890 года, таможенный вопрос возбуждался несколько раз и проходил через ряд комиссий, но пока никаких результатов не достигнуто. С политической точки зрения объединение всегда признавалось желательным. Но экономические соображения до сих пор постоянно брали верх над ними. Казалось бы, что экономическая сторона., дела. должна уступить требованиям политического характера. Но так как вообще сознание необходимости крепости и объединения Империи не проникло еще глубоко в наше общество и административные сферы, то финляндский таможенный вопрос откладывался и отодвигался под разными указанными предлогами. С течением времени решить его будет, вероятно, все труднее и труднее. Если же доводы, представляемые финляндцами, основательны и препятствия, указываемые ими, неодолимы, то приходится признать, что прежняя наша политика создала часть тех условий, которые мешают русским объединить свое царство на северо-западе.

На всем побережье Финского залива имеется только одно «С.-Петербургское общество лоцманов» православного вероисповедания, ведущее свое начало с Петровского времени; во всех остальных местах водворился «всепоглощающий» инородческий элемент, в ведении которого таким образом находится государственная тайна — знание фарватера.

Вопросом огромной государственной важности является поэтому коренная реформа финляндского лоцманского ведомства. До сих пор реформа коснулась только его объединения с морским министерством в области всеподданнейших представлений.

«Но этим ограничиться невозможно, — писал Н. И. Бобриков. Финляндские шхеры представляют при плавании в них почти неодолимые трудности. Фарватер их вполне известен только местным прибрежным жителям. Финляндские лоцманы по необходимости обслуживают и наши военные суда, которые становятся таким образом в известную зависимость от них. А между тем эти лоцманы стоять вне всякой зависимости от нашего морского министерства и могут, особенно если подпадут влиянию своих агитаторов, очень вредить делу общегосударственной обороны. Примеры злоупотребления лоцманами своими обязанностями очень многочисленны в истории кампании 1854 — 1855 годов, когда они водили по шхерному лабиринту английские военные суда».

Все это, в интересах государственной безопасности, указывает на необходимость серьезного преобразования лоцманского дела, в том направлении, чтобы оно находилось, как в материальной, так и в служебной зависимости от русской военной власти. Подготовительные в этом смысле работы уже начаты были при Н. И. Бобрикове, но, вследствие их сложности и серьезности, потребовали всестороннего обсуждения.

В то же время справедливость и стремление к государственному объединению России побудили Н. И. Бобрикова обратить внимание на необходимость сравнения прав судов, приписанных к портам Империи, без различия ее частей. Вопрос с точки зрения русских интересов оставался до него совершенно не затронутым. В настоящее время дело поставлено так, что финляндскому морскому законодательству все выгоды приходятся на долю Финляндии, а не России. Между тем, как это выражено во всеподданнейшем отчете Его Императорского Высочества Великого Князя Александра Михайловича, «казалось бы, следовало держаться того соображения, что если какие-либо преимущества могли иметь место между завоеванной страной и великодушной ее победительницей, то, без всякого сомнения, они должны принадлежать последней, а не наоборот, как это установилось в России по отношению Финляндии»... Его Императорское Величество благоволил собственноручно отметить у этих слов: «Совершенно справедливо».

Финляндские порты вообще благоустроены и хорошо оборудованы, почему грузооборот их довольно значителен. Они имеют землечерпательные машины, подъемные краны, пакгаузы, к ним подходят железные дороги, к их услугам заведены ледоколы. Судостроение в последнее полустолетие получило хорошее развитие. Навигационные школы хорошо поставлены. Вообще морские порядки Финляндии во многих отношениях чрезвычайно хороши и заслуживают полного изучения и нередко широкого заимствования. Но в деле взимания разных сборов происходит путаница. Пошлины с иностранного ввоза и, главным образом, на иностранных судах много раз превышают пошлины со всех финляндских судов. На долю России приходится более 40% всего ввоза в край, «а между тем наши суда, плавающие под тем же самым флагом, как и финляндский флот, вводятся в рубрику иностранных, т. е. платят возвышенные пошлины и на половину несут повинности по портовым устройствам». Это, конечно, затрудняет русскую конкуренцию с финляндским судоходством, так как финляндцы могут назначать значительно меньшие фрахты и держать в своих руках транзит. Другие невыгоды для русских заключаются в том, что диплом навигационной школы края дает финляндцу право занимать соответствующие должности на всех судах, ходящих под русским флагом, тогда как с русскими дипломами на финляндские суда ни на Какие должности не принимаются. Русские люди, не пользующиеся в Финляндии правом гражданства, лишены также права владения финляндским судном. Финляндцы подобному ограничению не подвергнуты. «Финляндские уроженцы нигде не названы и не признаны иностранцами, поэтому финляндцы, живущие в Империи, могут внести принадлежащее им судно в корабельный список одного из русских портов и, следовательно, владеть русским судном. Финляндский морской устав, в прямую противоположность русскому уставу, устанавливает строгую обособленность Финляндии от Империи.

С таким положением русских на собственной их окраине не мог, конечно, примириться генерал-губернатор Н. И. Бобриков. Он стремился к объединению, что в известных случаях означало желание достигнуть уравнения прав русских с правами финляндцев.

Первая попытка Н. И. Бобрикова по уравнении судовых прав не встретила поддержки со стороны финляндского сената. Но раз внимание Н. И. Бобрикова было остановлено на этом вопросе, он не оставил бы дела, не достигнув какого-либо положительного результата.

Особенности финляндского судопроизводства давно уже обращали на себя внимание. Господствующая в ней теория формальных улик не предоставляет судьям права решать дела по их внутреннему убеждению, а ставит приговоры финляндских судов в зависимость от ряда внешних условий. В суде отыскивается формальная правда и судья превращается в простого счетчика, складывающего и вычитающего доказательства pro и contra, по числу наличных свидетелей. Показания двух согласных свидетелей дают полное доказательство. Хозяевами в предварительном расследовании дела являются полиция и фискалы. Свидетельские показания, во время разбора дела в суде, записываются секретарем, но не читаются и не подписываются свидетелями. Сборника или свода, подобного Судебным Уставам, Финляндия не имеет, а процессуальные положения, без строгой системы, разбросаны в шведском Уложении 1734 г. с последовавшими к нему прибавлениями.

Местные суды совершенно не удовлетворяют современным условиям и требованиям жизни. В 62 герадсгефдингских участках, на которые разделена Финляндия, правосудие отправляется только два раза в год, в остальное время население сельских местностей правосудием не пользуется, за отсутствием в участках судебного органа. Обжалование в высшие инстанции дорого стоит и обставлено разными формальностями, почему оно доступно преимущественно людям состоятельным и привилегированным, имеющим возможность прибегать к помощи адвокатов, без которых вообще крайне затруднительно вести дело в финляндских судах.

Избирателями судей являются имущественные классы, с которыми бургомистры и ратманы судов стоят в слишком близких отношениях. В сельских местностях суд находится в зависимости от ленсмана вследствие того, что он должен выдавать свидетельство о том, что протоколы в течении трех месяцев после окончания сессии суда вручены тяжущимся. Кроме того, сам ленсман часто выступает адвокатом тяжущихся. Окружные судьи сами почти не исполняют своих обязанностей: их заменяют молодые и неопытные помощники.

Известно затем, что суды края вообще находятся под большим воздействием адвокатуры, прессы и особенно событий политического характера. С несовершенной формальной системой суда возможно было бы еще примириться, так как разумно применяемая она не затруднила бы особенно отправления правосудия; но ужасной она является в тех случаях, когда судьи склонны к неправосудию, к партийности или политиканству. При всех своих недочетах финляндские суды могли бы еще сносно функционировать, если бы личный состав их оказался отборно-хорошим. Технические недочеты исправляются относительно легко, но иное дело, если дух суда, дух судьи неудовлетворительны.

К сожалению, в этих последних отношениях финляндские судьи далеко не безупречны. В смутный период судьи не стояли на высоте своего почетного звания и отдались политике, совершенно забыв о своем священном назначении.

В феврале 1902 года финляндский сенат, основываясь на Высочайше утвержденном уставе о воинской повинности 1901 года, предписал абоскому гофгерихту представить списки лиц, состоящих на службе и потому подлежащих освобождению от призыва. Гофгерихт отказался исполнить и закон, и предписание сената на том основании, что устав о воинской повинности неправильно издан. Этим дан был сигнал из судейской среды к неисполнению нового закона. Население могло только порадоваться такому указанию.

За гофгерихтом потянулись ратгаузские суды. В Выборге (в 1902 г.) привлекли к суду нескольких лиц, уклонившихся от призыва. До рассмотрения дела, фискал сказал им, чтобы они не беспокоились за свою участь, так как поступили правильно, уклонившись от незаконного призыва. «Будьте уверены, что суд с вас не взыщет». И действительно, суд мотивировал свою резолюцию так: финских войск не существует, устав о воинской повинности 1878 г. отменен, а устав 1901 г. не прошел через сейм, почему не имеет силы закона, а потому в неявке к призыву нарушения не усматривается и все привлеченные освобождаются от всякой ответственности.

Удивляться такому поведению низшего суда в Финляндии почти не приходится, если вспомнить, что представители на сейме и в печати (например, профессор Вреде и барон фон-Борн) проповедовали, начиная с 1897 г., что каждый судья в крае имеет право не исполнять закона, если, по его личному мнению, закон этот издан не в надлежащем порядке. Против такой несообразной теории возражали в свое время видные деятели края (Монтгомери, фон-Гартман и др.), но, к сожалению, не открыто, а в частных письмах к лицам, измыслившим указанный способ сопротивления. Фон-Гартман писал, что он ни в каком случае не «признает права судей входить в обсуждение закономерности финского закона». Но почва в Финляндии была уже особенно восприимчива ко всякого рода софизмам и толкованиям, лишь бы они были направлены против русских мероприятий. Местные судьи охотно приняли на себя роль верховных оценщиков действий правительства и, оставив отправление своей юридической обязанности, перешли к грубейшему и открытому политиканству.

Представители шведоманской и младофинской партии привлекли (в 1901 г.) престарелого главу старофенноманов Ирье-Коскинена за ложный донос и клевету. В разговоре с полицейским чиновником, Ирье-Коскинен выразил подозрение, что уличные скандалы «мрака» и «света» были устроены, — как дошло до его сведения, — «по проискам одной клики, состоявшей из доктора Лилле, Циллиакуса, Хагельстама, Кастрена, Эркко и еще одного лица». Затем Коскинен спросил: «обнаружено ли дознанием, что именно эти лица были устроителями беспорядков»? Этот полицейский протокол попал в руки Лилле и названные в нем лица привлекли Коскинена за ложный донос и клевету. В суде дело приняло оттенок исключительно политического скандала. Предмет обвинения был почти забыт и речь адвоката Кастрена вся построена была на следующем: «Было время, когда барон Ирье-Коскинен сражался на стороне светлых сил, когда он боролся за освобождение и право финского народа. Тогда вокруг него собиралось много молодых людей... Для характеристики новых времен достаточно напомнить опубликование февральского манифеста, протест против прокурора и открытое письмо Ирье-Коскинена, напечатанное в «Uusi Suometar». Он забыл о мрачных тучах, заволокших наш край, забыл об опасности для нас правила «разделяй и властвуй» и хотел зажечь факел раздора! Он унизился до роли политического доносчика!»... Подобная речь была допущена и выслушана судом. Во время разбора дела, в присутствии судей, Ирье-Коскинену наносились личные оскорбления...

Правосудие отдано было в распоряжение агитации и политики. Профессор Даниельсон, коснувшись суда над Ирье-Коскиненом, писал: «лучше даже не называть, какими способами оно велось. Я редко когда чувствовал себя настолько подавленным, как в то время, когда стоял перед Гельсингфорсским ратгаузским судом, вызванный в качестве свидетеля по этому позорному делу. Те оскорбительные обвинения и инсинуации, которыми так осыпали не только обвиняемого, но и одного неявившегося в суд свидетеля, заставили меня краснеть за мой народ, смотревший равнодушно и, по-видимому, отчасти с злорадством на это зрелище, я краснел также за наше судоустройство, допустившее подобное зрелище. Ясно сознавал я тогда справедливость слов г. Немо (бывшего финляндского сенатора) об упадке нравов».

Жалобы русских жителей на отказ в правосудии были очень часты. Судьи слишком явно поддавались неприязненному настроению против русских и слишком явно переходили к репрессалиям по отношению к ним, в возмездие за объединительное направление политики Империи. Описав один случай вопиющей несправедливости, и именно дело полковника Ш., Николай Иванович прибавил: «суд не только отверг справедливую претензию; но и вдоволь насмеялся над претендентом... Просто сердце ноет, видя такую лицеприятную неправду, насмешку над правосудием. Край совсем запущен». Изведав по многолетнему опыту свойство финляндского суда, русские в последнее время избегали искать в нем защиты и справедливости. Русская власть в крае не раз задумывалась, когда ей надлежало передать то или иное дело с политическим оттенком местному суду. Она не сомневалась, что сенат решит его правильно, но прежде, чем дело дойдет до сената, оно может представить случай для «всевозможных издевательств над правительством и его органами». А если судьи забыли свои высокие обязанности и не судят по совести и доброму разумению законов, то, очевидно, страна лишена суда и народ развращается. Заседания судов в период смуты превратились в недостойные зрелища для уличной толпы.

Зло было, конечно, замечено. В самое нужное время, не оказалось надежного суда для поддержания порядка. «Описанные безобразия, — сообщал Н. И. Бобриков, — указывают на необходимость усовершенствования местного судоустройства и судопроизводства». Нельзя было страну оставить без достойного суда, и генерал-губернатор обдумывал новую реформу, желая положить в основу ее высокие и чистые принципы судебных уставов 1864 г. Опыт подобной реформы имелся в Прибалтийском крае и удался блестяще. Но на очереди стояли уже другие преобразования огромной важности, почему «возбуждать вопрос о преобразовании суда, едва ли теперь своевременно, — отвечал В. К. Плеве, — следует подождать год или два»...

Необходимость нового судоустройства и судопроизводства рассматривалась неоднократно в печати, причем предлагалось изъять русских людей, служащих в Финляндии, из ведения местного суда. «Подобно тому, как римский гражданин всегда судился только своим судом, следовало бы предоставить русскому гражданину на всем пространстве Империи судиться тем своим прекрасным судом, который он высоко ценит и которому он вполне доверяет». Сами финляндцы давно уже сознали необходимость нового суда и с этой целью учредили комиссию (Вреде), но вопрос не подвигался вперед, несмотря на то, что еще в 1897 г. Высочайшая резолюция гласила: «Надо поторопить».

Тем более приходилось сожалеть об указанной медленности, что Финляндия приобрела уже очень хорошее новое Уголовное Уложение, с простой карательной системой. Это Уложение некоторыми своими частями ставилось в зависимость от судебной практики. В Уложении отсутствуют, например, теоретические определения и формулировки общих понятий, составляющие предмет научной разработки. Текст Уложения дает лишь правила, подлежащие практическому применению, но установление общих юридических понятий предоставляется вполне теории и судебной практике.

Н. И. Бобриков, преклоняясь перед высоким назначением суда, четыре года не вмешивался в его область; но, наконец, факты убедили его, что суд в Финляндии совершенно не отвечает своей цели, вследствие политиканства его главных жрецов. Нужно было пресечь зло, чтобы спасти население от окончательного развращения. Мера взыскания была придумана. Высочайшее постановление от 1 (14) августа 1902 г. распространило временно на чинов судебного ведомства действие положения о порядке удаления от службы чинов административного ведомства. Дела эти подлежали однако решению не одного генерал-губернатора, а рассмотрению судебного департамента сената, следовательно, обставлены были известной процедурой и проходили через финляндские руки. Начало несменяемости судей не было отменено. Правильный ход государственной деятельности потребовал лишь временного его ограничения. Терпеть политику в местном суде нельзя было. Суд есть меч власти в мирное время, и он не может преследовать иных целей, кроме целей поддержания законного порядка и пресечения всякого уклонения от требований закона.

Смуты последнего времени в крае лучше всяких теоретических рассуждений показали, насколько назрела необходимость в законе 1-го августа. Часть чиновников и судей Финляндии признали прямой своей обязанностью стать в оппозицию русским государственно-объединительным мероприятиям и тормозить их всеми находившимися в их распоряжении средствами. Во всех подобных случаях широко злоупотребляли началом несменяемости, почему необходимо было покарать зло соответствующим законодательным актом. «Финляндская Газета» очень кстати напомнила по этому поводу закон о приостановке на год несменяемости судей во Франции, внесенный в парламент никем иным, как Гамбегтой. Бонапартистские судьи, пользуясь несменяемостью, задумали противодействовать республиканскому правительству своими приговорами. Так как они занялись политикой и государству грозила опасность, то действие закона о несменяемости судей было на время приостановлено и суды очищены от вредного элемента.

В начале 1905 г. полная несменяемость финляндских судей была восстановлена. Русское правительство не желало, чтобы над ними долго тяготел закон, вызванный крайнею необходимостью. Их положение было облегчено. Но судьи не исправилась. Храм суда продолжал оставаться местом самого необузданного политиканства, неотличимого от открытого издевательства над законнейшими требованиями русского правительства. В Гельсингфорсском ратгаузском суде рассматривалось, например, дело об убийстве прокурора сената Ионсона (Сойсалон-Сойнинена). Защитник подсудимого Хогенталя прочел обширную записку, в которой позорил бывшего генерал-губернатора, весь сенат и прокурора сената, возвеличивая в то же время убийцу, как народного героя. Генерал-адъютант Бобриков и статс-секретарь Плеве представлены защитником злейшими «врагами» Финляндии. Они произвели в крае «революцию», «государственный переворот», от которого «можно и должно защищаться всевозможными способами». «Режим Бобрикова был направлен к уничтожению Финляндии в государственном и национальном смысле». Он желал денационализировать молодежь и надеялся обрусить широкие слои народа. Н. И. Бобриков провинился, между прочим, даже в том, что, добившись исполнения призыва 1904 г., «содействовал озлоблению финляндских революционеров партии активного сопротивления». Защитник дошел до того, что открыто доказывал законность неповиновения властям. Он обвинял бывшего генерал-губернатора в том, что он уставом о воинской повинности вызвал сопротивление; он обвинял сенат в том, что тот подчинился государственному перевороту; он корил убитого прокурора сената Ионсона за то, что тот «не отстаивал народного правосознания» и служил проводником для финляндских «врагов». Защитник в своей записке развивал теорию финляндской государственности, рассматривал положение дела в Финляндии с международной точки зрения, критиковал всех деятелей, над всем и вся произносил свой резкий приговор. Он представил суду обзор главнейших реформ бобриковского времени, негодовал на введение русского языка в делопроизводство сената и т. п. Чтобы обелить гнусное убийство, защитник представил обвиняемого Хогенталя уполномоченным представителем финляндского «государства», доказывая, что он имел право с оружием в руке защищать существование Финляндии и национальность своего народа. По воззрению защитника, каждый чиновник и каждый гражданин должен был «противодействовать» бобриковскому режиму. С невероятным пренебрежением к наличным фактам, защитник перед судьями настаивал на том, что генерал Бобриков, опираясь на штыки, вел к «уничтожению нашей финской страны», что «тысячи семей были им обижены; развитие культуры и благосостояния края задержано, и что все общественное здание грозило рухнуть». Эту непостижимую и злостную ложь суд выслушал до конца, а печать разнесла из стен суда по всему краю.

Таким образом, очевидно, что в финляндском суде судили не убийцу, а высшего представителя русской власти и его помощников, при чем всех свободно и безнаказанно оклеветали, исходя из чисто анархических предпосылок и воззрений.

В том же духе и направлении действовал ратгаузский суд в Выборге. На выборгского губернатора д. c. с. Н. А. Мясоедова произведено было покушение неким Рейникка, который ранее вызвался убить прокурора Ионсона. Суд постановил следующий единственный в своем роде приговор. Он признал доказанным, что обвиняемый Рейникка, придя к убеждению, что потерпевший д. ст. с. Мясоедов в должности губернатора своими противозаконными мероприятиями причинил, и оставаясь на своем посту, и впредь стал бы причинять вред финскому народу, решил убить его, дабы воспрепятствовать этому и с такой целью произвел в д. ст. с. Мясоедова три выстрела, нанеся ему этими выстрелами меньший вред, нежели предусмотрено в § 5 главы 2-й уголовного уложения, почему и принимая во внимание, «что д. ст. с. Мясоедов, как всем известно, в качестве губернатора принимал меры, которые привели губернию к бесправию и не были основаны на действующих в стране законах; что таким образом обвиняемый в этом отношении должен быть признан действовавшим по своему убеждению и по совести, не ради достижения личных выгод»... Суд приговорил Рейникка к заключению в исправительной тюрьме только на 2 года и 2 месяца. Публика аплодировала суду.

Итак, суд и публика глумились над жертвами преступления, подобно тому, как это делалось во Франции в дни великой революции. Вместо того, чтобы судить преступника, суд занимался расследованием действий властей. Чтобы преступление сделать в глазах судей ненаказуемым, нужно было только наименовать его политическим. Ослушание, беспорядки и самое убийство, все разрешалось, так как все делалось на Благо нации. Лица, совершившие возмутительные деяния, — не преступники; так как они мстили за нацию и отстаивали свою родину. Гельсингфорсский и Выборгский ратгаузские суды открыто поддерживали и восхваляли политические убийства, они как бы говорили населению: продолжайте «по совести» и по «убеждению» убивать сторонников русского объединительного режима и не бойтесь наказания: мы вас будем выгораживать. Суд Финляндии обратил, таким образом, свой меч в оружие мятежа, а свои заседания в грубые выходки политического характера. Революционеры поняли указания суда и 6-го июля 1905 г. они бросили бомбу в помощника генерал-губернатора В. Ф. Дейтриха, а через день убили жандармского подполковника Крамаренко...

На сейме 1897 г. пастор Бломберг просил об ассигновании из средств казны известной суммы ежегодно в распоряжение общин с тем, чтобы обязать их производить нарезку мелких участков бездомному населению, в виде займа, с рассрочкой уплаты в течении установленного срока и с начетом небольшого процента на капитал. Этим путем полагалось возможным доставить оседлость и обеспечить существование 60 процентам неимущих. Сейм отверг предложение пастора, усмотрев в его проекте «социалистический оттенок» и обременение казны.

Число безземельных возрастало. Сенат отметил это обстоятельство в своем всеподданнейшем отчете и Государю Императору благоугодно было начертать: «Наделение землею безземельных отныне должно стать первой заботой сената». Меры принимались к улучшению положения экономически обездоленной части населения, но все они носили временной и отрывочный характер. Такой же характер имела и первая забота Н. И. Бобрикова о безземельных.

По его ходатайству повелено было (7 мая 1899 г.) из финляндских сумм выделить 2 млн. мар. для покупки крестьянам земельных участков. В этом несомненно сказалось попечение Монарха о финском населении, но лица, несочувствующие России, придали делу несоответствующий ему характер, желая возбудить в населении подозрение к русским, пытавшимся якобы вызвать вражду между сословиями на аграрной почве. В «Nya Pressen» (18 октября 1899 г.) писали: «мы ведь отлично знаем, сколько стараний приложено, чтобы возбудить социальный конфликт, чтобы создать рознь между сидящими на земле и безземельными, между разными более и менее состоятельными классами населения нашей страны».

«Распределение земли — самая больная социальная рана Финляндии», почему прикосновение к ней русской руки вызывало крики ревнивого негодования.

В Финляндии преобладает мелкое крестьянское землевладение (78%); только треть крестьян имеют собственную землю. На 32% самостоятельных землевладельцев приходится 65% безземельных. Вопрос об упорядочении поземельного устройства имел, поэтому, очень существенное значение. Две трети сельского населения не имеют земли, почему они лишены также голоса в земских и в общественных делах.

Изучив дело, Н. И. Бобриков всеподданнейше ходатайствовал (в октябре 1900 г.) о назначении комиссии для выяснения нужд данного разряда населения. Тогда же он написал B. К. Плеве: «Передал вам мое ходатайство о дальнейшему направлении вопроса о наделении землею безземельных. Народ ждет этой льготы от Царя и очевидно было бы желательно, чтобы он ее получил именно от Монарха. Мера эта настолько важна, что не терпит отлагательств на долгий срок, вследствие чего я и проектировал отпускать хотя бы по сто тысяч марок в год на улучшение обстановки несчастных, хотя бы в мере возможности».

Комиссия была учреждена, под председательством помощника генерал-губернатора. При решении вопроса о безземельных она встретилась с полным почти отсутствием точных статистических данных. При сборе их, дело не обошлось без протестов со стороны некоторых общин, которые отказались дать комиссии нужные сведения, «пока не будет восстановлена строгая законность во всех отраслях общественной жизни». Доброе и гуманное дело — улучшение быта крестьян— хотели испортить, связав его с политикой. Затем для комиссии создалась необходимость исследовать вопрос о колонизации казенных земель на севере, а также возможность обращения в них болот в полевые угодья.

В ближайшем соприкосновении с безземельным вопросом находился вопрос о торпарях. Лучшим исследователем последнего являлся Аксель Варрен. Из его книги «Torparissa Suomessa» видно было, что центр тяжести торпарского вопроса находился не столько в материальном их положении, сколько в юридическом. Торпарям в известной мере завидуют другие безземельные, т. е. бобыли и рабочие, переходившие с места на место. Варрен, понимая трудность осуществления реформы по наделению всех земельными участками, мечтал на первое время лишь о наследственной аренде торпарей, находя, что уже она значительно улучшила бы их положение. Но прежде всего, по его мнению, требовалось установление сносных контрактных условий. У торпарей в огромном большинстве случаев не было вовсе письменного контракта, а жили они на основании устного договора и были обыкновенно опутаны по рукам и ногам самыми тяжелыми условиями.

Вопрос о безземельных был снова возбужден на сейме 1900 г. На этот раз главное внимание сосредоточивалось на обеспечении положения торпарей и на упорядочении их прав со стороны юридической. Предложен был новый законопроект, по которому все контракты с торпарями должны быть заключаемы письменно, а права и обязанности обеих сторон точно устанавливаемы.

Торпарь дожил до письменного контракта, но каковы были его условия, показывает образец 1901 г., в котором значилось, например: § 1. «Торпарь должен мне отработать ежегодно триста три (303) дня. Торпарю надлежит, по мере надобности, отработать 25 добавочных дней, за которые он получает по 1 марке в день, а также по мере надобности, добавочные дни, за которые он получает по две марки в день». По § 11 торпарь обязывался исполнять вызовы на поездки или работу. И т. п.

На 4-м съезде рабочих представителей в Выборге, в 1901 году, много внимания было уделено положению безземельных. Рисуя неудовлетворительное и социальное положение торпарей, один из докладчиков указывал, прежде всего, на их полную юридическую необеспеченность: все права на стороне собственника, все обязанности на стороне торпаря; в этом духе и составляются обыкновенно контракты. Докладчик выставлял идеалом превращение торпарей в самостоятельных земледельцев. Другой докладчик остановил внимание съезда главным образом на заметном ухудшении экономических условий безземельного населения за последние годы. Факт этот, по его мнению, вызывается несомненным ростом капитализма в аграрном хозяйстве: крупное землевладение вытесняет мелкое; машина делает излишними рабочие руки; конкуренция между неоседлым пролетариатом увеличивается; становится все труднее попасть даже в разряд торпарей; все большему числу лиц приходится довольствоваться участью бобылей и нахлебников.

Труды комиссии при Н. И. Бобрикове не были закончены. Весьма важный в политическом и экономическом отношении вопрос требовал обширного расследования. Комиссия успела наметить к разрешению лишь вопрос о колонизации обширной площади казенных земель. В то же время приобретались на казенные средства земельные участки и распродавались торпарям на льготных условиях.

Рознь экономически-противоположных классов существует в Финляндии уже с давних пор. Чисто-экономические начала делят весь финляндский народ на два противоположных по интересам и стремлениям класса: на капиталистов, собственников, землевладельцев — с одной стороны и на необеспеченную, трудящуюся массу — с другой. При этом, в руках первых сосредоточена власть не только экономическая, но и политическая, так как в Финляндии с землевладением связаны политические права. Народные массы, по существу, совершенно устранены от управления своей родиной: доступ к политической власти для них загражден принципами чисто-экономического характера. Более полутора (из 2^1/2) миллионов населения обрекается вследствие этого на полное политическое бесправие: в 1890 г. лишь 30% всего народонаселения имели доступ к выборам, тогда как 70% оказывались бесправными. Правом голоса пользуются лишь всего сельского и 1/3 городского населения. Какое ничтожное участие принимает народ в так-называемом народном представительстве Финляндии, показывает состав любого сейма. В 1900 г. заседало 246 депутатов и из них только 63 приходилось на долю крестьян.

Такое положение вещей естественно служит почти непреодолимым тормозом для проведения каких бы то ни было реформ в пользу рабочего класса.

В последнее время почти на каждый сейм поступали петиции, касающиеся реформ выборной системы в пользу рабочего класса, но депутаты отвергали их, как неосуществимые и несвоевременные мечты. Сейм 1897 г. признал необходимость пересмотра в ближайшем будущем избирательной системы, однако до сих пор по вопросу этому еще ничего не сделано. Партия шведоманов — партия родовой аристократии и крупной буржуазии, — являясь прогрессивной во всех общекультурных вопросах, защищая права женщин, свободу совести, равноправность евреев, выступая приверженицей фритрейдерства в его борьбе с протекционизмом, партия эта тем не менее весьма несочувственно относится к стремлениям народной массы завоевать себе политические и коммунальные права. Оправдывается она тем, что допущение в правящие сферы малообразованных и незрелых в политическом смысле народных масс грозит культурным успехам страны. На самом же деле для большинства шведоманов реформа представительного правления нежелательна потому, что она не только прекратила бы их политическое господство, но несомненно отразилась бы весьма неблагоприятным образом и на экономических их интересах.

До 1899 года рабочие, собственно говоря, не представляли собой сколько-нибудь самостоятельной политической партии и сливались с остальными радикальными группами населения. Но уже в 1899 году, на съезде рабочих представителей в Або, последними выработана была собственная политическая программа, провозглашавшая самостоятельность рабочих, как отдельного политического класса.

В Або рабочая партия поставила своею целью освободить финляндский народ от экономического гнета, политической и умственной опеки, путем подготовки пролетариата для борьбы с сословными интересами. В Финляндии насчитывают уже до 40 социальных местных союзов, с наличным составом в 8 тыс. чел.

В 1903 г. рабочая партия, в лице 75 представителей, на конгрессе в Форсса, заявила: в виду безуспешности отвоевать себе места в народном представительстве, рабочие отказываются в «сословиях» (сеймах) признавать выразителей действительной совокупности финляндского народа; поэтому рабочая партия, не признавая себя связанной существующими законами, не может принять на себя и нравственной обязанности поддерживать политический, общественный и экономический строй страны.

Местное сеймовое устройство вообще очень мало отвечает идее народного представительства. Из § 1 сеймового устава надо заключить, что земские чины, собранные на сейме, «представляют финский народ». Но существующая избирательная система, как было указано, едва допускает на сейм 30% всего населения. Особенно же несообразно устроены выборы в городском сословии. «Сеймовый устав предоставляет городским общинам поступать в выборах по своему усмотрению. Каждый город сам определяет для себя, каков должен быть ценз при политических выборах. Благодаря этому в 37 городах, имеющихся в Финляндии, ныне существует десять различных избирательных систем, — говорит газета «Uusi Suometar». — «Общее число плательщиков городского общинного налога составляло во всех городах Финляндии в 1900 году 55.985 чел. Все эти лица имели право голоса на общинных выборах, но на политических выборах в сейм и половина их не могла участвовать: избирательное право предоставлено было в городском сословии в 1900 году лишь 23.469 лицам. Следовательно, этого права лишены были 32.516 человек или 58 процент. из числа плательщиков общинных налогов».

Чтобы показать, насколько несостоятельна система выборов в городское сословие, приведем еще один наглядный пример. В настоящее время «Гельсингфорс выбирает пятую часть депутатов всего городского сословия». На сейме 1900 г. от Гельсингфорса было 13 представителей, и так как, согласно сеймовому уставу, город этот избирает одного депутата на каждые 6.000 жителей, то понятно, что число депутатов должно из года в год увеличиваться. Громадному приросту Гельсингфорсского населения содействует иммиграция. Главный контингент переселяющихся в главный город края — финны рабочего сословия. Из всего населения Гельсингфорса на долю финнов приходится 47.280 чел., а на долю шведов только 39.593 чел. Следовательно, большинство населения его говорит по-фински. И, несмотря на это, финны Гельсингфорса не выставляют ни одного представителя на сейме! Мало того. «В Гельсингфорсе мы становимся свидетелями того странного явления, что стоящая у власти шведская партия, по мере увеличения в городе населения, говорящего по-фински. избирает все большее количество несочувствующих финнам и их интересам депутатов в состав сейма». Та же история повторяется в Або, Выборге, Бьернеборге, Тавастгусе, Улеоборге, Николайстаде и Ништаде. В Финляндии эти факты известны каждому. Несправедливость их очевидна. Исправлению дела мешают единственно те, которые более всего говорят о справедливости, равноправности, либерализме, конституционных принципах и т. п. — т. е. шведоманы.

Шведоманы желают сохранить в своих руках политическую власть и потому жертвуют интересами всего финского народа, пренебрегают справедливостью и попирают основу правового порядка. Огромное большинство (85%) населения Финляндии желает проведения избирательной реформы; огромное большинство протестует против гегемонии шведской партии и заявляет, что ее власть гибельна для страны, но шведоманы не внемлют и твердят заявления о своей миссии и о политической незрелости стремящихся к выборным урнам. Вопрос о новой выборной системе выдвинут на очередь в последнее время с большой силой, причем по адресу сословий, тормозящих дело, было выказано много справедливых упреков и сделало много резких замечаний. Шведоманов называли «предателями отечества», действия сейма «позорными» и т. п. (Публицист Валпас; «Wiborgs Nyheter» 1905, № 94).

Финская партия решила на предстоящем ближайшем сейме поддержать проект общего равного права голоса.

Одни реформы производились по инициативе Н. И. Бобрикова, к другим мероприятиям он вынужден был перейти ходом дел и противодействием местных учреждений и общества.

«Пожалуйста следите, в мере сил и возможности, чтобы в народ не проникали непрошенные учителя-революционеры», писал он своему помощнику ген.-лейт. П. Н. Шипову (24 июля 1899 г.). Проникновение членов кагала-агитации в народ заставило русскую власть обратиться к местным губернаторам; но так как они не проявили желания содействовать ей, то создалась необходимость прибегнуть к мерам, направленным против самих начальников губерний. «Крайне необходимо, писал Н. И. Бобриков, сломить упорство губернаторов, доходящее до прямого противодействия или тайного обхода моих распоряжений». Преступная пропаганда продолжала развиваться и необходимость побудила генерал-губернатора воспретить бесконтрольный ввоз ружей боевого образца и продажу огнестрельных припасов.

Одно обстоятельство вызывало другое. Они, как шестерни в механизме, цеплялись друг за друга, приводя все в движение.

На сейме многие деятели проявили большую несдержанность в речах и действиях, а сейм в полном его составе стал в резкую оппозицию правительству. На сейме рассматривался, например, вопрос по установлению нового порядка в перемещении и назначении чинов судебного ведомства. «В представлении сената Государь Собственноручно вычеркнул ссылку на Форму Правления и Акт Соединения и Безопасности, не имевшие прямого отношения к данному вопросу. Затем Его Величество указал, в другом случае, что Форму Правления давно пора забыть. Несмотря на такое Высочайшее указание, сейм в своем решении воспроизвел все зачеркнутое и как бы придал сему особую цену». Нужно было подумать о мерах к упорядочению сеймовых заседаний. Вместе с тем неизбежно особое внимание привлекли к себе наиболее его горячие ораторы. Родилась мысль о недопущении их в состав будущих земских собраний. «Я безусловно согласен с вами, отвечал В. К. Плеве генерал-губернатору, что после результатов последнего сейма руководители его не должны более являться в той же роли на следующих сеймах. Поступить иначе значило бы проявлять непростительную слабость, а пожалуй и заранее обещать пассивное отношение впредь ко всяким дерзким выходкам против Верховной Власти». Когда в другой раз зашла речь о сейме, по поводу напечатания им, помимо цензуры, своего заключения о правительственных мероприятиях, B. К. Плеве высказал, в письме к Н. И. Бобрикову (4 апр. 1900 г.), следующую мысль: «Относительно поведения сейма я думаю, что чем хуже он себя будет вести, тем более козырей даст он нам для последующего времени. Если же он перейдет границы терпимого, то его следует закрыть. Заниматься же пререканиями с ним по поводу его занятий не следовало бы. По крайней мере не следует облекать эти пререкания в официальную форму»...

На всеподданнейшем докладе министра статс-секретаря о результатах деятельности чрезвычайного сейма 1899 г., Государю Императору благоугодно было начертать: «Порядок составления сеймовых заключений совершенно неудовлетворителен; сеймовый устав подвергнуть пересмотру». 14 августа 1901 г. последовало новое Высочайшее повеление о том, чтобы предложить финляндскому сенату приступить к пересмотру сеймового устава, в видах более точного определения компетенции сейма и усовершенствования порядка ведения в нем дел. Сенат ограничился пересмотром некоторых отделов устава, что не удовлетворило генерал-губернатора. Последнему хотелось, в целях поддержания русского дела, устранить существующие ограничения и добиться того, чтобы русские люди и русские интересы имели своих представителей на сейме. «Проживающие в крае уроженцы Империи, — писал Н. И. Бобриков в своем втором отчете (за 1902 — 1904 гг.). — не пользуются правом участия в избрании сеймовых депутатов, почему лишены возможности заявить о своих нуждах... Тем не менее, они несут, наравне с коренными обывателями края, все обязанности и повинности, лежащие на финляндцах, и подлежат действию одних и тех же законов и судов... Нельзя забывать, что русские у себя дома, хотя и на окраине, и являются там представителями господствующей в Империи народности». Для практического осуществления своего проекта, он предлагал занесение их в течении трех лет в оброчные списки края. Смелая попытка не встретила поддержки и мысль, высказанная Н. И. Бобриковым, ожидает в будущем своего исполнителя, при более благоприятных условиях.

В Финляндии в 1902 г. имелось 1,034 общества разного рода. «Некоторые из них, — как писал генерал-губернатор Бобриков 15 октября, — принесли краю не мало пользы, содействуя росту материального благосостояния и подъему умственного и нравственного уровня». К сожалению, с возникновением в крае брожения, существовавшими обществами агитаторы стали пользоваться для политической пропаганды, почему вынудили генерал-губернатора принять некоторые ограничительные меры против этих учреждений. «Певческие общества» и «общества трезвости», субсидированные казною, превратились в явные органы лжепатриотов, которые собирали на их празднества многотысячную толпу. Главным номером этих праздников всегда являлись политические речи известных ораторов. Не менее рвения в деле политической пропаганды проявили, пожалуй, гимнастические общества.

В 1900 г. в Гельсингфорсе устроен был грандиозный трехдневный певческий праздник. По уверению газет, в Гельсингфорс прибыло от 15 до 20 тыс. человек. В 47-ми хорах участвовало до 1500 ч. Все это делалось для поддержания и развития «единодушие среди сограждан», упрочения любви к отечеству и развития национального сознания.

Работа студентов, певческие съезды, гимнастические общества и т. п. сами по себе, по идее, были прекрасны. В них много симпатичных сторон. Об них читаешь с любовью. Их хочется рекомендовать русским людям, как примеры, достойные подражания. Но над всеми этими прекрасными картинами из финляндской жизни, озаренными светлым и сверкающим лучом энергии и любви к родине, проходят, как от тучи над летней нивой, тени нерасположения к русскому правительству и его требованиям. Противодействие русскому и голос протеста совершенно омрачает их в наших глазах и вызывает искреннее сожаление, что к хорошему народному делу примешено чувство недружелюбия.

Патриотическими праздниками, — читаем в «Uusi Suometar» — «надо приготовиться к тому времени, когда слово, песнь и упорная сила народа потребуются для противодействия невзгодам судьбы». Возможно ли не подразумевать в данном случае России? Это немыслимо. Утверждать противное значило бы говорить неправду и закрывать глаза на действительность. По понятиям и заявлениям самих финляндцев, русское правительство причиняет эти невзгоды.

На Гельсингфорсском празднике проф. Сетэлэ говорил, что финский народ «отстаивает свое право на жизнь и на сохранение своей национальности». «Мы знаем, что в этот момент всему угрожает опасность». «Финский народ не хочет умирать»... На кафедру всходят новые ораторы. Они читают стихотворения Юхани Ахо и Ильмара Каламниуса. Поэзия опять говорит о «притеснениях Финляндии», о «безобразных стремлениях» притеснителей, о судне, построенном для борьбы в море с самой свирепой бурей... Ораторы, очевидно, создали себе грозные призраки и ноют, и мучаются перед ними, отравляя себе жизнь и наводя печаль и страх на слушателей, ибо в России никакими злобными чувствами и намерениями по отношению к финнам не проникнуты, и вражды к Финляндии никто не питает.

Та же история повторялась со сходками. Они производились в Финляндии не на основании какого-либо определенного закона, а только в силу обычая. В период же смуты они обратились в вредные очаги, «у огня которых согревалась политическая интрига», как выразился начальник края. «Буду рад, — писал он министру статс-секретарю, — получить закон о сходках, дабы, если не совершенно покончить с демонстрациями, то, по крайней мере, ограничить их пределами благоразумия». «Не можем же мы, продолжал Н. И. Бобриков, закрывать глаза на ход жизни, показывающий, что в прошлом (1899) г. было до 60 сходок, прямо направленных против достоинства Империи и силы русской власти. Можно быть терпеливым и снисходительным, но конечно лишь до известной степени». «Вопрос о лотереях, как менее сложный, — ответил В. К. Плеве (29 октября 1899 г.), — получил незамедлительное направление, вопрос же о сходках, согласно вашему указанию, будет всесторонне разработан сотрудниками моими по Государственной Канцелярии». Менее тем через неделю В. К. Плеве препроводил проект правил о сходках, «как образец последующей деятельности» генерал-губернатора.

Право сходок и право учреждения новых обществ были, в силу необходимости, ограничены. Меры эти вызвали значительное недовольство среди финляндцев, и они стали обходить законоположения, вызывая тем новые и новые административные воздействия.

«Что касается ограничения свободы собрания, то, говоря беспристрастно, — писала газета финских рабочих, — следует признать, что действительно со стороны ревностных патриотов было произведено много напрасных подстрекательств. Свободе собраний рабочих были поставлены в то же время препятствия именно со стороны этих патриотов по той причине, что собрания рабочих не соответствовали их стремлениям. Местные правительственные партии могли бы заявлять о своей невиновности только в том случае, если бы они не подали никакого повода к нынешним мероприятиям и не готовили низшим слоям народа ту судьбу, которая теперь выпала на долю всех».

Лотереями также злоупотребляли. Под предлогом, например, сбора средств путем лотереи, для пополнения кассы тружеников печати, устроено было грандиозное демонстративное празднество, охватившее весь край. Острие затеи направлено было, конечно, против администрации, наказывавшей газеты. Периодическую печать — «третью верховную власть» — чествовали задорными песнями и речами, а также тенденциозными театральными представлениями, желая показать, что перед ней должны разрушиться «стены насилия». «Праздник прессы, одновременно разрешенный всеми губернаторами, разумеется, сопровождался демонстрациями. Нового ничего не случилось, — писал генерал-губернатор министру статс-секретарю, — и на все я был готов. Вот эта, объявшая всю Финляндию, лотерее и вызвала мое ходатайство вообще о регулировании лотерей на будущее время. Постепенное усовершенствование административного законодательства даст свои плоды, если и не скоро, то прочно».

Правила о лотереях, опять в силу необходимости, подверглись некоторым стеснениям.

О чем только не приходилось думать и заботиться начальнику края! «Выдвигаю вопрос о распространении на Финляндию существующего в Империи порядка оплаты заграничных паспортов, в предупреждение явной несправедливости», читаем в его письме от 29 октября к B. К. Плеве.

Преследовали сенатора Споре. Создалась новая забота. «У меня по поводу этого случая мысль на финляндские средства купить дом для помощника генерал-губернатора и некоторых должностных лиц, это было бы и ограждением бойкотируемых и наказанием бойкотирующих. Как вы к этой мысли относитесь? спрашивал генерал-губернатор министра статс-секретаря. Кажется вы и сами на ней в пропилом году останавливались». «Достоинство русской власти, продолжал начальник края в другом письме, требует почетного выхода из современных квартирных затруднений, которые вероятно еще усилятся, с появлением русских служащих в составе канцелярии генерал-губернатора». — Купили второй дом — «новое почетное убежище бойкотируемым чинам гражданского ведомства», как выразился генерал-губернатор.

Мелочи чередовались с серьезными распоряжениями. Агитаторы обыкновенно смущали призывных такими речами: не ходите в воинские присутствия, вам ничего за это не сделают, а если назначат штраф, то его за вас уплатят наличными деньгами; если же вас предадут суду, то паши судьи вас оправдают. Народ слушал и верил, потому что видел примеры взноса денег и оправдания судом. Нужно было разрушить подобную иллюзию и придумать наказания, как для отдельных лиц, так и для общин, уклонившихся от исполнения закона о воинской повинности. Правительству предстояла очень трудная задача, надо было различить сознательных ослушников закона от лиц, склоненных и увлеченных агитацией. Рескрипт от 12 (25) января 1903 г. со «змеиной мудростью», как выразился «Morning Post», разобрался в деле: наиболее интеллигентных повелено было увольнять со службы; другим воспрещено было покидать пределы края; провинившиеся общины лишились ссуд и пособий; послушно вынувших жребий вернули в первобытное состояние и т. д.

Так как финляндцы в оппозиции были неутомимы и действовали притом дружно и энергично, то правительственной власти приходилось принимать одну меру за другою. Н. И. Бобриков признался в письме, что местная агитация его сильно утомила, но уступить в борьбе, в которой он считал русскую сторону правой, являлось для него невозможным. «Нам нельзя оставлять окраину в настоящем положении, говорил оп, если мы не хотим ее совершенно лишиться».

Со всех сторон на начальника края устремлены были взоры. Все следили за малейшими его действиями, чтобы подвергнуть их строжайшей критике. В основу всего надлежало класть закон и строгую справедливость. И генерал-губернатор творил свой суд нелицеприятно. Провинившиеся сенаторы и губернаторы подвергались взысканию так же. как и мелкие чиновники и граждане. Когда члены гофгерихта, сената и магистратов выступали коллективно, их коллективно же стали увольнять, не останавливаясь перед многочисленностью, которой они иногда надеялись прикрыться. Девять сенаторов. четыре губернатора, шестнадцать членов Абоского гофгерихта и бургомистры одиннадцати городов были единовременно группами уволены в отставку и отстранены от своих должностей, когда виновность их была установлена. Общая вина в подобных случаях сводилась обыкновенно к умышленному неисполнению разных предписаний начальства и требований закона по воинской повинности.

Целые общины штрафовались. В оппозиции правительству находились иногда учреждения в полном составе и потому неудивительно, если заграничная печать характеризовала общее положение, «состоянием скрытого восстания против Империи».

Противодействие в сельских округах обусловливалось энергией местной власти, фохтов и ленсманов. Они ускользали от наказания, вследствие своей неподчиненности администрации края. Чтобы обуздать их, генерал-губернатору пришлось исходатайствовать Высочайшее соизволение на применение к ним правил, существовавших для чинов финляндской полиции (13 (26) февр. 1903 г.

Велась, таким образом, нескончаемая борьба, так как настойчивость финляндцев столкнулась с энергией и последовательностью выдающегося генерал-губернатора.

Конечно, «легче было ему править краем, ничего не делая, или потакая заведомым врагам святой Руси нашей». Но на это Н. И. Бобриков не был способен. «Русских интересов продавать я не могу и не хочу, считая для себя это бесчестным»... — «Надо помнить, что мы 90 лет уступали напору финляндцев»... «Минута для управления Финляндией поистине историческая. Успех наш в дальнейшем — сохранение в системе твердости. Дело наше правое и должно быть выиграно». И он продолжал борьбу, надеясь достигнуть умиротворения.

«Нас наводняет — сообщал он B. К. Плеве — (8 ноября 1902 г.) иностранная и своя преступная литература, пользуясь отсутствием единодушие между органами, призванными к охранению нас от такого зла: почтою, таможнею, цензурою, полицией (и деятелями железных дорог). Пока во главе главных управлений этих будут стоять местные люди, очевидно, наши интересы не будут охранены с желательным успехом». — Нерадение одних и попустительство других необходимо было прекратить. Отсюда новые предписания и ограничения по почтовому, цензурному и таможенному ведомствам. Обходные пути распространения вредной литературы нельзя было оставить открытыми. Проектировались поэтому новые заставы, новые правила досмотра. На каждый род яда необходимо было приискать противоядие.

С 1 января 1904 г. пришлось поэтому увеличить штат финляндского жандармского управления. При посредстве жандармов усилен был паспортный надзор, осмотр пассажирского багажа, таможенных книг и документов и пр., так как подпольная литература, боевые припасы и пр. ввозились почти что открыто, в виду полного бездействия многих финляндских властей, способствовавших пассивному сопротивлению и боявшихся бойкота кагала.

Требования правительства, имевшие целью сблизить Финляндию с Россией, встречали беспрерывное упорное сопротивление. Противодействие наказывалось. Наказание приводило к обходу закона. На новые выходки власть отвечала новыми мерами и т. д. Получился своего рода заколдованный круг. Власти было целесообразнее проявить сильную руку, но она, желая остаться на почве строгой законности, пыталась пресечь зло выработкой новых постановлений. К выходу из заколдованного круга немало мешали также старые предубеждения. Боровшиеся стороны недостаточно знали друг друга. Правительственные мероприятия перетолковывались печатью и доверие к ним было подорвано. Сказалась, наконец, давнишняя отчужденность русской власти от местного общества и отсутствие у нее достаточного числа надежных лиц, для приведения в исполнение своих законных требований.

Подводя итоги преобразованиям, произведенным и намеченным в 1898 — 1904 гг., мы видим, что в течении неполных шести лет произведена «колоссальная поступательная работа». «Ни одна сколько-нибудь существенная сторона русско-финляндских отношений не осталась незатронутой».

Водворен русский язык в сенате.

Число уроков русского языка увеличено в лицеях.

Учреждены инспекторы преподавания русского языка.

Приняты меры против гонения коробейников.

Русские начальные школы избавлены от финляндской опеки, и добавочная субсидия на них увеличена.

В первые четыре года управления Н. И. Бобрикова удалось возобновить и заново отделать десять храмов и часовен.

Учреждена первая русская газета.

При Гельсингфорсской русской мужской гимназии основано общежитие для иногородних учеников.

В разных городах учреждены русские библиотеки-читальни.

Заведена особая дирекция русских школ для Финляндии.

Возобновлено дело о причислении жителей села Райвола к Петербургской губернии.

В 1902 г. состоялся народно учительский съезд в Гельсингфорсе.

Проектированы новые кафедры русской истории, русского права и государствоведения.

Ожидалось издание новых правил по перечислению в Финляндию русских уроженцев, а также открытие Отделения русского Государственного Банка.

29 Октября 1903 г. состоялось постановление о праве уроженцев коренной России приобретать недвижимое имущество в Финляндии.

Русские люди допущены на гражданскую службу в Финляндии.

По вопросу о военных расходах, Н. И. Бобриков ходатайствовал о возмещении русской казне части тех ассигнований, которые по финляндскому бюджету были определены на содержание финских войск.

Усилены полиция и жандармский надзор.

Упразднены финские войска и кадетский корпус.

Начата громадная работа по обеспечению наделами безземельного населения.

Ограничена возможность злоупотребления сходками, лотереями, общественными подписками, а также учреждениями новых обществ, превратившихся в политические клубы.

Закончено почтовое объединение.

Издана новая инструкция для генерал-губернатора.

Преобразована генерал-губернаторская канцелярия из финляндской в русскую.

Намечен и начался пересмотр: сеймового законодательства; учебных планов местной средней школы и некоторых их учебников; таможенных порядков; монетной системы.

Проектировано железнодорожное соединение постройкой моста через Неву.

Приведено в порядок дело по мобилизационной готовности железных дорог.

Ограничен особыми правилами ввоз оружия в Финляндию и устройство стрельбищ.

Мы не говорим уже о таких мероприятиях, как упорядочение выдачи паспортов; сокращение переписки; увеличение окладов сенаторов и губернаторов; контроль над избранием должностных лиц общинного управления, над эмигрантами и т. п.

Поднять вопрос о коренной реформе лоцманского ведомства, обращено внимание на необходимость сравнения прав судов, приписанных к портам Империи.

В то же время Н. И. Бобриков оказывал широкую поддержку мероприятиям, начатым по инициативе местного сената и направленным ко благу Финляндии а именно: по развитию мореходства; по возникшей кооперативной деятельности; вместе с сенатом он успешно боролся с последствиями неурожая; народные школы получили поддержку; финскому языку дана полная равноправность со шведским; велась разработка проекта избирательной реформы и т. п. Прогрессу Финляндии ни в одной отрасли препятствий не ставилось. Зорко следил Николай Иванович только за тем, чтобы новые мероприятия согласовались с государственными интересами Империи.

Всеми главными мерами русская власть, в лице Николая Ивановича Бобрикова, добивалась единения, теснейшего сближения Финляндии с Россией. К этой цели направлены были все его старания, все его помыслы.

Внутреннее самоуправление края от этого не страдало; с национальными интересами и особенностями финского народа Бобриков всегда считался и ни одной самобытности — духовной, культурной; этнографической — не коснулся. Сейм сохранен и власть его не уменьшена по местному законодательству, а нравом участия в общегосударственном законодательстве он никогда не пользовался; сенат по прежнему остается главным административным органом края; ни одно из местных учреждений края не тронуто и не сокращено.

Приведенный перечень реформ показывает, что время управления Н. И. Бобрикова явилось целой эрой в истории Финляндской окраины, так как в течении неполных шести лет он сделал столько для русского дела и для государственно-политического объединения ее с центром, сколько не было сделано за все предшествовавшие годы нахождения ее под властью России. Тут храм воздвигнут, там школа построена, в Гельсингфорсе заложено обширное подворье, учреждено школьное общежитие, открыто десяток отделов Красного Креста, основана первая русская газета и т. д. и т.д. «Все это сделано было при Бобрикове», — как значится в одном письме к нему (от 6 мая 1904 г.).

Н.И. Бобриков у Гангеудского камня

Но всякая мера единения с Россией противоречила программам всех политических партий Финляндии. Росту и развитию русского дела в пределах края финляндцы также не сочувствовали. Отсюда их противодействия военной, почтовой и другим преобразованиям. Чтобы остановить реформы, они подняли шум в печати, сенат и сейм протестовали, чиновники противодействовали и оставляли свои должности, судьи перестали судить... На русские требования государственно-объединительного характера финляндские руководители ответили смутой нескольких лет, желая ею устрашить русское правительство и прежде всего ее представителя в крае. Объединительных мероприятий смута при Бобрикове не остановила, и его, как представителя русской власти, она не устрашила, но, к сожалению и неизбежно, привела к разладу Н. И. Бобрикова с местными деятелями.

VIII. Выборгская губерния

Среди разнообразных мероприятий последнего периода, направленных к «теснейшему единению» Финляндии с Россией, особое место занимает обширный проект о воссоединении Выборгской губернии с остальными частями Империи. Проект остался неразработанным и не осуществленным, но это не лишает его большего интереса и глубокого исторического значения.

Н. И. Бобриков знал историю Финляндии, почему нередко наводил справки в ее прошлом. Он знал, что никто другой, как статс-секретарь гр. Роберт Ребиндер возбудил вопрос об отделении от Великого Княжества трех Кексгольмских уездов, а также приходов Кивинебб, Муолаа и Валкъярви (Kivinebb, Muolaa, Valkjärvi). Замечательно, что среди финляндцев нашелся человек, который остался недоволен сделанным (в 1811 г.) им щедрым подарком. Статс-секретарь Финляндии, Р. Ребиндер, опасался, что этот дар превратится в «утес», о который в состоянии разбиться независимость края. В свое время эта смелая для финляндца мысль навлекла на него неудовольствие сограждан. Его записка сильно порицалась. Ребиндер с самого начала не мог одобрить плана гр. Армфельта и уже в 1812 г. писал: «Вследствие соединения Старой Финляндии с Новой против нас создалась влиятельная партия»... В 1824 г. тот же Ребиндер писал своему другу: «Я знаю все те трудности, с которыми вам приходится бороться в этой проклятой губернии, дарованной нам небом в своем гневе».

В 1826 г. Ребиндер решился представить всеподданнейший доклад, чтобы покончить с мучившими его сомнениями. В этом докладе он писал, что соединение Выборгской губ. с остальной Финляндией не имело одинаково благотворных последствий для всех его частей. Одна часть общества была раздражена; землевладельцы и крестьяне остались недовольны своим положением. Немало отразился на трудностях управления и тот разлад, который возник между правительственными и местными учреждениями. «Эти трудности, проистекающие из множества взаимно исключающих интересов, делают управление некоторой частью названной губернии столь обременительным, что, кажется, почти уже невозможно найти какой-либо счастливый выход из современного положения вещей».

«Все население края может быть разделено на два племени: собственно финнов и карелов. Последние, почти сплошь населяя три Коксгольмских уезда, т. е. ту часть Выборгской губернии, которая в 1617 году, по Столбовскому мирному договору, отошла к Швеции, весьма заметно отличаются от своих соседей финнов и по своим обычаям, языку и религии, гораздо более приближаются к русским. Позже других попав под власть Швеции, они ранее других были возвращены под господство России... В Карелии шведское законодательство не было приноровлено к понятиям и нравам народа.

«Новое устройство Карелии может вызывать лишь постоянные распри между лицами, которые друг друга не понимают, обычаи и нравы которых не менее различны, чем их язык.

«Карелия расположена вблизи столицы государства и Ладожского озера, воды которого непосредственно сообщаются с С.-Петербургом и омывают берега двух русских губерний. Указанное местоположение, столь выгодное для внешней торговли Карелии, как бы наглядно связывает эту местность с одной из названных губерний. Уже в течении целого столетия карелы привыкли возить свои продукты на продажу в столицу и оттуда получать все необходимое для их нужд. В настоящее время, входя в состав Финляндии, отделенной от Империи, вдоль границы, цепью таможенных учреждений, они невольно вынуждены испытывать в своей торговле стеснения, которых прежде не знали и на которые должны, следовательно, не мало жаловаться».

В Выборгской губ. огромные земли принадлежали русским сановникам я некоторые даже состояли в непосредственном ведении русской казны и разных министерств Империи. (При Петре I было пожаловано 33 поместья: ко двору Екатерины I было отписано 515 дворов; при Екатерине II казне принадлежало 886^1/2 манталов). Управляющие сих имений не понимали того языка, на котором в Финляндии велась официальная переписка, и не знали тех преимущественно земельных законов, которым обязаны были следовать. Все это рождало нескончаемые недоразумения. Не только управляющие, но также православные священники, многие горожане и другие русские значительно более освоились с русскими административными порядками, чем с финляндскими; «можно по справедливости сказать, — прибавляет Ребиндер, — что за исключением 12-ти пасторов и казенных чиновников во всей Карелии никто ничего не понимает в тех законах, которым они обязаны следовать». Кроме того, Ребиндер жалуется и негодует на то, что от Карелии нет никакой пользы ни финляндской казне, ни промышленности, что невероятно легкомысленно желать расширения финляндской территории за пределы распространения финского языка.

«По этим основаниям, было бы желательно отделить от Финляндии три Кексгольмских уезда и приходы Кивинебб, Муолаа и Валкъярви Эйрепэского уезда (Euräpä härad), с присоединением их к смежным губерниям С.-Петербургской и Олонецкой. Три последних прихода в старину входили в состав Карелии: кроме того, как самое расположение их, так и другие местные причины требуют, чтобы они одновременно с Карелией были отделены от Финляндии; Кивинеббский приход в настоящее время образует собой часть земли, принадлежащей Сестрорецкому оружейному заводу; приход Муолаа в большей части своей населен русскими, и, наконец, приход Валкъярви, как имеющий немало точек соприкосновения с Карелией, оказывается столь тесно связанным с ней и приходом Муолаа, что отделить его от обоих последних было бы весьма затруднительно».

Дело было передано на заключение сената. В согласии с большинством голосов, был составлен отрицательный (afstyrkande) отзыв Императорского сената. Этот отзыв, помеченный 31-м марта 1826 г., был представлен Его Величеству Императору Николаю I, который отклонил данный проект.

Надо прибавить, что вопрос об отделении части Выборгской губ. возникал уже и раньше. Тот же статс-секретарь Ребиндер 2 августа 1822 года известил генерал-губернатора Штейнгеля, что, по выкупе с Высочайшего соизволения за счет русской казны имения Линтула, занимавшего весь Кивинеббский приход, и отдаче его в ведение Сестрорецкого оружейного завода, Его Императорское Величество, по возбужденному ходатайству о том, соизволил повелеть Артиллерийскому Департаменту войти с всеподданнейшим заключением по вопросу о необходимости отделить, на известных условиях, названное имение от Финляндии, в видах достижения той цели, ради которой оно было выкуплено.

Вопрос этот и в 1822 г. был также оставлен Александром I in statu quo.

Финляндские историки, рассматривавшие этот вопрос, оценили его различно. Лагус находил, что, «не только для указанных местностей, но и для целой Финляндии было чрезвычайным счастьем, что предположенное разделение территории Великого Княжества не состоялось». Биограф Ребиндера, молодой историк Кастрён, отмечая, что предположенная «политическая ампутация» не была произведена, тем не менее, характеризует проект Ребиндера, как деяние осторожного и умного государственного мужа.

Описанный исторический факт, надо полагать, не раз был предметом обсуждения между генерал-губернатором Н. И. Бобриковым и министром статс-секретарем B. К. Плеве. Об этом свидетельствует письмо первого от 30 июня 1900 г. к Вячеславу Константиновичу: «Чем более и глубже вдумываюсь в обстановку, тем все более и более прихожу к убеждению необходимости осуществления нами с вами намеченных мер! В ряду этих последних даст большие результаты и предложенное вами отделение Выборгской губернии, к чему целая масса оправдывающих то оснований. Нельзя ли вам приказать исподволь подготовить справку по сему последнему предположению»?

Справки действительно подготовлялись. Прежде всего из сборника «Juridiskt Album», издававшегося Робертом Лагусом, была целиком переведена статья «Проекты территориального уменьшения Великого Княжества Финляндского» и прекрасно издана особой брошюрой, с приложенной картой Выборгской губернии. Затем была восстановлена история Карелии. Статьи о ней появились в «Финляндской Газете» и также составили особую брошюру.

В первом своем всеподданнейшем отчете (за 1898 — 1902 гг.) финляндский генерал-губернатор писал: «В ряду других мер, в целях большего ограждения столицы Империи, я признавал бы полезным исподволь подготовить решение вопроса о выделении Выборгской губернии из состава Великого Княжества, с подчинением ее общему в Империи управлению. Мера эта имела бы особое значение в том внимании, что Выборгская губерния служит поприщем усиленной пропаганды, стремящейся вселить в ее население дух неприязни к издревле родной ему России. Кроме того, воссоединение Выборгской губернии явилось бы удовлетворением русского национального чувства, сильно удрученного отторжением этой земли, завоеванной гением Петра Великого. На возвращение Выборгской губернии следовало бы смотреть лишь, как на первый шаг к окончательному слиянию Финляндии с государственным организмом Империи».

Наконец, известно, что незадолго до своей кончины В. К. Плеве вновь вернулся к планам о Выборгской губ. и приказал местному губернатору представить некоторые соображения по делу.

Все показывает, что вопрос о Выборгской губернии занимал тех главных деятелей, которые умно и энергично осуществляли правительственную программу объединения. Н. И. Бобрикову и B. К. Плеве, как русским людям, радевшим о своем отечестве, было над чем задуматься, ознакомившись с судьбой Выборгской губ. В истории России мало таких страниц, которые так больно щемят наше сердце, как описание недавнего прошлого Карельской земли.

В 1710 г. Петр Великий осадил Выборг и стал жечь его «брандерами» и истреблять бастионы, «машиной инферналис». Город сдался на «аккорды». По Ништадтскому миру (1721 г.) Россия получила «в совершенное неприкосновенное вечное владение Выборгскую губ.».

По Абоскому договору (1743 г.) граница русских владений была расширена до реки Кюмени.

Екатерина II приняла ряд мер к объединению этой окраины с остальными частями государства. В 1763 г. сенату повелено было уголовные и криминальные дела решать на общем основании, потому что финляндские обитатели мест, приобретенных в 1721 и 1743 г., «яко живущие в одной стране, одного закона и одного языка люди, а равно подданные Императорского Величества должны быть вообще на равных правах без всякого один пред другими преимущества». При издании учреждения о губерниях, ему подчинена была и Выборгская губ. При учреждении в 1784 г. наместничества, были упразднены губернская канцелярия, коронные фохты, прежние местные суды и т. п., и вместо них явились наместническое правление, палата уголовная, гражданская, казенная, суды уездные и совестные, земские верхние и нижние и т. д.. В 1786 г. в наместничестве считалось 186.500 жителей.

Очень интересным является депутатский наказ от дворян Выборгской губ., данный ими своему уполномоченному, г. «поручику», «действительному камергеру»», графу И. Г. Чернышеву, так как этот наказ рисует положение дел в Старой Финляндии. «Сердца наши жертвуют Ее Императорскому Величеству вечное благодарение и прославление имени Ее», — писали дворяне, — в общем довольные своей участью. Видя, что права шведских времен «иногда пространно толкованы быть могут», дворяне ходатайствовали: во 1-х о том, чтобы положений, изданных в Швеции после 1721 г., не применять в Выборгской губ. и чтобы «в закон приняты не были»; во 2-х, «дабы от наших фрельсовых прав коронным крестьянам не могли происходить новые Какие отягощения»; в 3-х, «чтобы финляндским кораблям всемилостивейше пожалованы были все преимущества российского флага»; в 4-х, чтобы «в казенных дачах накрепко» наблюдать, дабы каждый крестьянин несколько земли к пашням прибавил и обрабатывал», во избежание случавшегося «почасту» голода. Но в тоже время дворянство просило пожаловать им «привилегии и преимущества, коими шведское дворянство в сих провинциях» раньше пользовалось; но просьба эта сопровождалась ясной и знаменательной оговоркой, «по колику оные привилегии и с самодержавными монаршими правами Ее Императорского Величества согласны быть могут».

Со вступлением на престол Императора Павла I, были восстановлены многие прежние шведские учреждения и применение шведских законов. Но в то же время Выборгская губ. привлечена была к участью в рекрутских наборах. Этот поворот к прежним порядкам повел к большой путанице, особенно в земельном вопросе.

В царствование Александра I покорена была (в 1809 г.) Новая или Шведская Финляндия. Тогда же возникла мысль о присоединении к ней Выборгской губ. Планы об образовании из Финляндии отдельного целого существовали давно. Уже в царствование Густава III (1771 — 1792 г.) создалась партия, с Спренгтпортеном во главе, мечтавшая об особом Финляндском государстве, в виде финской республики. К этой партии принадлежали преимущественно аньяльские заговорщики. Пытаясь при Екатерине II осуществить свою затею при содействии России, они просили также уступить им бывшие крепости Вильманстранд, Фридрихсгам и Нейшлот. Совет, на рассмотрение которого было передано это ходатайство, одобрив мысль об отторжении от Швеции Финляндии, в то же время добавил, что крепости были «нам нужны в защиту против шведов, а финляндцам к чему же послужат, когда Россия, доставляя им независимость, приемлет на себя охранение таковой вольности своим навеки ручательством; следственно, защиту свою не в укреплении границ от России, но в силах Российской Империи они иметь будут». Императрица, всегда стоявшая на страже интересов своего государства, ответила финляндцам, что могут рассчитывать на ее помощь во всем, что будет согласоваться с пользой России. Этим и окончились попытки аньяльцев при Екатерине II.

В 1810 г. Императору представилась депутация финляндцев, во главе с генерал-майором Аминовым, ходатайствовавшая за финских офицеров. Излагая свою просьбу, Аминов сказал, между прочим, что в случае отказа «лучшая часть нации принуждена будет эмигрировать и Финляндия, которая принадлежала к числу самых просвещенных стран Европы, должна будет попасть в такое жалкое состояние, как Выборгская губ.». Государь слушал с большим вниманием, прибавляет историк Финляндии. В это время финляндцы вообще старались внушить Императору ту мысль, что положение восточной Финляндии требует ее соединения с западной Финляндией, что в этом кроется единственное средство ее спасения. В начале войны (1808 г.) Спренгтпортен также высказался о воссоединении в своих «Новогодних размышлениях». Проводником всех подобных воззрений явился гр. Г. М. Армфельт, недавно перед тем приехавший в Петербург из Швеции. Сам гр. Армфельт придавал чрезвычайное значение своей миссии по воссоединению Выборгской губ. и держал сперва план в строгом секрете, чтобы не встретить оппозиции в среде русских сановников патриотического образа мыслей. Гр. Армфельт находил в исполнении этого дела «большое удовольствие», видел в нем огромную пользу «для человечества и Финляндии», говорил, что благодаря сему плану «несчастные существа Старой Финляндии» вновь получат «гражданское бытие и выйдут из своего скотского состояния». Для достижения намеченной цели, гр. Армфельт прибегал к лести, идиллическим описаниям, играл на струнах либерализма и гуманизма. Свои «Reflexions sur la Réunion de l’Ancienne et de la Nouvelle Finlande»[5] Армфельт начинает такими словами: «С тех пор как Новая Финляндия очутилась под могущественным скипетром кроткого Александра, счастливые жители ее с восторгом видят, что сохранена их конституция, оставлены их законы... Но, для полного счастья им желательно заключить в свои братские объятия народ, живущий по другую сторону реки Кюмени; они хотят, чтоб и те наслаждались плодами свободной конституции и справедливости. Они с нетерпением ожидают воссоединения со своими братьями, с которыми жестокая судьба так давно разлучила их»...

В мае 1811 г. гр. Армфельт удостоился продолжительной аудиенции, во время которой Император выразил ему свое намерение «непременно присоединить Старую Финляндию к Новой, и дать ей ту же самую конституцию и те же формы свободы, как у Новой». Мемуар, поданный по сему вопросу гр. Армфельтом, был внесен в Государственный Совет. По собственному признанию автора, мемуар был «прямой атакой против тех беззаконий и того насилия, которым подвергалась Старая Финляндия со времени ее покорения»; а по признанию биографа Армфельта (Е. Tegnera), тон и качество сего мемуара «никоим образом не могли быть приятны в официальном собрании русских людей».

11 декабря 1811 г. состоялся манифест об именовании Старой и Новой Финляндии совокупно Финляндией», а 31 декабря того же года — другой манифест об устройстве Выборгской губ.

Согласию сим Высочайшим повелениям, с 1 января 1812 г. финляндские законы стали применяться в Выборгской губ., а ее государственные доходы поступать в кассу Финляндии.

Новые распоряжения приводились в исполнение гр. Армфельтом и его помощниками с полным презрением к тем русским чиновникам, которые должны были уступить свои места природным финляндцам. Сама реформа, по словам гр. Армфельта, предпринималась, между прочим, с тем, «чтобы искоренить в русских помещиках esprit daristocratie et de barbarie[6]». Приятель Армфельта Аминов вынужден был назвать соединение «необдуманным и насильственным» и упрашивал своего друга принять более кроткие меры. «В этой стране не годятся умеренные приемы (mezzi termini)», — отвечал граф Армфельт.

С какой бы стороны не посмотреть на дело, оно несомненно, представляет одну из самых печальных страниц нашей государственной летописи.

Гр. Армфельт ликовал: он одержал «победу в пользу угнетенного человечества». Финляндский историк Габриель Лагус недавно еще доказывал, что обстоятельства благоприятствовали Выборгской губ. и судьба не дала ей погибнуть под влиянием России, так как губернией долгое время правил Шувалов, чуждый всяких русских идей; кроме того в Выборге жило много немцев и, наконец, край был подчинен лифляндской коллегии. Густав IV Адольф, посетив Выборг, лично убедился, что Швеция здесь еще не забыта.

Однако, чтобы ни говорили прежние и нынешние финляндские деятели и писатели, несомненным остается тот факт, что торговля в Выборгской губ. успела перейти в руки русских купцов; землевладельцами в ней были преимущественно русские вельможи, а значительную часть губернии составляла старая православная Карелия. В 1808 г. в губернии было 12 учебных заведений (с 322 учениками), кои состояли в ведении министерства народного просвещения; в крае успело вырасти новое поколение, для которого прежние шведские законы и привилегии не имели того значения, как для их отцов и предков.

Благосостояние Выборгской губернии было вообще скудное и особенно печальна была участь Карелии. Сохранилось подробное описание северной Карелии, относящееся к 1764 г. Из сего описания видно, что к северу от Кексгольмской крепости начинались «не веселые места», «ужасные и бесплодные горы, великие каменные буераки», болота; почти чрез весь год бывает здесь холодная сырая и влажная погода; пахотная земля «частью песчаная, частью с глинистой подошвой». При всем том имелась, конечно, некоторая возможность расчищать землю для пахоты, можно было бы заняться скотоводством, «по причине изрядных и изобильных паств»; рыбы было «изобильно»; край, наконец, не лишен был железной руды. Однако, все находилось в «худом состоянии», вследствие лени, пьянства и многих других причин, особенно вследствие малолюдства и сурового климата. Надо помнить, что «ни одна из финляндских областей не испытала стольких перемен в своей участи, как Карелия, служившая ареной пограничных распрей между Швецией и Россией». В первые годы существования Русского государства Карелия входила в его состав и принадлежала Великому Новгороду. В XI и XII веках новгородцы колонизировали Карелию и распространили в ней православие. К концу XVI ст. можно считать Карелию русским краем. По Ореховскому договору (1323 г.) Карелия была разделена на две половины. По договору в Тявзине (1595 г.) Россия вернула себе прибережье Ладоги. Но Столбовскому миру (1617 г.) пришлось уступить эту область Швеции, и Густав-Адольф был особенно доволен условиями этого мира, надеясь, что русские далеко отодвинуты от Балтийского моря и что они не скоро «перешагнут этот ручеек». Успех нашего оружия в 1710 и 1742 гг. возвратил Карелию России.

В 1769 г. Русскую Финляндию описал генерал-поручик Бибиков. Его итоги сводятся к тому, что земля возделывалась с большим трудом и приносила «плод, умножая от трех и до семи»; местами народ мелок и «мозгляв», «да и в житье хуже наших украинских мужиков». «Мяс и хлеба употребляют очень мало». Богатство состоит в скоте рогатом. Лошади хороши и крепки. Народ вольный и «кроме монарха никому не подвластен и имеет волю, отдав свою землю, идти на другую». Бибиков описывает, между прочим, (Красное?) село, «изрядно» населенное русскими, переведенными из разных уездов России. Дворов 40, церковь Сретения Господня. «В селе виден образ житья самого русского народа, что в здешних странах редкость».

Современник воссоединения Выборгской губ. Ф. Ф. Вигель удостоверяет, что он в Выборге почитал себя, как в Петербургском поместье, так как на улицах встречался русский народ и слышалась русская речь. Так же, как и в Нейшлоте и во всех других малых городах Старой Финляндии, Карелии и Саволакса «все главные лица от купеческих и мещанских выборов были из русских». Оно иначе и быть не могло. Р. Ребиндер (впоследствии статс-секретарь Финляндии), проезжая в 1808 г. через Выборгскую губ., убедился, что население его мало сохранило черт финского национального характера.

По естественному своему положению, Финляндия являлась аванпостом России и несмотря на то, край этот был добровольно отчужден! Вигель называет это «изменой» России и говорит, что никто из русских не хотел верить такому распоряжению и что русские «одурели» от этого известия. «Таким подарком, при наступлении года, Государь, с помощью Сперанского, любил нас дарить. В эту же эпоху, во всем, что было вредно и постыдно для России, всегда находишь руку Сперанского. Всякий, приближенный (к Государю) патриот и честный человек обязан был объяснить ему весь вред, который может произойти от того для главного государства. Для чего делаются завоевания, если не для усиления государственного тела? Они достояние не только еще царя, как народа, их совершившего; он старается распространить пределы земли для того, чтобы внутри его пользоваться большею безопасностью. «В истории народов найдите мне другой пример столь несправедливому действию: ни великий Петр, ни могучий Наполеон ни на что подобное бы не решились. Единым почерком пера и одной каплею чернил уничтожалось то, что сотворено было сотнями тысяч штыков и целыми реками крови. Для бедных финнов совершенно равно, кто бы ни управлял ими — южные или западные их завоеватели, — лишь бы управляемы они были правосудно. Кому же пожертвованы права, честь и выгоды государства? Горсти иноземных его врагов... Стоит только побывать в Гельсингфорсе: почти ото всех посетивших его единоземцев мог слышать я о ненавистных, дерзких взглядах, коими тамошние авторитеты встречали их в публичных местах, коль скоро узнавали, что они русские».

Русским, конечно, естественно было негодовать, так как одни из них должны были покинуть родные и насиженные гнезда.

Финляндцы, получив Выборгскую губ., начали водворять в ней свои порядки. «В один год они удалили всех русских должностных лиц, которые не могли вести делопроизводства и преподавание по-шведски». Кроме того, финляндцы предусмотрительно приняли меры к тому, чтобы не допустить русских дворян Выборгской губ. «в рыцарский дом», т. е. чтобы они не могли приписаться к финляндскому дворянству. «Надо стараться, — писал Армфельт своему другу Аминову, — отделаться от варваров и на их место получить людей с либеральными принципами». Чтобы избавиться от русского элемента в губернии, финляндцы впоследствии решили скупить все так называемые донационные земли. Переход этих пожалованных имений из русских рук в финляндские был совершен мирным и вполне легальным образом и тем не менее нельзя не пожалеть об этом, так как внешний заем для этой цели, в 17 млн. марок, был разрешен нашим правительством, которое, таким образом, само косвенно способствовало к вытеснению русских начал из края, входившего искони в состав Великого Новгорода и из той Карелии, языческие обитатели которой еще при Ярославе (1227 г.) приняли православие. До 1830 г. в Выборгской губ. считалось 8 каменных и 13 деревянных православных церквей с 30 священниками и 25,525 прихожан. Русский элемент был настолько ощутителен в Выборгской губ., что статс-секретарь Финляндии, Ребиндер, как мы видели, желал отсечь его и тем избавить свое отечество от опасности. Достаточно сказать, что владельцами донационных земель в Выборгской губ. являлись представители таких наших именитых родов, как кн. Трубецких, Воронцовых, Чернышевых, гр. Мусин-Пушкиных, Нарышкиных, кн. Барятинских, Арсеньевых, Апраксиных, кн. Долгоруких, кн. Репиных, Шуваловых, гр. Салтыковых и др. Но, тем не менее, опасения Ребиндера были напрасны. Большие надежды на дворян возлагала Императрица Екатерина II, раздавая им аренды; но эти надежды тогда также не оправдались. Она рассчитывала, что «общественная от аренд польза» скажется в умножении хлебопашества, в сохранении лесов, в осушке болот и т. п. Между тем, хозяйство в пожалованных имениях велось без всяких помыслов об «общественной пользе» и при первом же представившемся случае, наши сановники, руководимые одними экономическими соображениями, без чувства патриотизма, распродали свои земли и выселились из Выборгской губ., чтобы очистить место финнам в насаждении их культуры и не препятствовать им в деле разрусения переселенных некогда в донационные поместья русских крестьян. Так как имения продавались «по добровольному соглашению и по цене, нередко превышавшей действительную их стоимость, то едва ли русским возможно в настоящее время иметь какие-либо поводы к неудовольствию по сему вопросу», — рассуждают финляндцы. К сожалению, нельзя оценивать прошлого только с точки зрения правильно сплоченных счетов, а приходится принимать во внимание также и некоторые другие обстоятельства.

Скупка в казну донационных земель началась в шестидесятых годах и теперь совершенно окончена. С шестидесятых же годов началась у финляндцев особенно усиленная работа по слиянию сего «многострадального» края с остальной Финляндией. Производилась эта работа различно. Финская печать старательно оповещала карелов о всех благодеяниях, кои сделаны ради них финляндским правительством: для карелов строились школы, выкупались земли, учреждались должности переходящих учителей и т. п. Но так как карелы не всегда выказывали особой готовности следовать за финскими «патриотами», то та же печать укоряла их за то, что они «повернулись спиной к своим благодетелям», гонятся «за чуждой им национальностью и чуждым языком» (очевидно, русским), не сочувствуют «собственному финляндскому отечеству» и т. д. В то же время сенат постановил, чтобы в народоучительском деле господствовал принцип, по которому кроме родного языка никакие другие языки не преподавались.

В виду того, что значительная часть населения Выборгской губ. была «племени русского и греко-российской веры», некоторые предметы (как, например, история, география, статистика и русская словесность) довольно долго преподавались на русском языке в низших элементарных училищах Сердоболя, Кексгольма и Фридрихсгама; особенно же преобладало преподавание на русском языке в Выборгской гимназии. Но начиная с шестидесятых годов, все изменилось. Вместо русского языка стали господствовать шведский и немецкий; в элементарных училищах все преподавание повелось исключительно на финском языке; на том же языке православные священники преподают в передвижных приходских школах.

Чтобы слить Выборгскую губ. с остальной Финляндией, местные деятели стали пользоваться — так называемыми праздниками «пения и музыки».

На одном из подобных праздников оратор сказал: «Мы собрались сюда, чтобы почувствовать и сознать, что мы составляем один народ... Господа! хотя трудное и тяжелое время переживает Финляндия, хотя Россия и унижает нас в глазах света и силится ограбить у нас дарованные нам права, но мы этого не допустим... Друзья! Будьте уверены, что русские хотят сделать вас своими рабами, будут попирать пашу религию и не станут пускать нас в наши церкви. Поэтому, еще раз скажем: мы, финляндцы, способны, как один человек, лечь для защиты нашего дорогого отечества».

Не смотря на все старания финляндцев, карелы до сих пор еще не вполне слились со своим «отечеством», но полная их ассимиляция дело лишь времени. Хотя по происхождению они финны, но наречие их во многом разнится от наречия остальных финских племен. По костюму и типу, по обычаям и нравам, а главное по духу финские карелы близки русскому племени. Они охотно учатся русскому языку и весьма склонны слиться с нами. По-русски они называют месяцы, пользуются русскими сказками, преданиями и песнями; в их языке много русских слов (например: денгать, войну, вирсту, оружу), они, наконец, православной веры. Отличаясь от собственно финнов по образу жизни, по более живому характеру, по хозяйственному быту, карелы вовсе не симпатизируют финнам-суомалайсет и даже неохотно признают себя финнами. Карелы сохранили веру своих отцов, но православие их самое плохое. Ни русского, ни славянского языка они не понимают; молитв почти не знают, свечей не ставят, под благословение подходить не умеют, детей не причащают, иконы стали выходить у них из употребления. Книг на карельском наречии очень мало. При таких условиях не удивительно, если лютеранство и финская школа сильно на них повлияют. (Карелов всего около 35 тыс.). При всегдашней склонности карелов к русским, при сходстве их характера с характером нашего народа, карелы могли бы быть избавлены от «полного слияния» с финским отечеством, если бы среди них распространить государственный язык и поддержать православие. Но русская администрация края, со дня присоединения Финляндии к Империи, никогда не проявляла особой о них заботы, и Карелия теряется для России с каждым днем все более и очевиднее.

Приобщение карелов к финляндской культуре сопряжено, конечно, с некоторыми расходами и вообще Карелия всегда представляла беднейшую часть Великого Княжества, но тем не менее в 1811 г., с возвращением Финляндии Выборгской губ., финляндцы получили поистине царский подарок. «С тех пор, как мы уже говорили, в течении почти девяноста лет доходы этой губернии поступают не в русское, а финляндское казначейство». Подобные земельные наделы приобретались другими народами или потоками крови, или кучами золота, а счастливой Финляндии все это досталось «единым почерком пера и одной каплею чернил». Благодаря Выборгской губ., Финляндия очутилась у самых ворот столицы обширнейшей Империи, что дает краю легкую возможность к сбыту своих продуктов и к приобретению удобного заработка для своих жителей. В одном Петербурге снискивают себе пропитание около 50 тыс. финляндцев. В 1901 г. один только извоз в дачных местностях дал валового дохода 505 тыс. руб. Дачники за наем помещений уплатили местным жителям в 1901 г. — 884.800 мар., кроме прочих расходов на пользу местного населения. По паспортам на заработки в столицу Империи выходило: в 1902 г. — 1,106 чел., в 1903 — 583 чел. Перевозкой только дров по Ладожскому озеру в Петербург заняты 22 парохода и 112 судов. По словам одного ленсмана, только лентяи в Выборгской губ. бедствуют. Но кроме того, в Выборгской губ. оказались и свои немалые статьи дохода: мраморные и гранитные ломки (Пютерлакские, Рускеальские и др., доставившие материал для Александровской колонны, Исаакиевского и Казанского собора, набережной Невы, Мраморного дворца и др.; «русская Ниагара» — как назвал Иматру Ф. Ф. Вигель — привлекающая в край ежегодно тысячи путешественников, представляет собой немалую статью дохода; кроме того — Иматра является огромной даровой двигательной силой (ежесекундный проток воды в ней доходить до 850 куб. м., а работа этой воды составляет 210,000 сил), эксплуатация которой представит впредь неисчерпаемый источник богатства. Благодаря вообще обилию даровых двигателей и леса, в Выборгской губ. развилась деревообрабатывающая промышленность, преимущественно переработка елового и соснового леса в бумажную массу.

По Выборгской губ. прорыть Сайменский канал — выход к морю всей средней озерной Финляндии. Это весьма существенно, так как Финляндия живет также и морем. Железнодорожная линия от Выборга до Петербурга — первая по доходности во всей Финляндии. Питается она, конечно, столицей Империи, особенно той частью ее населения, которая летом ищет убежища на финляндских и русских дачах, расположенных вдоль сей железной дороги. Товарное движение по этой линии составляет 1/3 движения всех дорог края. Таким образом, одна эта линия представляет из себя нечто вроде постоянно действующего насоса, при посредстве которого финляндская казна извлекает для себя обильную прибыль. В постройке линии Петербург — Выборг — Гельсингфорс участвовала русская казна (па сумму млн. р. метал.). В 1882 г. линия перешла в исключительную собственность финляндской казны, уплатившей сполна русскую долю. Согласно постановлению от 9 дек. 1867 г., предприятие это поставлено в исключительную зависимость от финляндского правительства несмотря на то, что часть линии проходит по Петербургской губ. Строилась линия (от границы до Петербурга) на условиях, определенных вообще для частных акционерных обществ, или для лиц, принявших на себя постройку и эксплуатацию железных дорог в Империи. Положение этой железной дороги поэтому довольно своеобразно...

В борьбе с Россией, финляндцы придают Выборгской губ. особое значение. Они смотрят на нее, как на культурный аванпост против «восточного варварства». Топелиус писал: «Финляндия все более и более завоевывает это свое, раз потерянное, сильное, внешнее укрепление. Выборг же понемногу возвратил себе свое прежнее, почетное место передовой стены своего края и сильнее чем валы, обратившиеся в мусор, поднимает теперь отечественная культура свой невидимый бруствер против посторонних (т. е. русских) вторжений».

Несомненно, что финляндцы имеют основание радоваться своим успехам в деле офинивания Выборгской губ., этого древнерусского края, который когда-то принадлежал Новгородской земле. Избежал финского влияния только Сестрорецкий участок, который в 1864 г. по Царскому слову был присоединен к Петербургской губ. — Финляндцы усмотрели в этом возвращении участка нарушение своего «основного закона», упустив из вида, что вся Выборгская губ. была им дарована также по единому Царскому слову, без запросов земских чинов и без справок с основными «законами». — Когда финляндцы стали просить «компенсации», в виде предоставления им незамерзаемой бухты на севере, то даже редакция либерального «Голоса» поднялась против такого домогательства. Государь обещал Шернваль-Валлену и гр. Адлербергу присоединить часть Мурмана к Улеоборгской губ. и, потому, очень неохотно уступил настояниям гр. Лорис-Меликова и гр. Милютина, которым мы обязаны сохранением части Архангельской губернии.

За рекой Сестрой сильно сказалось наше добровольное отчуждение: везде там слышится финская речь, всюду господствуют финские порядки и кое-где, как оазисы, виднеются кресты православных церквей и один небольшой, недавно построенный, женский монастырь Линтула. Среди реликвий прошлого сохраняется еще в русских руках Выборгский замок — Шлосс, основанный в 1293 г. Перед этим Шлоссом прошла вся история восточной Финляндии. Русский орел не раз кружился над его башнями. К его укреплениям не раз «ходиша молодцы новгородские» и воины русских князей и царей. Около пяти веков выборгский великан служил передовым постом Швеции, отражая наших ратников. Но вот подошел к нему северный богатырь — Петр Великий и великан должен был преклонить голову и сдаться «на аккорды». Этим окончилась боевая служба Шлосса и зуб времени принялся за его толстые бастионы и высокие стены, намереваясь сравнять их с землей. В 1834 г. молния разрушила часть башни, в 1856 г. иллюминация окончилась свирепым пожаром. Крыша сгнила и провалилась, степы стали обрушиваться и выветриваться. В таком полуразрушенном виде он простоял многие годы, напоминая собой старого инвалида с непокрытой головой и в дырявой шинели. Наконец, заслуженного бойца призрело военное ведомство. Благодаря щедрости в Бозе почивающего Императора Александра III, умевшего всегда ценить историческую старину, замок был ремонтирован, и теперь старый служака на глазах у всех стоит бодро, держа на высоком шесте русский флаг...

Символ нашей государственности развевается еще на башне Выборга, но вокруг него наше значение совершенно ничтожное... Край почти потерян для России, потому что в культурной борьбе мы оказались слабее нашего окраинского инородца.

Приведем несколько черт из истории этой борьбы.

В конце 1869 и в начале 1870 г. возник вопрос об открытии учительской семинарии в г. Сердоболе. Святейший Синод, не встретив препятствий к осуществлению этого плана, выразил лишь желание, чтобы «все предметы были преподаваемы на русском языке, а на местных наречиях, финском и карельском, были делаемы объяснения, непонятные для учащихся на русском языке». Синод выразил даже желание принять часть расходов на свой счет; главное же содержание семинарии (по 8140 р. в год), с Высочайшего соизволения, возложено было на министерство народного просвещения. Финляндский сенат усмотрел, что наставление православных исповедников Финляндии в религии и нравственности не будет достигать цели, при преподавании учебных предметов на русском, а не на природном языке населения, именно финском, так как карельский язык есть только его наречие. Генерал-губернатор, граф Адлерберг, полагал допустить преподавание на местном языке в тех приходах, где население не знает русского языка, по крайней мере, на первое время, вменив, однако, в обязанность постепенное его введение. Министр статс-секретарь, гр. А. Армфельт, разделил мнение сената и генерал-губернатора. Узнав об этом, Синод выразил желание, чтобы в Финляндии по вопросу о языке преподавания были приняты к руководству меры, Высочайше утвержденные 26 марта 1870 г., которые предлагают, для первоначального обучения каждого племени, пользоваться его родным наречием, переходя постепенно к русскому языку. Но гр. А. Армфельт отказался даже обсуждать последствия сих мер, в применении к финляндским православным приходам, ссылаясь на отсутствие у него надлежащих данных. Напрасно Синод указывал на то, что меры, одобренные правительством (в 1870 году), были уже тщательно испытаны в инородческих местностях России и дали удовлетворительные результаты, например, в Риге, в среде эстов и латышей, которые едва ли более финляндцев знакомы с русским языком. Министерство народного просвещения заявило, что если со стороны финляндских властей не последует согласия на принятие условий закона 26 марта 1870 г., то оно сочтет себя не только в праве, но обязанным отказаться от участия в расходах на семинарию из своих сумм. Синод поставил такое же условие для выдачи своего денежного пособия.

Синод и министерство, отказав в денежной субсидии на устройство Сердобольской семинарии, тем самым предоставили финляндским властям свободу действия в указанном деле. Этого только и нужно было местным деятелям. Сердобольский миллионер Халлонблад обратился (1875 г.) с просьбой в сенат о принятии в ведение правительства основанной им народной школы, под условием преобразования ее в финскую учительскую семинарию. Школа была богато обеспечена и наличными деньгами, и имуществом, состоящим из целой деревни. Дар был принят, а в 1878 г. сейм постановил открыть в Сердоболе полную учительскую финскую семинарию.

Впоследствии при семинарии открыты были учительские курсы, для подготовления педагогического персонала в передвижные или переходящие школы. Патриотические усилия финляндцев увенчались полным успехом и теперь дело «офинивания» и «разрусения» древней Карелии — прежней земли новгородцев — идет с поразительной последовательностью. Громадное политическое значение школы в руках энергичных деятелей, почти фанатиков, не может подлежать сомнению. Пройдет еще несколько десятков лет и от русской Карелии останется только имя на страницах истории. — Из Сердобольской семинарии, как из гнезда, разлетаются народные наставники по всему Карельскому краю, которые с корнем вырывают прежние русские насаждения.

Вместо преподавания в местных народных школах на родном языке населения, т. е. карельском, обучение везде, без исключения, производится на одном финском языке. В самой семинарии карельский язык совершенно исключен из предметов преподавания. По системе, практиковавшейся до сих пор, местная администрация назначала в карельские приходы учителей, уроженцев финских приходов, не знающих карельского языка.

Семинария весьма ревностно оберегает от русских глаз все что происходит в ее стенах; но, судя по результатам ее деятельности, надо допустить, что дело воспитания в ней поставлено прочно, но никоим образом не в благоприятном для России и православия смысле. За все время ее существования (т. е. с 1884 по 1902 г.), ее курс прослушали 440 чел. и из них православных было только 19. Замечено также, что поступившие в нее русские выходили из нее до такой степени офинеными, что даже изменяли свои фамилии: Лукин превратился в Канерво, Васильев — в Лайнена, Петр Рябов — в Рокиляйнен, Утин — в Сорза. В Финляндии изменение фамилии производится очень просто: надо только объявить об этом в газете. В товарищеской среде семинаристов, кличка «rysse» (русский) признается презрительной. Учителя семинарии на все лады внушают своим воспитанникам, что русская национальность и русский язык являются для них чуждыми.

В период последней финляндской смуты, питомцы Сердобольской семинарии деятельно помогали в собирании подписей под народным адресом, переходя из избы в избу, из деревни в деревню. Из 13 призывных семинаристов к отбыванию воинской повинности явился только один. В стенах семинарии не раз устраивались торжества, носившие общий характер времени и свидетельствующие о том, что в это учебное заведение проникла политика.

В Карельских приходах 48 школ и из них только в 8 идет преподавание на русском языке, не смотря на то, что русский язык довольно близок карелу и он питает нередко большое желание выучиться государственному языку.

В общей печальной картине Карелии наблюдается еще следующее своеобразное явление. Ведомство министерства народного просвещения ведет свое дело более в русском направлении, чем епархиальное начальство. Школы, содержащиеся на средства церкви, т. е. училищного совета при синоде, пользуются услугами питомцев Сердобольской семинарии или лиц, прошедших через ее практические курсы, которые стремятся к обучению православных детей Карелии на лютеранско-финский лад. Это происходит от того, что епархиальное начальство, во времена высокопреосвященного Антония, не признавало возможным вносить в дело христианского обучения вопросы политической жизни. — С точки зрения церкви это, конечно, правильно; но на пользу государственного закрепления Карелии за Россией такая практика не послужила, ибо в школы допущены были именно лица, наиболее склонные к политике. Очевидно, произошла ошибка, приведшая к тому, чего желали избежать.

В прежнее время, когда Финляндия входила в состав Петербургской епархии, в Карелию назначались священниками чисто русские люди. Но затем, с учреждением особой епархии в Великом Княжестве, «в интересах православия» в карельских приходах русских священников стали заменять местными уроженцами финнами, прошедшими Сердобольскую семинарию. Кроме того, богослужение стали отправлять на финском языке. В пользу таких распоряжений приводилось много теоретических доводов. Но результаты получались отрицательные. В глазах многих карел богослужение этим было унижено. Бывали случаи, что они обращались к нашему духовенству с просьбой совершать богослужение на русском, а не на финском языке (напр. в Салминской церкви). Один из главных проводников русского языка и русских обычаев в среду православных карелов был там закрыт. Переводы и издания братства св. Сергия и Германа содействуют внедрению и распространению не русского, а финского языка в области религии и в результате карелы, овладевшие этим языком, охотнее стали посещать финскую кирку, где проповедь хорошо образованного и подготовленного пастора представляла для него большой интерес. Число православных убывает. В недалеком будущем, после закона о полной веротерпимости, в Карелии православие, несомненно, потеряет еще много последователей, так как соперничающие здесь представители религий далеко не одинаково подготовлены для предстоящей борьбы. Православие в Карелии уже теперь во многих местах существует только по имени.

Все эти условия и обстоятельства прежде всего оценили местные политические деятели. «Слава Богу» — писала финская учительница из Карелии известному агитатору Люлю — в этой местности даже православные учители все надежные патриоты: есть два исключения из учительниц, слуг Бобрикова, но они только учительницы «детских школ», а не народных... Нынешний епископ, видимо, из партии панславистов и послан сюда производить всемогущий дух реакции в учебных заведениях православных приходов. Если бы время позволило спокойно продолжать пашу деятельность в нашем духе, то наверное карелы поняли бы, что им счастливее жить при наших упорядоченных условиях, чем при русских порядках» (28 ноября 1900 г.).

Во время управления краем Н. И. Бобрикова все больные места русского дела в Выборгской губ. были исследованы, но не в силах одного человека было срыть гору тех порядков, которые не согласовались с «истинными пользами» Империи. Особая комиссия пересмотрела дело о Сердобольской семинарии и пришла к заключению о необходимости полного ее преобразования. Архиепископ Николай, с своей стороны, ходатайствовал об открытии особой православной учительской семинарии, в целях более твердой постановки православного школьного дела в епархии. Коснулись также вопроса о введении русского языка для учащихся всех разрядов Сердобольской семинарии (янв. 1904 г.), хлопотали об учреждении стипендий для семинаристов, подготовляющихся к преподаванию на русском языке. Делались попытки и иных преобразований в семинарии и губернии. Сенат неизменно стоял на страже местных интересов, почему переписка множилась и достичь каких-либо положительных результатов было нелегко. Первый русский губернатор Карельского края, Н. А. Мясоедов, работал энергично и последовательно, и едва не поплатился жизнью за то, что служил русским государственным началам. Высланный агитаторами убийца изранил его несколькими выстрелами...

IX. Министр статс-секретарь B. К. Плеве

Н. И. Бобриков при вступлении в должность начальника края, получив право присутствовать при всеподданнейших докладах Финляндского министра статс-секретаря, усматривал в этом достаточное обеспечение русских интересов. Но обстоятельства скоро показали, что он ошибся. Во время его отсутствия из Петербурга, финляндский статс-секретарь продолжал прежнюю политику. Мера терпения Николая Ивановича переполнилась, когда он узнал, что министр-статс-секретарь, несмотря на организованную оппозицию чрезвычайного сейма русским правительственным мероприятиям, стал хлопотать о выражении земским чинам признательности за исполненные труды, и, когда тот же министр, зная о существовании запрещения делать ссылки на Форму Правления 1772 г., тем не менее, пропустил новое законоположение с указанием на этот закон. После таких резких примеров генерал-губернатор убедился, что министр статс-секретарь «из финляндских уроженцев» всегда останется «краеугольным камнем» «государственного» строя Финляндии и тормозом объединительных мер, почему стал ходатайствовать о замещении должности докладчика лицом с более широким мировоззрением, а не смотрящим на все исключительно с узкой точки зрения одних только финляндских губерний.

B. К. Плеве

В августе 1899 г. состоялось назначение государственного секретаря Вячеслава Константиновича фон Плеве министром статс-секретарем Великого Княжества Финляндского. Сообщая ему о соизволении Государя Императора на его новое назначение, Николай Иванович горячо поздравил его и высказал «твердую уверенность, что совместные труды наши сослужат русскому делу верную службу». Назначение B. К. Плеве дружно приветствовалось русской печатью, так как со времени Сперанского этот пост постоянно замещался финляндцами. Теперь вновь назначили русского сановника и этому обстоятельству нельзя было не придавать серьезного значения в финляндской объединительной политике.

Учреждение, во главе которого встал B. К. Плеве, возникло 18 октября 1809 г., и называлось первоначально комиссией по финляндским делам. — «Журналы рассуждений» этой комиссии докладывал Государю тайный советник, статс-секретарь M. М. Сперанский. Вскоре Сперанский поднял вопрос о преобразовании комиссии, предлагая ввести в нее особого «чиновника высшего разряда под именем статс-секретаря», на обязанности которого должна была находиться переписка с генерал-губернатором и надзор за общим течением дел, кои он представлял на Высочайшее разрешение, «а паче всего» он обязывался «знать людей, содержать между ними и правительством нужную связь». В преобразованную комиссию Сперанский хотел ввести «двух чиновников финляндских и двух здешних», т. е. русских. Но в дело вмешался тогда граф Густав Армфельт и, пользуясь своим положением, переделал проект Сперанского на свой лад. Без особой комиссии дела Финляндии, предполагал граф, всегда будут обсуждаться совместно с делами других русских провинций. В комиссию он ввел «финскую молодежь». Проектом графа Армфельта, как признается финляндский историк Эдвард Берг, «снесена с дороги, основанная в 1809 г., финляндская комиссия, большинство членов которой были русские». В 1826 г. комиссия была упразднена: ее заменил статс-секретари-ат. Подобными реформами финляндцы стремились к тому, чтобы их докладчик статс-секретарь во всякое данное время был «сильнее» генерал-губернатора и мог парализовать его русское влияние. В те периоды, когда борьба статс-секретариата с генерал-губернаторской властью становилась затруднительной, к статс-секретариату, в виде резервного депо, присоединили особый финляндский комитет. Последний комитет закрыт в мае 1891 г. С 1834 г. финляндские статс-секретари стали именоваться «министрами статс-секретарями». По объяснению финляндского историка Роберта Кастрена. этот «импонирующий титул» явился также вследствие желания Ребиндера поднять значение финляндского представителя в Петербурге.

С течением времени из статс-секретариата, вместо звена, связующего Финляндию с Россией, создался наиболее влиятельный разобщитель этой окраины от остальной Империи. Нет сомнения, что именно статс-секретариату мы обязаны в значительной мере тем, что Финляндия совершенно обособилась и что для нее утверждены были такие законоположения, которые не могут быть признаны соответствующими ее политическому положению и общегосударственным интересам России, как например, устав о воинской повинности 1878 г., уголовное уложение в ее первоначальной редакции и др.

Насколько министры статс-секретари из финляндских уроженцев содействовали обособлению Великого Княжества, настолько же потом, с назначением В. К. Плеве, надеялись, что он будет способствовать его государственному объединению. Все поняли, что русский деятель во главе статс-секретариата внимательнее станет уравновешивать часто сталкивающиеся местные и общеимперские интересы. На В. К. Плеве возлагали тем большие надежды, что он обладал большим государственным опытом, обширной юридической подготовкой и твердым характером. Финляндцы, напротив, остались недовольны его назначением и находили его противоречащим «основным законам» края. Лично к В. К. Плеве местная печать отнеслась неприязненно и даже неприлично.

После назначения министром статс-секретарем Вячеслава Константиновича, генерал-губернатор — этот ответственный за состояние края начальник — получил широкую возможность всесторонне выяснять текущие дела Финляндии. «Переживаю тяжелое время, но чувствую себя хорошо, благодаря Высочайшему доверию и твердости сознания, что дело творю по убеждению и совести. Местные заправилы уповают на непрочность современной системы и ожидают с уверенностью нового курса. Благодарение Богу, что у престола нет статс-секретаря финна... Надо быть в моей современной роли, чтобы понять и оценить по достоинству замену в указанном случае финна русским».

Благодаря новому назначению, произошла более благоприятная для русского дела группировка тех сил, которые находились в постоянной борьбе между собою. Вследствие удачного для финляндцев распределения этих сил они пользовались постоянным успехом. Н. И. Бобрикову удалось разомкнуть то кольцо финляндских учреждений, которым охвачена была со всех сторон русская власть. Финляндцы оцепили значение нового дипломатического хода генерал-губернатора и, конечно, не простили ему умного и предусмотрительного шага. Нет также сомнения в том, что В. К. Плеве очень много содействовал проведению главных объединительных реформ и распутыванию гордиевых узлов, «затянутых финляндскими интригами». Каждый новый проект подвергался им подробной критике и улучшению. Некоторые новые положения, как, например, инструкция генерал-губернатору, и целый ряд административных мероприятий, были выработаны под его непосредственным наблюдением и в совещаниях, под его председательством.

Нерасположение финляндцев к В. К. Плеве оставалось чрезвычайно интенсивным все время нахождения его у власти и выражалось часто в иностранной и подпольной печати. Когда же состоялось его назначение на пост министра внутренних дел Империи, то в стокгольмской газете «Aftonbladet» появилась из Парижа частная телеграмма следующего содержания: «Газете «Liberté» телеграфируют из С.-Петербурга, что министр внутренних дел фон Плеве получил от комитета революционеров письмо, в котором его уведомляют, что он приговорен к смерти».

Между тем к финляндским своим обязанностям он приступил с лучшими чувствами и намерениями, желая добра и преуспеяния тому краю, дела которого он докладывал Монарху. Стоя на общегосударственной точке зрения, он вместе с тем старательно охранял истинные интересы финляндцев. Одной из первых его забот было успокоить финляндское общество. Во время пребывания министра статс-секретаря B. К. Плеве в Гельсингфорсе, вице-председатель Финляндского сената К. Тудер, желая дать ему возможность ближе познакомиться с членами сената, пригласил его на завтрак, на котором Вячеслав Константинович, отвечая на тост хозяина, сказал между прочим: «Я был бы счастлив доложить Его Императорскому Величеству, что правительственные предначертания последнего времени не встречали в стране противодействия. Мне равным образом было бы отрадно удостоверить, что в населении ясно сознание того, насколько Государеву сердцу, среди Царственных забот о соразмерном удовлетворении всех вверенных Ему Провидением интересов, близко и дорого благо Финляндии... В заключение выражу пожелание, чтобы как вчерашнее ненастье, не оправдываемое временем года, сменилось солнечной погодой, так и в общественном настроении, взамен тревожных опасений, не оправдываемых достаточными причинами, водворилось разумное доверие к будущему».

На финляндский вопрос у B. К. Плеве было весьма цельное и определенное воззрение. Он имел случай высказать его неоднократно и в частных беседах, и во всеподданнейших докладах. «...Ни законодательного, ни административного самоуправления уничтожить не предполагается и денационализации в виду не имеется, — писал 8 сентября 1899 г. Вячеслав Константинович Плеве одному из своих сотрудников. Желательно лишь, чтобы автономия не исключала начала нашего государственного права, согласно коему Финляндия есть область государства, управляемого властью самодержавной. Что же касается культуры, то конечно желательно ее дальнейшее развитие, лишь бы она не поддерживала антагонизма по отношению к нам Финляндии»... Корреспонденту берлинской газеты «Die Post» B. K. Плеве сказал 10 февр. 1904 г.: «Громадное большинство среди финляндского населения отличается полной лояльностью и только самая незначительная его часть стремится к достижению сознательно поставленной себе цели отделения Финляндии от России. «Ни одно правительство, ни одно государство в мире не потерпит ничего подобного. Россия отнюдь не задается целью насильственной русификации Финляндии. Пока мое слово будет иметь хоть какой-либо вес — финны, безусловно, сохранят свой язык и свои национальные учреждения».

Наиболее полно и обстоятельно ему пришлось высказаться в ответе английскому публицисту Т. Стаду на его открытое письмо. Из этого письма, В. К. Плеве, появившегося в журнале «Review of Review» от 15 августа 1903 г., извлечем наиболее существенные положения, не повторяя уже приведенного нами (на стр. 103) отрывка.

«Враждебное к нам из-за финляндских дел настроение общественного мнения на Западе крайне прискорбно, но позволительно думать, что под влиянием большей осведомленности о делах Финляндии оно утратит теперешнюю остроту. К тому же мы привыкли, что Запад, приветствуя прогрессивное развитие России по готовым примерам пройденного им пути, не всегда одинаково дружелюбно относится к росту политического и культурного самосознания России и к совершенствующемуся в ней самобытному историческому процессу концентрации сил, для исполнения мирного ее призвания в судьбах человечества.

Отношение к России финляндского населения вовсе не так дурно, как это кажется при чтении статей, появляющихся в иностранной прессе и вышедших из-под пера враждебных нам публицистов. К чести лучшей части финляндского населения, следует указать на то, что для него очевидно, какого благосостояния, в течение минувшего столетия, достигла Финляндия под сенью Русской Державы: в Княжестве известно, что именно благодаря Русской власти возродилась к жизни финская народность, систематически подавляемая во времена шведского владычества. Благоразумные финляндцы сознают, что и в настоящее время местный уклад Финляндии остается незыблемым, что законы, обеспечивающие провинциальную автономию Финляндии, сохраняются, и что по-прежнему действуют учреждения, самостоятельно удовлетворяющие ее культурные и экономические нужды.

Некоторые принятые меры, «несомненно, отличаются суровостью, по таковы требования утилитарной политики. Впрочем, в общем итоге эти суровые меры выразились до сих пор в высылке из края 26 финляндцев и в удалении со службы, без пенсии, нескольких чиновников. Едва ли, однако, возможно было оставлять далее на государственной службе должностных лиц, не повинующихся своему начальству. Нельзя было также относиться равнодушно к существованию заговора, втягивавшего в борьбу с правительством спокойное и законопослушное население, и притом в то время, когда благоразумные люди в Княжестве стояли на стороне законной власти, вызывая против себя гонение со стороны тайных руководителей агитационного движения. Представители мнения о необходимости держаться примирительной политики с Россией подвергались насилию нравственному и подчас физическому; против них, в целях их дискредитировать, не стыдились вчинять скандальные процессы.

Едва ли кому известно на Западе, что история сбора подписей на массовый адрес-протест, посланный в Петербург весной 1899 года, имела своих мучеников из числа лиц, отказавшихся дать свою подпись под адрес. Есть лица, которые за такое мужество подверглись материальному разорению и нравственному ошельмованию, были посажены в тюрьму по обвинению в вымышленном поступке (дело учителя К. из местечка Сейняйоки). Агитаторы задавались целью заразить своею нетерпимостью и ненавистью к русским людям и низшие слои населения, но не имели в этом успеха. Всю западную печать обошла история с русскими коробейниками (сельскими странствующими торговцами), которых старались приравнять к диким зверям, за поимку коих, выдаются в Финляндии награды. В течение одного 1899 года около 2.000 этих людей было выслано из Финляндии и лишилось привычного заработка.

«После таких объяснений, я на ваш совет положить конец нынешней русской политики в Финляндии, которую вам угодно называть политикой генерала Бобрикова, — отвечу следующее. Неправильно связывать с теперешним курсом русской политики в Финляндии одно только имя нынешнего Финляндского генерал-губернатора, ибо с ним, в основной задаче его деятельности, вполне солидарны все причастные к делу финляндского управления советники и слуги Его Императорского Величества, твердо убежденные, что меры, принятые ныне в Финляндии, вызваны насущной необходимостью для Русского государства. По существу же вопроса, повторяю, что в делах правления следует различать временные явления от постоянных. Случайные проявления в политике, вызванные открытым мятежом против власти в Финляндии, несомненно, уступят место прежнему благоволению Монарха, лишь только в Великом Княжестве окончательно установится спокойное течение общественной жизни. Тогда все ограничительные меры будут, конечно, отменены. Но осуществление основной задачи, постановленной себе Русским Правительством в пределах Княжества, то есть работа по утверждению в стране общегосударственного принципа, должна продолжаться, и лучше всего, если она будет вестись при доверчивом совместном с нами труде местных деятелей под Верховным руководством Того, Кому Божественным Промыслом вверены судьбы России и Финляндии.

«Мы имеем право надеяться на возможность такого совместного труда, так как уже теперь отправление всех функций государственной власти происходит беспрепятственно при деятельном участии коренных финляндцев. Благоразумные элементы в местном населении, т. е. громадное его большинство, уже успокоились и стали доверчиво относиться к власти, в последний призыв к отбыванию воинской повинности явилось около 70% общего числа призывных, т. е. немногим менее обычного процента лиц, являвшихся в прежнее время к отбыванию воинской повинности в Финляндии. Наконец, в брошюрах, расходящихся по Финляндии, уже раздаются авторитетные голоса, заявляющие: «финскому народу надо признать, что интересы и требования его восточного соседа справедливы».

Имеются еще отрывочные сведения о том, как B. К. Плеве, в частности, смотрел на некоторые очередные вопросы, выдвинутые брожением последних лет. «Плеве находил необходимым замещение губернаторов русскими», «хотя бы не знающими местных языков. С местными уроженцами после последней истории, сказал он, едва ли можно сварить кашу»; иначе говоря, Плеве, «кажется, вполне разочаровался в шведских должностных лицах, покорных до назначения и несдержанных на службе». B. К. Плеве категорически присоединился к мнению Н. И. Бобрикова о том, что сейму не следует давать никаких сведений по распоряжениям о печати. «Законное основание для обращения к вам запроса весьма спорно, — писал он, — так как, конечно, генерал-губернатор не может быть отнесен к числу должностных лиц, упоминаемых в ст. 40 сеймового устава». Сейм, по мнению B. К. Плеве, вышел из круга своего ведения и ставил русскую власть в положение подследственное. Известно также, что Вячеслав Константинович Плеве держался мнения о необходимости упразднения гвардейского батальона и об издании русской официальной газеты при сенате.

«По поводу превращения «Финляндской газеты» в орган официальный, мое мнение вам известно. Я эту газету не представляю себе иначе, как официальною. Такой ее характер в будущем предрешает, на мой взгляд, ее отношения к сенату. Официальная газета должна издаваться при сенате, как его ведомости, и на том языке, на котором ведется делопроизводство сената, причем редактор ее должен находиться в ближайшем подчинении Председателя сената, т. е. Генерал-Губернатора»... Больший интерес представляет воззрение B. К. Плеве на домогательства сената по вопросу о манифесте. «Говоря о льготах для успокоения общественного мнения, некоторые сенаторы тянут свою излюбленную песню о необходимости пересмотреть манифест 3-го февраля 1899 года и о соответственных оповещениях об этом в рескрипте. Эта мысль, конечно, вздорная; единственный шаг, который можно сделать не для отмены, а для уяснения манифеста 3-го февраля, мог бы заключаться в указании при пересмотре сеймового устава более определительных признаков для определения предметов местного законодательства или демаркационной линии, отделяющей местное законодательство от имперского. В таком смысле я и высказывался Энебергу и Йонсону. Вообще шведоманская агитация сделала несколько полезных для ее дела ходов и их надлежало бы парировать».

Поддерживавшие среди финляндцев движение против манифеста 3-го февраля лелеяли сперва надежду на полную его отмену; но после мнение их изменилось и в конце года убедились, что их ожиданиям не суждено осуществиться. «На днях был у меня (назван видный финляндец). Из весьма интересного разговора с ним, — сообщал B. К. Плеве генерал-губернатору, — я особенно заметил его фразу о том, что он и его единомышленники считают манифест 3-го февраля таким актом, который взят назад не будет» (30 ноября 1899 г.).

Вверенное ему дело B. К. Плеве развивал широко и ставил дальновидно. Прежде всего понадобились люди и он привлекал их как из русской, так и из финляндской среды. От русских он требовал знание законов края и местных языков, доставляя возможность молодым людям изучить их. Статс-секретариат был при нем обновлен и расширен. В состав его было введено несколько новых молодых чиновников, из которых Э. А. Эрштрем — вскоре сделался товарищем министра статс-секретаря. — Для привлечения финляндцев, при статс-секретариат открыты были особые вакансии, кои остались, однако, не занятыми, в виду того, что край охвачен был идеей пассивного сопротивления всем русским мероприятиям, без различие их значения. По поводу сего бойкота, одна местная газета укорила фанатически настроенных сограждан, заявив: «следует ли нам с гордостью и слепой безрассудной отвагой отказываться от всех возможных случаев примирения?.. Право, было бы хорошо, если бы финляндским чиновникам представилась возможность не только ближе ознакомиться с политическими течениями в России и в правительственных ее кругах, но также давать сведения о финляндских условиях жизни там, где более основательное знание их могло бы в настоящее время приносить пользу нашему краю. Мы должны признаться в том, что у нас вообще слишком мало знают быть и направление мыслей в России. Ныне, во всяком случае, отсутствие нужных знаний в этой области неудобно... Здесь неуместны игра в самостоятельность или умышленная оппозиция. По нашему мнению, Благо отечества требовало бы, чтобы поехали именно честные люди».

Из полезных и хорошо задуманных нововведений В. К. Плеве необходимо отметить издание сборника «Финляндия. Обзор периодической печати». Обзоры эти составлялись при статс-секретариате очень старательно по большому количеству финляндских, иностранных и русских брошюр и газет. Для характеристики смутной эпохи Финляндии они являются прекрасным материалом потому, что редакция сумела сохранить полную объективность. Если бы в книжках «Обзора» не отсутствовали некоторые отделы (например, церковный и др.), то они являлись бы почти законченными очерками одного из интереснейших периодов финляндской истории. К сожалению, эти «Обзоры» не пускались в широкое обращение, тогда как они способны были пролить обильный свет на события в Финляндии, которыми тогда интересовалась русская публика. От финляндцев это издание не скрывалось, «чтобы, — как писал министр статс-секретарь, — они знали, что все ими публикуемое в газетах, известно Государю и, во 2-х, чтобы наша программа и наши требования были ясно формулируемы для тех, кто хочет быть лояльным, т. е. подчиняться нашей государственности».

Из других полезных нововведений B. К. Плеве следует указать комиссию по систематизации финляндских законов. В апреле 1899 г. Его Величеству благоугодно было повелеть статс-секретарю B. К. Плеве войти в соображение вопроса о делах Особого Совещания д. т. с. Бунге, насколько возбужденные сим совещанием вопросы не были разрешены Основными Положениями 3-го февраля 1899 года о составлении законов, издаваемых для Империи с включением Великого Княжества Финляндского. Во исполнение сего В. К. Плеве представил следующее заключение.

Означенное Особое Совещание посвятило свои труды исключительно обсуждению вопроса о порядке издания общегосударственных законов, дальнейшая же разработка внесенных в Совещание проектов и предположений признана была требующею отдельных подготовительных работ. Соответственно сему была учреждена 24 мая 1893 года, особая комиссия, под председательством т. с. Неклюдова. Сии подготовительные работы, лишь в общих чертах намеченные во всеподданнейшем докладе председателя Совещания, однако не были начаты и особая комиссия к занятиям не приступала. Надо полагать, что такое замедление было вызвано тем обстоятельством, что самое направление трудов особой комиссии не могло быть определено в точности, за отсутствием указаний о том, что именно, сверх правил сеймового устава 1869 года, названных основным законом в самом уставе, должно считаться основными или коренными законами Финляндии. Все соображения по сему вопросу, во множестве высказываемые в финляндской литературе и в заявлениях ведомств, не привели к сколько-нибудь определенному выводу. Действительное разрешение возникших по этому поводу недоразумений может воспоследовать лишь в будущем, как результат не только кодификационной, но и законодательной деятельности, направленной по тому пути, который установлен Основными Положениями 3 февраля 1899 года.

В виду вышеизложенного, восстановление состава и занятии особой комиссии с прежнею задачею не могли бы привести к каким-либо выводам практического свойства. Между тем, то благотворное направление законодательной деятельности, которое указано Основными Положениями 3 февраля, должно было вызвать в законодательных учреждениях насущную потребность постоянного обращения с актами финляндских законоположений и выяснения их отношений к законодательству Империи. Потребность эту В. К. Плеве находил наиболее целесообразным удовлетворить образованием при Государственной Канцелярии временной комиссии, с целью составления справок, сведений и соображений по финляндским законам, необходимых для производства дел, вносимых на уважение Государственного Совета.

Финляндский генерал-губернатор также признал образование подобной комиссии своевременной и необходимой. На учреждение комиссии последовало Высочайшее соизволение и во главе ее был поставлен статс-секретарь Государственного Совета, а ныне сенатор, профессор Н. Д. Сергеевский.

Комиссия по систематизации финляндских законов в короткое время, не смотря на свой ограниченный состав, успела напечатать более двадцати полезных изданий. В числе их находятся такие справочные книги, кои потребовали многолетнего труда и долгих разысканий. В предисловии к обширному труду «Собрание постановлений финляндских», комиссия заявила: «Русский текст финляндских узаконений вообще труднодоступен для русских юристов, проживающих вне Финляндии; что же касается до узаконений за время от 1808 по 1859 г., то они давно уже представляют собой величайшую библиографическую редкость. Сверх того, многие узаконения в русском тексте вовсе печатаемы не были». «Собрание постановлений финляндских» обнимет собой весь законодательный материал этой окраины. В нем будут воспроизведены все узаконения в русском тексте. Таким образом, мы впервые получим многочисленные законоположения, которые оставались совершенно неизвестными до сих пор юристам, не знакомым с местными языками края. Нечего и говорить, что такое издание крайне необходимо, как в интересах порядка управления, так и в видах научной разработки местного финляндского права. Русские тексты тех постановлений, кои до сих пор не были напечатаны, извлекаются для «Собрания» из архивов и дел местных учреждений.

Кроме того, на комиссию были возложены разные работы по очередным законодательным вопросам.

С должностью министра статс-секретаря B. К. Плеве соединял обязанности канцлера Гельсингфорсского университета. По отношению к этому высшему учебному заведению края он никаких серьезных нововведений не предпринял и даже во время общей смуты, в которой университету принадлежала весьма заметная роль, ничего существенного не сделал, чтобы уменьшить его вмешательства в политическую жизнь края. Свобода университетского преподавания была строго охранена.

В университетской сфере B. К. Плеве пользовался поэтому известным расположением, сказавшимся, между прочим, в том, что когда прошел слух об оставлении им поста министра статс-секретаря, депутация от университета просила его не слагать с себя звания канцлера. B. К. Плеве, конечно, трудно нести было ответственность за правильное течение академической жизни и за дисциплину, так как с профессорской средой не соприкасался, а дисциплинировать за глаза являлось делом мудреным.

В конце 1902 г. B. К. Плеве, обремененный делами по обширному министерству внутренних дел, задумал сложить с себя обязанности по статс-секретариату. «Я долго думал о возможных ваших заместителях, — отвечал ему Николай Иванович на запрос о кандидате (17 июня 1902 г.) — и пришел к заключению, что вы незаменимы». Это не были слова. Если бы он желал расстаться с ним, случай представился, но достоверно известно, что Н. И. Бобриков просил Государя Императора в Ливадии не лишать его сотрудничества B. К. Плеве. В ноябре B. К. Плеве вернулся из Ялты и сообщил генерал-губернатору: «Государю Императору угодно было повелеть еще в течение некоторого времени остаться министром статс-секретарем Финляндии».

Взаимные отношения Н. И. Бобрикова и B. К. Плеве, очень занимавшие общество при их жизни, не перестали интересовать его и после их смерти. Все понимали, что в зависимости от этих отношений находилась устойчивость направления русской политики в Великом Княжестве в практическом ее применении. Значительная частная переписка этих двух замечательных государственных деятелей удостоверяет, что отношения эти были вполне нормальные и потому русский «курс» на окраине проводился твердо.

Как люди умные и уравновешенные они «в прямой пользе дела», конечно, лучше других понимали, что их разногласием воспользуются финляндцы. Чтобы избежать лишнего повода к недоразумениям, они решили не допускать между собой непрошенных посредников из финляндцев, на каковые роли имелись постоянные охотники.

Поводов для обмена мыслей было много. В крае зрели дела одно серьезнее другого, почему Н. И. Бобрикову часто приходилось выдвигать новые проекты.

«...Мои заявления, — писал он, — исходят из самого течения жизни. Пропускать сами собой созревающие поводы к изменению местного законодательства, в смысле русских интересов или более правильного достижения правды, считал бы для себя недостойным... Русских интересов продавать я не могу и не хочу, считая для себя это бесчестным. Результатом моей политики должно быть неизбежное накопление вопросов, с которыми по необходимости приходится мне делиться с вами, и я благодарю Бога, что нашел в вас опытного руководителя. Усердно прошу не претендовать на меня за обилие дел и причиняемое тем вам беспокойство. Если решения не будут быстро созревать, я ведь на то сетовать не буду. Благоволите мои заявления вводить в очередь и систему. Могу легко впадать и в погрешности, за которые, пожалуйста, меня не вините; за наставления и указания буду всегда чрезвычайно благодарен, в особенности, если вы сохраните ту деликатность в форме, какой до сих пор отличались наши взаимные сношения. Здесь следят за нашими отношениями и, конечно, враги России были бы счастливы появлению даже каких-либо намеков на несогласие во взглядах. Со своей стороны сделаю все возможное к дальнейшему упрочению вашего ко мне доверия» (16 ноября, 1899 г.). «Простите, если я иногда повторяюсь, — говорит он в другом письме, — но финляндская рана меня глубоко пронизала» (13 февраля 1900 г.).

Для обоих дело стояло впереди личных интересов и потому Николай Иванович, устраняя вопрос честолюбия, часто обращался к Вячеславу Константиновичу за советом и с просьбой, которые были столь естественны при взаимном отношении их должностей.

«Был бы вам искренно признателен, если бы вы когда-нибудь лично побеседовали с этим кандидатом и сами затем высказали: можно ли доверить ему губернаторский пост?» (6 ноября 1899 г.). «Прошу усерднейше откровенно мне сказать, — писал Николай Иванович, — верно ли я смотрю на данный вопрос или ошибаюсь?» (15 марта.1900 г.). «Отнеситесь ко мне построже»...

... «Я последую вашему совету» (21 марта 1900 г.). «Подскажите мне более осторожное и беспристрастное решение вопроса»... (19 апреля 1900 г.). «Убедительнейше прошу прочитать прилагаемый проект и, ради пользы дела, подвергнуть его строгой критике». (9 мая 1900 г.). «За строгую критику моих заключений претендовать не буду и доверяюсь вашему опыту» (7 октября 1900 г.).

Вот отражение человека, всецело отдавшегося государственному делу и отодвинувшего личные чувства. Он ищет правильного решения вопроса и беседует с тем, кто мог и должен был ему содействовать. И B. К. Плеве на все отзывался своим опытом и юридической оценкой возникшего вопроса. В свою очередь Вячеслав Константинович искал случая обменяться мнением с Н. И. Бобриковым и получить его заключение по возникшим у него по статс-секретариату предположениям. «Жду с большим интересом возможности переговорить с вами по вопросам, нам по Финляндии общим, так как после вашего последнего отъезда редко удавалось обмениваться мнениями в письмах»... (9 июля 1902 г.). «Предварительно доклада окончательного, я желал бы получить ваше разрешение... я приспособлю ваши пожелания к закону по правилам законодательной техники» (6-го ноября 1899 г.). Плеве настолько внимательно следил за тем, что делалось и писалось в Финляндии, что свои советы соображал с местными взглядами». «Порадовался за вас, — писал он (15 ноября 1899 г.) генерал-губернатору, — что вы отделались от К. — Его преемника финляндцы очень бранят, поэтому полагаю, что в нем вы найдете лучшего исполнителя».

Деловые отношения обоих русских сановников, стоявших во главе финляндских дел, проникнуты были взаимным уважением и доверием. «...Я вам благодарен за откровенность, — отвечал В. К. Плеве, — так как только при таком образе действий мы в состоянии будем всегда идти рука об руку» (30 января 1900 г.).

Существовала еще одна специальная и серьезная причина частых письменных сношений генерал-губернатора с министром статс-секретарем. «Финляндские юристы отличаются односторонностью и стремлением к крючкотворству, — заявлял Н. И. Бобриков, — вследствие чего необходимо противопоставлять им особую осторожность и тщательную предусмотрительность. Вот почему я радуюсь, что вы подвергаете мои ходатайства строгой критике, за которую приношу мою глубочайшую признательность. Уверен, что и впредь так будет. Хлопочу исключительно о пользе дела и в этом случае поступаюсь самолюбием» (16 ноября 1899 г.). «С финнами система осторожности более чем необходима» (27 января 1900 г.). Того же мнения был и B. К. Плеве, почему он не раз подвергал очередной вопрос «предварительному рассмотрению русских юристов» (6 ноября 1899 г.). «Вопрос не лежал у меня без рассмотрения, а был соображен сведущими юристами» (3 ноября 1899 г.). О финляндском суде он был невысокого мнения. Но, видно, особенно его поражала казуистика агитаторов, утверждавших, что каждый финляндец может не исполнять закона, раз только он, по его личному мнению, издан неправильно. «Не было примера, — писал Плеве, — чтобы полицейские начальства или общественные управления были привлекаемы к пояснению Высочайших актов не в отдельных случаях встретившихся затруднений в применении Монаршей Воли, а в отношении общего ее смысла» (3 ноября 1899 г.).

Н. И. Бобриков, постоянно находясь в Гельсингфорсе, конечно, острее чувствовал на себе взоры финляндцев и это обстоятельство также отразилось в его письмах. «Прошу вообще поддержки в моих ходатайствах, которые зря не делаю, и отказы в которых могут дискредитировать мое положение, без того незавидное» (16 октября 1899 г.). «Если мои официальные заявления представлялись бы вам неправильными, то просил бы исполнение по ним откладывать до личного свидания, имея в виду, что мы должны быть во всем единодушны» (13 ноября 1899 г.). «Всякое отклонение моего ходатайства может только радовать статс-секретариат, который всем неприятным мне быстро делится с Гельсингфорсом» (24 января 1900 г.). B. К. Плеве вполне понимал обстановку и входил в положение генерал-губернатора, почему и сообщал ему: «Не желая, однако, входить с вами в какую-либо переписку, из которой финляндские чиновники могли бы заключить о различии наших взглядов, хотя бы и относительно второстепенных вопросов управления, я думаю обобщить весь вопрос о ваших полномочиях по делам печати и в непродолжительном времени сделать генерал-губернаторскую власть сильной в борьбе с печатью из-за государственных интересов» (20 октября 1899 г.).

Так как они стремились к одной общей цели, то Н. И. Бобриков «держал в курсе дела» B. К. Плеве по таким его сторонам, которые не сразу могли ему открыться. «Считаю долгом передать вам извлечение из газет, указывающее на существование в статс-секретариате вредных мышей» (19 ноября.1899 г.). Значительно позже Н. И. Бобриков писал: «Заслуживает особого внимания то весьма важное обстоятельство, что все последние распоряжения были известны крамольникам ранее их обнародования, чему имею неопровержимые доказательства» (17 апреля 1903 г.).

Со своей стороны B. К. Плеве просил Н. И. Бобрикова высылать ему статьи, «подвергшиеся взысканиям», так как мои шведы склонны скрывать от меня наиболее злостные статьи» (12 марта 1900 г.) и делился с генерал-губернатором теми сведениями, которые считал для него полезными. Так, из Москвы он сообщил: «Впечатление от финляндских распоряжений, действительно, в большинстве отрицательное, по в сердцевине московского общества и охранительной печати бодрое и хорошее» (7 апреля 1903 г.). «Прилагаю разные документы, прочтение которых может представить некоторый интерес», — отозвался Н. И. Бобриков (1 апр. 1900 г.). И в таком виде продолжался обмен мнений и услуг, со дня назначения B. К. Плеве министром статс-секретарем до кончины Н. Й. Бобрикова.

При таких только условиях возможна была успешная совместная работа генерал-губернатора и министра статс-секретаря. По закону взаимные отношения их нельзя считать удачно поставленными. Один управляет краем, а другой докладывает Верховной власти дела этого края. Один отвечает за край, другой, пользуясь своим положением, неизбежно соблазняется направлять политику этого края, не неся никакой ответственности за последствия своего вмешательства. По табели о рангах министр статс-секретарь поставлен ниже генерал-губернатора и в тоже время его положение, как докладчика, делает его как бы контролером начальника края. Создано такое положение двух крупных властей, при котором легко могут возникать столкновения или же одна власть обыкновенно подпадает влиянию другой. Держать их в равновесии и поставить их так, чтобы каждая из них функционировала вполне самостоятельно чрезвычайно трудно. Нам представляется, что Н. И. Бобриков и B. К. Плеве достигли сих редких условий.

Н. И. Бобриков дорожил мнением B. К. Плеве, но это не значит, что он поступался своими коренными убеждениями и находился под его влиянием. Одна часть западной печати почему-то изображала Н. И. Бобрикова послушным орудием B. К. Плеве. Это большое недоразумение. Оба, обладая сильным и независимым характером, а также определенным образом мыслей, оставались самостоятельными и стремились только к согласному действию в финляндском вопросе, для чего часто и подолгу совещались и много переписывались. Как люди умные, они понимали, что не всегда и не во всем возможно единомыслие. «Мне трудно, — писал, например, Н И. Бобриков, — прийти к полному во всем с вами соглашению, что, я уверен, вы не поставите мне в вину» (29 июля 1903 г.). Когда же тот или другой оставались при разных мнениях, то с ними отправлялись во дворец и каждый излагал Государю открыто свои думы и чувства. Из дневника И. И. Бобрикова видно, что во время совместных всеподданнейших докладов его мнения не раз расходились с воззрениями министра статс-секретаря и в подобных случаях Николай Иванович проявлял особенное упорство и настойчивость.

Н. И. Бобриков охотно советовался с В. К. Плеве и, судя по некоторым письмам, представляется гибким и податливым, но на деле он никогда не поступался своими основными убеждениями и, отстаивая их, готов был пожертвовать своей должностью. Не уступал он в подобных случаях ни финляндской, ни русской стороне. Двух способов действия у него не было. «Чувствую, что статс-секретариат надуется, — читаем в его письме, — но лучше объявить ему войну, чем сдаться на капитуляцию в таком важном вопросе, как манифест 3 февраля» (1 августа 1903 г.). Не сдался он статс-секретариату и по вопросу о возобновлении финляндского комитета... «Придется и по этому вопросу вступить в бой», — говорится в том же письме (1 августа 1903 г.). «В политике я, конечно, лично не сдам, но, пожалуй, придется уступить пост другому» (16 декабря 1902 г.).

Когда в Финляндии обозначилось брожение умов, то в статс-секретариате также обдумывались мероприятия для успокоения края. Из писем В. К. Плеве видно, что он был «непоколебим относительно сделанного уже в Финляндии, но желал достигнуть успокоения и очень рекомендовал мягкий образ действий, устраняющий раздражение отдельных лиц, хотя и не исключающий твердости и даже полезной суровости, если последнею можно достигнуть также успокоения» (18-31 марта 1902 г.). Наряду с неуклонным проведением в жизнь новых начал управления, — возвещенных Высочайшими Манифестами 3-го февраля 1899 г., об общеимперском законодательстве, 7 июля 1900 г., о введении русского языка в присутственные места Великого Княжества и 29 июня 1901 г., о новом порядке отбывания воинской повинности, — В. К. Плеве желательно было, чтобы правительство поставило себе особой целью успокоить взволнованные умы населения. По этому поводу он представил на Высочайшее благовоззрение особую записку, в которой наметил некоторые мероприятия, долженствовавшие, по его мнению, благоприятно повлиять на население Финляндии. Записка дальнейшего движения не получила. Генерал-губернатору она была, однако, показана и он имел случай представить Монарху свои замечания словесно. Не ограничившись этим, Н. И. Бобриков приготовил письменное возражение. Но и его записка никакого движения не получила: Верховной Власти она не была представлена. Тем не менее оба документа имеют исключительный интерес для характеристики виднейших деятелей того времени. Стороны стояли в боевых доспехах друг против друга и каждая из них, честно и открыто, проводила свои воззрения, которые по некоторым пунктам оказывались в данном случае совершенно противоположными.

Препровождая свою записку к Н. И. Бобрикову, министр статс-секретарь в частном письме (4 апр. 1902 г.) говорил: «В особом конверте вы найдете подписанную мной вчера записку, составляющую резюме того, что на трех последних докладах в разное время было высказано в развитие системы мер успокоения. Ни по одной из мыслей, изложенных в записке, категорических указаний... у меня нет. Если успеете до нашего свидания прочитать записку, был бы рад о ней с вами переговорить».

Главнейшие положения названных записок сводятся к следующему:

«Благожелательное отношение к управляемым, — писал В. К. Плеве, — не должно переходить в бездействие власти, так как колебания в принятии решительных мер против теперешних проявлений смуты надолго подорвут авторитет правительства и сделают невозможным осуществление на деле начинаний последнего времени. Так, отмена призыва нынешнего года будет равносильна отказу от закона о воинской повинности, а уступка в этом отношении даст агитации возможность сосредоточить все усилия на том, чтобы помешать в будущем году введению русского языка в делопроизводство сената.

«Современная смута в Финляндии, гнездившаяся до сих пор главным образом в крупных городских центрах, в последнее время с успехом распространяется и в сельских местностях. Возможно, поэтому, ожидать, что во многих местах будет оказано противодействие призыву...

Судебные места, наполненные ставленниками шведской партии, доходят в своем дерзком неповиновении власти до того, что привлекают к судебной ответственности тех представителей административной власти, которые при исполнении своей должности следуют предписаниям закона, а не внушениям шведоманов...

Вследствие сего, независимо от принятия тех или других мер успокоения края, предстоит крайняя необходимость привести в порядок администрацию и суд, очистив в особенности от пособников смуты губернаторский состав и суды. Чем надежнее по составу служащих будут администрация и суд, тем успешнее можно будет развить систему умиротворяющих способов управления...

Агитация нашла себе пищу, кроме манифеста 3 февраля, и в других распоряжениях правительства, как-то: в манифесте о признании русского языка языком государственным, а также в предпринятом пересмотре некоторых постановлений, касающихся управления края (генерал-губернаторской инструкции, учреждения сената и устава о службе гражданской). Кроме того, агитаторы обостряют положение толками и слухами о действиях генерал-губернатора, которому приписывают намерение уничтожить существующий порядок вещей в Финляндии, к чему должны привести замышляемые будто бы новые преобразования, в том числе учебная реформа...

Из приведенных соображений вытекает и программа будущей правительственной деятельности. Программа эта должна, по мнению B. К. Плеве, заключаться в следующем:

«Установление определенной границы между предметами общеимперского законодательства и местного. Проект такого постановления, следовало бы предложить сейму 1904 года, вместе с выработанными ныне предложениями об избирательной реформе».

Осмотрительное, хотя и последовательное, проведение в жизнь предположенной программы о делопроизводственных языках финляндских присутственных мест. Попечение о русском языке не должно переходить пределы, начертанные манифестом 7 июня 1900 г. Вместе с тем, не позднее лета нынешнего (1902) года надлежит объявить разработанное уже сенатом постановление об употреблении народных языков в официальной жизни Финляндии...

Сохранение при предстоящем изменении «Учреждения Сената» и некоторых других финляндских узаконений основных черт местного административного строя...

Финляндией и впредь следует управлять не через единоличную и бесконтрольную, по крайней мере по убеждению местного населения, власть генерал-губернатора, а посредством совокупной и согласной деятельности тех высших установлений края, кои ныне призваны творить в этом направлении волю Монарха, единого источника правящей власти в Великом Княжестве.

Необходимо приостановиться возбуждением каких-либо вопросов административных или законодательных, кроме тех, кои уже поставлены на очередь. В особенности желательно не тревожить населения подготовительными работами по преобразованию учебного дела.

Восстановление равновесия между финляндскими партиями по участью в управлении краем... Быть может было бы своевременно приблизить несколько к правительству шведскую партию... Возвращение в сенат представителей этой партии было бы в данное время вредно... но полное устранение шведской партии от совещательного, по крайней мере, участия в делах управления едва ли осмотрительно в политическом отношении...»

«В этих видах, — продолжает В. К. Плеве, — необходимо было бы восстановить существовавший до 1891 года совещательный комитет при министре статс-секретаре. Учреждение такого комитета с несколько измененным, соответственно теперешним обстоятельствам, устройством, явилось бы серьезной мерой успокоения общественного мнения Финляндии, а вместе с тем и новым способом проведения объединительных задач, предуказываемых Его Величеством.

Для сближения же финляндского управления с имперским в этот комитет могли бы быть призываемы представители имперских ведомств, что могло бы устранить надобность в особых комиссиях, в среде имперских установлений, образование которых всегда с тревожным недоверием встречается в Финляндии».

Н. И. Бобриков не разделял этих положений и написал:

«Вникнув в содержание записки, необходимо прийти к следующим заключениям:

Прежде всего, в записке обращают на себя внимание некоторые крупные противоречия, которые, таким образом, сами собой подрывают устойчивость предлагаемых ею мер. Так, например, в начале записки шведоманы совершенно основательно признаются главными виновниками происходящей смуты, а в конце — предлагается учреждение, преимущественно из них, особого комитета при статс-секретариате. Далее, установив вполне верное положение, что уступки и колебания в принятии решительных мер в период проявления смуты, надолго подорвут авторитет правительства и вредно отразятся на ходе дела, автор в то же время предлагает меры, которые в существе своем являются уступками и колебаниями.

Едва ли современно думать об уступках с русской стороны, особенно имея к тому же в виду Высочайший рескрипт от 8-го июня 1899 года, в котором, в ответ на прежние подобные же домогательства финляндцев, было с высоты Престола изречено обещание, что Манифест 2-го февраля должен остаться «непоколебимым и впредь».

Передача на сейм вопроса об установлении границы между предметами общеимперского и местного законодательства означала бы крутой поворот в принятой системе управления Финляндией. Если допустить вмешательство земских чипов в столь важное дело, то надо иметь, по крайней мере, полную уверенность в том, что оно принесет большие и благие результаты и прежде всего умиротворит край. Но подобной гарантии не имеется. Разве можно быть уверенным, имея перед собой историю прежних сеймов, что «вторая государственная власть», как финны называют сейм, непременно примет предложение Монарха? Имеется, напротив, основание теперь же утверждать, что некоторые вопросы (например: о войске, финской монете, таможне и др.) земские чины Финляндии не желают отнести к области общегосударственных. В таком случае, Верховной Власти придется Самой вписать их и у финляндцев явится новый предлог недовольства, так как не будут исполнены их желания и не будут соблюдены их воображаемые основные законы, которые, по их понятиям, требуют, чтобы Монарх принял решения сейма и при том в той именно редакции, которую установят земские чины.

Что касается разработанного сенатом постановления об употреблении народных языков в официальной жизни Финляндии, то, — в видах успокоения финнов и для поддержания сената, престиж которого значительно поколеблен агитаторами-шведоманами, — постановление это можно считать небесполезным.

Автор записки находит полезным «приостановиться» реформами. Едва ли подобной мерой можно достичь успокоения края, так как финляндцы прежде всего объяснят эту приостановку, как результат своего дружного отпора и противодействия, и как слабость русской власти, усомнившейся в своих правах и действиях. Полумеры, как свидетельствует история, всегда вредны, почему целесообразнее осторожно, но твердо и без колебаний идти вперед.

Особое внимание обращает на себя желание автора записки восстановить равновесие между финляндскими партиями и для той цели поддержать шведоманов.

Заслуги шведской партии по отношению к Финляндии очень сомнительны; для ограждения же русских интересов она ничего, конечно, не сделала. В последнее время эта партия сеяла лишь смуту в Финляндии, а ранее работала над ее обособлением от России. За что же ее в таком случае вознаграждать и поддерживать? Положением скромных советников в Петербурге шведоманы не будут удовлетворены, особенно после того, как они, в течении почти столетия, безраздельно заправляли краем.

Ошибка прежней политики заключалась именно в том, что были оставлены в Финляндии шведский язык, шведские законы и порядки. В крае преобладает финское население (85%), оно тяготится властью шведов и потому вряд ли справедливо и полезно русскому правительству продолжать навязывать финнам шведское влияние.

Два-три шведа — пусть даже не уступающих в своей противоправительственной деятельности бывшему сенатору Л. Мехелину — в комитете статс-секретариата слишком незначительное нововведение, чтобы оно могло существенно отразиться на настроении умов.

Самый комитет приходится признать совершенно бесцельным при статс-секретариате. Это достаточно доказано его прошлым, когда он усиливал лишь оппозицию генерал-губернатору.

Записка указала на ряд уступок и послаблений, кои правительству надлежит сделать для успокоения умов в Финляндии. Но где же залог того, что финляндцы будут удовлетворены сими уступками и прекратят свои требования и агитацию? Ведь еще имеется, помимо указанных в записке, много других вопросов, которые всегда рождали большие разногласия между финнами и русскими и к которым финны относятся, как к историческому своему наследию и потому не склонны к каким-либо по ним уступкам и ограничениям. Так, они смотрят на свою родину, как на отдельное государство, имеющее свой особый великокняжеский трон; они признают себя финляндскими подданными, ожесточенно не желают допускать русских людей в свои учреждения и в свою среду; они остаются при убеждении, что Форма Правления 1772 года и Акт Соединения и Безопасности 1789 года составляют конституцию Финляндии и т. д. Добившись, путем преступной агитации, дерзкого ослушания законов и грубого бойкота, известных благоприятных для себя результатов, они, очень естественно, пойдут далее и потребуют возможной независимости и закрепления навсегда своей монеты, таможни и т. д. При политике уступок совершенно невозможно охранить русские государственные интересы и предвидеть пределы дальнейших послаблений.

Что же касается Высочайшего Манифеста 3-го февраля 1899 года, то желательно, чтобы он оставался в полной своей силе и неприкосновенности, как важнейший и полезнейший акт, изданный со времени присоединения Финляндии к России. Если к сему закону потребны будут дополнения, то их надлежит составить в учреждении Империи, издать единоличной Самодержавной Властью, без участия в сем деле финляндского земского сейма и без всяких о том следов в сеймовом уставе Финляндии.

Кроме того, эта программа вовсе не имеет в виду обрусения населения. Финны, оставаясь финнами, могут быть в то же время хорошими русскими подданными».

Итак, по некоторым вопросам мнения И. И. Бобрикова и B. К. Плеве расходились коренным образом, но это не мешало им, как людям умным, поддерживать хорошие взаимные отношения, проявляя должную терпимость к чужому мнению. В Финляндской среде укоренилось иное воззрение: по существующему там представлению, кто не разделяет каких-либо их воззрений, тот их враг, финноненавистник и т. п.

В.К. Плеве был крупной политической силой, человеком системы и русским патриотом. Он всегда считался с национальными интересами и особенностями финского народа. Он стоял за сохранение местных языков в судебных и административных установлениях края. В применении русского языка в высших учреждениях Финляндии он усматривал символ русской государственной идеи. Духовной самобытности финнов он не касался. Финляндский вопрос был им хорошо изучен. Постановка на очередь вопроса о разграничении местного финляндского законодательства от общегосударственного была произведена при его содействии. Он обещал помочь в этом деле сенату и слово свое сдержал. Когда нужно было, он охотно выходил на арену свободного обсуждения политических вопросов и в печати дал английскому публицисту Стаду достойный ответ на его открытое письмо, ответ ясный, богатый мыслями и фактами.

Н.И. Бобриков

Пассивное сопротивление

X. Смута

Политическая жизнь в Финляндии началась после того, как край этот перешел в державное обладание Российской Империи, и жители ее восприняли навсегда свое место в «чреде народов, Скипетру Российскому подвластных и единую Империю составляющих».

В политической жизни края наибольшую роль играют две партии — шведоманы и фенноманы, при чем из последней, несколько лет тому назад, выделилась группа наиболее пылких патриотов и образовала партию так-называемых молодых фенноманов или, — применяя к ней западноевропейское название, — партию национал-демократов.

Так как эти партии «стоят на плечах финского народа» и с ними представителю русской власти постоянно приходится иметь дело, то естественно узнать, как они относятся к России, когда становятся лицом к лицу с ее государственными требованиями. Кто из них наши союзники? Что ими сделано для выработки прочного уклада совместной общеимперской работы? Эти вопросы неудержимо поднялись на поверхность в период 1898 — 1904 гг., когда Россия «за себя стала», как говорили в старину. Чтобы ответить на них необходимо заглянуть в программы партий.

Определить, в чем выражается, например, стремление фенноманов «к вящему скреплению уз» Финляндии с Россией нелегко.

Если свести к кратким положениям то, что разновременно было высказано представителями их лагеря о политических задачах, то получится следующее: они желают приобщить народную массу к европейской культуре, чтобы таким образом увеличить производительные силы края, как в материальном, так и в духовном отношении. Для этого они хотят сделать язык парода языком литературы, образования и администрации. Народ, — по их воззрениям, — должен быть движим одним чувством, почему нужен один язык, доступный всем. Фенноманы стремятся создать образованный класс, который бы говорил по-фински. Образование не должно быть монополией высшего класса и для того, чтобы оно проникло в низшие классы, необходимо признание права языка, на котором говорит народ. Господство одного языка и притом еще языка меньшей части населения Финляндии (т. е. шведского), вопиющая несправедливость и тормоз в деле развития парода. Такая несправедливость по отношению к языку главного населения края опасна также и для политического существования Финляндии: если народ не участвует в устроении общества, он делается равнодушным к будущей судьбе своей родины. Финский парод до тех пор не в состоянии будет выполнить своей исторической задачи, пока язык большинства не станет языком образованного класса; до тех пор не будет также сознания общности интересов. В малых странах надо поставить дело так, чтобы кандидаты на высшие посты могли вербоваться отовсюду. В Финляндии пока еще большинство служилого сословия — шведы, администрация направляется шведами, законодательные работы подготовляются по-шведски, правосудие отправляется преимущественно судьями из шведов — и все эти администраторы, законодатели и судьи остаются чуждыми массе парода, почему сильно страдает сознание финского единства. Извне могут нахлынуть разные бедствия, тогда при явной розни, отпор будет оказан недостаточно дружный и сильный. Будущность Финляндии требует единой культуры. Если борьба со шведами продолжится, то две народности Финляндии поссорятся навсегда и разойдутся, как немцы с чехами в Богемии. Следовательно, шведский язык необходимо отодвинуть на второй план. В Финляндии должны быть «один язык — одна душа». В период общего противодействия закону 3-го февраля 1899 года предложена была новая формула: «Один дух — два языка».

Еще яснее очерчены будут стремления и цели фенноманов, если к сказанному прибавить те пункты, которые вызвали в их лагере раскол и побудили национал-демократов сгруппироваться в особую «фракцию». Молодая финская партия усмотрела, что старо-фенноманы были не в меру податливы в вопросах, касавшихся интересов целого края: они нарушили основные законы Финляндии, опубликовав без решительного протеста манифесты об объединении почты и о временной приостановке действия нового уголовного уложения; кроме того, старофинская партия пропустила законы о статс-секретариате и канцелярии генерал-губернатора, в силу которых явилась возможность назначать на должности в названные учреждения, вместе с финляндцами, также и русских. В этих деяниях усмотрена прямая измена отечеству. В виду подобных обстоятельств, младо-фенноманы призывают соотечественников к сплочению в более крепкую оппозицию, в тех случаях, когда на очередь будут ставиться вопросы политического или государственного сплочения края с Россией. Помимо сего, национал-демократы желают, чтобы вопросы по разным реформам обязательно проходили через сейм, и чтобы как правительство, так и народ Финляндии, демократизировались, закалялись, дабы в потребных случаях они в состоянии были выставить внушительную и крепкую оппозицию, которой нельзя ожидать от нынешних чиновников. Молодые фенноманы опасались также применения закона, дающего преимущества тому кандидату, при соискании должностей, который владеют русским языком. Последствия такого закона совершенно нежелательны: в Петербурге могут сказать, что раз все чиновники знают русский язык, то пусть он и будет официальным языком края. «Надо, следовательно, действовать против введения русского языка в финские управления». Опубликованием манифестов о почте и уголовном уложении молодая партия осталась недовольна потому, что таким путем созидался опасный «преюдикат» для проведения любой объединительной реформы. Следовало тогда же заявить, что манифест противоречит основным законам. Это можно было сделать, по их мнению, или через посредство особой депутации, или вице-президента сената. Все это было заявлено в программе молодых фенноманов, опубликованной в конце 1896 г. Впоследствии, когда очередь дошла до манифеста о законе 3 февраля 1899 г. и постановления о русском языке, финляндцы уже действовали по этим указаниям.

В одном сходятся обе фенноманские партии: в желании добиться новых выборных прав для городского сословия. «Одним из важнейших вопросов для финской партии, — говорил проф. Даниельсон, — является, между прочим, требование об изменении в порядке производства выборов в сейм таким образом, чтобы право голоса законодательным путем распространено было на все классы народа более широко, чем теперь. Это требование есть последствие учения Снелльмана». Если фенноманам удастся понизить имущественный ценз, определенный теперь для выборов в это сословие, то они сделаются полными хозяевами на сейме, так как теперь уже в двух сословиях — крестьянском и духовном — большинство их почти обеспечено. Шведоманы, конечно, сильно противятся намеченной реформе, чтобы самостоятельности края и скандинавской культуре не угрожала серьезная опасность. Но существовала и еще причина, формулированная в письме Ф. Гартмана (янв. 1887 г.), так: «Тот реакционный, или по крайней мере, в высшей степени консервативный ветер, который дул на высотах, побуждал шведоманов ограничить свои стремления стараниями удержать существующее политическое положение, установить и укрепить его».

Успехи, достигнутые фенноманами, громадны во всех отраслях деятельности. Начали они скромно, но кончают несколько крикливо. В тридцатых годах, когда, собственно, положено было начало более правильной организации их национального дела, кн. Меншиков, — бывший тогда генерал-губернатором края, — рекомендовал меньше шума и толков, ибо Благо Финляндии, — по его мнению, — заключалось в том, чтобы о ней меньше писали и чтобы она была, насколько возможно, более забытой. В последнее время местная печать старается уже придать финским делам международный характер, а газета младофиннов «Päivälehti», устами Лейно, доказывала, что Финляндии пора выступить на всемирной арене, так как ей принадлежит будущее и она должна подарить мир свежей «финской культурой» и пр.

Политическими их противниками являлись шведоманы. Первая группировка шведских деятелей замечается на сейме 1863 г. В 1870 г. ultra-шведоманы сплотились около газеты «Vikingen» и только в декабре 1880 г. шведская партия разослала свою программу при газете «Helsingfors Dagblad». Программа оказалась либеральной. Либерализму приписывали тогда лучшие успехи XIX ст. «Мы желаем — значилось в их программе — более прочной и законченной конституционной системы для пашей страны». Следует поэтому добиваться, утверждали они: 1) сокращения вне сеймовых периодов; 2) права моций; 3) свободы печати; 4) расширения власти сословий, чтобы все расходы бюджета зависели от земских чинов; 5) большего контроля над административным законодательством; 7) большей определенности в униональном отношении к Империи. И т. д. В 1884 г. составлена была краткая «Pro menioria» для шведской партии, в которой добавлены следующие тезисы: свобода вероисповеданий, уничтожение государственной церкви, равноправность обоих полов, гражданский брак и т. н.

Уступки и податливость фенноманов, проявленные ими при приступе русского правительства к объединительным мероприятиям, по объяснению их политических противников, ставят страну на наклонную плоскость и подрывают представительный образ правления. Шведоманы решили в виду этого уступить что-либо из основных законов края только силе. Они на словах сознают, что в системе выборов нужна реформа, но в то же время находят финнов политически еще недостаточно зрелыми, чтобы передать дела родины в их руки.

«Мы либералы из предосторожности, — сказал однажды лорд Эбердер, — хотя, конечно так же мало желаем торжества демократии, как и тории». Эти слова в известной мере применимы к шведоманам, которые понимают, что при уступке с их стороны, они будут сметены демократией.

Шведоманам, как партии прогрессивной, свойственны все достоинства и недостатки либерального направления, с ее увлечениями и меньшею способностью к организации.

Шведоманская партия борется за сохранение шведских форм жизни и шведского образования на русской окраине среди финнов. На сеймах они выступали обыкновенно представителями интересов крупной буржуазии, мелкого чиновничества, «свободы промыслов» и т. п. Было время, когда шведоманы проповедовали воспрещение допуска фенноманов на какую бы то ни было влиятельную должность.

При посредстве шведской культуры партия желает отстаивать свободную Финляндию. Шведская культура, по их мнению, главней, шее препятствие к обрусению края.

Шведоманы вообще склонны значительно преувеличивать свое значение в истории развития Финляндии. В действительности не шведская культура помогла Финляндии подняться и развиться, а прежде всего проснувшееся в финнах чувство национальности. А это последнее, в свою очередь, обязано таким успехом благосклонности России. Развитие и укрепление финской национальности не противоречит русским государственным интересам, почему пользовалось подпой свободой и даже содействием.

Правительственная программа сплотила партии в оппозиции. Как только партии узнали о намерении России достичь большего государственного объединения Финляндии с остальными областями Империи, все помыслы их лидеров были направлены к одной цели, не допустить единения. Национальное кровообращение усилилось и энергия возросла. Орган фенноманов «Uusi Suometar» (1890, JNs 216) напечатал воззвание, призывавшее финский парод стать против объединительных преобразований, как один человек. Но особую оппозиционную энергию проявили в шведоманском лагере. Барон фон-Борн еще в 1881 г. основал в г. Ловизе свою газету («Östra Nyland»), в которой делались вылазки против русских коробейников и выражалось недовольство русским направлением министра статс-секретаря Бруна и генерал-губернатора графа Гейдена. Когда же в Бозе почивающий незабвенный Монарх России, Император Александр III, издал Высочайшее повеление о приостановке нового уголовного уложения, то барон Борн (в газете «Nya Pressen») выступил со статьей («С открытым забралом»), которая, в сущности, есть ничто иное, как открытое воззвание не исполнять Царских повелений и совет судьям продолжать судить по уложению, не признавая приостановки его действия.

В 1891 г. появилась статья профессора Гельсингфорсского университета барона Р. Вреде «Обзор положения в стране». Статья широко распространялась путем подпольной рассылки. «Чтобы спасти основные законы Финляндии, — писал Вреде, — необходимо, чтобы министр статс-секретарь не контрассигновал нежелательных финляндцам Высочайших повелений и манифестов, чтобы сенат не распубликовывал их, чтобы судьи не обращали внимания на отсрочку действия уголовного уложения». Кроме того, сейм обязан единодушно протестовать, общество не должно идти навстречу новым русским требованиям, родителям вменяется в обязанность не обучать своих детей русскому языку и тому подобное. По поводу положений этого нового политического катехизиса Финляндии, тогда же завязалась полемика, во время которой выработаны были дополнительные правила о том, чтобы все поголовно чиновники уклонялись от исполнения Высочайших повелений, не согласных с законами края, чтобы законный суд не смел никого осуждать из финляндцев, при их столкновении с русскими властями, чтобы сенаторы, в случае надобности, подавали в отставку, так как их заместители, русские генералы «без денег и бумаг» не в состоянии будут справиться со своими новыми обязанностями.

Набат первой и громкая тревога второй статьи не понравились более спокойным членам шведоманской семье. Прокурор сената Монтгомери не одобрил статьи «Nya Pressen» не по содержанию, а по соображениям выгодности ее для будущего. «Твое последнее воззвание было ошибкой», — писал он Борну. Это воззвание не будет истолковано в Петербурге иначе, «как попыткой создать в Финляндии терроризм мысли». Монтгомери стоял против уступок и за хладнокровную, настойчивую, упорную защиту «каждого дюйма нашего доброго закона», и против тревожных криков, пустых демонстраций; «и прежде всего ничего такого, — прибавлял он, — что указывало бы на то, что дома нужны энергичные действия», чтобы держать нас бодрствующими и готовыми к войне». Фон-Гартман, вопреки мнению Вреде, доказывал, что министры статс-секретари обязаны контрассигновать Высочайшие манифесты и повеления, а сенат их обнародовать. За судьями он также, ни в каком случае, не признавал права входить в обсуждение закономерности данного закона. Высочайшую приостановку уголовного уложения Гартман находил необходимой. В заключение он писал, что финнам надо «единодушно слиться, поддерживать и уважать правду и истину, где бы и у кого она ни проявлялась, «стойко и почтительно встречать противные мнения». Но, к сожалению, масса последовала более за крикливыми воззваниями, приведшими к пассивному сопротивлению, идее которого вышла из шведоманского лагеря.

Таким образом, рассмотрение программ наличных политических партий нашей окраины и их деятельности показывает, что у русского правительства нет среди них ни союзников, ни доброжелателей. Что же касается вопроса о совместной общеимперской работе, то даже самая мысль о ней бойкотировалась партиями. В фенноманском лагере произошел раскол исключительно вследствие того, что одна часть его членов не достаточно упорно протестовала против плана правительства. Партии Финляндии преследуют свои цели, не имеющие ничего общего с объединительными стремлениями России. Партии ищут русской поддержки только тогда, когда это отвечает их собственным интересам. «Общая государственная жизнь Финляндии с Империей, предуказанная самой природой вещей», партиями края отвергается.

Когда новый генерал-губернатор И. И. Бобриков приступил к осуществлению правительственной программы сплочения, то все партии оказались ему враждебными. Везде, где существует политическая свобода, охранительная партия является одной из действующих сил. Таковой же является, несомненно, и фенноманская партия в Великом Княжестве. Н. И. Бобриков был расположен к ней, но не отдавался во власть ее безотчетно. «С своей стороны, стремясь к умиротворению — писал он B. К. Плеве — я сочувствую фенноманам, но на уступки в ущерб достоинства Империи идти не могу» (18 декабря 1902 г.).

«Шведы, — писал он, — сильны своей талантливой интригой, благодаря которой достигли существенных для себя выгод. Могу ли я сочувствовать возврату к власти этих господ, испытав на деле их приемы? Все их обещания — чистейший миф. Стоит их взять обратно, чтобы убедиться в том, что они святую Русь по-прежнему презирают» (17 марта 1902 г).

Генерал-губернатор сблизился более с представителями фенноманов вследствие того, что их приемы противодействия были не столь резки и более совестливы, чем у шведоманов. Благоразумие, спокойствие и признательность к России скорее способны были проявить фенноманы, чем шведоманы. У шведов, как будто более унаследованного от предков нерасположения к русским. Финская культура зародилась исключительно под покровом России, а потому сохраняется слабая надежда, что сознание признательности скорее проснется в финском народе. Чувствуется, что мы легче в состоянии договориться и поладить с финнами, чем со шведами. Финны чаще признавали требования России естественными и справедливыми. Русское правительство приняло к сердцу участь безземельных, доведенных режимом шведоманов почти до духовного рабства. Участь народа всегда была более близка фенноманам. Лучшее расследование по торпарскому вопросу (Баррена) появилось на финском языке. «У финнов, имеющих под ногами солидный пласт родной земли, есть все-таки почва для примирения своих интересов с русскими, — у финляндских шведов ее нет». По взглядам, характеру и по духу финская партия более близка к нам.

Однако, все это приходится сопровождать очень существенными оговорками, так как нельзя забывать, что в программах обеих партий Финляндии выставлено признание ее особым государством и стремление к возможной обособленности от России, к сохранению своего войска, монеты, таможни и пр. В области политической фенноманы живут идеалами своих противников шведоманов. В основу политического бытия Великого Княжества фенноманы положили исключительно начала шведской государственности. Вследствие этого, фенноманы прониклись «враждебностью шведских политических начал к русской государственной идее». Это господство шведоманской идеи в политических воззрениях финляндского общества затрудняет для русской власти возможность пользоваться деятелями фенноманского лагеря при осуществлении общегосударственных задач. Шведоманы же в известных случаях имеют союзников в своих политических врагах финнах.

Русской власти, надеющейся иногда на поддержку фенноманов, надлежит помнить также следующие полные глубокого значения слова родоначальника этой политической группы Снелльмана, сказанные в сороковых годах. «Фенноманство пока еще терпимо свыше. Может наступить время, и оно придет, — пророчил Снелльман, — когда воззрения изменятся. Терпимость определяется политическими соображениями. Но политики всегда обманываются в своих расчетах, когда, давши пробудиться национальному духу, надеются направлять его впоследствии по своему произволу. История полна доказательств противного». Россия ио сих пор помогала фенноманам, но, очевидно, забывала, что когда они окрепнут, то неизбежно уйдут из ее рук и, имея за собой весь народ края, сделаются более трудно направляемыми, согласно требованиям России, чем шведоманы.

В годы усиленной борьбы против русских требований, шведская партия действовала весьма террористически. Лозунг шведской партии гласил: «всякий, повинующийся новому закону (исходящему от русской власти), будет бойкотирован, как участник в преступлении измены отечеству. «Суровую гегемонию шведоманов в общественных делах Финляндия испытала не впервые. Ласкающие слова в теории и тяжелая рука на практике всегда уживались среди либералов всех стран и народов.

Финская газета, выходящая в Николайштадте, коснувшись (в декабре 1901 г.) палочного режима шведоманов последних лет, пришла к тому выводу, что шведские господа лишь тонкими волокнами связаны с местным населением и потому им легко отряхнуть прах от ног и уйти в новую отчизну — ubi bene, ibi patria. Шведы сознают свой долг только перед своей партией.

«Шведская партия уже невероятно много повредила настоящему и будущему финского парода» своей партийной яростью. Неразумный образ действия этой партии причинил много вреда и причинил бы еще более, если бы она провела свои желания и «донкихотство». Снелльман давно уже назвал шведоманов — «отрицательной партией» и его определение оправдалось.

В период управления Н. И. Бобрикова партийная борьба вспыхивала несколько раз с яростной силой и при этом по адресу шведов высказано было много горьких слов. Вождь фенноманов 3. Ирье-Коскинен, предлагая (в 1900 г.) обновить программу своих друзей, советовал им прежде всего «прекратить всякие сношения с той группой, которая теперь известна под специальным названием шведской партии и для которой существование финского народа не имеет никакого значения рядом с господством шведского языка. Доктор Неовиус доказывал, что шведоманская партия препятствовала народному преуспеянию, и так как с ней примирение немыслимо, то подымался вопрос о необходимости ее уничтожения). «Uusi Suometar» находила, что шведоманская партия в Финляндии не только не имеет смысла, но даже опасна. Она чужда народу и действует во вред национальным стремлениям.

Шведская партия особенно скомпрометировала себя в период последней смуты. В ее среде родилась мысль о пассивном сопротивлении, о массовом адресе, об организации бюро для снабжения печати Западной Европы сведениями, нужными для агитации. — Шведская партия наиболее ретиво распространяла нелегальные брошюры о Финляндии и осуществила адрес ученых. Несомненно, следовательно, что она проявила наибольшую изобретательность в деле противодействия объединительным преобразованиям. Но так как вообще ее задачи были исключительно отрицательного свойства, то противникам она внушала одно нерасположение. Создалась необходимость поставить ей новые задачи. Газета (Helsingfors Posten) рекомендовала шведской партии идти на встречу той общей работе, которая предлагается ей лучшими элементами финской партии, — т. е. слиться с младофенноманами Так и случилось на сейме 1904 — 1905 гг. И в виду того, что новые союзники признавали себя строгими последователями конституции, новая политическая группа стала именоваться «конституционной».

Главнейшие реформы, над которыми генерал-губернатору Н. И. Бобрикову пришлось наиболее поработать в первые годы своего управления краем, вызвали наибольшее раздражение, не смотря на их неизбежность и справедливость. Мало того. Эти естественные мероприятия, направленные к государственному сплочению финляндской окраины с остальными частями Империи, повели вскоре к смуте, которая быстро охватила весь край. Финляндцы начали с того, что стали протестовать. Уже в то время, когда устав о воинской повинности подготовлялся для внесения на сейм, местная печать забила тревогу и резкими статьями возбуждала граждан к противодействию. Первая уличная манифестация произошла в Гельсингфорсе. На сенатскую площадь небольшая толпа притащила нечто похожее на кафедру и около нее выставила знамя с надписью: «Не убий». Этим способом она хотела яко бы высказаться против войны, по поводу Гаагской конференции, но нескрываемым намерением организаторов беспорядка явился, конечно, протест против увеличения тягости воинской повинности в Финляндии. На чрезвычайном сейме (1899 г.) голоса недовольных раздались уже весьма определенно и резко. Сеймовые ораторы сошлись в том, что выразили «решительный протест» против того воззрения, по которому Великое Княжество рассматривается не как «государство», а как «финляндские губернии». Дух всего их отзыва был «оппозиционный». Один из земских представителей, резюмируя стремления правительства, сказал: «Могущественный восточный исполин поднял свой кулак и грозит» невинному дитяти Финляндии. Другой поучал это правительство заявлением, что «народы управляются законом, а не нагайкой». И т. п.

В период сессии чрезвычайного сейма состоялось издание нового положения о порядке издания общегосударственных законов. Высочайший манифест об этом состоялся 3 (15) февраля 1899 года. Новый закон возбудил много толков среди финляндских деятелей. Возникли самые разнообразные предположения. Одни останавливались на мысли о необходимости выхода сената в отставку; другие советовали опубликовать закон в надежде, что он останется мертвой буквой; третьи обратили внимание на состав Особого Совещания, в котором он был выработан; четвертые сознавали, что в деле опубликования сенату не принадлежит никакого голоса.

Гельсингфорс пришел в движение. Решено было наскоро и устно созвать граждан на сходку в Атенеуме. Мнения на сходке склонились к тому, что манифест не должен быть опубликован сенатом. Затем бросились в клубы сеймовых партий, чтобы узнать, что думают земские чины по возникшему вопросу. Большинство из них высказывалось против распубликования. Прокурор сената хотел поехать в Петербург и добиться аудиенции, но затем решение изменил. Сенат собирался на частные заседания и, по примерному предварительному голосованию, 15 членов его высказались за распубликование и только пятеро советовали отложить опубликование и войти сначала с ходатайством к Монарху.

Первоначально среди сенаторов не возникало вовсе мысли о противодействии новому закону путем нераспубликования манифеста. Но депутаты от кагала-заправил, именовавшие себя просто «гражданами», явились после сходок в Атенеуме к сенаторам и прокурору сената с заявлением, или требованием, выраженным, по словам Ирье-Коскинена, в довольно неделикатной форме, о том, что распубликовывать манифеста не следует! 3. Ирье-Коскинен утверждал, что это заявление не осталось без последствий: под давлением депутации некоторые сенаторы склонились к тому воззрению, что долг повелевает им манифеста не опубликовывать во всеобщее сведение.

Члены сейма также поспешили на тайные заседания. В течении двух дней они совещались о том, как лучше поступить и затем послали депутацию уведомить сенаторов о своем решении, что ни манифест, ни приложенные к нему правила не должны быть публикуемы».

В официальном заседании сената из 20 его членов десять подали голоса против опубликования и если тем не менее обнародование нового закона состоялось, то только вследствие перевеса голоса председательствовавшего вице-президента. Прокурор сената (Седеръельм) остался при особом мнении, находя постановление сената незаконным, так как новый закон, по его мнению, противоречил конституции, выраженной в «форме правления 1772 года» и сеймовом уставе 1869 года.

Сенатор Ирье-Коскинен, горячо вотировавший за опубликование манифеста: указал своим сочленам, что от них в данном случае не требовали ни мнений, ни подписей, а одного только распубликования. Он находил, что благоразумнее и выгоднее было для родины огласить закон. Прокурора, взывавшего к протесту, Ирье-Коскинен в «историческом заседании» сената (6-го февраля) укорял в превышении власти, нецелесообразных действиях, в неуместных политических советах, и попутно уличал в неправильных ссылках на «форму правления» 1772 года. Мнение свое Ирье-Коскинен внес в протокол сената.

С своей стороны сейм, пользуясь тем, что он случайно находился в сборе, так же самовольно высказался о манифесте 3 февраля. По силе § 2 сеймового устава 1869 г, на чрезвычайных сеймах рассматриваются только те дела, «которые были причиной созвания земских чипов Государем Императором, а так же вопросы неразрывно связанные с такими делами». Сейму было тогда поручено рассмотреть проект устава о воинской повинности. Тем не менее, руководители сословий пытались установить неразрывную связь между уставом о воинской повинности и манифестом 3 февраля. После ряда секретных заседаний, земские чины пришли к заключению, что этот порядок противоречит «форме правления» 1772 года и сеймовому уставу 1869 года.

Манифест вместе с уставом о воинской повинности положены были агитаторами в основу всей той смуты, которая затем охватила край и привела к преждевременной гибели Н. И. Бобрикова. Вопрос о законе 3 февраля по ходу дела сделался так сказать центральным во всех последующих событиях. Финляндцы хотели настоять на своем и добиться «отмены манифеста». С этой целью они отправили в Петербург одну депутацию от сената, а другую от сейма. Николай Иванович с первого же дня заметил, что «неуместный патриотизм» усмотрел в манифесте коренное нарушение основных знаков края; он знал, что финляндцы открыто «высказывали подозрение в основательности представленного Его Величеству по сему важному вопросу всеподданнейшего доклада», но не потерял самообладания и надеялся, что скоро «благоразумие возьмет верх» у финляндцев и наступит успокоение. Он запасся терпением и решил приложить «все силы ума» для водворения порядка.

Депутации сената и сейма не удостоились аудиенции. Они вернулись в Гельсингфорс, где в то время принялись уже за антиправительственные демонстрации. Сейм устроил особое заседание, в котором выслушал гневный доклад своих посланцев и постановил сдать протест в статс-архив.

Впоследствии сенатор К. Тудер, находившийся в сенатской депутации, написал к Н. И. Бобрикову, что он отправился в Петербург лишь на тот случай, если там пожелают навести у него Какие-либо справки.

Имеется несколько оснований утверждать, что в Гельсингфорсе успел в начале 1899 г. организоваться «тайный патриотический союз». На это указывал Ирье-Коскинен, объясняя ход дела по публикованию манифеста сенатом. То же обстоятельство подтверждается следующей повесткой, попавшей в руки местной администрации: «Шведский союз, частное общество с патриотической целью, просить покорнейше вас, милостивый государь, соблаговолить присутствовать на его заседании 15-марта 1899 г. в 8 вечера в национальном доме нюландского землячества, Казарменная улица 40. Правление».

«Тайная администрация» края на неудаче депутаций не успокоилась. Ей нужно было найти способ произвести обширный и шумный протест. Она решила теми или иными средствами побудить русское правительство изменить свой «курс» и отказаться от государственно-политических объединительных реформ.

8 (20) февраля в Гельсингфорсе в здании Атенеума (соответствующем по своему назначению Академии Художеств) состоялась многолюдная тайная сходка, для организации задуманного дела. Собрание в Атенеуме единогласно постановило учредить комитет для обсуждения вопроса, каким бы образом можно было предоставить обществу случай высказаться о политическом положении, путем акламации. Избрало было 20 электоров, кои должны были в свою очередь избрать членов сего комитета. Составили циркуляр-воззвание. Разослали по краю агентов с литографированными подписными листами и с просьбами покрыть их возможно скорее именами. Руководители оппозиции остановились на мысли составить всенародный адрес — протест, в надежде общим движением в крае повлиять на русскую власть.

«...В воскресенье 5 марта н. ст. 1899 г. происходили собрания в городах, селах, имениях и крестьянских дворах. Где не было другого, достаточно обширного помещения, там собирались в церквах. Даже одна русская церковь в восточной части страны была предоставлена для этой цели — священником греко-русского прихода, который открыл собрание молитвой и разъяснением значения адреса, причем он убеждал слушателей всем подписаться под ним. Также и во многих других местах открывались собрания молитвой и пением псалмов, после чего произносились речи или читались доклады, кои очень часто совершенно совпадали с разосланным от комитета циркуляром, который гласил:

«Конечно нет во всей Финляндии ни одной хижины, как бы ни была она мала, где бы известие о политическом событии последних дней не вызвало печали и беспокойства. Финляндия в горе и она имеет основание печалиться. Повиновение законам было всегда верным оплотом для всякого гражданина в этой стране, и для всего нашего народа его основные законы, его монархами утвержденное конституционное положение, были краеугольными камнями и твердым основанием его существования и счастливого развития. Но горестно бывает обитателям дома, жилища, когда начинает колебаться его основание. В таком доме мы в настоящее время и находимся. Императорский манифест 3 (15) февраля, который опубликован совершенно неожиданно для нас, имеет целью поколебать важнейшие краеугольные камни конституции страны, драгоценнейшее наше достояние — право народа чрез своих представителей принимать участие в законодательстве — становится лишь кажущимся, призрачным; сильно потрясена наша внутренняя самостоятельность...Конечно цензура более строгая, чем обыкновенно, воспрепятствовала газетам откровенно высказаться, большинству вполне, все же ясно, что имеет в виду манифест и куда он ведет. Он отнимает у земских чинов Финляндии «право решать» вопросы об издании наших законов, кои так или иначе могут казаться затрагивающими Империю во всей ее целости. Как всякий легко усмотрит, это положение так растяжимо, что, согласно ему, все законодательство Финляндии, в особенности, что касается наших важнейших сеймовых законов, монеты и воинской повинности, неоспоримо могут быть установлены, как административные распоряжения. Проект применения русского воинского закона к нашей стране мог бы без дальних рассуждений быть издан, как действующий закон. Можно опасаться, что этот нарушающий наши основные законы манифест имеет в виду сделать из вопроса о воинской повинности — дело административное; и в силу манифеста, в случае приложения его к воинскому вопросу, можно было бы собрать в нашей стране сколько угодно войска и послать его в отдаленнейшие места России, прислать сюда русских офицеров и податную тягость страны увеличить для начала на 9 млн., причем не требовалось бы обращать внимание на мнение, высказанное сеймом. Но манифест касается и всего остального законодательства почти в неограниченной мере... Земские чины Финляндии будут лишены участия в законодательстве по всем тем делам, кои могут показаться затрагивающими «интересы Империи»... Законы должны будут издаваться исключительно одной государственной властью. Насколько манифест будет иметь применение, он должен будет лишить земские чипы их права моций. Отныне проекты новых законов могут возбуждаться лишь русскими министрами, с министром статс-секретарем и генерал-губернатором».

Цель циркуляра — возбудить народ к подписанию адреса. Составители циркуляра перетолковали в виду этого значение манифеста по своему, дозволив себе перейти пределы правды и действительности. Спокойное отношение к манифесту не позволяет сделать из него тех выводов, к которым они пришли, т. е. что манифест поколебал основы конституции, сделал представительство народа призрачным, лишил сейм право моций, ведет к отягчению податей и т. п. Все это явные преувеличения и ничем не вызванное недоверие к власти, намеренно пущенные в ход, чтобы запугать население.

Затее с адресом имела небывалый в Финляндии успех. Ни одна идее не принималась в Финляндии с большим энтузиазмом, чем идее народного адреса, говорит местный историк. Организовано дело было превосходно. Руководители не понадеялись на исправность почты. Кроме того, они приняли во внимание, что живой человек, прибывший из Гельсингфорса, возбудит больший интерес к делу, чем холодная бумага или письменное поручение, а потому решили послать во все концы своих агентов. Предельным пунктом на севере была назначена кирка Рованиеми, так как за полярным кругом зимой постоянное сообщение прекращалось. Но там агентов сменили искусные лыжники, вызвавшиеся передать подписные листы ближайшим соседям. В шхеры комитет также не хотел посылать листов, в виду трудности сообщения. Но там создался «летучий отряд», пробиравшийся от острова к острову; отряду удалось привезти до тысячи подписей рыбаков.

Много проявлено было революционной энергии, которая объединила участников плана. Волна энергии разлилась по краю и дала в результате груды подписей. Из истории подписания адреса финляндцами приводились в свое время красивые и трогательные эпизоды.

Рассказ о том «Как жители Педерсэрского прихода обратились к Монарху зимой 1899 года» обошел, кажется, весь свет, в многочисленных переводах. Вечером в избу вошел молодой человек и положил на стол писанный экземпляр адреса. После нескольких слов, он двинулся далее. Было 8 часов. На улице морозно; сверкали звезды. Среди высоких сугробов снега посланный добрался до следующего крестьянского двора и, передавая бумагу, сказал: Till Kungs! (Традиционный возглас у шведов: «к королю!»).

Созвали сходку. Прочли адрес. Он согрел и даже воспламенил слушателей. Надо идти с посланием к Монарху, решили собравшиеся, ведь это спокон века составляет право народа. Новых 99 имен стояли под адресом. «Да хранит вас Бог», сказал посланный. «Да хранит Господь нашу родину!» Всех воодушевлял клич «Till Kungs». Он быстро пролетал от двора ко двору, из края в край, собирая народ и пробуждая в нем надежду на лучшее будущее. Весть «Till Kungs» мчалась далее по льдам и лесам, вновь собирая жителей к подписным листам.

Наибольшие трудности представил Гельсингфорс. В нем не было достаточно большего помещения, чтобы произвести единовременную подписку; а главное — весь план мог сделаться преждевременно известным русской власти. Из затруднения комитет вышел, прибегнув к содействию дам образованного общества. Город разделили на участки и дамы, переходя из дома в дом, отобрали подписи. Их оказалось здесь 34 тыс.

5 марта состоялись единовременно сходки по общинам во всей Финляндии, а 12 (1) марта листы вернулись в Гельсингфорс.

К назначенному сроку агенты успели собрать 524.931 подпись. Агитаторы ликовали, видя в своем успехе «блистательное доказательство политической чуткости и зрелости финских мужей и жен», а в адресе подлинное выражение мыслей «всего финского народа».

Беспристрастная история такого мнения разделить, конечно, не может. К описанию финляндцев надо сделать весьма существенные поправки и оговорки, чтобы получилась верная картина февральских дней.

«Мысль всенародного адреса возникла внезапно из глубины общественного сознания», писали финляндцы для сведения Западной Европы... «Нам не удалось установить, кому первому пришла мысль о том, чтобы весь финский парод сам обратился к Государю — Великому Князю», писал автор книги «Ur Finlands nyaste historia» (т. I, стр. 117). Темное для финляндского историка начало дела по массовому адресу разъясняется письмом шведоманского видного деятеля к своему политическому единомышленнику. Это письмо, в числе других документов, было отобрано у одного агитатора, при его высылке из края. Письмо устанавливает, что план всенародного выражения мнения Финляндии разработан был до подробностей еще в 1892 — 1893 гг. Его тогда же применили к делу, но результаты оказались столь ничтожными, что о затее почти забыли. При новых обстоятельствах план получил иное развитие.

Вот это письмо, помеченное 26 января 1892 года: «Здесь, в более тесном кружке лиц с нашей стороны, по совещании с некоторыми младофенноманами, возникла мысль об организации массового адреса с разных частей страны, как сельских общин, так и городов, в каковом адресе жители страны, с выражением сожаления об этом проекте генерал-губернатора (гр. Гейдена), сошлются на все заверения, о сохранении святости наших основных законов и мн. др., будут ходатайствовать о том, чтобы они были оставлены ненарушимыми и в настоящее время не делались бы даже предметом проекта изменений; вместе с тем представят, что в тех частях, где формальное изменение признается необходимым, такое может последовать только при содействии земских чинов и на базисе существующего — не на основании какого-либо нового законопроекта, каким бы образом последний не возник и мн. др.».

«Редакцию можно предположить зависящей от многих точек зрения, но во всяком случае ее следует выдержать столь трезвой, деловитой и свободной от излишних слов, чтобы, когда, по всей вероятности, в конце концов адрес рушится, вследствие отказов властей представить его (например, министра статс-секретаря), он тогда мог бы быть напечатан в заграничных газетах. Чтобы дело не заглохло в самом начале, оно ведется тайно; по когда оно будет выведено на сцену, то может выступить, сообразно обстоятельствам, более или менее демонстративным способом. Если адрес и не дойдет до Высочайшей Власти, то молва о нем все-таки дойдет. Мы, таким образом, приготовляемся к вмешательству полиции и подлежащих губернаторов, но этого следует в начале избегнуть».

Самый трудный фактор— неизвестность о грозящем насилии, господствующая к сожалению во всей стране, а потом жалкое положение в столице» (Гельсингфорсе).

Чтобы подготовить территорию в провинции, приняты следующие меры: 1) Редактор Э. отправился в некоторые места в окрестностях Выборга и Кексгольма и мн. др., чтобы подготовить общественное мнение. 2) И. К. отправился сегодня с той же целью в Таммерфорс и Або.

Пока все должно держаться абсолютно в тайне, по за несколько дней до собрания здесь, было бы желательно, чтобы состоялось в Ловизе (в окрестностях которой жил адресат) собрание, слух о котором поспел бы сюда» к назначенному времени.

Проект адреса вырабатывается комиссией и будет предложен собранию. В один и тот же день будут потом созваны собрания в городах для подписания, а в сельских коммунах он будет предложен удобными, договоренными уполномоченными — эвентуально священниками после оконченного Богослужения для подписи простонародью.

Во всяком случае даже и в том, если ни один из принятых адресов не будет фактически представлен Высочайшей Власти, станет, однако, общеизвестным делом, что многие сотни общин в стране присоединились к этому протесту. А что дело потом будет доведено до всеобщего сведения по всей Европе, ясно».

Имея перед собой с одной стороны приведенный документ, а с другой — описанный ход развития дела по всенародному адресу 1899 г., необходимо признать, что из архива был вынесен старый план и осуществлен агитацией с замечательной точностью.

Мы отнюдь не отвергаем затем, что в некоторых местностях происходили сцены, подобные описанной в приходе Педерсэр, что на дальнем севере некоторые крестьяне, движимые искренним побуждением излить свои чувства и желания перед Монархом, мчались на лыжах от одного жилья к другому, в уверенности, что исполняют общее дело любимой ими родины. Но при всем том мы утверждаем, что сознательно адрес подписали местная интеллигенция, чины гражданского управления, полиции и суда и т. п., но главный контингент, — т. е. многотысячная масса крестьян, — конечно, не знала его содержания и не понимала его назначения.

Историк Финляндии, описывая события февраля 1899 г., говорит, что составление циркуляра и особой «рготетогии» признано было организационным комитетом необходимым, в виду того, что «во многих местах нельзя было рассчитывать на лиц, которые без продолжительной подготовки в состоянии были пояснить народу в чем собственно заключалось дело). Этим пояснением необходимости рготетогии историк Финляндии дает достаточную оценку того общественного мнения края, которое выразилось в массовом адресе. В адресе вылились, таким образом, думы и желания организационного комитета. Народ привлечен был к делу главным образом энергией и умелыми приемами распорядителей. Действующим лицом была подвижная группа гельсингфорсцев, а народ явился преимущественно статистами в прекрасно проведенном представлении.

Кроме того установлено, что организаторы затеи прибегали и к явному и тайному обману, к угрозам и даже насилию. Под адресом политико-юридического содержания подписался главными образом простой люд, а иногда даже несовершеннолетние и школьники, которые, конечно, не могли разобраться в его тексте. Пасторы с церковных кафедр, учителя в учебных заведениях, губернаторы, помещики, фабриканты и др. — каждый в подведомственных им круге и учреждениях — разными приемами воздействовали на подчиненных, на неопытных и материально от них зависевших чинов, рабочих, арендаторов, торпарей и служащих. «Народ зазывался в кирки, — писал один очевидец (1 марта 1899 г.), — дабы объявить ему, что Финляндия гибнет, и что нельзя отдаваться в русские руки. В силу исторически сложившихся условий, большинству населения Финляндии трудно свободно проявить свое мление. Как торпарям, рабочим, безземельным, служащим на фабриках и заводах пойти против своих арендаторов, патронов, господ и хозяев? Одних торпарей и безземельных в Финляндии 36%. В большинстве случаев крестьянам и рабочим предлагали расписаться по доверию к просившему подписей. Времени у агентов комитета было мало, его хватало только для беглых и внушительных указаний. «С введением русских законов, — говорили агитаторы народу, — в каждом доме поставят по одному русскому солдату, для обучения русскому языку, после чего все финны будут насильно присоединены к православию». Адрес в некоторых местах вовсе не прочитывался, а говорили, что в нем изложено «прошение Государю, чтобы финских юношей не брали на военную службу в Россию и не заставляли их переменять свою лютеранскую веру на православную». «Кислая капуста», «нагайка» и другие ужасы — не были при этом забыты, как средства воздействия. Темный люд верил и боялся. В иных местах население ободрялось слухами о том, что в случае вооруженного столкновения России с Финляндией, последней помогут Швеция и Англия. «История сбора подписей на адресе-протесте, писал B. К. Плеве в своем ответе английскому журналисту Стэду, имела даже своих мучеников: одни материально разорены, другие нравственно ошельмованы, третьи посажены в тюрьму по обвинению в вымышленном проступке (учитель К. из местечка Сейняйоки)».

В адресе выражено было, что манифест 3 (15) февраля возбудил смущение и скорбь по всей Финляндии, так как земские чины в тех вопросах, которые будут признаны касающимися интересов также всей Империи, не будут допущены к участью в законодательстве с решающим правом голоса. Таким образом, этот манифест колеблет фундамент общественного строя края. Финляндцам известно, говорилось далее, что у их родины за последнее время в России были враги, которые старались клеветой возбуждать недоверие к преданности и честности финского народа.

Когда адрес покрылся подписями, в Гельсингфорсе съехалось более 500 представителей из разных частей Финляндии, которые 3 (16) марта в экстренных поездах двинулись к Петербургу. Чтобы не возбудить к себе в столице особого внимания, отряд депутатов из Выборга был доставлен к месту назначения тремя колоннами. Автор книги «Ur Finlands nyaste historia», описывая эти события, прибавляет, что финляндцы подготовились отправить свою депутацию в Ниццу, для чего собрали поразительно скоро 460 тыс. марок и вошли в сношение с известной лондонской фирмой Кук (Cook) о заготовке особого поезда из Штетина. Но так как Монарх оставался в Петербурге, то поездка в Ниццу не состоялась, к особому огорчению руководителей затеи. — «К сожалению, поездка не состоялась... к сожалению (tyvärr), так как на глазах всего цивилизованного мира результат депутации был бы иной», писал финляндец). Адресом имелось в виду вызвать возможно больший шум в печати и обществе Европы и повлиять на либеральные круги России... Несостоявшееся путешествие в Ниццу, конечно, способствовало уменьшению всяких толков о «великой депутации».

Вся финляндская администрация поголовно и дружно молчала. Молчала и печать. Только тогда, когда главные силы депутации были уже на пути к Петербургу, к генерал-губернатору явилось пять человек ее представителей, с просьбой посодействовать успеху предприятия. От них он официально узнал об общем замысле. На обращенную же к нему просьбу, Николай Иванович, всегда бывший во всеоружии закона, указал на неисполнение депутатами постановления Великого Княжества Финляндского от 13 июня 1826 г., которое предписывало в подобных случаях просить предварительно разрешения губернаторов и начальника края.

Хотя заговорщики действовали весьма осторожно и прикрыли все тайной, хотя им содействовали администрация и печать, тем не менее начальник края не только получил сведения о том, что творилось в стране, но имеется основание предположить, что он успел обо всем поставить в известность и Петербург. Николаю Ивановичу, как это видно из его дневника, было известно также, что Гельсингфорсские дамы приняли деятельное участие в подпольной работе крамольников, что богатые лица шведоманского лагеря снабдили деятелей смуты значительными денежными средствами и пр. Он успел даже узнать, какими способами побуждалась часть населения к подписанию адреса. Он понял, что всей «преступной демонстрацией» имелось в виду добиться «изменения современного курса управления Финляндией». Мало того, генерал-губернатор очень прозорливо сразу определил существование в крае «особой тайной администрации», которая орудовала всем делом и сеяла по краю небылицы. «Договорились до такой небылицы, — читаем в его записках, — что русское правительство будто бы нарочно старается вызвать в Финляндии волнение для того, чтобы иметь предлог к принятию более решительных по отношению к Великому Княжеству стеснительных мер».

Военный министр, генерал-адъютант А. Н. Куропаткин, также был осведомлен о главнейших шагах оппозиции, ранее прибытия в Петербург финляндских уполномоченных.

«Великая депутация» в 500 чел. в Петербурге успеха не имела. «По всеподданнейшем докладе и. д. министра статс-секретаря о прибытии депутации. Его Величеству благоугодно было всемилостивейше повелеть генерал-лейтенанту Прокопе следующее: «Передайте этой депутации из пятисот человек, что Я, конечно, не приму их, хотя и не гневаюсь на них. Пусть каждый из них отправится домой, а потом они могут подать прошения своим губернаторам для представления их генерал-губернатору, который затем препроводит их к вам, для доклада Мне, если они заслуживают внимания». Узнав об этом высокомилостивом решении, один из депутатов, Евгений Вольф, ответил министру статс-секретарю речью, в которой от имени всех прибывших «требовал», чтобы генерал-лейтенант Прокопе тем не менее, постарался прочесть адрес лично Его Величеству.

«Великая депутация» вернулась в Гельсингфорс, где ее демонстративно чествовали обедами, речами и иными выражениями сочувствия и одобрения.

Легко понять, что такой последовательный и деятельный начальник края, как Н. И. Бобриков, не мог оставить дела об адресе без тщательного расследования. Н. И. Бобриков обратил внимание сената на то, что подобный сбор депутатов указывает на наличность подговора и на существование неведомой организации, нахождение которой не может быть терпимо в благоустроенной стране. «Установленными представителями населения, — говорил Н. И. Бобриков, — могут быть по законам края: земские чины, собрания коммунальных чинов в городах и приходах, а потому сборища, подписавшие адрес по призыву анонимов, не могут считаться легальными представителями края». Затем, чтобы успокоить умы, генерал-губернатор предложил сенату принять меры к разъяснению населению истинного смысла манифеста.

Не смотря на все это, в описанном движении, ни сенат, ни его прокурор, вопреки ясному смыслу постановления 1826 г., ничего противозаконного не усмотрели и потому, с своей стороны, отказали начальнику края в каком-либо содействии к раскрытию истины. Сенат отказался также принять какие-либо меры к успокоению умов, находя для себя невозможным разъяснять смысл и значение манифеста 3-го февраля.

Тогда Н. И. Бобриков сам сделал это особым циркуляром (от 22 марта 1899 г.) к губернаторам края, в котором пояснял, что впредь, благодаря манифесту, интересы финского народа будут оберегаться лучше, чем прежде, так как при рассмотрении законов общеимперских в Государственном Совете обязаны присутствовать, кроме генерал-губернатора и министра статс-секретаря, несколько сенаторов. Новый закон, но мнению генерал-губернатора, ничем не изменял существующего в крае внутреннего порядка и Государь Император, любя свой финский парод и доверяя его преданности, неусыпно заботится о его благе и не имеет в виду вводить в Великом Княжестве новых порядков, нарушающих его внутреннее управление и устройство. B. К. Плеве не вполне одобрил меру начальника края и высказался вообще против системы циркуляров, к которым любил прибегать Н. И. Бобриков. B. К. Плеве писал: «Циркуляр составлен прекрасно, но мое мнение о подобного рода обращениях вам известно. Подобными разъяснениями возможно направлять агентов, недоумевающих добросовестно или неосведомленных о взглядах высшего начальства, а не людей, не желающих или не имеющих возможности идти по правительственной указке. Практических результатов циркуляр этот не принесет, а приучит общественное мнение и ваших подчиненных к тому, что генерал-губернаторская власть пишет, а не действует»... (20 окт. 1899 г.). Циркуляр Н. И. Бобрикова, одобренный Монархом, подлежал рассылке губернаторами полицейским властям и во все общинные управления, с целью возможно большего распространения его содержания. Магистраты городов Гельсингфорса и Экенеса, не исполнив этого требования, а войдя в оценку действий генерал-губернатора, постановили: «не принимать со своей стороны никаких мер к распространению разъяснения начальника края среди населения».

В поведении названных магистратов прокурор также не усмотрел ничего противозаконного.

Одновременно с описанным мероприятием, Н. И. Бобриков особым циркуляром указал губернаторам на допущение местными властями нарушения порядка и предупредил их, что дальнейшее бездействие, или несвоевременное донесение о чрезвычайных происшествиях, подобных повсеместному сбору подписей, будет отнесено к личной ответственности начальников губерний. Но и это распоряжение не произвело желаемого воздействия.

Таким образом, у генерал-губернатора отнята была административная возможность содействовать успокоению тревожного настроения в крае, вызванного усиленной агитацией.

При таких условиях, разнузданность финляндских агитаторов стала принимать все большие и большие размеры. Они изобретали новые и новые способы противодействия русской власти, изыскивали случаи для демонстративных выходок, коими желали подчеркнуть свое осуждение объединительных реформ и, если возможно, остановить их дальнейшее развитие. Желая резче и нагляднее выразить негодование к русской политике последних лет, агитаторы устроили ряд манифестаций у памятника Императора Александра II. 1-го марта памятник окружили множеством венков с тенденциозными надписями, которые должны были договорить мысли коноводов. Траурные украшения и черные ленты у венков должны были знаменовать плач по сеймам, которые были возобновлены, в 1863 г., Царем Освободителем. Площадь вокруг памятника покрылась народом. Периодически туда же являлись разные корпорации для исполнения финляндского «гимна».

В знак общей народной печали женщины одели траур, а магазины устраивали траурные выставки в своих витринах. (То же самое проделали поляки в Западном крае, где Муравьев противодействовал этому штрафами). Всюду в Финляндии затевались сходки и произносились возбуждающие речи. Ораторы и публицисты говорили о «скорбно-беспокойном настроении, охватившем страну», о «грусти» и «удрученности». Причина такого настроения-пояснялась в общих выражениях; «с грустью мы думаем о том, что на нашу почву переносится чужеземное законоположение», «друзья отечества опечалены, видя, как прикасаются к святыне наших законов, святыне, унаследованной от предков» и т. д. Даже в надгробном слове этого смутного времени, ландмаршал сейма признал соответствующим сказать: «ему (покойнику) довелось уйти без разбитых иллюзий, без необходимости стать свидетелем того, как поблекнут будущие надежды столь любимой им родины». Излюбленные картины и сравнения, к которым прибегали ораторы, вследствие их частых повторений, производят впечатление чего-то заученного и искусственного; говорившие неизбежно упоминали о «снежных вьюгах», о надвигавшихся грозовых тучах «с востока», о «бесчисленных морозах, опустошавших бесплодные поля финнов», и т. п.

Успех первых выходок ободрил агитаторов и они стали расширять поле своей деятельности. Они явились уличной толпой в гостиницу «Société» и изгнали оттуда корреспондента ненавистных им «Московских Ведомостей» П. И. Мессароша. Среди патриотов, отметивших себя этим подвигом, находились: граф, барон, доктор, магистр, лагман и судья, т. е. цвет местной интеллигенции. Все они, конечно, ратовали за свободу слова и свободу мнения, но вместо того, чтобы побороть литературного противника в литературном честном и открытом бою, они предпочли воздействовать на него грубой физической силой. Затем финляндцы стали бойкотировать ни в чем неповинных и совершенно не причастных к политике русских и притом крайне беззастенчивым образом: их изгоняли из ресторанов, им отказывали в квартирах и дачах, на пароходах не давали кают, на иных, как, например, на духовенство, буквально плевали на улице; случаи оскорбления и нападения на отдельных чинов, расположенных в крае русских войск, участились. Чтобы в Финляндии ничто не напоминало о России и русских, печать подняла вопрос о совлечении с извозчиков их долгополых кафтанов, о снятии русских вывесок и т. п. Видя это растущее нерасположение, Н. И. Бобриков писал В. К. Плеве: «Политика сплочения окраины с центром не нравится Мехелину и К°, свою злобу вымещающих на русских невинных жертвах. История покроет позором современную интригу финляндских сепаратистов, переходящую пределы всякой логики» (21 марта 1900 г.).

Энергичный начальник края старался найтись в каждом новом затруднительном положении, чтобы облегчить гонимых, но это было нелегко. Жителям г. Вазы-Николайштадта роздано было воззвание, имевшее целью прекратить всякую покупку у русских торговцев. «Мы должны прийти к общему соглашению и решить, что на того, кто покупает что-либо у русских, следует смотреть, как на изменника своей родины. Пусть нам не говорят, что между ними имеются здравомыслящие, которые не одобряют мер, принимаемых против нас правительством. Ничего не должно принимать в расчет. Теперь со всеми этими иностранцами должно поступать одинаково, и все средства должны считаться дозволенными, чтобы только они убирались из нашей страны... Остерегайтесь коробейников, они состоят на жалованье у тех, которые ревностно работают над гибелью нашей страны... Ведь и в Остзейском крае прежний строй был сокрушен главным образом при посредстве коробейников... Остерегайтесь их, как чумы»...

В период гонения русских особенно пострадали паши коробейники и вообще разные мелкие торговцы в разнос. На них повели нечто в роде правильно организованной облавы: их выслеживали, подвергали арестам, лишали товара, штрафовали, н насильно изгоняли из Финляндии.

Источник того рвения, с которым производилось озлобленное гонение, надо искать в тех чувствах, которые правящие классы Финляндии питали к русским. Коробейники сделались жертвами этого общего нерасположения. К этому, специально в период смуты, присоединилось, как было уже упомянуто, (стр. 109) еще то обстоятельство, что агитаторы, занявшись широкой и нелегальной пропагандой внароде, пожелали отделаться от этих единственных русских глаз, видевших истинную картину того, что происходило в стране.

Побои, оскорбительные насмешки, выселение из края, охоту, как на диких зверей, все это должны были перенести русские коробейники в пределах своего отечества! За что? Бесчеловечную травлю пытались оправдать, между прочим, и тем, что коробейники суть «надежнейшее средство в руках русской власти для постепенного внедрения в Финляндии русской церкви и русской школы взамен лютеранской». Поэтому, — писали финляндцы в стокгольмской газете «Aftonbladet» (18 августа 1900 г.), — «никто не должен, ни при каких обстоятельствах, покупать у них что бы то ни было; никто не должен давать им ни крова, ни пищи... Их нужно гнать безжалостно от каждой двери... Не более милосердия, чем дикому зверю, должны мы оказывать этим людям»...

Видя подобные своеобразные проявления патриотизма своих соотечественников, местный житель — финн, иронизируя, писал: «Нам кричат: отечество находится в великой опасности. Надо его спасать! Какими средствами? Перестать танцевать, надо одеться в траур, необходимо отказывать русским коробейникам в ночлеге, разослать по краю неприличную рукописную песнь про генерал-губернатора», и т. д. Утверждают, — писала газета «Uusi Suometar», — что стоит народу выказать твердость, чиновникам — непоколебимость, новобранцам — непослушание и т. д. и власть признает необходимость уступить и восстановить прежний порядок.

Описанными выходками не ограничились протесты и манифестации. Как только генерал-губернатор подвергал кого-либо взысканию, то «пострадавшему» немедленно устраивалось чествование. Едва в Гельсингфорсе разнеслась, например, весть о каре, постигшей редакторов «Nya Pressen» и «Aftonposten» — этих столпов противоправительственной печати — как сейчас же явились члены певческого общества и устроили им серенаду с неизбежными «Бьернеборгским маршем», финляндским «гимном» и девятикратным, громким и обрывистым «ура». Затем следовали обеды «неустрашимым борцам», сочувственные письма, телеграммы и цветы «несчастным» собратьям, и пр. Один финляндец, — сообщал Н. И. Бобриков, — «до последнего времени был предметом издевательства», но «оппозиция русскому делу подняла его акции и он является в роли маленького апостола». Он раньше не только служил мишенью для нападок, но три раза привлекался к суду. Какой же он «поборник закона»? И тем не менее, после его удаления с должности, в его коляску бросали цветы с записками: «Господь благословит соблюдающего закон».

Одного английского вице-консула (Евг. Вольфа) уволили от должности за участие в агитации и другие вице-консулы, по подстрекательству печати, устроили стачку и подали просьбы об увольнении.

Тем временем массовый адрес был направлен в установленном порядке. 5 июня 1899 г. Государю Императору благоугодно было Собственноручно начертать: «Адрес оставляю без последствий. Ходатайство нахожу неуместным, так как Манифест 3 февраля касается общегосударственного, а не местного законодательства».

Через несколько дней (18 июня 1899 г.) последовал Высочайший рескрипт на имя генерал-губернатора, в котором сказано:

... «К прискорбию Моему, из речей ландмаршала и тальманов Я усматриваю, что земские чины не усвоили соображений общегосударственной пользы, коими необходимость этих мер (т. е. преобразование воинской повинности и обнародование Манифеста 3 февраля) обусловливается, и дозволили себе неуместные о них суждения. Поручаю вам объявить во всеобщее сведение, что суждения сии неправильны и не соответствуют установившемуся с начала нынешнего столетия положению дел, при коем Финляндия есть составная часть Государства Российского, с ним нераздельная.

«Я желаю также, чтобы финскому народу было известно, что. приняв при восшествии на престол священный долг пещись о благе всех народностей, Российской державе подвластных, Я признал за Благо сохранить за Финляндией особый строй внутреннего законодательства, дарованный ей Моими державными предками. В то же время, Я принял на Себя, как наследие прошлого, заботу об определении силой положительного закона отношений Великого Княжества к Российской Империи. В этих видах Мной утверждены основные положения 3 февраля сего года, определяющие правила об издании общегосударственных законов...»

Спокойное, милостивое и доброжелательное Царское слово не вразумило руководителей смуты. Неудача с депутациями и массовым адресом побудила агитаторов прибегнуть к новым способам противодействия мероприятиям объединительного характера. Высшего представителя русской власти в крае они пытались изводить разными демонстрациями, выходками, подметными письмами, грубыми карикатурами и угрозами. Каждый шаг правительства служил для них поводом к вызывающим выходкам; обыденные факты раздувались и им придавали характер демонстрации.

«Финляндцы ссылаются на свое уважение к закону, а это справедливо лишь в том случае, когда он говорит в их пользу», писал Н. И. Бобриков (20 окт. 1900 г.). Финляндцы усмотрели, что русская власть сделала отступление от их «основных законов» и нарушила некоторые местные постановления, а потому признали возможным и справедливым освободить себя от всяких требований и норм, обязательных для гражданина в благоустроенном обществе. Они отказались признать за манифестом 3-го февраля и новым уставом о воинской повинности «святость закона» и потому решились не исполнять их. Русская власть ограничила право сходок, вследствие тех злоупотреблений, кои были на них допущены; финляндцы, в обход запрещения, продолжали устраивать и явные, и тайные заседания. Свобода устройства лотерей была ограничена (постановлением 12 февр. 1900 г.); лотереи стали заменяться пакетными вечерами и «рыболовством». Новый закон обязали их, как русских подданных, употреблять в официальных случаях флаги русских цветов; они стали на местах гуляния выставлять одни голые шесты без флагов, пли же украшали место для празднества лентами. Закон запретил флаги негосударственных цветов, но не ленты. Цензура воспретила печатание несдержанной речи одного из вожаков беспорядка; газета «Nya Pressen» прибегла к обману и выпустила свой номер в двух видах: один без речи, а другой — с речью. Когда после «заговора чиновников» начались увольнения непослушных служащих, партия беспорядка выставила лозунгом: на места уволенных или ушедших чиновников не следует идти другим чиновникам. Террор в одно время был так серьезен, что финляндцы отказывались принимать должности по цензурному управлению. Один коронный ленсман, желавший остаться верным долгу, просил губернатора разрешить ему присылать секретные рапорты отдельно от остальной почты, лично на имя начальника губернии, чтобы, минуя губернскую канцелярию, они не могли дойти до агитаторов, которые мстили жестоким бойкотом. Перед тайными пропагандистами, удостоверял начальник края, «трепетали губернаторы, начальники главных управлений и, конечно, враждебный нам сенат.» (16 окт. 1899 г.).

Вводится в крае русская почтовая марка. Финляндия, потеряв свою почтовую марку, лишилась наиболее наглядного признака своей самостоятельности, а потому финляндцы пустили в ход всю свою изобретательность, чтобы обойти закон: письма отправлялись нефранкированными: выдумали особые траурные марки; на конвертах и почтовой бумаге печатали герб и другие государственные эмблемы края, а также географическую карту Финляндии, чтобы, так или иначе, обозначить, что письмо не из России, а из Великого Княжества. На конверты налепляли облатки в форме марок. Предлагали тонкие конверты, чтобы сквозь них просвечивались изображения финляндской марки или герба. Начальству пришлось, конечно, воспретить изображение на конвертах всего того, что носило политический и демонстративный характер. Узнав о новой реформе, одна иностранная газета вероятно для того, чтобы вызвать больше сочувствия к финляндцам, оповестила мир, что со дня уничтожения почтовой марки, «Финляндия более уже не существует»...

В период смуты, финляндцы особенно усиленно старались доказать, что действия их строго согласованы с законом. Обращаясь к шведской Форме Правления 1772 года, которую финляндцы считают своим основным законом, мы видим, что одна из коллегий (министерств) Швеции ведала заботами и попечениями о почтовых порядках всей страны, т. е. всего шведского государства. Другой основный закон Швеции — Акт Соединения и Охранения 1789 г. — также предписывал, чтобы почтовое управление велось путем, который король признал наиболее полезным. Иначе говоря, русское правительство имело полное основание, даже по шведским законам, возложить (31 мая 1890 года) заведование почтовой частью на министра внутренних дел.

В Финляндии, на отдельных больших и малых рисунках, на всевозможные лады стали изображать прежние свои почтовые марки. В пояснительных текстах к пим говорилось, что они нарисованы «не для беглого увеселения глаз, а для того, чтобы сохранить память об одной странице из нашей истории... Тут ты видишь собрание старых дорогих знакомых... По-видимому нашим противникам они казались слишком сильными свидетелями о финляндском государстве... «Еще настанет день, еще не все погибло»... Уничтожение простой почтовой марки превращено было «в великий вопрос дня» и обстоятельством усиленно пользовались для поднятия патриотического настроения. «Поучай (женщина) своих детей работать с чувством и жертвовать собой. Подобно льву на пашем красивом гербовом щите, стоящему с непобедимой решимостью во взгляде и готовящемуся разрубить узел... должны мы с острым взором принимать те готовящиеся тяжелые петли, которыми стараются задушить наше национальное самосознание»...

Проявление патриотизма подкупает нас и родит сочувствие, по только в том случае, когда патриотизм — чувство естественное и здоровое; финляндцы же в дни смуты портили и отравляли его, раздували его искусственно ложью, сочиненной в укор русской политике. Никакими петлями его национального самосознания, конечно, не душили; замену почтовой марки нельзя возводить в признак уничтожения целой национальности. Такие приемы со стороны вожаков, конечно, ходульны. В основу святого чувства любви к родине надо класть чистые помыслы и серьезные факты, а не измышления и явные преувеличения. Объединение почтовой марки никакой бедой Финляндии не грозило и, потому, было кощунством, по поводу реформы, молить Господа «о сохранении родины»!

Выдумки финляндцев по почтовому протесту одна европейская редакция назвала «просто ребячеством», прибавив: «Если бы финнам даже и пришлось слиться с большим государственным организмом, то в этом не было бы ничего унизительного, потому что далеко не позор быть русским. Финляндцам следовало бы постараться служить своему большому отечеству... а также прекратить бесплодную агитацию».

Но. они менее всего были склонны следовать подобному совету. Явилась необходимость увеличить денежный фонд тружеников печати. Сбор пожертвований финляндцы превратили в грандиозный «день печати», окрашенный таким задором, которому русские люди не могли выразить своей симпатии. «Дни прессы» явились общей по всей Финляндии манифестацией. По объяснению «Times», чествовались деятели печати, которые «так много сделали с целью противодействовать вмешательству русского Самодержавия во внутренние дела края». Гельсингфорс веселился и волновался три дня к ряду: в театре дали «spectacle gala», в гостинице «Societetshuset» устроили банкет. Патриотическая затея вполне удалась. Пенсионная касса финляндской печати приобрела около 145 тыс. мар. На сцене театра ставились тенденциозные картины. Представлена была мать (Финляндия) среди сожженных деревень, она зябнет в снежных сугробах; война, мороз, голод и смерть грозят ей гибелью. Но мрачным силам не удалось истребить ее. Финляндия пробуждается. Один из добрых гениев поясняет сказание об Императоре Александре II. После живых картин разыграна была пьеска на злобу дня. Выведены были редактор запрещенной газеты, цензор, английские консулы и пр. В студенческом доме г. Гельсингфорса устроено было развлечение для народа. И там на сцене мрачная осень. Финляндия в трауре; она грустно настроена и скрижаль закона едва держится в ее опущенной руке. Ее окружают печальные лица. Следующая картина залита ярким светом. Финляндия сияет в бриллиантовой диадеме; ее окружает слава. Картины сменяются пьесой на современную тему: «В Америку». В пьесе описана финляндская эмиграционная горячка.

Бывшему сенатору и одному из руководителей оппозиции, Л. Мехелину, в разгаре смуты исполнилось 60 лет. Случаем этим также воспользовались для нового проявления своего нерасположения к русской политике, не признающей финляндской «государственности». Одна из заграничных газет пояснила, что Л. Мехелин «чествовался демонстративно», ибо «это имя, — как выразился застольный оратор, — обозначает стремление финского народа к свободе и к внутренней самостоятельности». Мехелин «с энтузиазмом молодости боролся против власти тьмы и власти лжи». Чествовавшие Л. Мехелина видели в нем только хранителя финляндских привилегий. Но нельзя забыть, что он своими политическими брошюрами значительно замутил тихую, скромную и трудолюбивую жизнь финского парода. Мирно текли дела в крае; финны работали над своей культурой, не мечтая особенно о «государственных» правах Великого Княжества. Но вот вздумалось Л. Мехелину поведать Европе своими «Précis du droit public du Grand Duché de Finlande» и «La question finlandaise» о том, что на севере России народилось новое царство, которое лишь в силу договора имеет с Россией общего Государя и т. п. Современное беспокойное движение, видимо, нуждалось в героях и потому столь быстро приобрели известность Евг. Вольф, Люлю и др.; по той же причине решено было идеализировать Л. Мехелина. При других обстоятельствах и в иное время его таланты едва ли были бы столь повышены в значении. Время, очевидно, требовало, чтобы разбросанные лучи всего брожения были собраны в каком-нибудь фокусе. Избрание для этой цели Л. Мехелина являлось, конечно, знаменем времени. В честь Л. Мехелина была выбита медаль с его изображением, почему датская газета «Politiken» назвала его прирожденным вождем, а в поднесенной ему медали усмотрела корону за гражданские доблести.

В 1900 г. состоялся созыв очередного сейма. Пока заседали земские чины, они становились как бы центром антирусского движения. Лиц, успевших проявить наибольшую энергию в борьбе с правительственными требованиями, поспешили ввести в состав сейма. Таким именно образом в депутаты попал, отставленный от должности вице-консула, Евгений Вольф.

На сейме 1900 г. первое место дали вопросам политического характера и земские чины особенно ознаменовали свои заседания петицией о «неправильностях в системе управления».

Существующий строй не дает земским чинам права на управление краем, но тем не менее они присвоили себе положение верховного ценителя всех распоряжений правительства. Сейм, находя, что край управляется «не по законам страны, а по системе, ведущей к постоянным уклонениям от существующего порядка», обвинял правительственную власть: во 1-х, в учреждении в стране надзора при помощи жандармов; 2, в ограничении права частных лиц устраивать общества для распространения образования; 3, в ограничении прав сходок; 4, в произвольном притеснении прессы; 5, в введении русского языка, в качестве служебного, в высшие административные учреждения. Кроме того, в петиции содержался упрек правительству за назначение на должность министра статс-секретаря лица русского происхождения, что исключало будто бы для финляндцев всякую возможность непосредственного обращения к Монарху. Сеймовые чины отрицали существование в стране всякой пропаганды, исключая агитации, веденной коробейниками! О генерал-губернаторе говорилось, что он «вопреки истине позволил себе представить массовый адрес результатом преступной агитации»... Тон петиции-жалобы крайне несдержанный. Главный оратор сейма утверждал, что «целью большинства предпринятых за последнее время мероприятий правительства было нарушить спокойную, простую и разумную общественную жизнь в нашем крае». Во многом проектированном и предпринятом оказался, по мнению Л. Мехелина, «характер провокации».

«Петиция по своему существу явилась целым обвинительным актом против моих действий», — писал генерал-губернатор. Вместе с тем она указывала на домогательство, «сводившееся к отрицанию права Верховной власти управлять краем, помимо совещательных учреждений». Никакой политической власти или контроля за органами управления у сейма не существует. Следовательно, земские чины прежде всего перешли пределы компетенции, установленной законом. По существу же самой петиции достаточно сказать, что жандармы были учреждены в Финляндии в 1817 году и всегда проявляли свою деятельность. Они жаловались в свое время даже на генерал-губернатора гр. Адлерберга. Право разрешат общества с просветительной целью, со времени Императора Николая I, принадлежало Монарху. Вопрос о собраниях, согласно постановлению о сенате, подлежит ведению административной власти. Вопрос о печати изъят из ведения сейма. Что касается, наконец, русского языка, то со времени Императора Александра I, меры по его установлению также всегда вводились административным порядком. Другими словами, у сейма не было ни одного серьезного основания выступать с указанной петицией. По всеподданнейшему докладу всего дела Государю Императору, Его Величеству благоугодно было, 14 сего августа 1900 г. Высочайше повелеть: «Петицию земских чинов, как поданную в нарушение § 51 сеймового устава и заключающую в себе дерзкое порицание административных распоряжений и мер, в порядке верховного управления состоявшихся, оставить без последствий. Поставить в известность генерал-губернатора, что действия его признаны правильными и соответствующими полученным им Высочайшим указаниям.

Комиссия сейма, подвергшая критике правительственную деятельность, состояла преимущественно из служащих лиц, чиновников и духовенства.

Тронной речью земские чины 1900 г. призывались приложить все силы ума и сердца к наилучшему устроению дел внутреннего хозяйства. Сеймы продолжали, однако, тормозить правительственные предложения и тем держали финское население вдали от всякой нравственной связи с Россией.

Сеймам делались также упреки в том, что они не занимались коренными вопросами социального и экономического строя Финляндии, почему суды края до сих пор сохранили средневековые черты, общинная организация неудовлетворительна, земельное устройство запущено, барщина фактически существует, налоги не уравнены и само сеймовое устройство (как было указано на 184 стр.) далеко не соответствует требованиям времени. На последних сеймах отложены были вопросы о торпарях. неурожае, эмиграции и т. п. и проявлен исключительный интерес к политике и организации противодействия объединительным реформам.

С каждой новой сессией уклонения увеличивались и заседания сейма 1904 — 1905 г., — по заявлению газеты «Uusi Suometar» (1905, № 97), — перешли уже в непрерывное нарушение сеймового устава. Финляндцы подняли бурю протестов, исходя из положения, что русская власть нарушила местные основные законы. Следовало ожидать, говорила газета, что в таком случае партии оппозиции поставят себе задачей особенно строгое соблюдение святости сих законов. На деле оказалось обратное: сеймовый устав, являющийся основным законом края, по свидетельству редакции, «соблюдался строжайшим образом правительством, а шведоманской и младофинской партиями постоянно нарушался». Финляндцы жаловались на ограничение свободы собраний и свободы слова. Но сеймы собирались и действовали свободно и на них депутаты «порицали правительство гораздо резче, нежели когда-либо раньше». Устав предписывает членам сейма соблюдение «благопристойности и умеренности в своих суждениях», он требует, чтобы никто «не дозволял себе оскорбительных, насмешливых и вообще непристойных выражений о правительстве и частных лицах». Финская газета имела мужество сказать в лицо своим сеймовым представителям, что все эти правила они «нарушали более, чем когда-либо прежде». Сейм 1904 года своей задачи, требуемой по уставу, совершенно не исполнил, а сеймовая комиссия законов «не дала ни одного заключения». Сейм забастовал и прибег к обструкции. При этом он ссылался на ненормальные условия, которые якобы мешали его занятиям. «Собрание земских чинов, говорил Л. Мехелин, не должно прерываться до отмены всех временных постановлений». Финская партия не думает, заявила местная газета, чтобы «чувство законности требовало отменить политические беззакония последних лет прежде, чем можно отменить какое-либо общественное, от нас самих зависящее, беззаконие?»…

Таким образом, приходится признать, что сейм, в котором хотели видеть опору местной законности и первого блюстителя постановлений края, вышел в последние годы на путь произвола, неизбежно и сильно деморализуя тем население. Он своим голосом и примером мог сдержать всякое брожение в крае, но он предпочел сам встать во главе противоправительственного движения, ободряя и направляя «пассивное сопротивление».

5 (18) февраля (1900 г.), в годовщину объявления сенатом Высочайшего манифеста 3 февраля 1899 г., состоялся ряд манифестаций в Гельсингфорсе и других городах. Устроителями беспорядков были приняты меры к тому, чтобы погрузить главные части города во мрак. Огонь в уличных фонарях или тушился, или уменьшался; в 8 час. вечера магазины закрылись; окна на улицу во всех домах были завешены темными шторами. Вечером через эспланаду г. Гельсингфорса на проволоке протянули полотно с именами сенаторов, подавших голоса за опубликование манифеста. Сенаторы получили угрожающие письма за подписью «Тайный патриотический союз». Перед окнами некоторых из них исполнены были «кошачьи концерты». Всеми такими измышлениями имелось в виду выразить «народную скорбь».

Подобными манифестациями неизбежно колебалось должное уважение к власти; администрация же края, даже при желании прекратить беспорядки, ничего существенного сделать не могла, вследствие ее бессилия.

В противоположность «дню мрака» устроен был «праздник света» в день, посвящаемый обыкновенно памяти национального поэта Рунеберга (24 января). Закулисные устроители его приняли меры к тому, чтобы придать городу особый блеск. Окна были усиленно освещены. Для бедных производилась даровая раздача свеч. Магазины украсили свои витрины, стараясь придать общему виду их патриотический оттенок.

7 (20) июня 1900 года последовал Высочайший манифест о введении русского языка в сенате. Мера эта, истекавшая из государственной необходимости и являвшаяся естественным последствием принадлежности Финляндии к России, была встречена новым протестом со стороны местных властей и неблагонамеренных членов общества. Сенат уклонился от немедленного обнародования Царского повеления и представил всеподданнейший доклад о несоответствии нового порядка обычаям и основным законам края. Печать и агитация оказывали давление на сенаторов, желая, чтобы они не обнародовали нового закона и коллективно подали в отставку. Тех сенаторов, которые отказались следовать требованиям «тайного патриотического союза», клеймили изменниками. Их портреты, с надписью: «fosterlands-förädare», распространялись среди публики. Ходатайство сената осталось без последствий и 28 июня он опубликовал манифест. Недовольные этим, 79 членов бывшего сейма отправили депутацию к министру статс-секретарю. Местная администрация отказалась содействовать какими-либо соображениями и мерами к обеспечению успеха водворения русского языка. Финляндские чиновники не выразили желания практически усваивать русскую речь, путем прикомандирования их к статс-секретариату в Петербурге.

Легко себе представить, сколько хлопот и сношений подобные выходки причиняли начальнику края. К довершению всего, одиннадцать сенаторов пожелало оставить «свои портфели», недовольные тем, что дела в крае не идут согласно их желаниям. Они рассчитывали своими действиями поставить начальника края в безвыходное положение и остановить работу административного механизма Финляндии; но Н. И. Бобрикова нельзя было устрашить подобными приемами, и он представил всех желавших к увольнению.

Сенаторы не в первый раз прибегали к такому приему устрашения. При генерал-губернаторе гр. Ф. Л. Гейдене они хотели также приостановить приведение в действие одной очередной меры тем же способом; но граф совершенно хладнокровно ответил одному из сенаторов: «Прекрасно; сделайте, как признаете более целесообразным и, если все пожелаете выйти в отставку, то предупредите лишь меня и я распоряжусь перенесением текущего делопроизводства в мою канцелярию».

Гельсингфорсские газеты остались чрезвычайно недовольны тем, что не весь сенат в полном составе и единовременно подал в отставку. Чтобы отплатить должным образом оставшимся на службе, газеты отпечатали стихотворение Рунеберга «Свеаборг» и распространили его среди Гельсингфорсской публики, в виде экстренного прибавления, как о событии чрезвычайной важности. В этом патриотическом стихотворении речь идет об «измене» коменданта, сдавшего (в 1808 г.) крепость русским.

Министр статс-секретарь уведомил сенат, что «Его Величество выразил неудовольствие» тому поведению сената, которое выказано им при обнародовании последних узаконений.

На возможность и необходимость противодействия сената требованиям русской власти было обращено внимание уже тогда, когда шведоманские вожди обдумывали планы пассивного сопротивления. Один из этих вождей взвесил последствия сенатского ослушания, которое прежде всего могло привести к переходу его в русские руки. «Русский сенат», восклицает агитатор, звучит ужасно. Но с политической точки это сравнительно безразлично, финляндский ли, русский ли, когда он только промульгирует то, что Монарх прикажет. Практически для администрации страны эффекты, может быть, и не будут так ужасны, как в первую минуту кажется. Пойдем прямо к делу. Прибудут эти новые члены в коллегию, займут там свои места. Что дальше? Дела идут своим чередом, ибо в пашу чрезвычайно крепкую бюрократическую систему прорубить брешь очень трудно. Без подчиненных начальники — генералы не ступят ни шагу. Ни денег, ни бумаг не могут добыть. Я предполагаю, что, следуя примеру сената, все низшие служащие исполнять свой долг. Противоречащие закону предписания могут издаваться, но контрассигноваться или исполняться они не будут. В своих подписях новые сенаторы могут отказывать и ход дел может таким образом замедляться, но только в этой отрицательной форме они могут проявить свое бессильное владычество, которое им самим скоро надоест».

В сентябре 1900 г. бойкот был в полном ходу. В Гельсингфорсе открыли французскую выставку, куда отправился помощник генерал-губернатора, г.-лейт. H. Н. Шипов, со своей семьей. Выставка помещалась в Атенеуме. В момент их прихода, на выставке находилось человек 30-40, которые все вышли и остались у входа, не впуская других. При выходе помощника генерал-губернатора большинство публики повернулось к нему спиной. Эта глупая и мальчишеская выходка рисует положение того времени. С сенаторами избегали встреч и поклонов. «...Действительно, существующий в Гельсингфорсе политический терроризм, выходящий теперь на улицу и нарушающий не только благочиние, но и безопасность, едва ли может служить доказательством лояльности и преданности финляндцев»... — писал N несколько позже Н. И. Бобрикову (8 февр. 1902 г.).

Оппозиционное настроение Гельсингфорсского высшего общества оживилось после назначения Нюландским губернатором генерал-майора M. Н. Кайгородова. Агитаторы подстрекали общество и властей не признавать губернатором русского генерала. Ожидали протеста со стороны сената, но тот не взял на себя инициативы. Тогда гласные города Гельсингфорса выступили с заявлением; их примеру последовали 32 сельские общины, которые подали в сенат прошение о том, чтобы Его Величеству благоугодно было устранить генерал-майора Кайгородова и назначить финляндца.

Кроме того, общины решили обращаться со своими бумагами не к губернатору, а в губернское управление, и не принимать никаких бумаг, подписанных русским губернатором. Чины Нюландского губернского правления упорствовали, не желая скреплять переписку на русском языке и отправлять ее по назначению. Два докладчика-секретаря сената самовольно вернули в то же управление бумаги только потому, что они были изложены на государственном языке Империи. Секретный циркуляр губернатора, обращенный к полицейской власти, появился на столбцах местной печати. Подобное несоблюдение канцелярской тайны повторялось, впрочем, неоднократно. Секретное предписание С.- Михельского губернатора также появилось в газете.

Очень резко Гельсингфорсское общество высказалось против русского губернатора при следующей обстановке. Гр. Маннергейм задумал устроить (6 мая 1901 г.) концерт тайно от властей «для вспомоществования фонда народного образования» или, точнее говоря, — для политической пропаганды, так как известно было, что певица гр. Маннергейм собирала концертами средства для укрепления в финском пароде «силы сопротивления». Власти узнали о намерении и достали билеты для входа на концерт. По этим билетам полицеймейстер и губернатор, генерал-майор Кайгородов, вошли в зал. Увидя его, публика стала шикать, стучать, мужчины — палками, а дамы — зонтиками; раздались даже свистки. Граф Маннергейм грубо требовал, чтобы губернатор удалился. Губернатор просил присутствующих оставить зал. В ответ книгопродавец Хагельстам два раза крикнул: «здесь нет никакого губернатора!» По признанию «New-York Herald», власти вели себя замечательно сдержанно. Публика уступила только угрозе очистить зал силой. Граф Маннергейм простер свое вызывающее поведение так далеко, что подал прокурору сената жалобу, обвиняя губернатора и полицеймейстера в нарушении домашнего спокойствия, вторжением на его вечер семейного характера.

Поведение финляндских руководящих кругов не остановило, конечно, намеченных и начатых объединительных реформ и 29 июня 1901 года последовал Высочайший манифест о введении в Финляндии нового устава о воинской повинности и упразднении 8 армейских стрелковых батальонов. На этот раз сенат спокойнее принял новый закон. «Результат сенатского голосования и впечатления Высочайшего решения военного вопроса представляет для меня большой интерес, — писал из своего имения B. К. Плеве к H. И. Бобрикову (21 июля 1901 г.). Весьма был порадован внушительным большинством, оно знамение благоразумного поворота в умах правящих кружков Финляндии и дает надежду, что при продолжающейся настойчивости, мы достигнем полезных последствий без коренной ломки их административного строя, что было бы желательно, так как управлять краем через петербургских столоначальников весьма трудно». Ожидания министра статс-секретаря не оправдались. Оказалось, что руководители оппозиции были рассеяны по дачам, и как только они успели показаться в Гельсингфорсе, началась прежняя история. Вожаки устроили тайное заседание на острове Тургольме (недалеко от Гельсингфорса) и постановили: разослать призыв к новому массовому адресу, и просить духовенство не оглашать в церквах нового устава. При этом они в особой прокламации доказывали и желали внушить населению, со ссылкой на авторитет законоведа профессора Р. Германсона, что «существенной частью опубликования является не отпечатание закона в сборнике постановлений, а объявление его с церковной кафедры». Выходило так: кем бы ни был утвержден устав, каким бы образом он ни был распубликован (сенатом), в последней инстанции все будет зависеть от пасторов, быть ли ему законом или не быть. Манифест тенденциозно перетолковывался в печати, с целью поселить в народе к нему недоверие и озлобление. Магистраты задерживали рассылку нового закона, препятствуя таким образом его церковному оглашению.

Сенаторы, под влиянием общественного давления или, точнее говоря, «из опасения бойкота», решили войти со всеподданнейшим представлением, хотя отлично сознавали всю бесцельность своего ходатайства. B. К. Плеве предполагал, что протест сената «платонический» для очистки совести. «Гора родила мышь, и представление сената сочинено, очевидно, под страхом общественного мнения», — заявил он в следующем письме (от 30 июля).

В возникшей новой вспышке смуты, наиболее печальным фактом явилось вмешательство части прежнего сдержанного и миролюбивого духовенства в агитацию. Одна прокламация (августа 1901 г.) гласила: «Положение пастора таково, что его решение в этом деле будет иметь широкое влияние на точку зрения не только прихода, но всего вообще финского общества... Пасторы должны дать народу духовную поддержку и способность противодействия»... Пасторы откликнулись. 62 пастора подали в сенат прошения об освобождении их от обязанности опубликовать закон; другие составили очень резкие протесты, подав их местной полицейской власти. После настояния духовного капитула, большинство пасторов однако обнародовало закон. Были случаи прочтения манифеста в пустой кирке; иные пасторы до прочтения, делали протестующие оговорки; во многих местах агенты «кагала» успевали возбудить-толпу к беспорядкам и за криком, топаньем и пением «Бьернеборгского марша» в кирках не было возможности огласить закона. Случалось, что у пастора из рук вырывали манифест, а его самого выталкивали из церкви...

О том, что творилось в лютеранском соборе Гельсингфорса, финляндец. — корреспондент стокгольмской газеты «Aftonbladet», — писал: пастор отправлявший службу закончил ее импровизированной молитвой: «Бог, который есть истина, дарует в этой стране победу правде; Бог, который есть свет, не даст нам бродить во мраке и несчастий; Бог, который есть справедливость, защитит наше исконное право, наши законы и все, что мы наследовали от предков». Затем на кафедру взошел «странствующий пастор»,, разъезжавший по приказанию капитула из прихода в приход, для объявления манифеста. «Где бы он ни появлялся, его прогоняли почти со всех церковных кафедр; народ всюду его поносил; в одной церкви ему предложили 30 сребреников»... Едва он начал читать устав о воинской повинности, ему крикнул чей-то мощный голос: «Господин пастор, этого устава, в этой церкви и пред этим приходом нельзя читать, — никогда этого не будет!» Все присутствовавшие закричали: «нет, нет!» Раздались голоса, просившие пастора оставить кафедру; люди вскакивали на скамейки, стучали, грозили кулаками! Наконец, послышались первые аккорды, псалма «Господь наша защита»...

В Выборгской губ. нашелся пастор (Топпола), который, со ссылками на тексты Евангелия, доказывал крестьянам, что сопротивление правительству даже угодно Богу. Впоследствии явились пасторы, которые распространяли среди народа новый революционный «национальный катехизис».

Боргоский капитул навлек на себя нарекания за попытку опубликования в Гельсингфорсе нового закона. Ему подали резкий адрес за подписью 1,200 лиц. Участников Гельсингфорсского беспорядка полиция привлекла к судебной ответственности; но ратгаузский суд оставил дело без последствий.

Пасторы вмешались в борьбу, тогда как события нисколько не касались внутреннего строя церкви. Создалась таким образом церковная анархия. «Дошло до того, что епископы нашей церкви в «национальном катехизисе» назывались «изменниками» и их оплевывают, и оскорбляют на улице, а некоторые пасторы даже пишут своим епископам бранные письма», читаем в финской газете.

Подписка нового адреса производилась по всей Финляндии одновременно 26 и 27 августа. Чтобы настроить народ к подписанию, раздавались особые брошюры.

Подписка адреса происходила по приемам, выработанным в 1899 г. Подписи собирались особенно усердно в воскресенье, вблизи фабрик и заводов, даже между охмелевшими рабочими. На некоторых листах подписи были сделаны одной и той же рукой; нередко обозначались одни имена без фамилий. Среди сборщиков подписей выделялись студенты и народные учителя и учительницы. Как добывались подписи, показывает следующий случай. В одной Гельсингфорсской больнице врач сам обошел больных и, конечно, все безмолвно вывели свои имена на поданном листе. Народу текст адреса почти не показывали: его обязывали подписывать особые листы — «доверенности».

Чиновники сената и главных управлений, должностные лица и чины полиции, состоя на службе, признавали себя вправе выражать протест тому правительству, которому присягали. Такое крайне своеобразное отношение к своему служебному положению, конечно, недопустимо на государственной службе.

В адресе устав о воинской повинности признавался «коренным образом нарушающим основные законы Великого Княжества», в виду того, что издание его состоялось «без согласия земских чинов». Издание устава, по мнению составителей адреса, неминуемо должно поддержать все усиливающееся «недовольство, чувство всеобщего гнета и неуверенности и величайшего затруднения для общества и его членов в работе на Благо края». В заключении повторялась мысль сейма, что устав противоречит «торжественно удостоверенным основным законам Великого Княжества» и потому не может быть признан правовой нормой. Чтобы внести этот второй массовый адрес в сенат, пришлось уплатить гербового расхода 12 тысяч марок. Вслед за представлением адреса, среди народа ходили прокламации о том, что новый адрес не есть всеподданнейшее ходатайство, а адрес— протест, требующий восстановления попранных прав.

Адресы-протесты и адресы — порицания вошли в большую моду. Кто только не писал и не подавал тогда адресов: крестьяне г. Куопио, жители окрестностей Иматры, население Улеоборгской губ. и т. д. Уже в то время, когда устав о воинской повинности рассматривался в Государственном Совете, в Финляндии принимались меры к тому, чтобы устав не был объявлен в крае в русской форме, или, как выражались тогда, чтобы он не появился «незаконным образом». Такая просьба «народа» была выражена в улеоборгском адресе, который подносился порознь всем сенаторам. Большинство из них дало непрошенным наставникам достойный отпор, указав на то, что адрес— результат легкомыслия и достигнут путем агитации и ложных слухов. В настоящее время, — ответили они депутатам, — не трудно собрать 100 тыс. имен под любым адресом; а главное — кто дал вам право говорить от имени народа? спрашивали они... Замечания совершенно верные. Но раньше никто не имел мужества высказать их и под первым массовым адресом подписались даже некоторые сенаторы. Прошло некоторое время и массовые адресы превратились в «политическую комедию». Пасторы, содействуя им, повиновались анонимному правительству; молодые люди высказывали порицания и угрозы старцам, мужики учили сенаторов и т. п. Все извратилось.

Изобретая всевозможные способы устрашить правительство и побудить его изменить свою политику, «тайный союз патриотов» остановился на мысли усилить эмиграцию. Обстоятельства им благоприятствовали. Исполняя программу коноводов смуты, лондонский журнал «Finland» своими статьями стал звать финнов к переселению, хотя знал, что ни одно государство не предоставит своей территории для основания «автономной колонии». Газета младофиннов «Päivälehti» (1899 г., № 159) находила, что при известных условиях эмиграция является прямо обязанностью. «Представьте себе, что неблагоразумная политика самовластным словом введет устав о воинской повинности в том виде, к которому народ питает отвращение. Что стало бы в таком случае с финляндскими юношами?.. Их рассеют среди чужого неприязненного народа... среди грубой солдатчины... Они возвратятся на родину «после тяжких мучений»... Разве не полезнее для народа уклониться от такого безбожного и беззаконного насилия?»

Газеты края не только рекомендовали выселение, как средство избавиться от военной службы, но старались возможными способами облегчить его, для чего взывали к благотворительности, печатали адресы переселенческих агентов, указывали страны, удобные для заселения и пр.

Первоначально агитаторы лелеяли даже мысль основать в Северной Америке новую Финляндию. При этом взоры их были обращены особенно на Канаду. Туда отправлена была маленькая группа финляндцев, с целью высмотреть подходящие места для переселенцев и, если возможно, основания там «нового отечества». У обоих океанских берегов свободных мест для заселения не оказалось; внутри Канады отыскались подходящие пространства земли, кои местное правительство готово было предоставить в распоряжение финляндцев, но когда комиссия их вернулась в отечество, то нашла там общее положение настолько сносным, что мысль о переселении в Канаду была оставлена. По другим сведениям, в Канаде общественное мнение решительно высказалось против того, чтобы многочисленные группы иностранцев обособлялись, устраивая сплошные колонии и сохраняли свои права и обычаи. Канадцы требовали, чтобы иностранцы расселились повсеместно и в возможно короткий срок сделались добрыми английскими гражданами.

Волна эмиграции, благодаря явному подстрекательству, сильно росла. Печать пыталась объяснить ее рост исключительно страхом перед воинской повинностью. Весьма вероятно, что новый устав об этой повинности, заключавший в себе возможность назначения финнов в русские войска, содействовал усилению эмиграции. Но видеть в изданном законе единственную причину небывалого выселения, конечно, неосновательно. Если бы причиной выселения была исключительно воинская повинность, то эмигрировали бы только призывные. Статистика же показывает, что покидали родину и в ином возрасте. Главной причиной эмиграции были и остались экономические условия. Особенно неудовлетворительным являлось материальное положение финляндцев в Эстерботнии, откуда преимущественно выезжали в Америку и в соседнюю Швецию для заработков. На севере Финляндии труд земледельца всегда скудно вознаграждался и потому приходилось прибегать к отхожему промыслу. Допрос отъезжавших в Америку удостоверил, что эмигрантов гонит за море нужда и местные отжившие порядки. Хозяева неумеренно повышали арендную плату на скудную землю.

В конце 1903 г. В. К. Плеве получил из Берлина письмо от лица, которое говорить, что изучал население Финляндии в городах и деревнях и пришел к тому заключению, что к числу причин эмиграции надо отнести также деятельность местных обществ трезвости. Они угнетающим образом действуют на часть рабочего класса, который ищет свободы и желает быть самим собою. Народу хочется иногда провести время за стаканом вина, в оживленном разговоре и за танцами, а общество трезвости лишает его вина и сажает слушать утомительную лекцию. Кончается тем, что рабочий удовлетворяет свое влечение к вину тайно за камнем и кустом. В то же время из Америки ему пишут, что там свободная жизнь бьёт ключом среди его сородичей. Стесненная обстановка, складывающаяся часто из мелочей, ведет в конце концов к тому, что он покидает отчий дом. Излишне большая опека образованного класса тяготит крестьянина. На праздниках общества трезвости он не мог удовлетворяться одними возвышенными словами социалистического духа. Охотников подчиниться строгим предписаниям абсолютизма этого общества мало. Замечено, что финны выезжают временно, для поправления своих средств и, при благоприятных условиях, возвращаются на родину и только незначительный процент остается на чужбине. При таких условиях, эмиграция доставляет средства для уплаты всяких казенных и общинных сборов и повинностей социалистического духа. Охотников подчиниться строгим предписаниям абсолютизма этого общества мало. Замечено, что финны выезжают временно, для поправления своих средств и, при благоприятных условиях, возвращаются на родину и только незначительный процент остается на чужбине. При таких условиях, эмиграция доставляет средства для уплаты всяких казенных и общинных сборов и повинностей.

«Напрасно так много кричат об эмиграции, — писала финская газета рабочих. — Она не приносит краю никакого ущерба. В Финляндии именно эмиграция более всего способствовала повышению заработной платы и. увеличению значения рабочих в общественной жизни». Слепая вражда к русскому побудила в период смуты гнать население в Америку.

Статистика показывает, что эмиграция во все времена в значительной степени обусловливалась экономическими причинами, неурожаями, заработной платой и т. п.; воинская повинность являлась лишь второстепенным фактором.

Надо прибавить еще, что еврейские эмигранты, выселившиеся из России, также часто уезжали через Ганге.

Говоря о состоянии финского народа, нельзя обойти быстро раз-расстающегося в Финляндии социального вопроса, который в скором будущем обещает оказаться богатым серьезными последствиями. Для специальной агитации в крае этого вопроса учреждены уже особые курсы. Для стачек устраивается особый сбор денег. С пропагандой неразрывна, конечно, и политическая агитация.

В Финляндии создались рабочие союзы с целью содействовать «благу рабочих и хозяев». Однако слияния рабочих с хозяевами пока еще не только не произошло, но, напротив, фабричная инспекция признала в 1893 г., что «во многих местностях отношения между хозяевами и рабочими очень напряжены». Кроме того, рабочая партия составила резолюцию воспользоваться для проведения своих интересов нынешними затруднениями руководящих классов, т. е. капиталистов и крупных землевладельцев. Рабочие, по объяснению одного из их друзей, рассуждают так: когда верхние слои ощущают давление с какой-либо стороны, тогда обращаются с воззванием ко всему народу. Отсюда они делают тот вывод, что судьба Финляндии в гораздо большей степени, чем вообще думают, зависит в настоящее время от того, как будут себя держать рабочие. Несомненно, что во взаимных отношениях предпринимателей и рабочих за последние 10 лет произошли резкие изменения. Еще в начале 90-х годов на Финляндию указывали, как на страну, в которой, не смотря на развитие капитализма, удерживаются дружеские отношения между хозяевами и рабочими и сохраняются прежние мирные, патриархальные нравы.

Финляндские рабочие, державшиеся в стороне от социалистского и террористского движения в России, в последнее время вошли в сношение с русскими революционерами, с целью совместной борьбы против Самодержавия.

Почва для сближения подготовлялась преимущественно нелегальной печатью. «Fria Ord» «(12 сентября 1902 г.) указала на то, что финляндские сепаратисты ищут общения с русской революционной партией. «Так как поляки, малороссы, остзейцы, евреи и кавказцы не обладают способностью собирать вокруг себя остальные племена, то наше финляндское содействие может стать, и без сомнения станет, большой ценностью для русской оппозиции». Сближение между революционными элементами состоялось, и они не оставили уже без своего воздействия финских рабочих.

5 июня (23 мая) 1904 г. устроена была в Финляндии заметная манифестация среди рабочих. С трибуны в Дьюргордене (около Гельсингфорса) читалась прокламация, в которой говорилось: «Мы требуем отмены всех незаконных распоряжений... Мы требуем уничтожения диктаторских прав, предоставленных генерал-губернатору, возвращения наших изгнанных сограждан и созыва финляндского сейма... Мы требуем полной свободы собраний, речи и печати... Долой произвол и тиранию!»

«Долой Плеве и Бобрикова и помогающий им наш раболепный сенат». После сего свертки с прокламациями стали пролетать над головами собравшейся толпы.

Дальнейшею ступенью в развитии программы агитаторов явилось противодействие призыву. В этой области «тайный патриотический союз» достиг весьма значительных успехов. Призыв 1901 года производился еще на основании старого устава (1878 г.), но тем не менее его не желали допустить, чтобы «не подготовить почву для введения Самодержавия в Финляндии», как гласил протокол Боргоской сельской общины. Общины отказались от избрания членов в призывные по воинской повинности присутствия; финские военные врачи не пожелали свидетельствовать призывных; агенты смуты шныряли среди населения, отговаривая очередных от явки в присутствия, а там, где население тем не менее желало исполнить свою обязанность, руководителями противодействия устраивались уличные демонстрации, с целью силой воспрепятствовать явке в присутствие. На толпу воздействовали летучими листками, подговорами, ложными слухами и были даже случаи раздачи (например, в Выборге, Вильманстранде и др. местах) денег и дарового вина. Чтобы опорочить военную реформу, агитаторы говорили: но новому закону «всех вас увезут в Россию; там вас будут жестоко бить; там вас обратят в греко-католическую веру; там вас научат воровать и пьянствовать; оттуда вы вернетесь калеками». В народе, для ободрения, говорили еще «о каком-то русском министре, обещавшем будто бы свое благословение! Датский наследный принц и почти все великие мира сего на нашей стороне».

Число неявившихся к призыву в 1901 г. достигло 51%. в 1902 г. — 54%, в 1903 г. — 32%, и в 1904 г. — призыв прошел нормально. В последние два призыва, если принять во внимание неявившихся по законным причинам (около 4%) и выехавших в Америку ранее призывного возраста, вместе с родителями (около 17%), то число умышленно уклонившихся приблизилось к той норме, которая вообще установилась в Финляндии.

Изыскивая дальнейшие способы противодействия, подпольные листки «Fria Ord» и «Maanlaina» остановились на том, что «пасторы и уездные бухгалтеры — вот лица, которые могут запутать все дело призыва» отказом составить призывные листки; они могут создать столь значительные препятствия, что манифест нельзя будет привести в исполнение. «Произойдут такие беспорядки, смуты и затруднения, что, быть может, в конце концов, русские сами откажутся от всей этой затеи. Наше сопротивление придется по сердцу тем влиятельным лицам Империи», которые не разделяли мнение проводивших устава. Корреспондент стокгольмской «Dagens Nyheter», восторгаясь изобретательностью членов кагала и происшедшими беспорядками, писал: «Действительное сопротивление началось только теперь, и оно несомненно причинит генерал-губернатору и его сподвижникам еще много и много затруднений».

С приближением каждого нового призыва, усиливалась пропаганда, учащались тайные сходки и увеличивалась раздача подпольных изданий. От призывных отбирали подписку в обязательстве не ходить к призыву. Типографии отказывались печатать, а газеты рассылать при своих номерах списки призывных. — Магистраты не соглашались отводить, а обыватели сдавать в наем помещения для призывных присутствий, почему им приходилось заседать в манежах, даже на казенном пароходе. Бывали случаи, когда коронный ленсман лично уговаривал военнообязанных не идти к призыву, а вице-ландссекретарь отказывался скреплять и вести переписку по уставу о воинской повинности.

Весной 1903 года агитаторы послали каждому военнообязанному по пакету, заключавшему до пяти брошюр и прокламаций против призыва. Народу говорили, что «всех новобранцев пошлют в Сибирь, а население и молодежь обратят в православие. Все учреждения края будут уничтожены и все жители говорить по-русски».

Призыв 1902 г. ознаменовался значительными уличными беспорядками в Гельсингфорсе, Выборге и Таммерфорсе. Наибольшего размера они достигли в очаге смуты — Гельсингфорсе. 4-го апреля — в первый день призыва — толпа, собравшаяся около гарнизонного манежа, стала осыпать бранью некоторых чинов полиции, бросать в них камнями и льдинками, причем один из констеблей был ранен в голову. На следующий день толпа от 2 до 3-х тысяч заполнила площадь перед казармами л.-гв. 3-го Стрелкового финского батальона, где производился медицинский осмотр призываемых. Здесь лица, подстрекаемые интеллигентами, напали на жандарма и ранили помощника полицеймейстера кап. Максимова. Порядок восстановили конные полицейские. Толпа перешла на сенатскую площадь, где, руководимая вожаками, начала грозить полиции и сенату. Когда бунтовавшие сделали попытку ворваться в полицейское помещение, губернатор оказался вынужденным прибегнуть к помощи военной силы. На площадь прибыла сотня Оренбургского казачьего дивизиона и очистила ее от народа, который удалился в соседние улицы или разместился на огромных лестницах собора и сената. Прибытие на площадь губернатора, ген.-м. M. Н. Кайгородова, было встречено неистовыми криками и свистками. В улицах на казацкие разъезды посыпались градом каменья, куски льда, поленья и пузырьки с какою-то жидкостью, причем несколько казаков были ушиблены и один тяжело ранен в голову. Казаки прибегли тогда к нагайкам. «Последнее обстоятельство вызвало неуместное вмешательство» в распоряжения Гельсингфорсской власти, находившегося на площади абоского губернатора, ген.-м. фон-Кремера, за что ему впоследствии был объявлен Высочайший выговор. Так как толпа не расходилась, то вытребованы были сперва две роты 1-го Финляндского стрелкового батальона, а около 8 час. веч. две роты л.-гв. 3-го Стрелкового финского батальона. Однако, до прихода этих последних, путем уговора, удалось несколько успокоить волновавшуюся массу. Тем не менее, при возвращении казаков в казармы, на них были сделаны нападения и в одном месте им пришлось проложить себе путь силой, причем две лошади оказались ранеными. «Несмотря на вызывающее поведение толпы, ни холодное, ни огнестрельное оружие в ход пущено не было, благодаря чему водворение порядка обошлось без жертв».

Волнения продолжались 6 и 7 апреля, причем бунтовавшим удалось разгромить один полицейский участок. Губернатор обратился с воззванием к жителям города, но его объявления срывались с домов. Слухи грозили новыми беспорядками. Чтобы предупредить их, начальник края вызвал два батальона из Вильманстранда и Выборга.

Дерзкое противодействие призыву оказали еще города Экенес и Ловиза, причем некоторых призывных буквально удерживали силою, а другие, заявив протест в призывных присутствиях, удалялись демонстративно с криками «ура».

Ни от себя, ни от других генерал-губернатор не скрывал печального общего положения. «Финляндские дела, по моему глубокому убеждению, идут все хуже и хуже», — писал Н. И. Бобриков министру статс секретарю (11 мая 1902 г.). — Под давлением силы, уличные беспорядки хотя и прекратились, но подпольная работа шведоманов продолжает развиваться в уверенности, что нахальная дерзость в конце концов победит русское миролюбие. Высочайший рескрипт 7 апреля не произвел ожидаемого на умы воздействия... От народа тщательно скрываются законные распоряжения и, взамен того, в изобилии распространяются среди него подпольные издания самого возмутительного содержания. Народ не знает кого слушать и попе-воле поддается стадному началу... Сравнительно за нас фенноманы, но зато они и преследуются. Из среды их нередко появляются благоразумные голоса, но пока их не слушают».

Преследовать неявившихся к отбыванию воинской повинности представилось бы напрасным трудом, так как суды стали политиканствовать. В Выборге привлекли несколько лиц и суд их оправдал.

Сенат предписал гофгерихтам края представить списки подведомственных им лиц, состоящих на службе и зачисленных в запас и ополчение. Гофгерихты ответили, что требование сената не будет исполнено вследствие того, что устав о воинской повинности издан не в порядке основных законов Финляндии.

Примеру гофгерихтов последовала статс-контора в Гельсингфорсе, которая «покорнейше донесла», что все должны отбывать воинскую повинность и потому со стороны конторы не последует никаких распоряжений. Таким образом «финляндцы открыто обвиняли нашу государственную политику относительно Великого Княжества в несправедливости. Столь же открыто они апеллировали общественному мнению цивилизованного мира». С русской стороны совершалось якобы насилие над нравственным и материальным правом целого народа. Финляндцы выставляли себя при этом народом, борющимся против насилия и отстаивающим свои нравственные права, но вне всякой опоры материальной силы.

1 августа 1902 состоялось Высочайшее постановление о новом порядке привлечения должностных лиц к судебной ответственности. Сенат предписал гофгерихтам прекратить производившиеся у них дела о служебных преступлениях. Абоский гофгерихт отказался подчиняться Высочайшему повелению и поручил Гельсингфорсскому ратгаузскому суду произвести публичное следствие по жалобе на Нюландского губернатора. Этим действием гофгерихт признал себя выше закона. Такое своеволие не могло остаться не наказанным и 7 февраля 1903 г. Н. И. Бобриков писал B. К. Плеве. «Сопротивление Абоского и Выборгского гофгерихтов перешло границы всякого приличия. Решительный отпор их своеволию окажет благотворное влияние на умиротворение края... Все, что высказываю в переписке, вполне разделяется сенатом и г. N придает выдающееся значение отмене, во что бы то ни стало, опроса свидетелей по делу Нюландского губернатора, назначенное в Гельсингфорсском ратгаузском суде 13 (26) сего февраля»...

67-летний президент Абоского гофгерихта, т. сов. Стренг, не примкнул к оппозиции, и за это его (в феврале 1903 г.) встретили в Гельсингфорсе свистками, криками «изменник» и разными ругательствами. В гостинице ему отказали в номере. Подобная же безобразная уличная сцена повторилась с ним в Або, где к манифестации привлечена была учащаяся молодежь.

«Дело дошло до того, что на предписание генерал-губернатора (12 ноября 1902 г.) всеми законными способами содействовать успешному призыву, четверо губернаторов (ф.-Кремер, Мунк, Фуругельм и Бьернберг) ответили прямым и резким отказом». Они донесли, что «злополучный» устав о воинской повинности 1901 г. «не есть закон», почему финский народ «не считает себя обязанным подчиниться ему», а они, губернаторы, не хотят штрафами и иными «средствами насилия» побуждать его к исполнению и противодействовать тому чувству, который «у народа таится в груди». По их мнению, неуспех призыва 1902 г. объясняется, следовательно, не подстрекательством, а правовым сознанием народа. Губернаторов уволили без пенсий.

Чтобы пыл финляндцев к противодействию не остыл, руководители подогревали его резолюциями, выработанными на тайных сходках. В конце октября (12 ноября) 1902 г. в Гельсингфорсе состоялась сходка 235 сторонников «пассивного сопротивления». Собрание носило вполне революционный характер. Постановлено было с упорством и энергией пробуждать в широких народных слоях сознание необходимости пассивного сопротивления. «Если новый порядок в крае установится без всякого затруднения, — говорили руководители сходки, — то исчезнет всякая возможность избавиться от него в будущем». Пассивным сопротивлением желали «поддержать в стране конфликт, и, образумив им властей, заставить их переменить политику». Весьма характерно, что в своем решении крамольники сами дважды упомянули о несолидарности с ними народа, который они решили, поэтому, усиленной агитацией вовлечь в революционное брожение.

За этой сходкой последовали другие (всего до 30) в уездных городах, которые приняли резолюции Гельсингфорсских руководителей.

На съезде в Лахти собирались «многочисленные юристы г. Гельсингфорса», и при том «absolut confidentielt». Приглашение разослано было от отставного капитана, звавшего их якобы к себе на обед. Съехалось около 200 лиц, которые обсуждали, между прочим, проект учреждения особого третейского суда, куда хотели ввести членов, уволенных из гофгерихтов. Проект разработал бывший сенатор. — Агитаторы имели в виду создать свой суд, постановленный вне зависимости от правительства и содержимый на средства, собранные для пассивного сопротивления.

18 декабря 1902 г. Николай Иванович в письме к В. К. Плеве сообщал, что «агенты свекоманов разъезжают по краю и, пользуясь сочувствием местной администрации, устраивают сходки и постепенно растравляют народ. Сборища достигали в отдельных случаях до 200 чел. и состоялись, уже в Кексгольме, Або, Нейшлоте, Николайштадте и пр. на глазах безмолвной полиции. Здесь ежедневно распространяется все новый и новый слух, один другого нелепее, но все-таки способный оказать свое вредное влияние. Теперь Н. А. Мясоедов доносит, что в Выборгской губ. распространяется слух о том, что Государь отменит в Финляндии воинскую повинность и отзовет меня, если предстоящий призыв пройдет неудовлетворительно».

Против правительственных требований революционеры действовали системой обширного и пассивного сопротивления, первые идеи которого развивались в статьях шведоманов баронов ф.-Борна и проф. Р. Вреде. Так как со стороны финляндцев сила не применялась, то они признавали себя стоящими на законной почве. Такое воззрение едва ли правильно. Пассивное сопротивление огромного количества населения, например, при неявке к призывам, само по себе есть уже факт материального отпора. Система пассивного сопротивления развивалась и наслаивалась исподволь, по мере предъявления новых русских требований. Разными обходными путями финляндцы хотели отделаться от русской почтовой марки, чиновники разными способами избегали русского языка в переписке, судьи придумывали предлоги для освобождения от законной кары виновных и т. д. Те преступные советы, которые нельзя было высказать в открытой печати, развивались в подпольных листках и изданиях, среди которых первое место заняли брошюра «Народный Катехизис» и газета «Fria Ord».

Агитация велась самым оживленным образом интеллигентными классами и под их влиянием проникала в парод. Нам пришлось прочесть историю преступной деятельности агитации в одном финляндском приходе. Агенты кагала раздавали в нем брошюры революционного содержания, распространяли слухи о благоприятных для Финляндии политических комбинациях и подстрекали к непослушанию, уверяя народ, что «генерал-губернатор не в состоянии ничего сделать господам». Субсидии «господ» дали возможность устроить в приходе тайное стрельбище и распространить, путем льготной продажи, немало ружей... Долгие годы систематической пропаганды идеи сепаратизма в школах, редакциях, семье и даже в церкви не прошли бесследно: почва была подготовлена и теперь один вызов власти следовал за другим. От манифестации перешли к жалобам, протестам и, наконец, к противодействию, когда удалось привлечь к делу часть парода. Толпа ничего сама не начинает; без вожаков она представляет тело без головы. Без вожаков масса самостоятельно двигаться не может. Масса не рассуждает. Она все принимает на веру. Слово «свобода» всегда имеет для парода магическое значение. Указание на «насилие» всегда электризует его. Чувство законности не умирает в его груди. Эти старые струны были хорошо известны агитаторам, и они старались их натянуть и настроить на свой лад. И, наконец, мысль, что народ действует сам, что ему предоставляется самостоятельно что-то сделать, всегда льстит ему. Все это подымало общее настроение, и масса шла к подписным листам адресов-протестов и обходила призывные присутствия, желая избавиться от тяжелой повинности, отрывавшей ее от дома.

Одна заграничная газета, приведя примеры пассивного сопротивления, увольнения чиновников и пр., говорила: «Являя такое упорство, Финляндия тем самым давала России повод с особенной энергией осуществлять свои планы русификации в финском крае. Пожалуй, даже и в случае большей уступчивости со стороны финляндцев, Россия не изменила бы своей политики, но русские, все же, не действовали бы с такой быстротой и настойчивостью; можно возложить на ответственность деятелей оппозиционного направления те успехи, которых достигла до сих пор Россия. Напрасно стремится финляндская печать представить дело в более выгодном для финляндцев освещении. Не зачем скрывать, что пресса часто подливала масла в огонь в тех случаях, когда сдержанность была бы скорее уместна». Другая иностранная газета писала: «Финляндия имела основание быть довольной, но таковой она все же не была: самыми ребяческими выходками в ней раздражали и затрагивали самолюбие русских».

Когда началась японская война, подпольные элементы края ожили. Особенно воспрянули духом административно выселенные в Стокгольме. Они взялись за перья и полились новые потоки лжи и грязных излияний по европейской печати. Их надежды сводились к тому, что настал час возмездия для России! Война окончится освобождением финнов от русского ига. В статье «Начало конца» говорилось, что «занавес поднялся наверное для последнего акта трагедии царства». В подпольных изданиях утверждали, что в Америке организованы из финнов отряды в 50000 человек, что Англия, Америка и Швеция помогут финнам освободиться от «варварского владычества России».

«Fria Ord» 22 февраля 1904 года напечатала, что генерал-губернатор Бобриков посетил Свеаборг и держал офицерам речь об отечестве, чести и усиленном окладе в военное время. Он поощрял офицеров ехать в восточную Азию. «Но ни один не изъявил желания». Основываясь якобы на вышеизложенном, Бобриков телеграфировал в Петербург «о необыкновенном подъеме духа среди коренных русских в крае». Прочтя все эти измышления, Николай Иванович отметил карандашом: «Год не был в Свеаборге».

Едва весть о войне разнеслась по свету, как бывший сотрудник шведоманской газеты «Nya Pressen», Конни Циллиакус, выпустил листок «Новости войны». «Цензура — писал Циллиакус — будет держать общество в неизвестности», — почему он обещал доставлять Финляндии самые достоверные сведения. Для начала он спешил оповестить финляндцев о полном разгроме русского флота. Он уверен, что неудача русского оружия вызовет изменение русской политики на финляндской окраине. «С оружием в руках мы не можем вмешаться в ход событий и ускорить их развитие; но если мы тщательно будем за ними следить, то мы можем выбрать настоящий момент для предъявления наших требований»... После вероломного нападения японцев на наши суда у Порт-Артура, по Финляндии циркулировала телеграмма такого содержания: «Русский флот уничтожен. Крепость в пламени. В Петербурге большой переполох». Патриотические манифестации, бывшие в разных городах России, финляндские корреспонденты скандинавских газет описали, как дело полиции, действовавшей по приказанию министра внутренних дел. — Воззвания агитаторов в это время сводились к напоминанию: «Друзья! Бдите день и ночь, чтобы приобрести одним ударом свободу».

Кое-где в крае не обошлось без пирушек и ликований в надежде на японскую победу. На донесении об этом Н. И. Бобриков приписал сбоку: «Это все представители шведоманов».

На вопрос о том, почему финляндские революционеры особенно обрадовались русско-японской войне, ответил особой статьей редактор нелегального издания «Fria Ord» Арвид Неовиус (псевдоним А. Вернер). Его статья «Перед войной» начинается обвинениями России в том, что она вызвала осложнения. Затем следует его заявление, что «никто не будет оплакивать ее потерь», и что «надо желать, чтобы Россия потерпела полное поражение, как можно скорее». «Но какое же значение эта война будет иметь для нашей страны? — спрашивает он. — Надо, — говорит автор, — пользуясь обстоятельствами, не только не идти на уступки, а с удвоенными силами добиваться восстановления нарушенных прав Финляндии и вырвать «гарантию относительно дальнейшего существования этих прав». Наведя справки в истории последнего полувека, он пришел к тому выводу, что «русское правительство никогда так не старалось идти навстречу нашим желаниям и нуждам нашей автономии, как во время войны и разных мятежей». А. Вернер, очевидно, имел в виду, что в период польской смуты были возобновлены финляндские сеймы, что во время последней восточной войны (1877 — 1878 гг.) финляндцы провели свой устав о воинской повинности с конституционными вставками, перешли к золотой валюте, изменили верноподданническую присягу и прочее.

Радуясь войне, иные надеялись на возможность осложнений между Швецией и Россией, во время которых Финляндия, быть может, будет возвращена в братские объятия скандинавов. Вот отрывок из шведской газеты «Fäderneslandet» (№ 15). «...На днях я нечаянно столкнулся с другом... В патриотическом раздражении он бил об стол кулаками и кричал: «Шведы настоящие сапожники! Они не пользуются случаем напасть на русских в то время, когда те терпят поражение за поражением. Теперь или никогда! Если мы имели бы хоть немного прежней отваги, то настало самое удобное время захватить русских врасплох. Их флот почти весь истреблен, а войска высланы в Восточную Азию, ежели не замерзли в степях Сибири. Нам не следует упускать этого удобного случая, а бомбардировать Петербург и отобрать Финляндию»...

Противоправительственное движение, охватившее все слои общества и распространившееся по всему краю, не могло, конечно, долго удержаться в пределах «пассивного сопротивления» и постепенно стало переходить в сопротивление активное и даже в явно революционное. Впервые стремления к активному противодействию были раскрыты процессом сенатора В. Шаумана, бывшего генерала генерального штаба.

Разбор дела начался чтением обвинительного мемориала, составленного адвокат-фискалом и представленного в абоский гофгерихт. Из этого документа видно, что во время обыска, произведенного полицией в квартире подсудимого 4 (17) июня 1904 г., в день кончины финляндского генерал-губернатора, генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова, убитого сыном подсудимого, Евгением Шауманом. помимо целого ряда книг и брошюр революционного содержания, был найден, вложенный в книгу «Finlands Grundlagar», собственноручно написанный бывшим сенатором Шауманом план устройства по всей Финляндии тайных боевых стрелковых обществ следующего содержания:

«Весь наш общественный строй и все основные столбы сметаются, происходит разрушение, имеющее целью привести наш народ в состояние совершенной беспомощности. Таким образом хотят отнять у него всякую способность сопротивления и ввести состояние беззакония, при котором останется лишь господство своеволия власть имущих.

Наша старая культура должна быть уничтожена, а самих нас хотят возвратить к варварству.

Мы не должны, однако, считать себя погибшими, ибо если мы погрузимся в апатичное и рабское подданство, то сами нанесем себе смертельный удар.

Самосознание народа следует всеми средствами поддерживать, так как мы должны быть готовы и с полным самосознанием встретить тот день, когда закон и правда снова окажутся победителями. Тот, кто претендует на пользование правами свободного человека, никогда не должен чувствовать себя беззащитным, так как чувство полной беззащитности усыпляет и ведет к рабскому подчинению. Если мы не имеем тех средств защиты, которые дает наш на законах основанный правовой порядок, то нам следует изыскать другие средства.

Наше право оскорблено, и мы предоставлены неответственному генерал-губернатору и полному своеволию его послушных орудий. Вследствие последних обнародованных постановлений мы фактически лишены всякой законной безопасности жизни, чести и имущества.

Настало, следовательно, время, когда мы сами должны взяться за защиту самих себя и наших семей.

К несчастью, мы в настоящее время чересчур слабы, чтобы с оружием в руках сбросить иго и отомстить за беззаконие. Мы лишены средств к этому и должны преклониться перед этим фактом. Но приближается время и, если Господь захочет, то оно и не далеко, когда нам уже не придется страдать и терпеть, так как и в России самодержавная власть сделалась ненавистной и те средства, которыми теперь она поддерживается, ускорят ее падение. К этому времени мы должны приготовиться. Мы должны вселить нашему народу сознание, что ему не следует в то время стоять обезоруженным и что наш долг тогда, по мере способности, содействовать низвержению тиранства. Надежда на то, что такое время настанет и забота о том, чтобы тогда оказаться достойными сынами своей страны, должна во время промежуточной тьмы поддержать храбрость нашего народа и усилить его любовь к отечеству. Чтобы достичь этой цели, каждый человек, способный носить оружие, должен в этом отношении упражняться в стрельбе пулей. Это достигается устройством стрелковых артелей во всей стране, в каждой деревне, при каждом промышленном предприятии. Руководителями и инструкторами должны приниматься опытные в деле и, в смысле любви к отечеству, вполне надежные люди, желательнее всего из рядов ныне расформированных войск. Стрелковые артели не должны иметь между собой непосредственной связи, по быть в сношении с одним общим центром; таким образом, чтобы артели одной общины посредством своего руководителя связывались с одним в общине выбранным поверенным, эти же в свою очередь с одним стоящим во главе от нескольких соседних общин избранным поверенным. а эти последние чтобы сносились с губернскими поверенными, которых может быть один или два в каждой губернии. Губернские же поверенные корреспондируют с центральным комитетом, состоящим из четырех, самое большее из пяти человек, под руководством одного председателя.

Обязанности поверенных следующие…

Обязанности центрального комитета следующие...»

На этом закончилась найденная у Шаумана часть плана организации, направленной к свержению русского ига.

Поясняя мысли Шаумана, его защитник, бывший сенатор барон Лангеншельд, писал: Шауман «в своем карандашном наброске, по изложении общего политического положения в Финляндии, указал на наше бессилие в настоящее время вынудить свои права... а затем отложил наше содействие завоеванию права и свободы впредь до той предсказываемой всем цивилизованным миром минуты, когда в России с неукротимой силой проявится требование иной формы правления». Тогда финнам, как достойным сынам страны, надо быть в состоянии действовать. «Для достижения этой цели надо было распространить искусство стрельбы, путем устройства повсеместно в стране стрелковых обществ».

Изложив это пояснение по документу адвоката, «Финляндская Газета» (1904 г., № 168) прибавляет: «Нельзя ярче подчеркнуть революционный характер задуманной Шауманом организации».

Сам Шауман заявил суду, что «писал набросок, как пишут вообще, когда не взвешивают слов». С яркой характеристикой Шаумана, вытекающей из его собственноручной записки, интересно сопоставит несколько строк письма Н. И. Бобрикова, написанного еще 12 ноября 1899 г. к В. К. Плеве:

«Начальника милиционной экспедиции Шаумана полагал бы не трогать, так как он злой враг России.

Шауман не один. В бумагах доктора философии Юлиуса Люлю (в Выборге) найден подпольный циркуляр, тождественный с набросками Шаумана и указывающий на центральный и областные комитеты. Люлю, как и Шауман, своим циркуляром имел целью возбудить ненависть к существующей системе (русского) управления, вызвать любовь к стрельбе и снабдить население оружием, дабы финскому народу «не стоять при случае без всякой защиты легкой добычей врага».

Люлю действовал под покровом большой тайны. С ним вели большую переписку деятели движения в крае. Люлю приглашался на разные тайные совещания в Улеоборг, Таммерфорс и Гельсингфорс. К нему обращались за высылкой брошюры «Как защищали право Финляндии». Он состоял, наконец, в сношениях с темными элементами России.

Люлю находился в Берлине в то время, когда ему сообщили об обыске его бумаг. Узнав об этом, Люлю немедленно покончил с собой самоубийством в Тиргартене. Прах привезли в июне 1903 года в Выборг и похоронами воспользовались для новой манифестации. На могилу возложили до 150 венков. Речи отличались особой несдержанностью. В них говорилось, что Люлю пал жертвой «наших угнетателей». «Но не падайте духом, непреклонно боритесь, настанет еще время, когда мы победим своих угнетателей и изгоним их из нашего края».

Дело Шаумана не могло, конечно, пройти незамеченным для иностранных изданий, и они высказались о нем весьма определенно. «National Zeitung» было того мнения, что «результат первого заседания абоского гофгерихта является формальным опровержением ошибочных взглядов, распространяемых в Европе финляндскими агитаторами, которые изображают себя жертвами неправомерного угнетения... Дело Шаумана является убийственным обвинением шведоманских агитаторов (ноябрь 1904 г.). «Berliner Tageblatt» обратил внимание на то, что план Шаумана вышел далеко за пределы его кабинета. «Правительством найден у некоего доктора философии Люлю выработанный Шауманом план возмущения Финляндии против России, который, во всяком случае, заставляет задуматься, ибо подобные вещи ради шутки не вырабатываются. Сверх того, найден план организации тайных стрелковых обществ, назначение которых было произвести вооруженное восстание против России... Сын Шаумана, Евгений, убийца генерала Бобрикова, вел переговоры со шведскими фирмами о поставке ружей и патронов, тогда как его брат, Павел, в своих письмах открыто говорил о предстоящем восстании в Финляндии».

«Председатель отдела гофгерихта, разбиравшего дело Шаумана и адвокат-фискал получили угрожающие письма, в которых им указывали, как действовать в этом деле, если они желают избегнуть мести».

Шаумана, содержавшегося под предварительным арестом, отпустили на свободу, и он поехал в Гельсингфорс, где многотысячная городская интеллигенция устроила ему — обвиняемому в государственной измене и отцу убийцы Н. И. Бобрикова — шумные овации на улицах и дома!

По прошествии некоторого времени, суд оправдал В. Шаумана, в виду того, что за мысли закон не карает. Но значение его записки не изменилось. Она удостоверяет, что он носился с мыслью создать боевые стрелковые общества для борьбы с русской властью.

В корреспонденциях из Гельсингфорса в иностранные газеты изредка продолжали попадаться сведения о том, что сыновья лучших финляндских семейств образовали тайный союз, с целью устранения высших русских чиновников, что производился якобы ввоз оружия в Финляндию, что финляндцы надеются, при наступлении ожидаемой общей катастрофы в России, быть готовыми к восстанию и т. п.

Картина перехода финляндских агитаторов от пассивного к активному противодействию была пополнена расследованиями по тем политическим убийствам, которые быстро последовали друг за другом в Финляндии.

Криминал-комиссар Гельсингфорсской полиции, исследовав дело по обвинению Карла Хогенталя в убийстве прокурора сената Ионсона (Сойсалон-Сойнинен), пришел к заключению, что убийства генерал-губернатора, прокурора сената и покушение на жизнь Выборгского губернатора, явились последствием продолжительной агитации против правительства в Финляндии и России.

В подтверждение своего положения он привел длинный ряд фактов и соображений. Февральским манифестом, писал он, воспользовались для возбуждения недовольства к правительству и разъяснили его в большинстве иностранных газет умышленно, как coup détat.

Для того, чтобы «действовать на общественное мнение заграницей», а на самом деле, в целях возбуждения в Финляндии оптимистических представлений о заграничных симпатиях к финляндской политике сопротивления, уже с 1899 года стали тратить большие суммы собранных денег на иностранные газеты, чтобы иметь возможность помещать в них агитаторские статьи.

В 1899 г. в Стокгольме стали издавать «Отголоски из Европы» (Kaikuja Europasta). С августа 1900 г. приняты были меры к подготовлению издания «Fria Ord», которому первоначально вменялось в обязанность развивать противодействие законным путем и при помощи законных средств.

«Fria Ord» приобрела большую власть над умами в Финляндии и это объясняется тем, что в крае «относились сравнительно без критики ко всякого рода политической агитации» и смотрели с упованием «на всякое предприятие с патриотическим именем». «Fria Ord» говорила от имени финского народа и именем шведоманской партии. И партия эта никогда не возразила. Выпуски «Fria Ord» составлялись под руководством Конни Циллиакуса, а затем переводились на финский язык и распространялись заботами Эро Эркко, под названием «Свободные Листки» (Vapaita Lehti). В течение 1902 и 1903 гг. в Стокгольме издавались еще «Новости Недели» (Veckans Nyheter). С 1903 г. во главе «Fria Ord» стал высланный д-р Аренд Вернер Неовиус.

Произведения русских анархистов и социалистов переводились и рекламировались в «Fria Ord», причем старались убедить своих читателей, что будущность Финляндии зиждется на ближайшем союзе с русскими революционерами. Сведения о русском революционном движении старались также распространить среди финляндцев. Кроме того, руководители подпольного листка старались объединить оппозиционные элементы и выставить для них одну общую программу.

Несколько лет назад армянская газета «Дрошак» («Знамя»), издававшаяся в Лондоне, призывала наши окраины сплотиться против общего врага — России. Особенно ласково газета взывала к финляндцам, обнаружив среди них недовольство реформами последнего времени. «У нас с вами одна задача, уничтожить этого врага», интересы финнов и армян тождественны: нас притесняют, мы терпим от русских всякие насилия. Кто же желает своей гибели? «Конечно одной Финляндии, или одной Польше, или одним армянам ничего не сделать, но соединенные силы всех нас представят собой нечто такое, что заставит Россию преклониться перед нашими грозными требованиями».

Эта мысль была воспринята финляндцами. Их газета «Fria Ord», печатающаяся в Стокгольме, выступила с подобным же воззванием в статье «Русская оппозиция и будущность Финляндии». Автор этого воззвания говорит, что Финляндия до сих пор боролась собственными силами, но сознает теперь, что их у нее недостаточно. «Нас поддерживало одобрение всего цивилизованного мира, высказанное его передовыми носителями культуры». «Рассчитывать на политическое созвездие такого рода, чтобы оно вернуло нам не только то, что мы потеряли, но и дало бы нам также гарантию для будущего — это значило бы строить воздушные замки. Нет, мы не можем рассчитывать на сильных мира, нам помогут лишь малые наши тысячи, братья по несчастью». Кто же эти братья? Люди разных национальностей, вошедших в состав России: «поляки, малороссы, жители Остзейского края, евреи, кавказцы — все эти национальности в одинаковой степени, как и либеральные элементы между великороссами»...

«Финляндцы, — продолжает автор рассматриваемой статьи, — воздерживались до сих пор от соединения с русской оппозицией. Одна из причин, по коей они сторонились ее, нерешительность, происходившая от сомнений в возможности оказать существенную поддержку оппозиционному движению в России». Однако, обдумав новый план противоправительственного действия и взвесив все шансы, автор пришел к тому заключению, что, напротив, финляндцы не только могут оказать большую помощь русской оппозиции, но даже встать во главе ее и объединить все разрозненные ее группы.

Изучение оппозиционного движения в России привело финляндских агитаторов к убеждению, что у этой оппозиции нет общей прочной организации. «В виду сего финляндское содействие может стать, и без сомнения станет, большой ценностью для русской оппозиции. Мы имеем общественный строй, составляющий органически развитое, крепко сплоченное целое. Нам не нужно заново основывать, а лишь сохранить возможность продолжать свободно строить на имеющейся почве. Нам не нужно водворять новый общественный порядок, между нами не могут возникнуть различие во мнениях о том, что мы можем и должны требовать. Поэтому для нас нет препятствий выставить ясную и твердую программу». Национальностям, принадлежащим теперь России, «должно быть предоставлено самим решать, по их усмотрению», собственные их дела и установить у себя новый свободный общественный строй.

«Настало время соединиться оппозиционным элементам». Должна быть составлена общая программа, вокруг которой могла бы собраться вся оппозиция России; надо поставить одну цель для совместных стремлений.

«В Финляндии мы врагов не имеем; наш враг в России, и мы сумеем стать ядром, вокруг которого соберутся остальные оппозиционные элементы; мы можем способствовать к организации сил, к составлению практически выполнимой программы и плана общей политической работы».

После смерти статс-секретаря Плеве связь между русскими революционерами и финляндской оппозицией становится все яснее и интимнее.

Не раз говорилось, что пассивное сопротивление ведется лишь, пока активное еще не сделалось возможным. Название «пассивное сопротивление», — сожалела редакция, — неудачно выбрано. Исправляло оно дело заявлением, что пассивное сопротивление не исключает действия.

Финляндскому сенату «Fria Ord» пытался внушить, что его задача должна состоять в оппозиции Монарху (18 июля 1901 г.), и что сенат, с прокурором во главе, должен взять на себя руководство сопротивлением. Говорилось о том, что лучшего времени возможно ожидать лишь тогда, когда в России произойдет перемена системы. Тут же доказывался вред единодержавия и необходимость его свержения. В утешение прибавлялось, что «час спасения — великий день правосудия и мести — может настать каждую минуту». Оппозиция стремилась, следовательно, к упразднению единодержавия. «Монархический дух должен быть истреблен» (июнь 1903 г.).

Статьи «Fria Ord» отличались грубостью, разнузданностью и безумной злобой. В ноябре 1902 г. газета писала: «Пусть негодование граждан и народа постигнет, прежде всего, наших русских палачей, Бобрикова и Плеве... Пусть наши сенаторы примут в соображение, что государственная измена получает свое наказание... Пусть нашим лозунгом будет — на тиранов! К народу редакция обращалась с воззванием «прибегнуть к кулачному праву»; она напоминала о чествовании на заре веков финского ножа; она призывала, наконец, к освободительной работе».

Уже 5 ноября 1902 г. в «Fria Ord» велась речь о том, что господа Плеве и Бобриков за свои деяния должны быть постигнуты праведным судом.

«Fria Ord» доказывала, что есть разница между рабским повиновением и верноподданнической преданностью свободного гражданина, которая может требовать даже сопротивления и мятежа против власти.

Несомненно, что диктаторские статьи «Fria Ord» сильно влияли на молодые умы. «Fria Ord» дороже золота за многие свои статьи — определил убийца прокурора сената и тем установил значение этого нелегального издания. «Fria Ord» в свою очередь, не защищая деяния этого убийцы, развивала патриотические его мотивы.

Другой орган агитаторов «Новости Недели», подводя в конце 1903 г. итоги пассивному сопротивлению, остался доволен результатами. «Скоро будет пять лет, как мы его выдержали. Мы держались закона и отказывались подчиняться беззаконию. Даже злейшие враги не могут сказать, что мы хватались за незаконные средства». Но весной Бобриков получил самодержавную власть... Два гофгерихта не следуют другим законам, кроме повелений Бобрикова... Поэтому листок рекомендует новые способы противодействия: «всеобщий отказ в уплате податей, при взимании денежных штрафов. Сопротивление общин... стачка при явке к призыву... могут продолжаться… «Что мы должны делать? Мы можем в отдельных случаях прибегнуть к необходимой обороне. Наш закон дает нам право обороны... Если, например, кто-либо подвергнется попытке быть незаконно арестованным, то он имеет полное право защищаться... Он должен только избегать излишества»... Совет очень прозрачен. Однако, полагая, вероятно, что не все поймут намека, листок договаривает свою мысль до конца. «Мы можем перейти от пассивного к активному сопротивлению, а все же оставаться на законной почве... Мысль о необходимой обороне — мысль будущего. Из этой мысли когда-нибудь выйдет новое активное сопротивление». Статья заканчивается весьма определенно: «Настанет день, когда народ, униженный до пределов отчаянности, подымится для защиты страны своих предков. Да подготовим путь для этого дня».

Примерно, осенью 1903 г. в Финляндии организовался кружок, состоявший «из многих лиц», которые решились противопоставить силе силу. Об этом говорили тогда «всюду», почему члены кружка вербовались, видимо, легко. Организация напоминает организацию бывших польских повстанцев, так как каждый из участников кружка знал только несколько лиц. «Богу известно, — показал на допросе один из участников кружка, Альбин Коллан, — как много имеется поклявшихся убить генерал-губернатора (Бобрикова). Газеты уверяли, будто Евг. Шауман был одинок; но в этом отношении они лгут. Почти все образованное общество было решительно враждебно генерал-губернатору». Другой участник кружка-магистр Гуммерус — удостоверил, что мысль об убийстве Н. И. Бобрикова и активных действиях усвоена была в кружках местных студентов и других молодых политиков. Подобных кружков существовало несколько и все они стремились лишить жизни генерал-губернатора Бобрикова.

«Угрозы этого воззвания, направленные против других высших представителей власти в Финляндии и России, изумительно быстро перешли в исполнение». Финляндские революционеры видимо хотели отличиться перед своими русскими новыми союзниками.

В конце 1904 г. в Париже собралась первая конференция делегатов всех оппозиционных партий и организаций, направленных против русского единодержавия, в видах обсуждения совместного действия. Конференция была созвана по почину чинов финляндской оппозиции. Такая попытка объединения оппозиционных и революционных групп делалась впервые. Участие в ней приняли представители польской национальной лиги, партии русских и грузинских революционеров-социалистов, армянской революционной федерации и финляндской партии активного сопротивления. Они признали необходимым уничтожение самодержавия и отмены всех мероприятий, нарушивших конституционные права Финляндии. Они признали также «законами гарантированное право национального развития для всех народностей».

В декабре 1904 г. «Fria Ord» напечатало первое воззвание «финляндской партии активного сопротивления», в котором говорилось, что «единовластие фактически введено в Финляндии путем издания и применения манифеста 3-го февраля 1899 г.», что вследствие введения единовластия «граждане освободились от своих обязанностей к Монарху», что «одно пассивное сопротивление оказалось недостаточным». Тут же оповещалось, что «финляндская партия активного сопротивления всеми силами и совместно с русскими оппозиционными элементами будет работать для уничтожения самодержавной власти в Финляндии».

В ноябре и декабре 1904 г. в Гельсингфорсе были распространены объявления об основании финляндской партии активного сопротивления. Местные газеты пытались протестовать против наличности активной партии в Финляндии. Напрасно. Существование революционной партии активного сопротивления в Финляндии не подлежало уже более никакому сомнению.

Общение между финляндскими и русскими революционными элементами не только установилось на словах и в принципе, по они действовали сообща и волнения вызывались в России и Финляндии одновременно и с одинаковыми целями. Так январские беспорядки (1905 г.), происходившие в Петербурге, повторены были в Гельсингфорсе, где многотысячная толпа, в которой некоторые были вооружены револьверами, кричала: «Да здравствует революция», «долой Россию», «долой русскую тиранию», «долой русского генерал-губернатора».

На агитацию такого размера, которого она достигла в Финляндии, нужны были значительные средства. По сведениям, заслуживающим доверия, средства собирались, помимо пожертвований, путем тайного сбора с населения, а главным образом с разного рода крупных предприятий — редакций, гостиниц, промышленных и торговых заведений и т. п. Летом 1902 г. в г. Або состоялось тайное собрание, которое в числе других вопросов, занято было также состоянием «патриотического фонда». Из доклада выяснилось, что подписная сумма в течение отчетного года достигла солидной цифры 2.000.000 марок. Правда, что многие из подписавшихся неаккуратно исполняли свои обязательства. Особенно много недоимок считалось за Вазаской и Улеоборгской губ. Собрание решило поэтому послать туда дополнительных сборщиков. По Або-Бьернеборгской губ. числилось недобору в 2 тыс. мар., но лицо, ведавшее там сбором, удостоверяло, что деньги эти будут исправно внесены. Деньги, значить, на агитацию имелись. Из другого источника известно, что сборщикам этих нелегальных податей платили по 4 мар. в день.

«Я прилагаю также переписку о сборе, — писал один агитатор другому, вероятно стоявшему во главе какого-нибудь денежного учреждения «кагала». — Собранные в Элиме и Анъяле деньги я, вместе с чековой книжкой, перевел К. Маннергейму. Из Иттила и Яла я не получил обратно чековой книжки, равно не получил и каких-либо денег. Пастор М. один из немногих славных пасторов, которых мы имеем в стране, принял на себя производство сбора в Иттиле и Яле, но в том отчета еще не дал. Он делает это в связи со своими экзаменационными поездками. Как только я от него получу чековую книжку, тотчас же перешлю к Маннергейму».

Из писем, разновременно полученных генерал-губернатором, можно предположить, что тайная организация состояла из центрального комитета и филиальных отделов (к Н. И. Бобрикову от г. N. 24 июля 1903 г.).

Для сбора денег имелись особые патриотические копилки с надписью «за закон», «за право». Копилки эти в течение 1902 и 1903 гг. рассылались по Финляндии при циркуляре, в котором делался призыв к пожертвованиям, для противодействия незаконному превышению власти, и указывались способы ограничения своих расходов. В копилку предлагалось опускать «подать роскоши».

Имеется основание утверждать, что в 1903 г. уволенные члены Абоского гофгерихта получали пенсии из тайного революционного фонда. «По-моему, — писал генерал-губернатору очень осведомленный местный житель, — агитаторы в настоящее время напрягают все силы к собранию пособий тем чиновникам, которые были так отуманены, что отдались фальшивому антиправительственному направлению».

В виду же того, что не существовало фактического русского контроля за некоторыми учреждениями Финляндии, родилось предположение, что суммы агитаторов могли храниться даже в банках края. Последняя догадка основана, однако, на одних, хотя и упорных, слухах.

Напрасно, конечно, гадать, к чему привели бы все описанные противодействия, если бы продолжалась сильная и умелая деятельность представителей русской власти. Мы склонны думать, что Н. И. Бобриков и В. К. Плеве вразумили бы и успокоили финляндцев; другие с немалыми основаниями, могут настаивать на противоположном. Одно несомненно: поразительное сходство всего, что делалось в Финляндии в последние два десятилетия, и особенно в годы Бобриковского управления, с тем, что происходило в Польше накануне последнего восстания. Сходство простирается до мелочей.

Станислав Козьмян («Rzecz о токи» 1863 г.), выясняя причины, вызвавшие восстание, указал на следующие обстоятельства. Принцип народностей, провозглашенный Наполеоном III. «Сестра Франции» — Польша, по новой тогда теории, имела право, подобно Италии, требовать единения. Европа не раз подстрекала Польшу к этому во время Крымской войны. Франция, исходя из этого положения, подымала польский вопрос. Полякам помогали гр. Валевский (побочный сын Наполеона I от польки), принц Наполеон (Плон-Плон) и императрица Евгения. Австрия поддерживала их иллюзии. В Англии — в парламенте не раз возбуждался вопрос о Польше. Канцлер кн. Горчаков, не считаясь с национальными интересами России, заботился лишь о том, что скажет о нас Европа. Наместник Польши кн. М. Д. Горчаков вел политику колебаний и послаблений. Сильная рука Сухозанета правила Польшей недолго и случайно. Его сменил гр. Ламберт, не знавший ни России, ни Польши.

В самой России поляки ожидали проявления внутренних междоусобий и крестьянских восстаний.

Главное же, что поддерживало поляков в их политических иллюзиях и вожделениях, это была кроткая и гуманная личность Государя Александра II, миролюбивейшего из Царей. На «уступках» с его стороны и сооружалось величественное здание будущей Польши — «от моря до моря»».

Всему этому имеются аналогии в истории Финляндской окраины. Затем известно, что пламенную фантазию поляков поддерживали: сельскохозяйственное общество (с графом Андреем Замойским во главе); маркиз Велепольский, добивавшийся в Петербурге согласия на все проектированные им реформы и устроивший свое положение подобно финляндскому статс-секретариату, независимо от русских властей.

Тайный комитет «ржонд народный» на русские требования ответил рядом покушений на жизнь высокопоставленных лиц.

Добрые мероприятия русского правительства парализованы были пассивным отпором, а также тайным и явным многоначалием, существовавшим в Варшаве.

В Париже работал центр революционеров — Отель Ламбер. При отеле основана особая газета «Парижское Бюро». «Особая Краковская община» посылала, по требованиям отеля, французскому правительству и заграничным газетам, телеграммы и письма о происходившем в Польше; сведения эти не всегда были правдивы, но их признавали необходимыми для того, чтобы «подогревать» общественное мнение Европы.

При таких условиях голоса благоразумных и правдивых окончательно заглушались.

Польская смута, не имея достаточной физической силы, искала опоры в силе нравственной и потому поставила себя под особое покровительство Бога и Божией Матери.

Фанатическая бескорыстная любовь к отечеству нашла, прежде всего, отклик в молодежи. Молодежь требовала, поэтому, особого надзора и попечения. Русская власть к ней, однако, не приблизилась. Вся она оставалась в руках местных деятелей.

Церкви были обращены в места революционных собрании.

Проступки оставались без всяких взысканий и потому естественен был переход от ненависти к презрению.

Революционный факел был высоко поднять над головами всех. Мины мятежа заложены повсюду.

В Польше думали обойтись средствами обыкновенного времени — судопроизводством. Но виновных с цинизмом оправдывали.

Что не согласовалось с желаниями поляков, того они не исполняли. Все подымались во имя угнетенной будто бы национальности.

Все это до такой степени повторилось в истории Финляндии, что местами достаточно вместо Варшавы вписать Гельсингфорс, вместо поляков назвать финляндцев и картина будет отвечать действительности.

В непоследовательности русских представителей в Варшаве поляки усмотрели особенно подходящее для них условие продолжать минировать край всеми доступными им способами. В годовщину восшествия на престол (1862 г.) объявлено было помилование большому числу политических преступников. Возвращение их в Варшаву явилось триумфальным шествием. Лошадей выпрягли. Женщины осыпали их цветами. Тоже повторилось в Финляндии (в 1904 г.) в дни возвращения административно высланных агитаторов.

Тон польской печати по отношению к России ничем не рознился от тона финляндских изданий. Прием ее, замалчивать положительные явления русской жизни и распространяться об отрицательных, практиковался всеми финляндскими редакциями. На польской сцене ставились враждебные места из поэмы Мицкевича «Дяды»: на финляндской сцене — наиболее «патриотические» стихотворения Рунеберга из «Рассказов прапорщика Столя».

Под аккомпанемент примирительных окраинских речей всегда росло стремление выговорить побольше льгот и разрешений. Если это не удавалось, то тон менялся и утверждали, что проектируемая правительством мера «может взволновать поляков», «удручить финнов», вызвав среди них общую скорбь и т. п.

Продолжать параллель надобности не представляется.

Пылкий поляк нервно ухватился за оружие и, недостаточно сорганизованный, ринулся в бой с русскими. Хладнокровные финляндцы сказали: «К оружию мы не прибегнем, но задуманному вторичному покорению края мы противопоставим наше пассивное сопротивление, более действительное, нежели партизанская война, и гораздо более упругое, чем враждебные нам силы».

История смуты, однако, показала, что финляндцы перешли пределы пассивного сопротивления и стали группировать свои силы для активного противодействия. Более горячие из финляндцев выбежали вперед из строя с револьверами и бомбами в руках. После некоторых уступок со стороны русской администрации, тон агитаторов повысился и требования возросли. Дурное предзнаменование для будущего... Представители финского населения, собранные на очередной сейм (1904 — 1905 г.), оказались во власти «тайного патриотического союза» и выступили на открытую борьбу с русским правительством забастовкой и обструкцией, требуя немедленной отмены всех объединительных и ограничительных мероприятий времени Бобрикова.

Петиция сейма заключала в себе 34 пункта. Земские чины, прежде всего, добивались «немедленной отмены призыва и прекращения дальнейшего применения устава о воинской повинности». Желание их было исполнено, призыв отменен и устав приостановлен впредь на неопределенное время. Таким образом отстранен закон, бывший в течении нескольких лет предметом борьбы между представителем русской власти и финляндской оппозицией. Тогда же восстановлена была несменяемость судей. Взамен воинской повинности постановлено уплачивать в Государственное Казначейство ежегодно 10 млн. мар. Сейм на это согласился, хотя в его рядах многие остались недовольны исходом дела и вслед, состоявшимся постановлениям, неслись заявления: денег не следует давать, так как эта «контрибуция» пойдет в пользу Империи, и «для целей дальнейшего поддержания системы, враждебной (финскому) народу». Внести «контрибуцию» значило бы запечатлеть свое рабство и унижение. Финские деньги, внесенные «в иностранную военную кассу, послужат пособием русскому шовинизму и правительственной системе, виновной в том, что у нас ограблена наша национальная армия...» Не поддерживать надо русскую правительственную систему, а «как можно скорее устранить ее». По поводу приостановки устава о воинской повинности некоторые члены сейма говорили: «Правительство не может выбраться из опасного положения, в какое попало, видя себя не в состоянии осуществить устава о воинской повинности»; правительство новой отрицательной мерой освободило себя самого от забастовавшей молодежи» и т. п.

Прошло еще несколько месяцев и в августе 1905 г., по докладу петиции земских чинов, состоялось повеление переработать дисциплинарный устав для служащих в Финляндии, составить проекты постановлений о возбуждении судебного преследования, о публичных собраниях, о порядке созыва церковных соборов и о «переустройстве полицейской части в Финляндии, которое давало бы возможность возложить на финляндские полицейские органы функции политической полиции, с освобождением от таковых чинов корпуса жандармов».

В виду же того, что призывы не производились и нечем было пополнять оставшейся воинской части, повелено л.-гв. 3-й стрелковый финский батальон расформировать. Таким образом закончилась история финских войск, просуществовавших 93 года.

Виды Ульяновки — имения Н.И. Бобрикова

XI. Финляндские ходатаи

Газеты и журналы Европы и Америки воспользовались обострившимся финляндским вопросом для того, чтобы подогреть старое нерасположение к России. Финляндские агитаторы с своей стороны старались всеми доступными им способами восстановить общественное мнение Запада против русского правительства. Новые союзники повели кампанию по обдуманному плану весьма дружно и энергично, пользуясь подходящими случаями. По обыкновению, наименее международной деликатности проявили англичане. Так, например, когда в 1899 г. на Кавказе производились опыты передвижения наших стрелковых частей, то в газете «Times» сейчас же появилась статья, выражавшая свое неудовольствие по этому поводу и ставившая вопрос о том, чтобы «сказали в России, если в виде опыта, они, англичане, послали десант в Финляндию»?

В Англии, Соединенных Штатах и в Венгрии сделаны были в парламентах ориентирующие заявления и интерпелляции по финляндскому вопросу. В Голландии и Швеции (25 марта нов. ст. 1899 г.) общественное мнение выражено было в многолюдных собраниях. Летом 1899 года в английском парламенте член палаты общин г-н Отли Джонс сделал запрос по финляндскому вопросу, желая вызвать протест усилению военной тягости в Финляндии. Запрос делался под видом участия, по на деле он сводился к возбуждению неудовольствия к России. Лидер палаты общин (г. Бальфур), однако, ответил, что у англичан в этом вопросе нет никакой почвы под ногами.

Вне парламента в Англии агитировала самостоятельная финляндская делегация. В начале марта 1899 г. в Лондон приехали три финляндца Гельсингфорсского сейма и назвались «финляндской делегацией». Разнесся слух, что они присланы «сеймом и нацией». Их принимали, чествовали, как будто они были представители самостоятельной нации. Делегаты излагали своим слушателям теорию финляндской конституции и перечисляли «обязательства» России. Печать предоставила в распоряжение псевдо-делегатов свои страницы. Один «Daily News» решился выставить другую точку зрения на финляндский вопрос и подвергся за это негодованию своих собратьев.

Чтобы сильнее ударить по нервам читателя Европы, делегация не жалела красок. По Англии распространены были отдельные листки, на которых большими буквами значилось «Комитет о Финляндии». В них говорилось об ударе, который наносился трудолюбивейшему и бережливейшему народу Европы. Эти удары следующие:

— уничтожение национальных школ и университета;

— присоединение национальной лютеранской церкви к церкви греко-православной;

— исключение из администрации финнов, не знающих по-русски;

— введение бюрократии вместо конституционно-парламентского режима. Листки были подписаны Гарольдом Перротом. Из Лондона агитация перешла во Францию. Недоброжелатели России и там воспользовались ею. У одного из местных журналистов финляндец держал речь, рисуя положение Княжества в самых мрачных красках. Центром финляндских агитаторов в Париже являлся дом одного финляндского профессора.

Внушениям английской политики оказались покорны швейцарские журналы.

В С. Америке, — где в одном Нью-Йорке насчитывается более 7 тыс. финляндцев, — собрали (в 1899 г.) митинг, предпослав ему особый меморандум о притеснениях, якобы испытываемых их сородичами. Тогда же издали особую брошюру «Russian Perfidy in Finland», которой желали протестовать против «обрусения Финляндии» и вызвать «сочувствие» американцев.

Летом 1899 г. в Риме состоялся международный конгресс журналистов. Узнав о запрещении некоторых органов печати в Финляндии, они опубликовали «постановление», с выражением братского сочувствия финляндской печати. Съезд высказался против «терроризирования» печати в взволнованной уже стране. Постановление подписали 74 человека.

Финляндцы носились по редакциям Запада с самыми разнообразными идеями. Эм. фон-Квантен, например, развивал мысль о создании постоянной европейской лиги для Финляндии, или нечто в роде интернационального народного суда. Лига эта, исследовав дело Финляндии, должна была объявить свое решение. Сочинитель проекта принял во внимание чуткость России к западноевропейскому мнению и потому рассчитывал, что решение лиги не прошло бы бесследно.

Один из финляндских агитаторов часто переписывался со своим стокгольмским знакомым. В письме от 5-го ноября 1898 г. последний указывает способ, каким образом, под благовидной личиной, можно командировать за границу, с целью вести там противоправительственную пропаганду, несколько лиц за счет самого финского правительства. «Не существует ли теперь какого-нибудь назначенного сенатом комитета, который мог бы встретить нужду ознакомиться через экспертов с положением подлежащих его обсуждению дел в наших европейских странах (Германии, Англии, Австрии)? В этом случае, таким способом, под маской, могли бы быть отправлены настоящие послы, которые вступили бы в сношения с руководящими государственными деятелями и возбудили бы общественное мнение в пользу Финляндии».

Для выяснения закулисной работы агитаторов по изданию нелегальной литературы, по рассылке брошюр, по заграничной пропаганде и т. п. имеется в Финляндии маленький, но весьма ценный архив. «Дело в том, что руководители финляндских партий и истинные творцы местного пассивного сопротивления переписывались между собой и часть их бумаг попалась в руки русской власти в то время, когда они подлежали выселению из края». Материалы этого архива с точностью устанавливают некоторые интересные факты, о коих ранее русская власть более догадывалась, чем имела сведений.

Упомянутый выше знакомый финляндского агитатора, шведский подданный, проявлял удивительную заботливость о Финляндии и являлся едва ли не более агитатором, чем его финляндский приятель. Живя в Стокгольме, он организовал политические лекции о Финляндии, заботился о тайном архиве агитаторов, сочинял проекты адресов для ученых мужей Запада, писал в газетах, пропагандировал среди высшей шведской знати сочувствие к финляндцам, хотел создать на Скандинавском полуострове «финляндский союз», подобный Гельсингфорсскому «Alliance française». Всеми подобными заботами полны его письма за десятки лет. «Не забудь, что ты обещал сделать что можешь, дабы мы, предпочтительно осенью, имели в Стокгольме финляндско-политическую лекцию. Помни, что узы между нами не должны ослабевать, тем менее — изнашиваться. Здесь, к сожалению, теперь, как интерес к Финляндии, так и знание ее, очень слабы... В связи с этим мы ударим в газетах в барабан за Финляндию и если возможно образуем финляндский союз в Стокгольме. Я говорил об этом с Норденшельдом и Г...»

«Солнце нового года восходит для финляндского народа покрытым облаком, но «еще не все погибло». Вы (финляндцы) еще слишком тяжело перевариваемый кусок для русского орла, еще что-нибудь да значит против восточного варварства высокая культура, вековые общественные формы и спокойная крепкая выносливость финляндского народа». — Та же мысль повторена в другом письме: «О если бы все были столь же мужественны (как ты), тогда бы «Nashebratten» (наши братцы) имели в Финляндии окуня, которого им никогда не ошелушить».

18 сентября 1902 г., швед спрашивал финляндца: «вопрос, который ставится не для ответа. Вы наверно охранили ваши тайные архивы. Не было ли бы разумно вне страны учредить нечто в роде центрального архива для важных документов, дабы они были ограждены от уничтожения и в то же время под руками, когда понадобятся».

Архив агитаторов устанавливает, что они проявили особенно выдающуюся энергию по заграничной пропаганде. В марте 1902 г. «Мехелин дал блестящий банкет, на котором сказал великолепную речь». Известный Норденшельд много хлопотал о том, чтобы разные статейки, напечатанные на иностранных языках, были разосланы лицам, имевшим большое влияние. В апрельском письме (1899 г.), швед сообщал в Гельсингфорс: «Я как раз теперь в разгаре работы по отправке тех брошюр, рассылку которых я принял на себя. они выпускаются в маленьких изящных изданиях и посылаются всевозможным влиятельным лицам Европы в области политики, дипломатии, литературы, науки, журналистики и пр.». — По рассылке же брошюр, составленных финляндцами для создания общественного мнения Запада, трудились очень многие, вплоть до одной европейской дамы, которую в письмах называют «принцессой». Она распространяла их целыми тюками, заботясь о том, чтобы они попадали в руки знатных особ и, между прочим, лиц «княжеских домов Германии». О ее рвении в одном письме (от 11 июля 1900 г.) говорится: «Но знаешь ли, есть женщина, которая в деле создания этого (европейского) мнения сделала гораздо более, чем многие мужчины... Если твоя жена с ней в переписке, то попроси ее передать ей от меня, что если общественное мнение Европы не могло повлиять на положение дела, то это ни в каком случае не ее вина».

Сама о своей деятельности, она писала в двух письмах, относящихся к 1899 г., следующее: «Я пришлю тебе на этих днях несколько номеров «Reinischer Kurier»; это одна из немногих немецких газет, которая приблизительно неделю тому назад не имела ни одной статьи о Финляндии; это меня печалило, и я попросила редакцию этой газеты перевести одну отличную статью от 30 марта из «Journal de Genève»; сперва не совсем-то были согласны, ибо говорили, это могло бы задеть значительное число русских, находящихся здесь; я провела все-таки свою волю и теперь чувствую себя очень гордой тем, что сегодня утром я увидела уже третью статью в этой газете о вашей стране».

«Несколько дней тому назад я получила от Адольфа Норденшельда 40 из тех брошюр, которые ты наверно знаешь и напечатаны в Стокгольме: «Le droit de la Finlande et le manifest du Tzar». Эти брошюры Адольф просил меня раздать, если представится случай. Я отправила уже некоторые монархам разных стран; один знатный голландец, который теперь находится здесь и которого мы знаем, живо интересующийся делом Финляндии, содействовал этим посылкам. Он был прежде придворным в Голландии и знает весь свет. Высокопоставленной русской даме, имеющей благородные либеральные воззрения, я также послала экземпляр, а из газет — «Journal de Genève». Мой муж, который всем своим горячим сердцем и присущим ему чувством справедливости страдал вместе со мной за Финляндию, написал со мной сообща г. X... длинное письмо, в котором он так тепло просил склонить сердце к Финляндии и в то же время с полным знанием дела, никого не запевая, нарисовал г. Z... полную картину бедственного вашего положения»...

«Мой муж и я, после последнего письма к тебе, написали еще массу писем разным лицам, писем, которые мы считали полезными для блага Финляндии я всегда прилагали к ним известную брошюру на французском или на немецком языке; некоторые газеты также получили маленькие статейки. Во всем, что делаешь, необходимо быть очень осторожным, чтобы продолжать приносить пользу, а не раздражать. Мой муж имеет такой необыкновенный талант и в речах, и в письмах выражать свои хорошие благородные мысли, а он исполнен ведь горячего участия к Финляндии. Когда-нибудь я с путешествующим пришлю несколько его писем, ибо начинаешь ведь бояться привидений, при мысли, что письма так часто вскрываются. Как тебе известно, посылается на Гаагскую конференцию профессор С., он получил письмо и полон сочувствия к Финляндии, но полагает, что финляндский вопрос не может быть возбужден на самой конференции, но вне ее, вполне естественно, и может быть будет не бесполезно, если здесь соберутся вместе все эти хорошо подготовленные и большею частью не сочувствующие несправедливостям к Финляндии».

В начале 1900 г. та же сотрудница финляндских агитаторов-пропагандистов сообщила: «Я часто анонимно получаю целые партии брошюр из Парижа и Брюсселя и стараюсь их распространить, по это не всегда так легко; нельзя также надоедать».

Из заграничных выдумок наиболее нашумело посольство ученых. В июне 1899 г. в Петербурге неожиданно появилась своеобразная депутация, во главе которой находился француз сенатор Трарие (L. Trarieux). Депутация привезла 12 адресов, покрытых 1050 подписями, и пыталась проникнуть во дворец Всероссийского Монарха. Она обращалась к министру Двора, к министру внутренних дел и к дворцовому коменданту, но безуспешно. Никто не пожелал оказать своего содействия странному представительству. Трарие горячился на невнимание министров к депутации, но ничто не помогло. Аудиенция была, конечно, отклонена. Представители от Европы хотели просить, чтобы у финнов, «самых лояльных и самых законопослушных русских подданных», не отнимали их вольностей и основных законов, которым якобы угрожал манифест 3 февраля.

В истории этого своеобразного адреса, составленной финляндцами, говорится, что «среди цвета интеллигенции» Запада возникла одновременно мысль составить международный адрес. Можно ли поверить такому заявлению, об одновременном возникновении мысли об адресе в разных государствах? Вскоре движущие пружины обнаружились. Оказывалось, что и идее, и исполнение ее принадлежали самим же финляндцам.

Посольство ученых вернулось домой через Финляндию, где его сочувственно встречали и провожали обедом и речами, а печать в своих отчетах называла депутацию то «международной» и «культурной», то, наконец, «великой».

В Гельсингфорсе в честь международной депутации дан был завтрак. В своей речи на французском языке статский советник Estlander высказал между прочим: «Даже на родном языке мне не достало бы слов выразить вам те чувства благодарности, удивления и почтения, кои вызваны у всех граждан этой страны решением вашим... внести слово образованной Европы в наш жизненный вопрос. Мы не можем представить в нашей истории никаких военных подвигов, не сделали мы также никаких важных вкладов в культуру, но все же мы сделали, что могли, чтобы воспользоваться плодами западноевропейской культуры». Сенатор Трарие начал свою ответную речь провозглашением тоста в честь Великого Князя Финляндии. «Мы не имели намерения, говорил оратор, проехать по вашей прекрасной стране, в качестве горячих агитаторов; мы прибыли, как мирные посланники интеллектуального мира Европы. Нам, правда, не посчастливилось в пашей миссии, но мы сделали, что могли. Мы посланники правосудия, представители вечных принципов истины и просвещения. Мы, свободные, привыкшие любить свободу, знаем, как приходится страдать, когда предстоит лишиться свободы, лишиться своей личности»... Профессор Söderhjelm, принимавший особенно горячее участие в адресе, пил — «за защитников слабого в мире».

После совещания в Стокгольме депутаты составили протокол о своей одиссее и постановление, полное тончайшего яда их дипломатического ума, о том, чтобы сдать адресы на хранение в Гаагский архив.

Один из депутатов, профессор ван-дер-Флюгт, выпустил особую книгу «Pour la Finlande», в которой чрезвычайно напыщенно описывает 34 часа пребывания в Финляндии. Этот короткий срок богат, по его словам, «самых захватывающих событий». Население, благодаря сети телефонов, успело приготовиться к «манифестации национальной скорби». Манифестация поражала «своим сдержанным пафосом и была «величава» единодушием; благодарность Европе была выражена населением благородно, грандиозно и трогала до «слез». Финляндцы встречали представителей Европы, маханием платков, пением «гимна», подношением цветов. В Або дамы были в трауре, бургомистр молча пожал руку Трарие. Опять гимн. «Ах, если бы мое перо, — восклицает автор, — было в силах передать точно этот момент, описать это зрелище, заставить эти звуки снова раздаться». «Само небо захотело Припять участие в этом концерте». По словам восторженного голландца, прием в Мариегамне оказался еще более задушевным. «Тщетно ищешь в истории нечто, соответствующее виденному нами здесь»...

Среди подписавших адрес находятся несколько специалистов международного н государственного права, но большинство представителей «высшей умственной культуры», — химики, физики, богословы, композиторы, адвокаты, смотрители музеев, библиотекари, директора железных дорог и т. п. Все они пожелали возвысить свои голоса «во имя начал права и справедливости».

Финляндские писатели поспешили оповестить мир о небывалом явлении и придать исключительное значение «культурному адресу». Теперь, однако, выяснилось, что осуществление адреса «ученых» принадлежит финляндцам, преимущественно Конни Циллиакусу и известному путешественнику А. Норденшельду. Кроме того, известно, что в Германию и Англию посылался финляндский профессор, для окончательного уяснения, в каком положении находилось там дело международного адреса. Имеется основание утверждать, что они же очень предупредительно составили для знаменитостей Запада трафарет текста для адресов. Наше заявление основано на изумительных совпадениях, встречающихся в адресах разных стран. В адресе Франции говорится, например, о «чувствах скорби и удивления», испытанных французами при чтении петиции от 21 февраля 1899 г., в которой больше полумиллиона финляндцев просили о сохранении в целости прав и привилегий, гарантированных в Борго в 1809 г., а также Фридрихсгамским договором и, наконец, подтвержденных всеми Императорами при вступлении на престол. В адресе Англии значится: «С живым волнением узнав о петиции 21 Февраля 1899 г., с которым более полумиллиона финляндских мужчин и женщин обратились к Монарху с просьбой о сохранении их прав и привилегий, удостоверенных... на сейме в Борго и при мирном договоре в Фридрихсгаме, а затем подтвержденных всеми» Императорами России... В адресе Венгрии сказано: «с живейшим волнением и братским сочувствием прочли мы адрес более чем полумиллиона финляндских граждан от 21 февраля 1899 г.».

Возьмем еще адрес Германии. В нем отмечено: — «(финский) народ находится ныне под угрозой серьёзной опасности лишиться своей индивидуальности, а этим и важнейшего двигателя экономической и духовной своей деятельности. Венгерцы тоже дрожат, «видя в проектируемых реформах опасность, угрожающую правовому сознанию и могущую в самом основании подорвать все жизненные интересы финнов» и т. д.

Более чем очевидно, что все это слова и мысли не англичан, немцев и мадьяр, а самих финляндцев. Они неоднократно повторяли их на множество ладов. Во всеподданнейшем представлении финляндского сената читаем, например: «... такое отступление вызовет глубокую скорбь и уныние в среде финского народа и ослабит ревность в деле развития образования и благосостояния»... Титул Государя в адресе также финляндской формы «Император. Великий Князь».

Вообще, прочтя подряд адресы ученых Европы, нельзя не заметить, что они проникнуты духом финляндцев ии внушены одним и тем же источником.

Но помимо приведенного нагляднейшего доказательства, имеются письма стокгольмского знакомого известного финляндского агитатора, в которых сообщается (6 мая 1899 г.): «Как ты знаешь, (спроси, впрочем, финляндца С. хорошо осведомленного), готовится адрес Царю от интеллигенции всей Европы, адрес светил с небольшим числом имен. Об этом я теперь ежедневно совещаюсь с А. Норденшельдом и другими. Идее представляется мне величественной. Когда Конни Циллиакус прибудет сюда, дело будет поставлено на серьезную почву». В письме от 16-го того же мая швед писал из Стокгольма: «Я как раз в разгаре работы по большому адресу Царю. Я послал С. составленный мной и Гейденстамом проект шведского текста. Не совсем доволен концом. Подумай с С. и пришли возможно скорей ваш проект».

Из истории возникновения адреса известно еще следующее: корреспондент из Вены в «Standard» (7 апр. 1899 г.) предупредил, что финляндская агитация работает заграницей и чтобы не оказывать ей поддержки, и что меры по русификации находятся в связи с отделением Норвегии от Швеции.

В статье «Ungam fur Finland» (в газете «Budapester Tageblatt») говорилось, что финляндские женщины просили участия Европы и приняли меры у влиятельных особ всех стран, чтобы они ходатайствовали перед могущественным Царем за маленькую свободолюбивую Финляндию. Примерно шесть недель тому назад во всех больших европейских городах появились таинственные дамы, кои организовали комитеты, чтобы создать большое движение. Центром движения является Стокгольм, где во главе стоят Норденшельд и Нансен (?).

Вся депутация состояла из шести человек: по трое из них — Норденшельд (из Стокгольма), Бреггер (из Христиании) и Норман-Хансен (из Копенгагена) — представители скандинавских стран, а Норденшельд кроме того, как известно, финляндец но рождению и воспитанию, перешедший затем в подданство Швеции. Следовательно, в Европе нашелся один сенатор Дрейфуссар и два ученых, пожелавших рекламировать свое имя поездкой в Россию.

Члены депутации громко и развязно именовали себя «вестниками идеи справедливости», «мирными послами европейской интеллигенции», «носителями гуманных идей» и т. п. Самозванных послов в России не приняли, так как нашли невозможным дозволить вмешательство иностранных подданных в дела внутреннего управления.

Норман-Хансен не желал признать всей неуместности поступка депутации и впоследствии пытался дать доказательство правоты своего поведения. Он придумал следующее, вызывающее улыбку, объяснение. «Всякое вмешательство во внутренние дела России, — писал он, — совершенно чуждо нашим намерениям, но мы усматриваем в вопросе о существовании или несуществовании целой нации дело, касающееся всего человечества»...

Профессор ван-дер-Флюгт в речи, произнесенной в Гельсингфорсе, выразил мысль, что так как они напрасно стучались в дверь русского правительства, то обратятся к «ее величеству европейской печати». Печать не заставила себя долго ждать и откликнулась. Достойный ответ себе, Норман-Хансену и товарищам своим Флюгт прочел в независимых и правдивых суждениях той же Европы, непрошенными представителями которой явились «ученые».

Одна французская газета укоряла г. Трарие, поехавшего поучать русских, как надо управлять Финляндией. Другая — говорила, что двери перед этими «навязчивыми» господами закрылись с презрением, ибо нельзя же в самом деле дозволить всяким чужеземцам вмешиваться в свои внутренние дела. Ta же редакция признавала, что урок сим странствующим профессорам был дан вполне заслуженный (une leçon méritée). С юридической точки зрения такие депутации совершенно недопустимы, прибавляет французская газета («La Fronde»). Некоторые французские органы высказали свое неудовольствие в весьма резком тоне: «Спрашиваешь себя, что преобладает в республиканцах: глупость или дурное воспитание, так как они остановились на мысли вмешаться в следующее дело»...) затем идет описание депутации. — Из немецких органов печати также многие возмущены «неуклюжей выходкой представителей умного мира». Одна газета разразилась по этому поводу весьма ядовитой и меткой статьей, озаглавленной «Pilgerfahrten politischer Delettanten» («Паломничество политических дилетантов»). Газета называет это паломничество «грандиозным политическим безобразием» и «очень вредной манифестацией», которые никоим образом не согласуются с принятой международной вежливостью. Далее та же газета справедливо задается вопросом о том, куда могла бы завести вообще эта дипломатия адресов? В виде примера газета продолжала: представьте себе только международную депутацию, которая год тому назад явилась бы к императору Вильгельму, по поводу высылок из Шлезвига. Этих примеров можно привести сколько угодно. — Почему ученое посольство не снарядилось в Великобританию для вразумления англичан, как им следует относиться к ирландскому вопросу и к Трансваалю? Почему представители правды и справедливости не поехали в Стокгольм для поучения шведов, как вести себя по отношению к Норвегии? Почему эти, болеющие за финляндцев, мужи науки не подняли своего голоса за угнетаемых Австрией славян, за эльзасцев, которым Берлин навязывает свои порядки?». Газета «Berliner Neueste Nachrichten» (бывший орган Бисмарка) осудила германских ученых, не желая верить, что они настолько лишены здравого государственного смысла, и признала, что «с точки зрения государственных русских интересов совершенно понятны мероприятия, кои имеют целью покрепче привязать Финляндию к России». «Что, в самом деле, сказали бы эти же господа, если бы, например, чешские и галицкие ученые, соединившись с англичанами и французами, пожелали бы поднести Германскому императору адрес, насчет отношений польских или датских подданных к Прусской короне. Они бы негодовали и предали поступок порицанию».

Попутно между немецкими и английскими газетами возникли некоторые счеты. Император Вильгельм хотел принять бурских генералов Бота, Девета и Деларее. Лондонские газеты возмутились одним слухом о возможности такого события. «Какое дело Германии, — писали они тогда, — до наших Трансвааля и Оранжевой колонии?.. Что было бы, если бы мы приняли в Лондоне поляков из Познани? На это «Berliner Tageblatt» ответила указанием на «удивительную забывчивость» англичан. «Разве года два тому назад депутация из Финляндии не встретила в лондонском обществе хорошего приема и помощи в доведении ее жалоб до общего сведения».

Министр народного просвещения Австрии выразил ректору венского университета «порицание за то, что некоторые профессора подписали международный адрес».

Миланская газета «Perseveranza» также осудила вмешательство международной депутации во внутренние дела России, назвав его «безусловно неприличным и бестактным». Можно ли сравнить процветающую Финляндию с нищенствующею Сицилией. Ученому профессору Италии Брусу поэтому ответили: там более места «могущественным симпатиям ученого мира».

Даже высокопоставленные русские друзья финляндцев считают, что, выписав эту иностранную депутацию, они учинили «великую глупость».

Остается прибавить, что ученые Запада не вполне бескорыстно устроили демонстрацию против России своими адресами. Немцы находили, что шведы и финны Великого Княжества выработали духовную культуру, которая в основе вполне германская. Мысль о подписке на адрес в пользу Финляндии вызвана была негодованием против русской политики. Но для германских участников этого предприятия к указанной причине присоединилось сознание, что Финляндия является на севере последним оплотом для германской культуры против славянского натиска, по направлению к Северному морю: славянство стремится достичь открытого моря, сокрушив скандинавские государства... Тот, кто верит, что истинный мировой прогресс обусловлен поступательным движением и победой германских идей, тот поймет смысл проявления участия к народу, национальный писатель которого, Рунеберг, заставляет германское сердце биться столь же сильно, как и лучший из немецких поэтов».

Финляндцы жаловались, что европейская печать в начале не уделила делу депутации столько горячего сочувствия, сколько оно заслуживало. Когда депутация покинула Петербург, публицист Финляндии со вздохом воскликнул: замолкли погребальные звуки еще над одной разбитой надеждой. Но общими результатами своей новой выходки финляндцы тем не менее остались довольны. Главная цель ученых была достигнута: их воззрения сделались известными и благодаря этому опечаленные финляндцы получили сильную нравственную поддержку, писал их историк).

Петербург, видимо, был смущен неожиданным прибытием небывалого посольства «от принципов справедливости, истины и просвещения» и несколько растерялся. Редакции, исключая одной, молчали. Тут, вероятно, сказалось давнишнее раболепное преклонение русских перед всем, что исходит с Запада...

Петербург был и остается «операционным базисом» всех окраинских политиков, а потому в почве этой космополитической столицы Империи также необходимо искать корней того партикуляризма и той сепаратистской тенденции, которые сильно разъедают наш государственный организм. В Петербурге недостаточно внимательно относились к политической истории России и мало считались с национальными чувствами и потребностями, всех в свое время воспламеняла национальная идее, но менее всего членов петербургских сфер. Все предъявляли требования, исходившие из этой идеи, но только не Петербург. В нем всегда царило или какое-то безразличие, или путаница во взглядах особенно на наши главные окраины.

В северной столице Русского Царства никогда не хватало нравственной силы, при больших материальных средствах, для поддержания своего господствующего значения. Петербургские сферы готовы были идти чуть ли не в услужение к культурным окраинам и отказаться от своей собственной политики, так как им «мысль о русском государстве для русского народа» казалась узконациональной. Они точно просили у окраин снисхождения к России разными уступками.

Так повелось у нас со времени Императора Александра I, который, по словам Императора Николая I, сделал для поляков «более, чем следовало сделать русскому Императору; Он был расположен к ним более, чем к собственным подданным». С тех пор в Петербурге не прекращались жалобные речи о «угнетенных» поляках и «бедных» финляндцах. Некоторые там находили, что «Россия слитком варварская, и по самодержавию, и по своему православию, чтобы иметь право подчинять себе национальности более либеральные».

Поэтому в известные периоды достаточно было появления в Петербурге одного умного и энергичного поляка или финляндца, вроде Адама Чарторыйского, гр. Густава Морица Армфельта, маркиза Велепольского и др., чтобы направить деятельность некоторых учреждений и даже политику России, согласно своему желанию. Велепольского, например, всюду принимали. Он удостоился аудиенции у Государя, он появлялся в домах лорда Нэпира, Фурнье, кн. А. М. Горчакова, канцлера Нессельроде, гр. Д. Н. Блудова, и наконец, во дворцах великой княгини Елены Павловны и великого князя Константина Николаевича. Ранее отвергнутый его проект, об отделении военного управления от гражданского, прошел при его петербургских хлопотах благосклонно, хотя несомненно был написан в польском духе. В Царстве Польском сидел русский наместник, а в Петербурге интриговал польский магнат. На пост главноуправляющего гражданской частью предполагался Н. А. Милютин, которого уже вызвали из-заграницы, но Велепольский быстро отодвинул этого кандидата и выдвинул новую комбинацию: великий князь Константин Николаевич— наместник, а он, Велепольский, во главе гражданского ведомства. Через пять дней после выстрела в Лидерса, великий князь находился уже в Варшаве и на следующий день в него стреляет польский фанатик. Князь А. М. Горчаков спешит утешить Велепольского письмом, что мы, русские, не смешиваем нации с преступлением, опозорившим Варшаву. «Прошу вас выпрямиться во всю высоту вашей энергии... вы обеспечите себе прекрасную страницу в истории»...

Валуев в свое время носился с проектами Старжинского о восстановлении Литвы, уверяя, что иначе края нельзя успокоить.

Поляки победоносно продолжали шествие по пути, расчищенному заботами их соотечественников в Петербурге. Петербург хотел успокоить Польшу уступками и поляки вынуждены были, наконец, крикнуть своим недогадливым радетелям: Да мы не хотим вовсе уступок! Мы добиваемся разрыва!

Петербург противодействовал трудной работе гр. M. Н. Муравьева, не умея при этом различить, что он боролся против изменников, а не поляков, против врагов государства, а не мирных жителей.

Петербург, в котором всегда чувствовалась «слабость национального духа», склонен был к политике «примирения» и полумер, почему возникали постоянные колебания, нерешительность и дряблость в окраинской политике. Представители нашей дипломатии не желали, чтобы Россия рисовалась в глазах Европы каким-то варваром, вечно давящим окраины, почему Петербург занят был преимущественно наблюдением барометра европейской общественности и почти утратил истинный практический патриотизм.

А между тем замечено было, что по мере уступок со стороны России, требования окраинцев становились смелее и обширнее. Игра в великодушие ни разу еще не дала хороших плодов в политике. Даже часть поляков сетовала на неуместную галантность и колебания русских властей, и польский историк Козьмин не раз указывал в своем сочинении («Rzecz о токи 1863») на удивительный факт постоянных расшаркиваний русских властей перед поляками в Варшаве, накануне восстания. И нельзя не поражаться, видя эти неуместные послабления, робкие заигрывания и даже искательства, недостойные сильной власти, — прибавляет русский критик польского историка.

Все кончилось тогда восстанием, пламя которого пришлось гасить обильными потоками русской крови.

Дела Финляндии также вершились в Петербурге, почему поездки финляндских деятелей в столицу Империи установились давно и учащались особенно в те периоды, когда у генерал-губернаторской власти стояли лица энергичные и умные, или когда выдвигались наиболее серьезные для края вопросы. В те дни, когда гельсингфорсские политики узнали, что А. А. Закревский — лицо влиятельное при дворе и что статс-секретариат отодвинут им на второй план, — сенаторы решили чаще наведываться в Петербург, чтобы поддержать значение молодой конституции. Разгон между Гельсингфорсом и Петербургом был так велик, что дал повод одному финляндцу сказать: «весь экономический департамент сената находился в настоящее время на большой дороге». Период времени с 1899 по 1904 г. был полон реформ, а у власти стоял редкий по энергии деятель Николай Иванович Бобриков, почему финляндские визиты почтения к петербургским особам и администраторам не прекращались. Некоторые финляндцы создали из посещения Петербурга род специальности и особой службы, которую исполняли настолько ретиво, что иногда отлучались для этого из Гельсингфорса без разрешения начальства.

В Петербург финляндские ходатаи действовали разными способами. Одни развозили книги и брошюры, полезные для поднесения высшим и влиятельным особам, другие — искали новых покровителей, но главным приемом являлась устная пропаганда финляндских идей, сеяние слухов и принесение жалоб. «Здесь (в Гельсингфорсе) все кричат о предстоящей поездке Карамзиной в Петербург, с целью мольбы об удалении ненавистного генерал-губернатора. С каким бы наслаждением, прибавляет Н. И. Бобриков, я удовлетворил такому по-видимому единодушному финляндских главарей желанию» (19 апреля 1900 г.). Разнося по Петербургу нужные вести, враги генерал-губернатора уверили, напр., своих слушателей, что он воспретил исполнение финляндского «гимна» «Вортланд». «Очевидно нелепость подобного слуха есть следствие интриги финляндских крыс и мышей, — писал Н. И. Бобриков к В. К. Плеве. Считаю долгом приложить при сем документы, способные опровергнуть эту наглую клевету» (22 февраля 1900 г.). Документы устанавливали, что генерал-губернатор распорядился, дабы военные оркестры не принимали участия в политических демонстрациях. Газеты же края сообщили, что генерал-губернатор запретил исполнение патриотических пьес. Стокгольмский орган пошел далее и выпустил статью «Бобриков в качестве цензора музыки», с широкими комментариями. Поднятый шум оказался политическим маневром, с целью возбуждения финского населения и петербургских особ против русской власти. «В Петербурге много слухов один другого нелепее, читаем в последующем письме Н. И. Бобрикова. Говорят, у меня в доме стекла побиты, говорят, сейм отказался от работы и т. п. Все это чистый вздор»... им рассчитывают достигнуть «перемены курса». Что некоторые представители финляндской политики прибегали к «сочинению» историй, видно еще из следующего письма генерал-губернатора к B. К. Плеве. «При встрече с министром X.. я не удержался, чтобы не спросить об известной на него ссылке (финляндцев) гг. N. и М. Министр решительно отвергает самое свидание с этими господами за последние шесть месяцев. Хороши гуси? Их надо разоблачать и приводить к одному знаменателю». (19 июля 1901 г.).

По возвращении в Гельсингфорс, ходатаи пускали в ход новые толки. Излюбленными темами в подобных случаях являлись рассказы о полном «fiasko генерал-губернатора», о скором его удалении, о «перемене курса», о сочувствиях русского высшего и либерального общества финляндцам и т. п. В Финляндии жили надеждой на перемену курса и говорили, что генерал-губернатором будет назначен А. О. (20 октября 1902 г.).

Походы, которые велись в союзе с русскими влиятельными деятелями, несомненно, портили кровь начальнику края и отнимали у него немало времени, хотя в письмах Н. И. Бобрикова и встречаются указания на то, что «петербургский штаб финляндской интриги» его не тревожит. Интрига могла не тревожить его только потому, что он не позволял себе ничего противозаконного и безнравственного. Но для человека нашей же плоти и духа, она не могла проходить бесследно. «Пожалуйста, принимайте только к сведению доходящую до вас в Петербурге критику современной финляндской политики, писал Н. И. Бобриков генералу, подпавшему, вероятно, под влияние столичных салонов. Чтобы быть серьезным и полезным критиком, надо близко изучить дело, а многие ли из них представляют себе верно здешнюю современную обстановку? Я действую строго по закону, по совести и в интересах только правды. Такое направление продлится столько, сколько Богу угодно будет держать меня в Финляндии» (16 марта 1900 г.). «Совесть меня ни в чем не упрекает, — значится в большом письме Н. И. Бобрикова к В. К. Плеве, — и я осуществляю лишь мне данную Его Величеством программу. Если Государь мной недоволен— это другое дело. Проявление со стороны Его Величества недоверия заставит меня, нисколько не колеблясь, уступить занимаемый пост другому, более достойному и способному. Два года я уклонялся от оказанной мне чести, хорошо сознавая всю трудность, а подчас и полную невозможность, удовлетворить современным от края требованиям. Я имел счастье обо всем докладывать Государю еще до назначения. С тех пор ничего не случилось мной не предусмотренного. Вот почему все невзгоды переношу с терпением. Петербургских критиков-крикунов я хорошо знаю по своей в столице службе. Эти непризванные критики много говорят и нередко кричат о деле, которого близко не знают и не понимают. От клеветы, конечно, застраховаться весьма и весьма трудно и поэтому я дорожу лишь только доверием Государя и собственной совестью» (1 апреля 1900 г.). «Скажу совершенно откровенно, сообщал Н. И. Бобриков другому лицу, что самую злую критику я перенесу с полнейшим равнодушием, опираясь на спокойствие совести. История скажет свое правдивое слово».

В Петербурге, среди знати и среди высшей администрации, финляндцы всегда имели сильных покровителей. Это хорошо было известно генерал-губернатору. Без петербургской помехи русские дела в Финляндии, несомненно, шли бы значительно успешнее. «Смею думать, — писал Н. И. Бобриков (7 сентября 1901 г.) к B. К. Плеве, — что если бы финляндцы не имели покровителей свыше, то и никогда не смели бы решиться на столь дерзкое противодействие». Несомненно, что во многих случаях союзники финляндцев в Петербурге являлись более опасными для русского генерал-губернатора, чем «заговоры» Гельсингфорсских чиновников и вся интрига сторонников пассивного сопротивления. «Я, поверьте, понимаю всю тяжесть вашего положения, — сообщал Н. И. Бобрикову его знакомый. Сциллы и Харибды петербургские мне известны. Финляндские шхеры ничто в сравнении с ними и страшны они только благодаря Петербургу. Имею полную надежду, что при вашей твердости и умении русское государственное дело... будет доведено, вопреки всему, благополучно в тихую гавань» (21 мая 1902 г.). Шведоманы работали «во всю», очевидно, рассчитывая на поддержку в Петербурге, писал Николай Иванович... «В Петербурге мало кто знает истинное положение наших здешних дел и потому у финляндцев (там) масса защитников... (2 апреля 1900 г.). Финляндцы продолжают упорствовать, но я убежден в неизбежности их сдачи, лишь бы петербургские политиканы не мешали», утверждал и надеялся Николай Иванович.

Своими советами и действиями Петербург очень ободрял оппозицию и нередко наводил уныние на тех финляндцев, которые решались примкнуть к русской власти. В книге шведского писателя Вальфрида Спонгберга имеется указание на то, что известный русский писатель и многие высокопоставленные лица (flera högt stående ryssar) рекомендовали финляндцам «протестовать, протестовать и не сдаваться»; а один из сановников якобы предостерегал их только от уличных беспорядков и грубой бестактности. Впоследствии о том же влиятельном администраторе Н. И. Бобриков получил от своего знакомого из Петербурга другие сведения, которые совпадали с характеристикой, сделанной шведским писателем. «Господин X. меня предупредил, что г. Z. orbi et urbi ругает финляндское управление... и говорит там, где ему не надлежит говорить... Но г. Z. при этом не знал и знать не хотел, что происходило в Финляндии. Должно произойти или полное отступление от нынешнего направления лишения финляндцев их прав, или введение военного положения... Одно ясно, что у финляндского народа отбирают то, что он имел в течении ста лет и что он привык считать своим правом... Есть только «официальная» русская литература о Финляндии. Пускай министр внутренних дел только на один месяц разрешит русским газетам свободное обсуждение финляндских вопросов и тогда мы бы увидели, как смотрит Россия на Финляндию... Уничтожьте в Тамбовской губернии, например, земство и увидите, сколько будет выстрелов. Финляндцы же до сих пор не позволили себе никакого насилия. Это удивительно. Господин Z. говорил, как самый убежденный свекоман и не хотел слышать не только опровержений своих доводов, но и фактов... Это говорил не русский государственный человек, а финляндский... Выйдя от него, я думал, что вышел из кабинета Мехелина или другого вождя агитации антирусской» (17 января 1903 г.).

Неудивительно, что такие воззрения некоторых русских сановников подымали дух сопротивления одних в Финляндии и разбивали надежды других. «Имел со мной — делился со своими новостями генерал-губернатор с министром статс-секретарём, — продолжительный разговор N., видимо озабоченный переменой петербургской политики. Он опасается за успех интриги шведоманов против финского современного сената и за усиление в крае брожения, с минуты возвращения господ А. и Б.» (21 марта 1902 г.). В строках Н. И. Бобрикова, очевидно, наблюдается отражение ходов столичных союзников финляндцев.

К петербургским настроениям по необходимости внимательно присматривались и прислушивались также русские люди, несшие тяжелую службу среди нерасположенных к ним финляндцев. Русских, конечно, радовало определенное направление в исполнении намеченной программы; при иных условиях положение их становилось невыносимым. Иногда Н. И. Бобриков сообщал в Гельсингфорс свои петербургские впечатления и всякое благоприятное известие неизменно рождало сочувственный отклик радости в его немногочисленных сотрудниках. «Знайте, что свыше указанное направление твердое, — писал начальник. — Очень счастливы, что курс тверд». «Очень счастлив, что вы довольны Петербургом и твердостью курса. Это известие придает бодрость и увеличивает энергию», отвечали ему ободренные подчиненные (9 марта 1903 г.). «У вас надо всем учиться твердости и стойкости в проведении раз намеченной программы» (22 апреля 1902 г.), — признавались чистосердечно его сотрудники. Благодаря таким качествам, Н. И. Бобриков не раз доставлял своим помощникам и русской колонии удовольствие и полное удовлетворение по перенесенным трудам.

В свою очередь и они спешили поделиться с ним хорошими вестями. 30 декабря 1903 г. Николай Иванович получил из Петербурга следующее сообщение: «Общее мое впечатление такое — в настоящее время уже достаточно много лиц, которые громко говорят, что ваша политика приносит плоды, что успокоение края очевидно и что поэтому нужно признать, что вы идете по верному пути. Год тому назад таких голосов почти нигде не было слышно». Настроение в непостоянном Петербурге часто колебалось и менялось, не только у представителей аристократии, но и в среде администраторов. Сегодня особы были одного мнения, завтра — другого. То они негодовали на новые разоблачения по финляндскому вопросу, то горячились, что с финляндцами продолжают разговаривать «в белых перчатках» и запрашивают их мнения по вопросу об обороне края. С шумом и толками частных людей можно было еще мириться. Хуже влияла неустойчивость административных верхов. «Самое опасное в такое время, которое вы переживаете, — писал к Николаю Ивановичу (12 марта 1899 г.) один из его доброжелателей, — это — колебания, как на месте, так в особенности в Петербурге»...

9 ноября 1903 г. Николай Иванович получил из Петербурга письмо от своего знакомого B. В., в котором заключалось серьезное указание, вполне подтвердившееся впоследствии: «Перемена направления в финляндском и еврейском вопросах была бы несчастием потому еще более, что оба они связаны с революционным движением в России».

Сам Николай Иванович не проявлял ни малейших колебаний и совершенно не склонен был к изменению того направления, которого он держался и которое считал единственно правильным и потому его положение являлось особенно трудным среди разных веяний и течений. Он видел также, что в Петербурге финляндцы прочно укрепились в своем форпосте — статс-секретариате. Туда стекалось все недовольство на него; там обдумывались наиболее опасные планы противодействия его начинаниям. А всего печальнее было то, что в степах этого ближайшего к Верховной власти финляндского учреждения в течении многих десятилетий не было души, сочувствующей государственно-объединительным реформам. Со времени Ребиндера и графа А. Армфельта статс-секретариат был неизменным оплотом финляндских политиков.

Гр. А. Армфельт и Шернваль-Валлен, по признанию финляндских писателей, отличались большими способностями лавировать среди столичных течений. Финляндцы, ведшие политику окраины в Петербурге, должны были отгадывать, что по времени является модным.

Иногда вернее было эксплуатировать «народное недовольство», в других случаях — «неразрывное соединение Финляндии с Российской Империей». Снелльман придумал указывать на обязанность России быть великодушной по отношению к Финляндии и не разорять ее. Армфельт и его помощник особенно заботились о том, «чтобы со стороны финляндцев не допускалось ничего, что могло бы вызвать неудовольствие гуманного Монарха, от доброй воли которого в столь значительной степени зависело дальнейшее развитие края». «Как Армфельт, так и Шернваль-Валлен, — пишет финляндский историк, — в высокой степени обладали той находчивостью и теми изящными манерами, которые столь необходимы для людей высокопоставленных, почему им и удавалось осуществить многое, что для иных, менее светских людей, поставленных в такое же положение, могло бы оказаться не по силам, хотя бы последние и обладали более солидными познаниями.

Видимо, что статс-секретариат выработал известные традиции, которым неуклонно следовали финляндские дипломаты, и, кроме того, он ревниво оберегал свое положение, как центра окраинской политики.

Таким он оставался и в первые годы бобриковского генерал-губернаторства. Из переписки руководителей финляндской смуты видно, что в статс-секретариат обращались нередко какие-то таинственные личности за справками о проектируемых правительственных мероприятиях. Все, что делалось в статс-секретариате, неизбежно становилось общим достоянием финляндских политических деятелей и редакций. Даже В. К. Плеве не удалось вполне пересоздать этого оплота обособленников. «Считаю необходимым, писал генерал-губернатор, передать вам выписку из стокгольмской газеты «Aftonbladet», из которой очевидно, что из состава статс-секретариата еще не изгнаны все изменники... Поверьте, что пока будут шведы — держать секреты немыслимо». Дело на этот раз было столь секретно, что о нем не знал даже директор канцелярии генерал-губернатора (16 октября 1901 г.). Сенатор, предназначенный к высылке, узнал об этом, хотя официальной переписки о нем еще не было. «Я наверное знаю, — говорил сенатор двум своим коллегам, — что обо мне был доклад Государю, откуда же я это знаю, не считаю себя в нраве вам сказать». Бывали и такие случаи, что заграничные агентства узнавали о распоряжениях русской власти ранее, чем сведения о них доходили до главного начальника края. При содействии бывшего товарища министра статс-секретаря графа К. Армфельта, агитаторы надеялись поднести Монарху так называемый адрес ученых Европы, который они сами прозвали «международной бомбой». Гр. К. Армфельт принимал близко к сердцу и другие дела финляндцев, за что ему «сограждане, депутации финских людей и сеймовые депутаты» выразили «горячую благодарность за пламенные патриотические чувства и за благородный порыв содействовать разрешению вопроса, который разбился о роковой формализм.» (20 марта 1899 г.).

Иногда действия «петербургских шведов», как называл их генерал-губернатор, очень существенно подрывали русские интересы. Во время голода в северных губерниях Финляндии (1902 — 1903 г.), в Гельсингфорсе действовал какой-то своеобразный центральный комитет. Во главе его находились лица, ушедшие демонстративно в отставку. Неизвестно, кем комитет был организован и кем утвержден, так как устава он не имел. Петербург, с своей стороны, пожелал оказать посильную помощь бедствующим финляндцам. В статс-секретариате остановились на мысли учредить особый комитет для сбора пожертвований. Когда генерал-адъютанту К. О. Кремеру, председателю Российского Красного Креста, «предложили встать во главе комитета при статс-секретариате по сбору пожертвований, то он поставил условием своего согласия, чтобы деньги направлялись прямо в центральный Гельсингфорсский комитет. Это условие было принято (16 января 1903 г.). Оно, видимо, очень огорчило начальника края, так как он писал по этому поводу: «Петербургские шведы, интригуя против генерал-губернатора, направляют пожертвования в пользу голодающих финляндцев не в мою канцелярию или в отделы Красного Креста, что было бы естественно, а неведомому центральному комитету, действующему без разрешения моего и даже без устава». А он (центральный комитет) «способен русские жертвы употребить во вред их жертвователей, на поддержку брожений». Если бы деньги шли через русские руки, «бедняки знали бы своих русских благодетелей»... (20 февраля 1903 г.). Вскоре выяснилось, что даже среди финляндцев Гельсингфорсский центральный комитет не пользовался полным доверием сограждан. Такое недоверие было открыто выражено в полемике, возникшей по вопросу о его бесконтрольной деятельности. В «Hufvudstadsbladet» отмечено было, что среди рабочих раздавались жалобы на то, будто бы «господа» присвоили себе часть денег, собранных в крае в пользу голодающих.

Несмотря на все это в Гельсингфорсский центральный комитет были переданы 25 тыс. рублей из Российского Общества Красного Креста. Мы уже не говорим о других крупных пожертвованиях.

Русское чувство, конечно, было уязвлено подобным распоряжением. В Финляндии существовало десять отделов Российского Красного Креста, и председатель его обошел их своими прямыми действиями по благотворительности! Для целей же сближения финнов с русскими было бы особенно полезно передавать русские деньги через русские же учреждения. Неудивительно, что генерал-губернатор писал тогда: «Дело шло бы лучше, если бы... не кидали в колеса палок».

Периодическая печать, как орудие политической борьбы, не была обойдена и забыта. В Петербурге имеется уже польский орган «Край», немецкие «Zeitung» и «Herold» для того, чтобы давать тон русскому общественному мнению. Финляндцы не раз добивались того же (в восьмидесятых годах В. Головин и Фразер, в последнее время Гренгаген); но так как это им не удавалось, то они пользовались русскими изданиями. Во всех почти либеральных редакциях Петербурга сотрудничали финляндцы. В «Вестник Европы» посылали свои статьи Л. Мехелин, Р. Германсон, И. К. Ирье-Коскинен, Игельстрем; в «Северном Курьере» и в «Вестнике Всемирной Истории» работал Сандр (Тавастшерна); в «Русском Труде» — Укко, в «Мире Божием» — Фирсов (Форселлес); в «Петербургских Ведомостях» в одно время печатались дословные переводы статей «Nya Pressen» и т. д. Кроме того финляндские идеи распространялись в нашей печати довольно многочисленными русскими перьями. Вообще в течении 1898 — 1904 гг. финляндцы старались ознакомить Россию со своими политическими воззрениями и приняли меры к тому, чтобы русское общество и русские власти смотрели на финляндские дела финляндскими глазами. С русской точки зрения финляндские дела освещались относительно редко и робко. — «Сметь свое суждение иметь» дерзали немногие...

Виды Ульяновки — имения Н.И. Бобрикова

XII. Печать

«Лучшей и наиболее деятельной особенностью агитаторов явилась местная печать. Ее едва ли даже правильно назвать пособницей, так как она в сущности представляет собой один из главных очагов всех беспорядков в крае. Газеты поддерживали и пропагандировали недовольство, развивали ложный патриотизм, подготовляли оппозицию, скрывали от русской власти разные преступные затеи, подстрекали народ к выселению, а также к преследованию коробейников и вообще к мелочному, но крайне назойливому, гонению против всего русского». В этих строках отчета (15 октября 1902 г.) генерал-губернатора заключается краткая характеристика финляндской печати.

В другом документе того же 1902 г. Н. И. Бобриков, коснувшись печати, писал: «На первых же порах управления краем, мной было замечено, что наиболее вредит Финляндии ее собственная периодическая печать. Все редакции газет ставили себе обязанностью, при каждом удобном случае, воспроизводить учение о финляндской «государственности» и напоминать, что требования и интересы Финляндии совершенно различны от требований и интересов России. В последней всегда старались видеть иностранную державу. Сведения о ней давались газетами в самом ограниченном размере, причем они печатались обыкновенно в особом отделе, который помещался на последней странице перед объявлениями. Россия часто даже не называется по имени, а отмечается, как «восточная соседка». Все это до такой степени усвоено финляндцами, что Петербургскую губернию они часто называют Ингерманландией. К этому надо присоединить еще дерзкий и заносчивый тон, усвоенный газетами, который крайне дурно влиял на постоянных читателей. Из печати Империи систематически и тенденциозно выбиралось только то, что могло внушать нерасположение к русскому делу, русскому народу и к православной вере). Затем я заметил, что крупнейшие исторические события России, ее политические торжества и т. п. никогда не делались событиями и торжествами Финляндии.

«По отношению к высшим финляндским властям газеты держали себя весьма непристойно. В очень прозрачных иносказательных рассказах встречались грубые издевательства над сенаторами и статс-секретарем Финляндии. Не говорю уже о тех карикатурах, в которых они делали намеки на меня, так как все, касавшееся моей личности, я оставлял без всяких взысканий».

Таково было первое впечатление, полученное генерал-губернатором Бобриковым, при ознакомлении с финляндской повременной печатью. Оценка его, по обыкновению, верная, так как основана на большом материале и вполне подтверждается дальнейшим расследованием направления политической литературы края.

Перебирать и характеризовать статьи газет не имеется, конечно, возможности, а потому необходимость побуждает перейти к литературным сборникам. Обзор их даст представление о том направлении, которое господствовало во всей местной печати. Вся она походила на одно лицо и разнилась большей или меньшей резкостью тона.

Одному из издателей пришла мысль устроить нечто в роде плебисцита и допросить публицистов и политических деятелей о современном положении Великого Княжества и о тех мерах, которыми следует, по их мнению, исправить недочеты «государственного корабля» Финляндии, сделать его более устойчивым в бурю, которая внезапно налетела, и добиться его возвращения в тихую гавань. Составился сборник патриотических статей «За Родину» (För Fosterlandet). Поступившие статьи и заметки полны указаний на «беспокойное время», на «крестовый поход», воздвигнутый на Финляндию, на «восточные» вихри и морозы, грозящие уничтожить конституционные посевы, на реакцию, поставившую «силу выше закона» и стремящуюся «уничтожить национальное существование финнов» и т. п. «Так мы. финны, понимаем нынешнее положение». «В этих стремлениях мы видим огромную несправедливость, совершаемую великой нацией, так как мы не погрешили перед человечеством и не нарушили своих обязательств по отношению к России».

Современное положение Финляндии один из виднейших писателей края, Э. Эркко, обрисовал в этом сборнике в рассказе «Что предстоит сделать»? в таком виде: «Финский народ похож на проезжего ограбленного юношу... Он ехал в город по светлой дороге, думая о любимом клочке земли и о родных... Он мечтал о счастье, он пел о будущем и о надежде. Он знал, что по соседству находились завистливые люди, которые ненавидели его. Он слышал, по пути угрожающие крики и иногда вздрагивал, но не боялся, ибо верил в людское добро... Стемнело; начался подъем в гору; неожиданно несколько разбойников напали на юношу и избили его, отобрали лошадь и повозку и уехали, презрительно смеясь... Юноша очнулся; он сохранил жизнь. Что предстояло делать? У него осталась светлая голова, добрая воля и две сильных руки. Он выстроил свой дом, оправился и вновь принялся за культурную работу»...

Советы, предложенные авторитетами, к которым обратился составитель сборника «За Родину», не идут в большинстве случаев далее общих мест и слов. Все признают необходимость отстаивать прежние устои общественной и политической жизни, необходимость оберечь доставшееся народу наследство и ни под каким видом не уступать ничего из положений основных законов. Далее выражены пожелания улучшить социальное положение, прекратить пьянство, поднять нравственность, расширить образование и т. п. Одни радовались и утешались тем, что события последнего времени обратили на Финляндию внимание Европы и Америки. Другие утверждали, что русские умышленно разослали по краю коробейников, которые, «подобно стае голодных волков», рыскали по Финляндии и, слухами о наделе землею, смущали народ обещаниями и подкупами, угрозами и наказаниями, т. е. темными и сомнительными средствами русские желали вызвать смуту и беспорядки в Финляндии. Третьи не без наивности писали: «Мы, малый парод, мы ничего иного не желаем в мире, как развивать, под кровом наших законов, паши особенности, дарованные нам Богом».

В то время, когда все финны заняты были патриотической работой, направленной против русских требований, самый талантливый из финских беллетристов Иогани (Юхани) Ахо (Бруфельт) не пожелал, конечно, сидеть сложа руки и потому написал ряд басен и мелких нравоучительных рассказцев отчасти для ободрения сограждан, отчасти для характеристики отношений к ним русских.

Там, где сознательно вводится политическая «тенденция», напрасно, конечно, искать прелестей свободного творчества и поэтических красот; деланность и искусственность неприятно сквозят весьма часто на его страницах и нет возможности отделаться от «белой нити», которой все они сшиты.

Два сборника мелких рассказов Ахо назвал «Можжевельником». Свойствами можжевельника автор характеризует финский народ. Можжевельник приютился на каменистом пригорке. Молния дробит в щепы сосны, но можжевельник ею не повреждается. Боевые кони тончат его, колеса лафетов пригибают к земле, можжевельник не переламывается и по прошествии некоторого времени можно видеть его крепкий ствол вновь выпрямленным. Финны умно сделали, что выбрали для себя каменистую местность, на которой в состоянии расти только можжевельник. «Что касается восточных друзей финнов, то они (русские) прошли плугом только до тех мест, где можно было развести огороды и они удовольствовались тем, что понастроили себе каменных оград с церквами... Для чужих поселенцев наша земля была слишком твердым орехом»...

«У тех из наших братьев, которые выбрали себе для жилья мягкие луга, чужие колеса врезали в эти луга глубокие колеи... Моисей, приведший финнов на их настоящее местопребывание, очевидно, знал ту можжевеловую натуру, которой обладал его народ», поясняет автор...

«Можжевельник» — сборник маленьких поэм в прозе; написаны они в иносказательной форме и дышат оппозиционным настроением. Сами финляндцы признали сборник «вкладом в публицистику по великим вопросам и событиям дня». Годеньельм) в своем учебнике по истории финской литературы говорит, что «поводом к этим рассказам послужили нынешние политические события», т. е. события последних лет. Под влиянием минувших событий, автор выясняет силу сопротивления и твердость духа своего народа. Чтобы составить себе представление о духе и направлении рассказов И. Ахо, передадим краткое содержание некоторых из них.

Помещик владеют двумя имениями: Пелтола (поле, равнина, Россия), и Корпела (лес, Финляндия). В Корпела несколько лет не имелось управляющего; наконец, барон решился послать туда управляющего (Н. И. Бобрикова), который раньше заведовал значительными имениями у высокопоставленных господ. Управляющий обещал завести новые и лучшие порядки. Приехал он в Корпела и был встречен мужиками подобающим образом. Мужики ждали от него благодарности за содержание дороги в надлежащем порядке; но вместо того они получили «нагоняй». Управляющий нашел дорогу не в меру длинной и предложил выпрямить ее. Кроме того, он усмотрел, что обыватели Корпела чересчур долго жили по своему усмотрению и стали даже считать землю своей собственностью. Между тем, барон приказал, чтобы пограничное владение Корпела было тесно объединено с Пелтола, чтобы между этими имениями установилась неразрывная связь, чтобы обыватели Корпела также горячо любили ширь земель Пелтола, как любят клочки своей маленькой землицы. «Чтобы облегчить вам это дело и чтобы внушить вам надлежащее понятие о том, чего требует ваше положение, — говорил управляющий, — я предприму пересмотр ваших контрактов и вычеркну из них все параграфы, которые не согласуются с интересами и достоинством Пелтола»...

Вероятно, опасаясь, что мораль сего рассказа для многих окажется недостаточно ясной, И. Ахо присоединил к нему еще несколько других в том же роде. Так в рассказе «Хозяин и работник» (торпарь) автор повествует о том, что владелец «Русского двора» (Ryssgård), усмотрев, что его работник Finnbacke Finne (финн из «Финского пригорка») излишне засиделся на одном месте, порешил выселить его, несмотря на то, что он аккуратно платил аренду и исправно отбывал поденщину. «Здесь мы — говорил работник своей жене — расчистили пустыню, возделали луг, вспахали поле, высушили болото... Трудно жилось здесь в первые годы, а теперь, когда место устроено, когда начинаешь пожинать плоды своих трудов, хозяин намерен отнять у нас место... Напрасно надеяться, ибо таким же образом он поступил с прежними своими работниками»... Жена отказывается верить, ссылаясь на договор, закрепленный рукопожатием. — Да! договор был заключен, но на словах, а теперь — возражает муж— требуют предъявить письменный контракт, а такого не было составлено, и если поэтому хозяин захочет выслать нас, то ни плач, ни жалобы не помогут. Сила на его стороне...

«Мороз с востока». Мороз появляется обыкновенно с севера, но не всегда, иногда говорят о морозе с востока (т. е. из России). Один из крестьян Финляндии объяснял автору рассказа, что здесь постоянно надо опасаться мороза, так как сюда он приходит с востока и притом почти всегда неожиданно. Около усадьбы болото. А разве нельзя его высушить? Кто же в состоянии осушить бездонную лужу и расчистить столетнюю пустыню. Средства нашей усадьбы для этого совершенно недостаточны. И если теперь нас посетит мороз, то последний посев будет уничтожен...

Большой популярностью пользовался рассказ И. Ахо «Если ты потушишь, я засвечу». Темная зимняя ночь. В маленькой и низкой избе виден свет лампы и люди радостно ждут наступления утра. Злой бес тьмы бросился, однако, в избу и потушил огонь. Явился гений света и сказал: если ты потушишь, я зажгу. Засветили свечку. Дух тьмы вернулся и потушил ее. Зажгли лучину. Дух зла погасил ее. Зажгли огонь в печке. Дух тьмы хотел потушить, но чем более он дул, тем более разгоралось пламя. Пока он возился у печки, настало утро. Засияло солнце...

Но особенно грубой тенденцией и недоброжелательством к русским отличаются рассказы Ахо «Тройка» и «Лесная ворона». Разыгралась вьюга. Финны на лыжах совершали свой путь. Вдруг они заслышали шум, гам и звон курьерского колокольчика. В сугробе застряла кибитка, широкая, как барка; всю корму занимал очень полный бородатый господин с блестящими пуговицами. Лошади также утопали в снегу; оглобли были переломлены, вожжи спутаны. Господин что-то рычал на своем непонятном языке. Кучер несколько говорил по-фински. «Что же вы стоите, — кричал кучер финнам, — поставьте сани на дорогу! Помогите лошадям!» — «Валяйся тут, пока твоя кровь не остынет. Здесь проходят только с ласковыми словами и приличным поведением». — «Черти, протяните руки и вытащите меня хотя на дорогу». Кучера вытащили лишь тогда, когда он заговорил с ними ласковее. «Вот так хорошо!» Теперь кучер принялся разглагольствовать. Он объяснил, что барин выехал только для того, чтобы похвастать упряжкой, досадуя на финнов, восхваляющих своих лошадей. «Я-де предупреждал барина, что в Финляндии с такой кибиткой и такими лошадьми не справиться даже в обыкновенную зиму, не только в такую, как нынешняя. Барин заупрямился, и мы поехали. Теперь ему не позволяет его гордость и достоинство повернуть назад. Попросите его, покланяйтесь ему, встаньте на колена — и вы избавитесь от него. Так я поступаю с ним». Финны, конечно, на это не согласились. «Попросите нас, как следует, тогда, пожалуй, поможем вам; но принудить нас нельзя! Здесь (в Финляндии) не дозволяется ездить в таких широких санях, как ваши; по нашему закону полдороги следует оставлять для встречных». «Не будьте глупы, — говорил кучер, — в Петербурге господа не будут справляться с вашими постановлениями и не уменьшат ширины своих саней, а заставят вас уширить ваши дороги». Однако, финны не послушались, так как старший в их среде заявил, что нельзя уступить: уступите сегодня одному, завтра десять других будет на вашей шее. Крестьяне собрались уйти и оставить путешественников в сугробах. Господин заговорил тогда мягче и дружественнее, а кучер пояснил, что «вас ведь просят!» «Так бы и повели себя с самого начала», — заметил финн. Господину была оказана нужная помощь; ему одолжили лучшие сани с ближайшего двора, а кучер, не предупредив барина, незаметно повез его обратно, навесив, однако, свои колокольчики и бубенчики, дабы встречные не подумали, что они едут на финской подводе. Кучер же уверял крестьян, что барин, проученный ими, более не приедет к ним. Едва кучер очутился в санях, как не замедлил крикнуть: «С дороги!!! Погодите, в другой раз мы себя здесь покажем! Будете нас по дорогам встречать, снявши шапки и козырять!» «Ладно, — думали крестьяне, — приедете тихо, будете приняты друзьями, а с дерзкими мы...» На этом обрывается рассказ.

«Лесная ворона», которая правит и властвует в отдаленных от селений местах, слишком падка на птичьи гнезда. У нее, правда, было бы довольно и другой пищи, но раз попробовав сладкого, она не хочет ничего другого, кроме голых птенчиков — еще лучше, если у них уже появился пушок, так что они слегка в глотке производят щекотание. Она привыкла проглатывать их целиком. «Ведь я их не убиваю, а глотая живьем, помещаю лишь в более теплое гнездо» — говорит она обыкновенно в свое оправдание, если кто выражает ей свое порицание за это. Когда такая пища в лесу оскудела, лесная ворона направилась в село, выжидает удобный момент и похищает одного птенчика. Но ласточки двора поднимают такой крик, такую тревогу, что не только присоединяются к ним ласточки из других дворов, но также и другие птицы: Тучей кружась около вороны, они даже осмеливаются наносить ей удары клювами и когтями. «Мало однако она обращает внимания на клювы и когти: они не проймут ее через ее толстый серый кафтан, но эти голоса, этот крик ее раздражают. Они вызывают внимание всего света, обращают взоры всех на неудавшуюся попытку... Она думала сделать это втайне и вдруг такой позор... даже курицы кудахчут, петухи покрикивают, гуси гогочут». Ворона не знает, куда скрыться от позора. Из этого рассказа вытекает такое нравоучение, что, если все маленькие птички вполне единодушны, вороны ничего не могут сделать им».

Есть в этом рассказе и другой вывод: нужно прокричать на весь мир о чинимых якобы притеснениях и тогда дело будет спасено.

И. Ахо типичный представитель того направления, которое решительно господствует в финляндской литературе. С одной стороны мечты о великом будущем Финляндии (как в «Снах молодости»; стр. 54 сей книги), с другой — напряжение всех духовных и материальных сил для того, чтобы не допустить государственно-политического сближения ее с Россией. Вне этих тем, нет ничего — достойного для разработки финляндских художников. Иными сюжетами внимания публики края нельзя привлечь. — Финнов «одушевляет мысль о том, что их племя должно развиться в особую нацию, которая сама определит свою историческую судьбу и создаст себе свою собственную культуру... необходимую также для Европы». В то же время финны восторгаются всяким указанием на возможность борьбы с русскими, чтобы не подпасть их губительному влиянию.

«Uusi Suometar», в статье «Какова истинно финская точка зрения?», — говорится о рассказах Ахо так: «Каждый из нас еще помнит, с каким восторгом в 1899 году было встречено появление «Можжевельника».» Каждый чувствовал, что в этих рассказах говорит чисто финская душа. Наиболее всего в них нам понравилось изображение финской стойкости, финского стремления найти возможность к существованию и работать в пользу этой возможности во время противодействия и угнетения» (причиняемого русской властью). Описывая здания Гельсингфорса в рассказе «Домой» (Kotiin), Ахо говорит: «Все они имеют основанием финский крепкий серый гранит, который не сыплется в море, а, напротив, шаг за шагом отгоняет волны моря все дальше от себя». «Все здания, действительно, малы, но за то они свои и прочны. Мы велись изо всех сил в земную кору, что вереск, и у того, кто вздумал бы нас отодрать от нее, остались бы в руках верхушки, корни же притаились бы в земле для того, чтобы пустить новые ростки. И когда это знаешь, и взглянешь на этот спокойный, теплый, синий небесный свод над твоей головой, тогда и почувствуешь, что Финляндия вовсе не слабее других стран, и что положение ее вовсе не так уж безнадежно»...

Некоторые рассказы Ахо ставятся финляндцами наряду с «Книгой о нашей родине» («Maamme kiija») Топелиуса и «Рассказами прапорщика Столя» Рунеберга. Сенат (в 1905 г.) постановил выдавать Ахо (и Эркко) пенсию за литературные заслуги. — Рунебергу воздвигнут памятник; Ахо награжден национальным даром. Оба они войдут, конечно, и переполнят собой хрестоматии. Подняли они значение своих произведений в глазах финского народа, прежде всего, несомненно, большими талантами. Это бесспорно. Но также бесспорно, что в крае их особенно ценят за горячий патриотизм. Основа же этого патриотизма у того и другого — борьба с русскими и противодействие правительственным мероприятиям, исходящим из Империи и имеющим в виду интересы России. «Легко себе представить то поколение финнов, которое возрастет на идеях, коими проникнуты сборники рассказов «Фенрика Столя» и «Можжевельника».

Приподнятый патриотизм свойствен малым народностям, дорожащим самостоятельным развитием своих духовных сил. Самым «необузданным выразителем этого патриотического чувства является Иоганн Ахо». У него это чувство сквозит во всем, в описании природы и в картинах финляндской жизни. «Говорит ли он о холодном восточном ветре, несущем губительный мороз на поля, только что покрытые вешними всходами, — вы чувствуете в этой реальной картине аллегорию иных отношений, общественных и политических; находит ли он в кармане клочок старой газеты, она начинается словами: «тяжелое время переживает теперь Финляндия; уныние наполняет душу»...

В Финляндии трудно назвать выдающегося писателя без «тенденциозного творчества». Все они возводят в культ любовь к своей национальности и в этом отношении не знают, кажется, меры. Браузеветгер утверждает даже, что «любовь к родине у финляндцев в наивысшем своем развитии приводит к отрицанию всемирной культуры». Они, кажется, не допускают и не признают ничего более высокого, чем идее национальности. В атмосфере узкого национализма некоторые финляндцы уже почувствовали себя дурно. Одному из них, талантливому писателю К. Тавастшерна, жизнь финнов начала казаться мелочной и бедной идеями; он жаловался «на узкость и ограниченность идеалов и умственного их кругозора». Узконациональное направление может явиться помехой к дальнейшему развитию. Опасно замыкаться в любовании одними собственными добродетелями.

Кажется литературой стали уже злоупотреблять для политической пропаганды. «Одушевление теми или иными политическими планами, — доказывал К. Тавастшерна, — нередко имеет своим источником только эгоизм или жажду известности». «Народничество иногда mot d'ordre известной партии, в котором участие сердца не имеет почти никакого значения»». Узконациональное чувство заставляет их относиться враждебно к чужеземному. А сознание мнимого или действительного превосходства перед русскими усиливает это чувство. Весь патриотизм финляндцев — патриотизм провинциальный, своего прихода, почему не может пользоваться особым русским сочувствием. Кроме того, он подогрет одним источником — противодействия стремлениям России приблизить финнов к остальным подданным Империи и желанием финнов создать из Великого Княжества нечто самостоятельное, которое бы «само определило свою историческую судьбу».

Любовь к родине у финляндцев начинает проявлять признаки болезненности и нетерпимости. «Их ревнивая любовь к этой бедной родине в каждом неприветливом слове, в каждом резком приговоре видит оскорбление единственного сокровища, ради которого живут и готовы умереть».

Естественно, что в период реформ 1898 — 1904 гг. острие сатиры было направлено на все русское. Сатирические журналы «Fyren» и «Matti Mekkäläinen» запестрели карикатурами на злобу дня. Легким игривым остроумием финляндцы никогда не отличались; добродушного и участливого отношения к русским в них не наблюдалось. Все это привело к тому, что высмеивание русского направления и наших деятелей носило отпечаток какой-то особой тяжеловесности, а шутка нередко граничила с грубостью, злобой и неуважением. Редко текст и рисунки юмористических листков попадали в цель, редко были изящны и соответствовали своему назначению. «Matti Mekkäläinen» (1899 г. № 19) поместил карикатуру следующего вида: священник о трех головах: на средней голове цилиндр; на груди наперсный крест, а из-под рясы виден хвост и нога с копытом.

Россию и Финляндию изобразили в сказке «о Медведе и Скале». Старый, большой, сильный медведь, с грубой шерстью, гордость которого росла с тяжестью лапы, обшарив юг, устроил себе берлогу на севере, которую пытался расширить и углубить. Во время этой работы он наткнулся на скалу. Медведь пренебрежительно толкнул ее мордой. Скала не подалась. Он налег всем телом; но она не пошевельнулась. Он нашел упор для ног и тем не менее скала оставалась на прежнем месте. Желчь вскипела в нем. Он принялся кусать и царапать, поносил и злословил скалу — ничто не помогало. Лесной пригорок засмеялся. Медведь, однако, в конце концов, подкопал камень, расшатал и сдвинул его, но сам был придавлен его тяжестью: лапа попала под утес и, по прошествии некоторого времени, медведь лежал мертвым...

Подобные сатирические рассказы занимали и авторов, и публику.

Еще образчик финляндской сатиры того времени. Одна газета писала: «Долой оружие! (Ned med vapen!). 21 августа в Красном Селе 1070 молодых людей произведены в офицеры». Эти строки появились вскоре после Гаагской конференции.

Вопрос о печати и цензуре многократно рассматривался в повременных изданиях и на сеймах. Пререкания из-за печати с властью никогда не прекращались. Не было царствования, не было генерал-губернатора, которыми подцензурная печать осталась бы довольна. В период времени с 1898 по 1904 гг. отношения между печатью и властью особенно обострились вследствие того, что правительство проводило реформы, которые финляндцы решились не принимать.

Сейм 1900 г. «заявил о потребности в издании, при участии земских чинов, закона о свободе печати». Сейм желал изменения устава о печати в том смысле, чтобы издатели не лишались права на издание иначе, как по суду. В своих мотивах земские чины указали на вред и неуместность цензуры в стране, где население пользуется общинным и политическим самоуправлением. Цензура, писали они, порождает недоверие между правящими и управляемыми, «она ослабляет чувство ответственности у власти», «она — учреждение враждебное просвещению». Сейм указывал затем на ненормальность права лишать финляндского гражданина административным порядком предоставленного ему разрешения издавать периодическое издание, и кроме того сейм находил, что законы эти (31 мая 1867 г., 18 июня 1871 г. и 29 января 1900 г.) «применялись с излишней беспощадностью и непониманием истинных нужд и пользы края». Сейм поднялся также против того особого совещания по делам о печати, которое было учреждено при генерал-губернаторе, исходя из предположения, что русские члены его плохо владеют местными языками, незнакомы с духом и направлением финляндской печати, а у «высокого сановника» — генерал-губернатора «слишком много служебных обязанностей», чтобы он был в состоянии охранить права свободного слова, «будучи незнаком с местными языками, воззрениями населения и правовым порядком».

«Взаимодействие, которое должно существовать между правительством и народом в конституционной стране, осуществляется естественно через посредство бодрствующей и полной патриотизма периодической печати». Поэтому сейм усматривал в цензурных взысканиях «непонимание задач периодической прессы» в Финляндии. Особенно недовольны были земские чины тем, что воспрещено было газетам касаться вопроса о политическом положении Финляндии, которое они систематически и предвзято перетолковывали далеко несогласно с исторической правдой.

Ораторы сейма, — поясняя положение печати в крае и основания своего ходатайства «не лишать прав на издание органов печати иначе, как по суду», — говорили, что, «заглушая печатное слово, власть подрывает доверие к себе, столь нужное ей для осуществления многосложных обязанностей», что «общее мнение больше не даст себя руководить таким грубым средствам, как цензура». Другой признал, что «не самое право приостанавливать газеты вредно, а злоупотребление этим правом». Третий оратор выступил с филиппикой против совещательного комитета, сказав, что «как бы безжалостно он ни действовал, не в состоянии подавить финляндское общественное мнение: оно рвалось бы из уст каждого человека, хотя бы не осталось ни одной газеты». «На официальные газеты будут смотреть с величайшим недоверием и считать орудием для скрывания истины». Вспомнили депутаты и слово английского государственного деятеля: «если бы лишили народ всех его прав и преимуществ, но оставили бы ему свободу печати, то все было бы еще спасено. Некоторые депутаты выразили свои мнения в весьма резкой форме, хотя при этом отнюдь не вещали какой-либо непререкаемой истины. «Нынешний генерал-губернатор, кажется, не считает себя финским должностным лицом. Этому именно и следует, по всей вероятности, приписать то обстоятельство, что он не желает применяться к существующим в крае законам... Тот способ управления, который теперь применяется генерал-губернатором, вполне очевидно доказывает его неспособность понять то положение, которое он занимает, а также неспособность следовать Высочайше данным ему Монархом предписаниям».

Сейм, рассмотрев вопрос о печати, высказал много правильных положений, но весь его обзор и все его заключения не могут быть признаны всесторонними и беспристрастными. Тон его речей вышел далеко за пределы дозволенного. Сеймовый устав «не давал права депутатам подрывать доверие населения к представителям власти в крае и тем совершать проступок против закона». Сейм Финляндии не есть парламент, «пред которым ответственны и критике которого подлежат все власти в крае». Весь вопрос о печати и цензуре совершенно не подлежал ведению сеймовых представителей. Они постоянно говорят о необходимости соблюдения закона и в то же время сами подавали нежелательный пример его открытого нарушения). В рескрипте 1872 г., по поводу подобного же домогательства земских чинов, указано было, что «законы о печати должны быть причислены к тем, которые зависят исключительно от Верховной Власти и не подлежат ведению сейма»). Но помимо всего этого, в вопросе о финляндской печати имеется целый ряд весьма серьезных обстоятельств, которые обойдены сеймом и не принимались во внимание другими критиками, неблагоприятно настроенными против русской власти, каковые обстоятельства история не вправе замалчивать. В данном вопросе, как и во всех других, кроме стороны местной, исключительно финляндской, имеется сторона более существенная — общегосударственная.

Уже гр. Берг, управлявший краем в пятидесятых годах, указал на трудность регулировать печать Финляндии, вследствие расположения края между Россией и Швецией. Швеция старалась поддержать и воскресить скандинавские воспоминания и симпатии. Кроме того, самый режим управления финляндской окраиной очень своеобразен и во многом различается от русского. Согласовать требования сторон поэтому крайне затруднительно.

Финляндия давно и сильно рвалась к свободе слова и к освобождению печати от административной власти; но в то же время ее издания вели политическую агитацию, которую русское правительство не могло одобрить. Постоянный газетный поход, с желчными осуждениями всех нововведений нашей власти, конечно, влиял на неопытную молодежь и впечатлительных читателей, доверявших печатному слову. В газетных редакциях загоралась уже заря будущей смуты и неповиновения. Тон, также давно усвоенный местными изданиями, не мог располагать русскую власть в пользу финляндских домогательств. Еще в шестидесятых годах один москвич, друг гр. А. Армфельта, писал: «Трудно одобрить ту страстность, с которой ваши публицисты принялись проповедовать сепаратизм и обособление Финляндии, допуская при этом выражения, долженствующие убедить каждого во враждебном отношении местного населения к русским, т. е. к тому народу, который до настоящего времени вовсе даже не вмешивался в дела края. Финляндия — страна, покоренная русским оружием, уступленная России Швецией на основании формального договора и составляющая, следовательно, нераздельную часть великой державы. Император Александр I оставил неприкосновенными некоторые законы края, равно как внутренний порядок его управления, и Россия одобрила благородный и великодушный образ действий своего монарха. Но Россия никогда не будет смотреть хладнокровно на попытки проповедовать сепаратизм и обособление; таких домогательств не потерпит русский Государь и не можем допустить мы, верные подданные русского Царя».

Другая особенность финляндских газет заключалась в следующем: «У нашей печати, находящейся в руках высшего класса, — писал финн, — вошло в обычай утаивать все то, что исходит хорошего с русской стороны, и в то же время изображать чернее черного все теневые стороны». Любимой темой финляндских газет было нанизывание отрицательных сторон русской жизни и государственных неурядиц, чиновничьих злоупотреблений и т. п. Мутной пены в обширном океане русской жизни было много и тема оказалась поэтому благодарной. Оборванцы и хулиганы Максима Горького явились также желанными гостями для издателей. Газеты по всем вопросам государственной жизни вели дело так, что возбуждался лишь антагонизм к России. «Степень политического беспристрастия и приемы финляндской печати заставляли вообще желать многого».

Когда главная шведоманская газета «Nya Pressen» была воспрещена навсегда, длинный обвинительный акт ее провинностей был напечатан. Оказалось, что она постоянно порицала действия Верховной власти и пыталась противодействовать им, призывала к агитации, возбуждала неприязненные отношения к русским, тенденциозно подбирала известия из России, составляя нечто в роде уголовной хроники, стремилась бойкотировать группу лиц, принадлежащих к власти и т. п. В той же большей или меньшей мере повинны были остальные издания края.

На местную печать жаловались генерал-губернатору сами финляндцы. «Сенатор Тудер пишет мне, что оскорбления, наносимые лицам, преданным правительству, тем для них чувствительнее, что остаются совершенно безнаказанными».

Печатью пользовались и для того, чтобы дискредитировать русскую власть. «Сейм, — сообщал генерал-губернатор министру статс-секретарю, — поспешил отпечатать свои преступные претензии и направленный против меня обвинительный акт; он сообщил их в газеты для обнародования к прямому ущербу генерал-губернаторской власти и достоинства»... (24 мая 1900 г.). Подобные обстоятельства неизбежно требовали вмешательства цензуры. «Хотя преследование газет и цензоров не даст существенных результатов, но все-таки мы должны карать виновных, руководясь только указаниями совести», находил Н. И. Бобриков, обсуждая вопрос со своим помощником. «Строгость к печати есть Благо финского народа», — прибавил он в другом письме (18 августа), так как находил, что газеты прежде всего вредили своими выходками интересам края.

Русская власть желала, чтобы печатным словом не злоупотребляли, чтобы слово не направлялось в целях политики сепаратизма, чтобы оно не вырывало пропасти между коренной Россией и Финляндией, наконец, власть требовала большей сдержанности в выражениях. Циркуляром воспрещено было (в 1900 г.) цензорам пропускать статьи, толковавшие отношения Финляндии к России несогласно с манифестом 3 (15) февраля 1899 г. Но цензорами были финляндцы и они сочувствовали своим газетам. «Пришлось мне, писал начальник края к В. К. Плеве, уволить председателя главного управления по делам печати, мной неоднократно уличенного в измене русским интересам» (16 ноября 1899 г.).

Газеты часто не подчинялись предъявленным требованиям. Редакторы пытались игнорировать даже самые запрещения. Временно приостановленные газеты в первое время стали выпускать «летучие листки» под разными названиями, преимущественно птиц. Появились «птичьи листки». «Нам надо исподволь устранить эту насмешку», писал Н. И. Бобриков 7 июля 1899 г. H. Н. Шипову. Пришлось новыми распоряжениями пресечь обход закона. Решено было подвергать ответственности также и типографии за печатание подобных «летучих листков».

Когда же газеты после того подверглись каре, они стали доказывать несправедливость ее тем, что к области печатного слова русская власть не применяла основного принципа свободы промышленной деятельности, священного права собственности и права на труд. «Газеты упускали при этом из виду, что агитация печати могла сказаться для страны худшими бедствиями, чем основанное на законе нарушение права собственности того или иного редактора, или хотя бы временное материальное неудобство для читателей газет».

Изобретая средства для борьбы с властью, некоторые редакторы просили об утверждении устава нового акционерного общества страхования финских газет от цензуры. Этим, очевидно, имелось в виду нейтрализовать наказание. Генерал-губернатор, в силу местного закона, имел право карать и потому попытки частных лиц облегчить наказание являлись сами по себе противозаконными. Проект не удостоился, конечно, утверждения.

Для воздействия на русскую власть, местные деятели прибегали к депутациям, которые, однако, к цели не приводили, хотя финляндцам представлялось, что они яко бы смягчили «инквизиционное рвение» генерал-губернатора. После запрещения одной северной газеты, к генерал-губернатору явилась депутация крестьян. Начальник края спросил их: дорог ли всем ее членам закон и желают ли они быть во всем послушными его требованиям? Они ответили, конечно, утвердительно. Генерал-губернатор продолжал, что и ему лично закон дорог и именно этот закон вызвал применение карательных мер. Финляндские писатели поспешили заявить, что закона генерал-губернатор не понимает и неправильно толкует его. Депутации от крестьян умножились. Зная их происхождение и желая прекратить подобные хождения, генерал-губернатор предложил им обращаться к начальникам губерний, а сам стал принимать лишь их письменные заявления. Как создавались депутации, можно догадаться из следующего примера. Генерал-губернатор запросил мнение сената об официальных губернских ведомостях. Об этом, конечно, всюду узнали и сейчас же явились представители от крестьян, в уста которых вложен был отрицательный ответ по делу.

По запросу о губернских ведомостях в Финляндии воздействие при посредстве крестьянской депутации было совершенно излишним. Вопрос был возбужден генерал-губернатором. Местные власти и учреждения ответили отрицательно, ссылаясь весьма основательно на то, что старые официальные органы никогда не пользовались успехом в Финляндии, не смотря на дававшиеся им преимущества. «Газета, которая издается по приказанию начальства и которая не может свободно обсуждать общественные вопросы, встречает недоверие в обществе». «Без живого общения между газетой и читателем ничего нельзя достигнуть в Финляндии». Подписчиками официальных изданий оставались только казенные учреждения и должностные лица. Взаимодействие между печатью и обществом возникает при свободной конкуренции органов печати. Ответы убедили генерал-губернатора в полной нецелесообразности официальных губернских ведомостей для Финляндии и он сейчас же отказался от своего плана.

В период объединительных государственных реформ, отзывчивость печати возросла и вся она, по заявлению финляндского публициста, перешла в оппозицию, разоблачая несостоятельность и «нечестность русских софизмов».

Когда предупреждения и запрещения сыпались на головы одних редакторов, то другие видели в этом напоминание и устрашение и, не желая прослыть трусами, упрямо продолжали свои резкие критики и задорные заявления.

Все вновь и вновь вызывало вмешательство генерал-губернатора, считавшего себя ответственным за край. При перечисленных условиях, он вынужден был усилить цензуру.

Об этом Н. И. Бобриков рассказывает следующее: «Прежде чем прибегнуть к карательным мерам, я пытался воздействовать на редакторов советами и предупреждениями. Затем мне пришлось терпеливо делать предостережения; но все напрасно. Чтобы избегнуть упрека в строгости, я доходил до того, что не прекращал издания по пятому, шестому и даже седьмому предостережению. Я уже стал опасаться, что такая мягкость может подорвать престиж власти. Убедившись, наконец, что мерами кротости нельзя образумить финляндские газеты, я решился приостанавливать их издание временно и навсегда».

«Прежде чем перейти к этим мерам взыскания, по моему ходатайству, учреждено было (в феврале 1899 г.) особое совещание по делам печати, на которое возлагалась обязанность рассматривать местные газеты и докладывать мне свое мнение о более выдающихся по дерзости статьях. Это коллегиальное учреждение своими заключениями должно было содействовать мне в оценке газетных статей и оградить от возможных ошибок.

Такое простое и с добрыми намерениями учрежденное совещание вызвало недовольство финляндцев. Совещание находили незаконным. В нем, говорили они, генерал-губернатор искал новую опору: «точно лакеи могут уменьшить ответственность своего барина». Финляндские взгляды просто смешны, — писал по поводу совещания Н. И. Бобриков. «Меня критикуют за учреждение совещательного комитета по делам печати, указывая тем как бы на обязательность генерал-губернатора даже и за советами обращаться исключительно к местным учреждениям» (29 мая 1900 г.).

Частные письма Н. И. Бобрикова свидетельствуют, что местная печать причиняла ему не мало забот и огорчения. «Прессой я недоволен, но стараюсь, при всем том, быть к ней снисходительным» (22 февраля 1900 г.). «Несмотря на мое миролюбие и снисходительность, чуть ли не переходящие в слабость, приходится ссориться с газетами, позволяющими себе наглую ложь и дерзость, рассчитывающими на безнаказанность в силу сеймового периода» (февраль 1900 г.).

В числе первых изданий, подвергшихся запрещению, находились газеты «Wiborgsbladet» и «Nya Pressen». Газете «Wiborgsbladet» в 1899 г. было объявлено три предостережения, в 1900 г. — два предостережения, а затем заменен ответственный редактор, и наконец, приостановлена на один месяц. В 1901 г. вновь она получила предостережение и, наконец, вынуждены были закрыть ее, т. е. снять этого часового, охранявшего «пост против Востока», как выразилась сама редакция. Главный орган шведоманов «Nya Pressen», по словам генерал-губернатора, «стоит близко к сенату... Газета вообще крайне вредная и поэтому уже подвергалась до 8 раз взысканиям» (11 марта 1900 г.).

До принятия столь строгой меры, как прекращение газеты, Н. И. Бобриков советовался с министром статс-секретарем. «Некоторые статьи «Nya Pressen» — отвечал В. К. Плеве, — конечно, имеют вполне агитационный характер». Газета эта давала тон «всему оппозиционному движению. Временное приостановление, следовательно, этой газеты, как предвестник совершенного прекращения, весьма желательно. По моему темпераменту я сторонник сильных мер, изредка принимаемых, и противник частых вивисекций, иногда мелкого калибра. Мне думается, что первые отрезвляя, устрашают, а вторые, медленно раздражая, приучают к недовольству (?) к власти и, в конце концов, вполне к ней отрицательному отношению. Поэтому тронуть столп газетной революции очень хорошо». Водной статье «Nya Pressen» Вячеслав Константинович усмотрел «иппологию противоправительственной демонстрации и деятелям ее она придает характер народных героев». (12 марта 1900 г.).

«За критику моих распоряжений, даже основанную на клевете, я еще не покарал ни одной газеты, — писал Н. И. Бобриков министру статс-секретарю, — что вам может служить подтверждением моей к ним снисходительности в то время, как эта же пресса считает меня своим злейшим врагом» (28 ноября 1899 г.). Не карая газеты за несдержанное отношение лично к нему, Н. И. Бобриков рассуждал так: «Мы с вами (т. е. помощником генерал-губернатора) занимаем боевые посты и поэтому не должны огорчаться мелкими уколами» (22 сентября 1900 г.).

У Н. И. Бобрикова в первое время мелькала мысль о необходимости опровергать нелепые газетные статьи особенно заграничной печати, чтобы восстановить истину, но мысль эту скоро он оставил, «сознавая, что даже и такое разъяснение не вразумит заблудших и едва ли положит конец агитации». В своем органе — «Финляндской Газете» — он, избегая всякой полемики, приказывал иногда, в виду ходивших нелепых слухов или особенно злостных извращений фактов, дать правдивое описание события.

Бывали краткие периоды, когда казалось, что печать готова сбавить тон и следовать голосу благоразумия. О подобной надежде сообщил однажды помощник генерал-губернатора. «Очень буду рад умиротворению печати, ответил Н. И. Бобриков, но откровенно говоря, ее миролюбию не верю» (17 июля 1900 г.).

Постоянное недовольство газетами естественно привело к мысли о необходимости пересмотра законодательства о печати. Генерал-губернатор возбудил этот вопрос, но надлежащего решения он не получил, несмотря на то, что и B. К. Плеве тогда же предлагал пересмотр цензурного устава, «чтобы выйти из лабиринта темных текстов и разных крючков» (30 мая 1900 г.).

«Нельзя отрицать, сознавал сам генерал-губернатор, что более строгие цензурные меры содействовали увеличению нелегальной подпольной литературы. Это можно было предвидеть; но из двух зол приходилось избрать меньшее. Вред, приносимый подпольными листками, несомненно, менее того, который приносили разнузданные местные газеты своей ежедневной открытой пропагандой. На подпольных изданиях все-таки лежит печать противозаконности и это обстоятельство побуждает население менее следовать их указаниям. Кроме того, в видах ограничения распространения таких изданий, мной были приняты возможные меры».

В течение 1902 г. среди народа распространены были брошюры: «Различные меры обрусения», «Большая политическая опасность на севере», «О некоторых постановлениях, изданных 20 сентября 1902 г.» «Положение должностных лиц», «Разговор на церковной горе», «Вертоград Моава», «Вон из Финляндии», «Будущность Финляндии зависит от народа». Из брошюр, распространенных нелегальным образом в 1903 г., известны: «Несколько слов о теперешнем положении», «Не на том пути», «Беда в руках», «Святость закона», «Народный Катехизис», «Советы и наставления, касающиеся призыва», «Что ожидает финского солдата в русских войсках» и др.

Было и другое последствие стеснения общественного слова. С одной стороны оно усилило заграничные симпатии к финляндцам, а с другой — сами финляндцы увеличили свое расположение к «пострадавшим» редакторам, коих чествовали «банкетами симпатий». Подписка росла на воспрещенную газету, чтобы тем субсидировать ее. Это скоро вошло в обычай. В «дни печати», устроенные во всей Финляндии, 145000 марок поступило в пенсионную кассу публицистов. «Благодаря преследованию, значение прессы, наверное, возросло в Финляндии»), заключает публицист края. Сторонники свободы слова убеждены, что «ничто так не содействует распространению дурной славы, как скованная по рукам и ногам пресса». Они, конечно, правы. В «преследовании» печати надо, поэтому, искать одну из главных причин непопулярности Н. И. Бобрикова среди западноевропейского общества и либеральной части России.

Приговор общества основан на голом факте. Общество не вникает в подобных случаях в подробности дела и не желает знать действительных мотивов, побудивших начальство прибегнуть к карательным мерам. Общество в таком вопросе ни на что не обращает внимания и ничего не желает принять в расчет. Свободы печати оно ждет давно и болезненно. «Запрещение некоторых газет, писал Н. И. Бобриков, вызвало ряд упреков на меня в печати, которая не желала заметить, что в общем выводе я разрешил к выпуску большее число изданий, чем запретил их. Сейм (1904 — 1905 г.) подсчитал, что в 1899 г. было запрещено навсегда 4 газеты и 17 газет постигло временное запрещение; в последующие года (до 1 февраля 1905 г.) запрещено было навсегда 20 газет и 47 раз последовали приостановки разных периодических изданий. Далее тот же сейм указывает, что с 1900 г. по 1905 г. из 190 прошений о разрешении издавать газеты и разные повременники уважено было 95. Следовательно, закрылось навсегда 24 газеты, а дано было разрешение на открытие 95 новых изданий.

Заграничная литература о Финляндии периода смуты весьма обширна. Но огромное большинство книг и статей, появившихся в это время в Европе и Америке, принадлежит финляндским авторам или непосредственно внушены ими.

Финляндцы не в первый раз сами создавали общественное о себе мнение Европы и прибегали к помощи заграничной печати. Прием этот для них не новый. Он практиковался в пятидесятых и шестидесятых годах, когда Эмиль фон-Квантен (под псевдонимом Peder Särkilax) выпустил свои брошюры «Fennomani och Skandinavism», а затем серию политических статей «Finska förhållanden». Позднее M-r le colonel Becker издал в Париже свою брошюру «La Finlande indépendande et neutre», в которой рекомендовал финнам серьезно подумать о своем положении. В 1863 г. финляндцы фабриковали тенденциозные корреспонденции о своих и русских делах и рассылали их по иностранным газетам: «Times», «Morning Post», «Siècle», «Temps» и др. Косвенными союзниками их были в одно время анархист Бакунин и Герцен (сын).

В 1890 г. в Финляндии вновь возникла мысль основать общество для распространения за границею правильных понятий о политическом положении Финляндии и ее правах. После распубликования манифеста о почтовом объединении, в Гельсингфорсе и других городах ходили по рукам листки и брошюрки: «Взгляд на положение в крае» и «Возражение» («Blick på ställningen i landet», «Bemötande» и др.), в которых указывалось, как на достойное патриотическое дело, основание союза писателей, с целью опровержения неправильных сведений о Финляндии. Подобные воззвания и затем появление огромного числа заметок и корреспонденций в иностранной печати показывают, что мысль эта была осуществлена в период управления Н. И. Бобрикова, если не в виде особого бюро или союза писателей, то усердного снабжения заграничных изданий всякого рода сообщениями. Благодаря присущей энергии, своим богатствам и родственным связям, шведоманы могли собрать сообщников и поддерживать международную пропаганду, которая заставила принимать их чувства за чувства всего населения. (L’Eclair 23 июня 1904 г.). Заграничная печать никогда не отличалась особым расположением к России, почему охотно стала распространять всякие сведения, рисующие в неблагоприятном освещении наши порядки и наших властей. Финляндия дала заграничным газетам лишний повод для нападок. С наибольшей готовностью и постоянством отнеслись к делу Финляндии социалистические и анархические издания разных стран. При всяком новом русском узаконении они дружно кричали: Finis Finlandiae! Усердие поставщиков известий и их заграничных вестовщиков не знало часто должной меры. Всякая мелочь местного финляндского муравейника превращалась в событие европейской важности. Не только смена губернатора, но даже гельсингфорсского полицеймейстера, приравнивалась к событиям едва ли не равным смене лондонского лорда-мера или назначению нового наместника в Эльзас; закрытие ничтожного газетного листа оповещалось специальной статьей н т. п. Вопрос об эмиграции в течении двух месяцев не сходил со страниц некоторых немецких органов, тогда как Германия нисколько не могла быть заинтересована подобным делом. Небылицы в заграничных изданиях в изобилии чередовались с крупицами правды.

Заграничные редакции многократно указывали на истинный источник литературной пропаганды на Западе, но в русском обществе, по свойственной ему беспечности, этому обстоятельству не придали в свое время надлежащего значения. В распространенной парижской газете «Le Journal» (16 — 28 июня 1899 г.). А. Seiscy писал: «С некоторого времени начались старания вовлечь французскую печать в решительную кампанию против России и ее Государя по поводу Финляндии. Попытки такого рода сделаны были в каждой газете; документы и записки были раздаваемы людьми, в общем, весьма симпатичными и потому приветливо принимаемыми. Образ ведения этой кампании английской и немецкой печатью, характер важнейших органов, поддерживавших притязания финляндцев, заставили нас, однако, быть настороже. Мы захотели осведомиться, выслушав обе стороны, и составить себе обоснованное суждение. Мы полагаем теперь, что недальновидность Гельсингфорсских патриотов, пример «соседней шведо-норвежской унии, воспоминания о посредничестве по делу Польши, повели к неточным выводам и ожесточили распрю, не уясняя дела». «Saturday Review» не раз благодарила финляндцев за присылки в редакцию разных брошюр и «документов по истории борьбы в 1899 г. маленького финляндского парламента с русским всемогуществом». Из Вены было сообщено о том, что там по редакциям разносились статьи и брошюры преимущественно финляндцем, посвятившим себя ученым изысканиям). Немецкие издания также не скрывали, что письма получались ими «Из Гельсингфорса», «Из Финляндии». «Königsberger Hartungsche Zeitung» (августа 1900 г.) удостоверила, что «из Финляндии вновь посыпались в западноевропейскую прессу жалобы на русские притеснения. Такая пропаганда велась с большой ловкостью с самого начала применения русских мероприятий, и, в результате, повсюду скорбели о судьбе маленького народа, у которого отнималась свобода и национальное чувство которого оскорблялось распоряжениями, имевшими целью окончательное претворение финской национальности в русском народе».

«Когда, почти год тому назад, читаем в «Gaulois» от 23 июня 1904 г., было предложено объяснить действительное положение Финляндского вопроса, столь мало понятного, так неточно известного за-границей, особенно благодаря старательному искажению его революционным элементом Финляндии, мы не задумались поддержать то мнение, что причины финляндской агитации не следовало искать в патриотическом негодовании народа, оскорбленного будто бы в своих исконных правах, по вернее в скрытной и продолжительной деятельности известных заграничных течений, изощрявшихся над неуравновешенными умами, испорченными ошибочными взглядами на жизнь, вследствие недостаточного образования, неутоленного честолюбия и, быть может, постоянных неудач».

Необходимо сказать, что и помимо сих указаний заграничных газет, самп финляндцы часто не скрывали того, что они являлись авторами статей и корреспонденций европейской печати. Нередко они подписывали статьи полными именами; например, Л. Мехелин и Эдв. Берг в «Revue Politique et Parlamentaire», И. H. Рейтер в «The Nineteenth Century» и «Contemporary Review», барон Виллебранд в «Indépendance Belge», Эдв. Вестермарк и H. Р. ав-Урсин «Lhumanité Nouvelle», проф. Ренваль в «Nouvelle Revue» и др. В других случаях под статьями также определенно значилось: «Finländer» («Times» февр. 1899 г.), «Von einem Finländer» (DieZeit — в Вене), «Fennicus» («National Review» 1900 д.) и т. п.

Наконец, чтобы устранить малейшее сомнение относительно того, кому Россия обязана созданием общественного мнения Европы по финляндскому вопросу, достаточно привести несколько строк из писем известных уже знакомых, которые часто писали друг к другу. В ноябре 1898 г. шведский подданный писал своему приятелю в Финляндию: «Не находишь ли ты, что наступило время хорошо организованным газетным походом обратиться к Европе. Правда, что Мехелин и другие пишут брошюры и ученые журнальные статьи, но здесь следовало бы, представляется мне, в популярно изложенных статьях в газетах и журналах и маленьких брошюрах обратиться непосредственно к общественному мнению». 11-го марта 1899 г. он вновь напоминает: «Не следует ли теперь предпринять энергичный поход в Европу».

Поход этот был правильно организован и велся долго и упорно. Финляндцы, конечно, лучше других знали, когда для них было полезно усилить боевую тревогу. После массового адреса, во время сейма, при прибытии интернациональной депутации, в момент усиления эмиграции, во дни Гаагской конференции и т. п. поток статей и телеграмм усиливался. Финляндские агитаторы рассылкой корреспонденций имели в виду приобрести симпатии для Финляндии среди населения западноевропейских государств, воздействовать общественным мнением цивилизованного мира на русское правительство и поддержать в своих согражданах дух сопротивления. «Нам остается — (писали финляндцы, например, в «Daily Graphie») просить помощи у Англии и Европы, в надежде, что ваши протесты окажут воздействие на русское общественное мнение и помогут понять то зло, которое совершается именем монарха». В корреспонденции из Або, была выражена надежда, что «Европа не останется праздной зрительницей происходящего ныне уничтожения финляндских прав».

Финляндцы упорно преследовали свою цель, не желая знать, что невмешательство во внутренние дела других государств сделалось основным принципом европейской политики.

Симпатии западных народов к Финляндии обусловливались в значительной мере их расположением к конституционной форме правления и родством культур, а также традиционным нерасположением в России. Но кроме того, финляндцы знали, чем можно было «взять» Европу и купить ее расположение и потому они перед либеральным Западом обильно сеяли либеральные слова, рисуя себя сторонниками свободы слова, бойцами за национальные начала и культурные успехи, страдальцами за справедливость, угнетенными насилием, произволом и варварством русского бюрократизма.

В начале подъем оппозиционных чувств в Финляндии и симпатий в Европе были столь велики, что Харри (Гаральд) Перроту удалось основать в Англии журнал «Finland an English» (Journal devoted of the cause of the Finnish people). Статьи его были почти сплошь финляндского происхождения.

Чтобы не дать ослабнуть интересу к Финляндии и будить внимание Европы, брошюрам и статьям давались кричащие заглавия: «Финляндский разгром» (1900 г.), «Русская политика насилия в Финляндии» (Берлин 1902 г.), «Растление Гельсингфорсской полиции», «Ужасное положение» — (Ett ödesdigert läge, Uppsala, 1899 г.), «Государственный переворот в Финляндии 1899 г.» — (Statskuppen i Finland Stockholm. 1889 г.), «О неправильных действиях в финляндском управлении» — (Om missriktningar i Finlands förvaltning, Stockholm, 1900 г.), «Перелом», (Brytningstider. En historia från Finland. Pekka Malm. Stockholm 1901 г.), «Сцены из февральской революции в Финляндии. Насилие и закон» (Våld och lag. Scener från februarirevolutionen i Finland, Stockholm 1902 г.) и т. n.

Под подобными же зазывающими заглавиями появлялись и статьи в журналах и газетах Запада. «Le droit des faibles», «Finland in Gefahr», «Finlands hämd» (Месть Финляндии), «Une nation en deuil», «Un coup dEtat», «Storm-Glouds in Finland», «Finlands Ende», «Finland and the Czar», «Le tzar et la Finlande», «Statskuppen i Finland och den nationella ryska eröfringspolitiken». («Государственный переворот в Финляндии и русская национальная политика завоевания»). «В стране, покрытой трауром».

В названиях, конечно, отразился тот дух, которым прониклась заграничная литература. Содержание оправдывало боевые заголовки. Чего только не распространили тогда заграницей! Утверждали, что в Гельсингфорсском университете преподавание введено на русском языке, что сенат высказался за опубликование «манифеста 3 февраля под сильным внешним давлением», ибо русским войскам розданы были боевые патроны и люди держались в казармах в полной готовности к выступлению по первому приказанию). Было сообщено, что «поход против свободы финляндской печати дошел до того, что осталась только одна маленькая шведская газета, выходящая в Гельсингфорсе». Мир был оповещен телеграммами о том, что учительская семинария в Сердоболе и Политехнический институт в Гельсингфорсе закрыты, что сорок три пастора уволены от должностей, что все власти и суды подверглись обрусению. Описывая уличные беспорядки 18 апреля, журналист называет событие «казачьим насилием» и по этому поводу изощряется в исторических выводах, говоря, что благословением объединительных реформ является в Финляндии русский язык, гнилое русское чиновничество, глупая и жестокая полиция 3-го отделения... Писали, что Россия ставит казаков в каждый финляндский город, пли даже на каждую железнодорожную станцию и расправляется со всем и вся нагайкой. Рассказывалось, что в финляндских деревнях ходили тревожные слухи о том, что скоро будут закрыты все школы, что чиновники и газетные деятели, защищающие конституцию, подвергнутся тюремному заключению, что жизнь финского народа становится все более и более невыносимой и т. и.). Континентальные газеты утверждали, что удар финляндской автономии явился последствием личных счетов между тремя русскими государственными деятелями. В западных изданиях повторяли затем, — отчасти, вероятно, со слов, сказанных Л. Мехелиным на сейме 1900 г., — несообразность о том, что генерал-губернатор стремится озлобить жителей своими распоряжениями и вызвать в них раздражение»), что Россия «готовится нанести последний смертельный удар Финляндии»). Мероприятия русского правительства называли агрессивными и разрушительными. «Грубой силой против физически слабого и официальной ложью заграницей — вот какими средствами русское правительство желает достичь цели — уничтожения политического и национального существования Финляндии», — писал Axel Lille. И так далее.

Картина Финляндии получалась исключительно мрачная; состояние населения рисовалось невыносимо тягостным. Все верили подобным сообщениям, так как знали, что они исходили из финляндского источника. Получалось удручающее впечатление. А в действительности все являлось недобросовестным измышлением, сочиненным, для возбуждения чувства сострадания к финляндцам.

Финляндцы трудились не напрасно. Силу и значение печатного слова онп знали. Благодаря собственным стараниям и обильной помощи их друзей, финляндский вопрос сделался столь же известным в Европе, как любая война или иной большой политический конфликт. Число туристов в Финляндии увеличилось и их описания вновь умножили литературу о крае. Сведения о Финляндии достигали Южной Америки и Южной Африки).

Сочувствие к Финляндии было возбуждено. А «симпатии заграницы, — пишет финляндец, — всегда были для нас всех большим благотворным утешением во многих трудных минутах»).

Финляндцы добились, следовательно, того, что их пожалели и о них узнали повсюду. Но какова цена всего этого в глазах тех спокойных и беспристрастных, мнение которых только и может иметь значение при рассмотрении финляндского вопроса?

На весах неподкупной истории вся шумиха западной печати будет значить очень мало. Издания Европы сыграли плохую роль, отразив не свое, а чужое мнение. «Благодаря этому, спорный вопрос получил крайне одностороннее освещение. Везде бесконечные повторения одних и тех же мотивов и тем, в легкой переработке, достаточной, однако, для указания на общий источник, разбросанных по всем иностранным газетам заметок и статей». Эхо финляндских голосов раздавалось повсюду. Их преимущественно интересовали разные параграфы «основных законов», и они комментировали их словами Гельсингфорсских редакций. Нередко встречаются дословные переводы фраз и положений, которые можно назвать избитыми и трафаретными.

Не вся, конечно, западноевропейская печать подпала влиянию финляндцев и не все ученые и публицисты были враждебны России. Многие писатели и редакции разбирались в нашумевшем вопросе самостоятельно и высказали ряд мыслей и заключений, в которых финляндцы прочтут осуждение своего поведения.

Как только появлялась статья, говорившая не в пользу финляндцев, они обязательно утверждали, что она инспирирована русскими. Перья, писавшие за Россию, назывались подкупленными (lejda pennor). Мы, напротив, знаем безразличие русского правительства в подобных делах и упрекали его в бездействии и равнодушии к собственным интересам. Когда «Kölnische Zeitung», «Berliner Lokalanzeiger», «Journal des Débats» и «La Dépêche» стали толковать реформы с русской точки зрения, то они, конечно, потеряли всякое значение в глазах финляндцев.

Из отдельных лиц, имевших мужество своими глазами взглянуть на финляндские дела, а не через подставляемые местные очки, назовем Генри Нормана («АП the Russian»), немецкого публициста П. Рорбаха, Стада, барона фон-Фалькенегга, проф. Рема (из Эрлангена) и др.

Henry Norman сначала в журнале «Scribner Magazine», а затем в книге «АП the Russian», коснулся разных сторон финляндского вопроса. Сущность недоразумений, по его мнению, заключается в столкновении противоположных интересов щ понятно, Россия, в качестве великой державы, является собственным судьей в этом вопросе. В политике все зависит от «категорического требования национального интереса... Но кто же может определить, что требует национальное благополучие и безопасность России? Очевидно, сама Россия». Не надо забывать, — писал он, — что под русской властью Финляндия достигла большего преуспевания. Финляндия не испытала тягости, связанной с обязанностью национальной защиты. Если бы Финляндия была независима, и ей приходилось бы держать наготове всю армию и флот, то ее бюджет представлял бы иную картину»...

«Нет, конечно, сомнения в том, что военная служба в России окажется не по вкусу финляндскому крестьянину. Но совершенно также не мила она и для всякого другого русского крестьянина. Нет страны, где бы мужик радовался принудительной военной службе». Финляндцы, кроме того, избалованы были изъятиями, совершенно неизвестными ни русским, ни немцам, ни французам. «Но лишение этого изъятия следовало бы скорее понимать в смысле уничтожения допущенной привилегии, чем как проявление несправедливости. Положительно непонятно, почему финляндцы должны, в силу своей конституции, составлять такое изъятие из общего государственного порядка?»

Стараясь быть беспристрастным, Генри Норман делает замечания обеим сторонам. Он находит, что русская администрация допустила не мало ошибок и не проявила должного такта, а «финляндцы показали себя столь упорными, относились с таким пренебрежением к русским чувствам и нуждам, обнаружили в действительности, такую враждебность к русским, что дали оружие в руки тех, кто объявлял их и раньше несомненными врагами России». Английский публицист осудил поэтому финляндцев «за их нетерпимость и неуважение чувств русских» и в тоже время он взывает к англичанам, прося не ухудшать положения Финляндии своими подстрекательствами и нападками на Россию. «Не забудьте, что русские также мало любят брань и обвинения, как и мы сами и, как и мы, лишь утверждаются ими в своих решениях».

Говоря о «нарушении финляндской конституции», Норман напоминает порицателям России некоторые эпизоды из истории Европы, а именно о том, что Германия нарушила свои обещания по отношению к Дании, Франция не исполнила своих обязательств по отношению к Мадагаскару; Англия много раз клялась очистить Египет, Соединенные Штаты торжественно обещались даровать полную независимость Кубе и т. д. В делах, касающихся жизненных вопросов государства, «все заключается в результате, или, вернее говоря, в force majeure, называемой национальными интересами чрезвычайной необходимости. Перед лицом таких причин все обещания ветер и все трактаты лишь чернильные пятна на белой бумаге», — рассуждает член великобританского парламента.

Другой англичанин — B. Т. Стад, — рекомендующий себя старым испытанным другом России, — нашел сперва законодательный акт 3 февраля 1899 г. «безупречным по отношению к Финляндии», а впоследствии рисовал русскую политику в Финляндии «плачевной». Прежде, говорит Стэд, доброжелатели России всегда указывали на Финляндию, как страну, где принцип Самодержавия прекрасно уживался с самым широким местным самоуправлением. Потом «политика Бобрикова испугала Европу видениями «казацкого деспотизма», и Россия большой ценой будет платить в течении многих лет «за революцию, недавно происшедшую в русско-финляндских отношениях». При помощи генерала Бобрикова финскому населению навязали военный закон, который ежегодный контингент рекрут увеличил во много раз. Финляндия была единственной страной «избавленной от проклятия милитаризма», а новый «налог крови» сделал то, что в Гааге имя Финляндии произносится с большой грустью. Лично Стэд не придал значения тревоге, возникшей во всей Скандинавии по поводу «русификации Финляндии», но тем не менее говорит, что генерал Бобриков, благодаря своей деятельности в Финляндии, побудил несчастное население Швеции подвергнуться тяжелому обложению для оплаты новых вооружений. И, наконец, Стэд опечален тем ущербом, который причинит России во всем свете эмиграция из Финляндии.

В. К. Плеве ответил на это письмо (стр. 103 и 219). Возникла полемика, которая наглядно показала, что заграницей не только не понимают «финляндского вопроса», но и не желают вникнуть в него. Н. И. Бобриков усмотрел, что Стэд — «непризванный судья, обнаружил отсутствие самых элементарных о нашей финляндской политике сведений» (15 авг. 1903 г.).

Недавно русская публика ознакомилась с книгой Фрэнсиса Скрина «Рост России». Изучая историю России, этот англичанин старался вникнуть также и в дела Финляндии или «Русской Шотландии». Он признает население отважным и прославившимся культурностью и деловой настойчивостью. «Финляндцы, по крайней мере, на тридцать лет опередили своих русских соотечественников во всех приложениях материальной цивилизации». В числе преимуществ, которыми из всех принадлежащих Империи стран, пользуется одна только Финляндия, Скрин отмечает представительные учреждения и сравнительную легкость военного и фискального бремени. «Но благодаря преувеличенному национальному чувству, раздутому уступками Александра II, любимцы последнего не всегда помнят о щекотливости своих соседей и покровителей. Справедливо гордясь высшей цивилизацией, они стали склонны третировать гигантскую Империю, как равную себе или низшую... Православие стало роптать против свободы, которой пользуются лютеранские пасторы... Армия и бюрократия стали требовать себе доли в привилегиях, которыми пользуются финляндские подданные Русского Царя. Купцы стали жаловаться на вред, приносимый им контрабандистами...

«Вообще у Царя были серьезные причины для того, чтобы прислушиваться к сетованиям консервативной печати. Финляндия тайно, но сильно симпатизирует Швеции... а в войне России с Германией Швеция, конечно, окажется не на стороне русских». Финляндия может сделаться «самым слабым местом в обороне Империи».

Генералу Бобрикову поручено было объединить Великое Княжество с Империей. «Выбор деятеля для такой деликатной задачи был не особенно удачен. Ген. Бобриков — человек чисто-военный, незнающий ни языка, ни обычаев Финляндии и притом непосвященный в дипломатические хитрости. Таким народом, как финляндцы, можно управлять только с помощью такта и симпатии... «От такой страны силой невозможно добиться повиновения».

...Во всей Европе началась бумажная война. Новой литературой вопроса можно наполнить целую библиотеку.

...Нечто похожее на положение Финляндии встречается только в индийских феодальных владениях, «терпимых англичанами по необходимости».

Партизанам финских претензий, по мнению Скрина, «не хватает умеренности»; по и сторонники русской власти едва ли вполне правы... «Адвокаты русской власти стали бы на более твердую почву, если б оперлись на правило: Salus populi suprema lex, и заявили, что привилегии, данные одним из русских государей, могут быть вполне законно отняты другими, если общее Благо потребует более тесного соединения между пародами, подвластными его скипетру».

«Вообще нельзя не признать, что в финляндском вопросе обе стороны наделали много ошибок. Перегретый патриотизм заставил финляндцев позабыть о старых благодеяниях и о необходимости жить в мире с своим могучим соседом. А Россия несомненно могла бы достичь своей цели чисто легальными средствами, взывая к непоколебимой верности финского народа».

Политический писатель Германии барон фон-Фалькенегг, постоянно отзывавшийся на «злобу дня», высказался также и по финляндскому вопросу в брошюре «Die Finnische Frage in Volker und staatsrechtlicher Beleuchtung», в которой первые страницы посвятил рассмотрению принципиальной проблемы о политической справедливости. «Macht geht vor R.echt», a потому в политике, по его мнению, надо быть сильным и никто не станет оспаривать затем и права народа. Завоеванные провинции должны роковым образом подвергнуться ассимилирующему процессу. При этом не обходится без страданий, вызываемых противоречиями между требованиями государственного единства и самолюбием покоренных народностей. У всякой нации имеется свой «вопрос», своя «заноза в теле»: у Пруссии — польский вопрос, у Англии — ирландский, у Австрии — чешский и т. д. Берлинский публицист смотрит на финляндский вопрос, как на вопрос шведо-финский и говорить, что «русификация» страшна шведам Финляндии, не желающим потерять своего политического верховенства в крае. Но раз жребий войны поставил Финляндию в подданнические отношения к России, то государство, имеющее все законные, верховные права, т. е. права суверенитета, может осуществлять их в присоединенной провинции. Отсюда — финляндский вопрос сводится бароном Фалькенеггом к вопросу русского управления, «Финский вопрос, — говорит он, — это русский административный вопрос».

Из самостоятельных мнений, высказанных в периодической печати, некоторые заслуживают быть отмеченными. «Daily Chronicle» доказывала, что на финляндский вопрос установился неверный взгляд у англичан, и что у финляндцев нет оснований быть недовольными и они не проявляли бы никакого недовольства, если бы не были подстрекаемы немецкой дипломатией... Россия была вправе поступать так, как поступала... Когда все закончится, положение Финляндии в будущем окажется очень хорошим. После начала войны с боерами, интерес в Англии к Финляндии сильно охладел.

«Конечно, писала норвежская «Morgenbladet», нынешнее отношение к Финляндии не делает чести России. Но разве европейские нации, которые считают себя более культурными, чем мы, не имеют своих грехов, может быть, крупнее наших? Я только повторю слова, сказанные мне недавно одним датчанином: «Если бы жители Шлезвига пользовались такой свободой, какая предоставлена ныне Финляндии, то они на коленях благодарили бы Провидение!»

Нередко иностранцы защищали дело нашего правительства с большей энергией и аргументацией, чем собственные газеты особенно космополитического лагеря. В 1901 г. возникла полемика между шлезвигской газетой — «Flensborg Avis» и датской — «Politiken», которая по непонятной нам причине относилась к России с шипящим озлоблением. Первая из них вспомнила то время, «когда началось сближение между Швецией и Германией, когда шведская и отчасти также финляндская печать заодно с германской не находили конца возмутительным сетованиям на то, что пришлому классу немецких помещиков более не дозволяется притеснять коренного населения в русских прибалтийских губерниях, и когда, в то же время, некоторые финляндцы обнаружили склонность относиться к России, как самые красные норвежцы относятся к Швеции, то следовало ожидать, что в России не пожелают оставить Финляндию в положении почти полной независимости. Такая политика могла бы, при случае, создать враждебное государство под самыми стенами русской столицы. Таким образом, симпатия Швеции к Германии сыграла роль гвоздя к гробу политической свободы Финляндии... Следовательно, шведам не приходится ожидать особой предупредительности со стороны русских к финляндцам шведского происхождения... Шведы бросили огонь в соломенную избушку финляндской свободы.

В политике России «Flensborg Avis», ничего угрожающего местной национальности и языку не усматривала. Печать края не подвергнута запрещению, но запрещаются из политических оснований лишь некоторые отдельные газеты. Процессии, публичные чтения, празднества, пение и т. п. действительно запрещаются, но не с целью преследования национального языка, а опять-таки из политических соображений. Во всех этих мероприятиях, хотя они и достойны осуждения, все же нет и признака того, что можно было бы назвать притеснением родного языка населения... Русский язык преподается, как иностранный... Заведя речь о новом законе по русскому языку, «Flensborg Avis» заявила, что постановления его не касаются самого населения. Дойдя до манифеста 3 февраля 1899 г. газета отметила: «па основании сеймового устава рассмотрению сейма подлежат специально финляндские вопросы». Остается спорным, какие вопросы следует считать специально финляндскими и какие — общегосударственными: при этом финляндцы обыкновенно основываются на старых основных законах Финляндии, т. е. на шведских основных законах, по которым сословия Финляндии имели право участия на риксдаге Швеции. Так, как никто в данное время не решится утверждать, что финляндцы имеют неоспоримое право, согласно основным законам, участвовать на риксдаге в Стокгольме, то с полным основанием можно сказать, что эти старые шведские законы не являются действующими основными законами Финляндии, даже если бы можно было заявлять, что и под владычеством России объем финляндских прав должен остаться прежним».

Не лишено серьезного смысла, наконец, и следующее замечание шлезвигской газеты. «Финляндцы не должны забывать, что русская власть должна также оставаться верной принципу исторического развития государства, нераздельную часть которой составляет Великое Княжество».

В 1904 г. «Flensborg Avis», вновь вернулась к финляндскому вопросу и провела параллель между Финляндией и северным Шлезвигом. «Финляндия гораздо более свободна и самостоятельна, чем любая иная часть Российского Государства. Можно покамест сказать только, что теперешний русский крутой режим еще долго не достигнет прусского насильственного режима в Шлезвиге.

Нередко органы печати Запада предостерегали финляндцев от увлечения оппозицией России и рекомендовали своим правительствам известные меры предосторожности.

«Neue Preussische Kreuz-Zeitung» писала: «Ни одно правительство не согласится ради Финляндии стать в натянутые отношения с Россией. Невмешательство во внутренние дела других государств давно уже сделалось основным принципом европейской государственной политики. Финляндцы слишком высоко оценивают (überschâtzen) свое значение в мире, если хоть на одну минуту верят в нечто более, чем платоническое сочувствие к ним... К тому-же, нельзя сказать, чтобы политика русификации Финляндии выразилась до сих пор в каких-либо особенных крайностях. Неоспоримого вреда до сих пор еще не принесено, так как самостоятельность финляндского государственного устройства (Staatswesens) с формальной стороны еще не подверглась нападениям и страна еще не вошла в русский таможенный союз (Zollverein)».

«Perseveranza», держащаяся либеральных принципов, заявила, что финляндцам нет причин— ни в прошлом, ни в настоящем — видеть Какие-либо угрозы их положению со стороны России.

Кроме статей в периодических изданиях, возник целый поток брошюр и книг (перечень их приводится в примечании).

Некоторые из сих брошюр— дословный перевод финляндских статей; в других — сосредоточены были грубые инсинуации по адресу России и сведения о «насильственном обрусении» Финляндии, производящемся якобы по внушению русской реакционной партии, требующей уничтожения края. Эта категория — сплошные памфлеты. Третьи брошюры — переводы на разные языки финляндских официальных постановлений и изданий: манифеста 3 февраля 1899 г., заключения чрезвычайного сейма и т. п.

Огромное число заграничных изданий составлены по одной программе. В начале обыкновенно обрывки из финляндской истории, преимущественно из периода покорения края, затем рассказы о сейме в Борго. о клятвенном утверждении «великой хартии», об основных законах 1772 и 1789 гг. Все это в иностранных брошюрах служит канвой рассказа; исторические справки и даже самое изложение — тождественны с тем, что находится в финляндских газетах и книгах. Те же выражения и мысли, даже заглавия одинаковы («Поход против Финляндии», «Национальный адрес» и т. п.).

Повторяя доводы и воспроизводя воззрения финляндцев, заграничные издания неизбежно повторяли и разные их измышления о том, например, что сенат края не был запрошен по уставу о воинской повинности, что устав этот преследовал не военные, а политические цели, что русские притесняли лояльнейший народ в мире, который в 1812 г. своими войсками охранял северную столицу... Даже писатели с такими именами, как Anatole Leroy Beaulieu, поддались общему искушению и переписывали своими руками несообразности о том, что «нынешняя политика русских в Финляндии направлена к уничтожению финской нации», что русское правительство «делает всевозможное для подстрекательства финской и шведской национальностей друг против друга» и т. п.

Типичным заграничным изданием периода финляндской смуты представляется книга «Россия накануне двадцатого столетия» (Russland am Vorabend des zwanzigsten Jahrhunderts), которую молва приписывала перу видного русского ученого. Она появилась в Берлине и сплошь неблагоприятна для русской политики. Одна треть книги посвящена «финляндскому вопросу», причем почти рабски воспроизводятся положения финляндских писателей. Со слов финляндцев автор сообщает, что Финляндия не Россия, что «при Николае I Финляндия была вовлечена в Восточную войну, во имя интересов совершенно ей чуждых», что в 1878 г. устав о воинской повинности был введен по договору, на основании обоюдных уступок, что Ордин был возведен в придворный чин за то, что начал поход против Финляндии, что русских шпионов, рассылаемых по всей стране в виде странствующих торговцев, население не хочет принимать, а финская казна принуждена кормить их на свой счет... «Если бы в двенадцатом году недовольная область стремилась вновь присоединиться к Швеции и русское правительство принуждено было бы держать там большее или меньшее количество войска, то исход войны мог бы быть иной». И так далее.

Последнее положение явилось ходячею монетою, которой пользуются и русские и иностранные наши недоброжелатели, при оценке исторических заслуг финляндцев, заслуг недостаточно якобы признанных в России. Фактически безопасность со стороны Финляндии была обеспечена Абоским трактатом; кроме того, войной страна была разорена, и она имела только 3600 чел. войска, незадолго перед тем сформированного, из которого 1200 чел. находились в Петербурге для гарнизонной службы. Такая горсть мало обученных солдат не могла поколебать больших политических весов того времени.

Исходная точка автора «Россия накануне двадцатого столетия» в финляндском вопросе та, что история Великого Княжества «с полной очевидностью доказывает преимущество конституционного правления перед неограниченным монархическим». Тезис, выраженный в этих словах, давно уже является тайной и явной причиной особого внимания к «финляндскому вопросу». Поэтому создается догадка, что книга написана программно, с целью пропагандировать конституцию на примере Финляндии. Для ясности необходима маленькая справка.

В 1896 г. главный штаб революционной пропаганды в России основал в Цюрихе журнал «Russische Zustände, unparteusche Monats-Revue. Зарубежная агитация выступила тогда с новой программой, предназначавшейся в руководство не только зарубежным агитаторам, но и в назидание «всем представителям русской оппозиции». Программу обнародовали в Женеве. В ней указывались не только цели легальной агитации, но также техническая сторона и способы ее ведения. Цель пояснялась изречением: delenda est Carthago. Под этим нужно было разуметь, конечно, абсолютизм. Рекомендовалось не попадаться на удочку либеральных реформ, а, «опираясь на уступки и послабления правительства, вести по всей России усиленную агитацию».

Приемы рекомендовались как активные, так и пассивные. Пример активной агитации: надо дразнить общество, указывая на Какие-нибудь специальные льготы одной части населения. Такими подходящими objectum ad demonstrandum признавались болгарская и финляндская конституции. Руководители рассуждали так: надо напоминать, насколько дарование Императором Александром II конституции болгарскому народу содействовало тогда развитию и распространению в русском обществе конституционных идей и требований. Для Тверского и Харьковского земства болгарская конституция послужила исходной точкой для требования всероссийского земского собора. Чем мы, русские, хуже болгар? кричали тогда; а теперь надо кричать: «чем русские хуже финляндцев?» Эту фразу надо повторять везде, популяризируя эту идею в печати, салонах, беседах. Повторение и напоминание о финляндской конституции признавалось особенно полезным среди русской интеллигенции. Надо при всех подходящих случаях «наглядно выставлять на вид перед своими читателями или слушателями тот порядок и благоустройство, которым конституционная Финляндия, как известно, так выгодно отличается от России с ее неурядицами и анархией. Первая задача, следовательно, такова: нужно расхваливать на все лады «образцовый порядок» и «благоустройство Финляндии, начав хотя бы с железных дорог и, идя далее, при посредстве «эфиопского языка», пояснять, что вся финляндская благодать проистекает из «правового порядка».

Положения этого политического катехизиса, видимо, глубоко запали в сердца многим русских и в том числе составителя компилятивной книги «Россия накануне двадцатого столетия».

Нашим либеральным органам рекомендованный прием был известен и практиковался именно на Финляндии. Во время одной полемики ветеран либералов писал: «...Мы думаем даже, что слишком настаивать на документах и обязательствах прошлого на буквальных толкованиях исторических актов, манифестов и обещаний, — было бы ошибкой со стороны финляндских публицистов. К области публичного права, государственного и международного, господствует элемент целесообразности, движения и развития; нет таких торжественных обязательств и соглашений, которые не уничтожались бы и не изменялись бы с течением времени, даже независимо от внешних политических событий и переворотов. Где теперь обязательная сила актов венского конгресса, относящихся к тому же периоду, как и акты, касающиеся основания нынешнего Великого Княжества Финляндского? Что сталось с постановлениями парижского трактата, с обязательствами Пруссии относительно северной части Шлезвига, даже с некоторыми важными решениями последнего берлинского конгресса, например, относительно Восточной Румелии, реформ в Армении и др.

«Финляндские публицисты имеют пред собой легкую и благодарную. задачу, несравненно более важную, чем такое или иное истолкование текстов: они могут указать на экономическое и культурное развитие, достигнутое Финляндией) при действии существующих особых законов, на образцовое финансовое состояние страны, на ее железнодорожные и иные порядки, на процветание ее учебного дела, на общий быт ее населения, и затем сопоставить с этим положение других областей империи, несравненно более богатых по природе (как, напр., Кавказ) и однако поглощающих ежегодно десятки миллионов из общего государственного казначейства, без особенной пользы для благоустройства и благосостояния населения. Уже один тот факт, что бедная Финляндия, развиваясь более или менее самостоятельно, не требует никаких приплат от казны и доставляет государству одни лишь выгоды, тогда как богатый Кавказ дорого обходится всему народу и дает лишь дефицит, а малонаселенные области, вроде Туркестанского или Амурского края, просто разоряют казну при обычной системе нашего сложного бюрократического управления, — уже этот один факт решает спорные вопросы в пользу Финляндии с гораздо большей несомненностью, чем всякие исторические документы, истолковываемые теперь г. Ординым и его оппонентами. Финляндские законы и учреждения оказались в высшей степени целесообразными и выгодными, не только с финляндской, но и с русской точки зрения, — вот тот главный и непоколебимый довод, на который могут твердо опираться финляндские публицисты».

Специальная литература о политическом и автономном положении Финляндии также возросла в период 1899 — 1904 гг. Этому тоже содействовали сами финляндцы. Сперва они заботливо переводили свои сочинения на иностранные языки, а затем, благодаря наличности готового материала, в изобилии появились дешевые компиляции. Труды Л. Мехелина «Précis du droit public du Grand Duché de Finlande» (1886 r.), «La question finlandaise», профессора И. Даниельсона — «Соединение Финляндии с Российской Державою», «Внутренняя самостоятельность Финляндии» Р. Германсона, «Государственно-правовое положение Финляндии», были распространены по Европе и ими преимущественно воспользовались западноевропейские ученые и публицисты. Самостоятельной и всесторонней разработки вопроса почти ни у одного из западных писателей не наблюдается. Норвежец Гетц, датчанин Нюхольм, француз Фр. Деспапье и др. компилировали и переписывали по финляндским источникам; но даже составители более солидной по объему книги, как «La situation politique de la Finlande», изданной журналом, претендующим на авторитет в международных вопросах — «Revue de droit international et de législation comparée» (за 1900 г.) — признаются, что у них находились «перед глазами сочинения J. R. Danielsona в английском переводе».

В тех, крайне редких случаях, когда ученые Запада самостоятельно принимались за исследование юридической природы отношений Финляндии к России, неизбежно открывалась какая-нибудь интересная особенность, неуказанная в заготовленных для Европы финляндских комментариях. В виде примера можно указать на выводы Рема («Deutsche Juristen-Zeitung»).

В период усиленного противодействия объединительным реформам, своего рода обетованной землей для финляндцев явилась Швеция: она расположена около Финляндии и в ней находился готовый печатный станок на языке культурных финляндцев; в Швеции имелся, наконец, готовый и обширный круг давно сочувствовавших им людей. Все это делало соседнюю Скандинавию исключительно удобной для перенесения в ее пределы центра литературной оппозиции.

Вскоре Финляндия наполнилась запрещенными произведениями стокгольмского книжного рынка. Некоторые издания печатались, в видах удобства пересылки, на шелковистой бумаге; другие предназначались исключительно для распространения в Финляндии «среди широких народных масс». Брошюрки и листки печатались нередко в значительном количестве. Известно, что возражение на статью шведского профессора Гаральда Иерне было напечатано в 20 тыс. экземплярах.

В Стокгольме появилась брошюра «Реляция об обрусительных мерах лета 1900 г.», в которой Борн, К. Маннергейм, И. Кастрен, Аренд Неовиус и Евг. Вольф давали советы относительно противодействия русским требованиям и способов обхода всех последних законоположений. Вместо публичных собраний они рекомендовали устраивать частные сборища; коробейников предлагали бойкотировать; почтовых марок нового образца не наклеивать; жандармов игнорировать и т. п. По воззрениям этих учителей безнравственности и беззаконности, чиновники, до применения постановлений и указов, имеют право и обязанность исследовать, насколько законно их происхождение. Если постановления и указы, по личному воззрению чиновника, противозаконны или изданы не в том порядке, в каком ему представляется, что они должны быть изданы, он может не исполнять их. Эта своеобразная теория насаждалась в Финляндии профессором Р. фон-Вреде уже в 1897 г. в сеймовой аудитории среди представителей Финляндии.

В Стокгольме была напечатана также брошюра анонимного финляндского автора «Призыв к защите родины», в которой Россия названа «наш старый, вечный, восточный враг». Все предлагаемое автором можно резюмировать так: «не содействовать, не слушаться, не признавать» русского правительства.

Член шведоманской оппозиции Nemo (за каковым псевдонимом скрывался бывший финляндский сенатор) издал в Стокгольме маленькую брошюрку «Vika eller stå?» («Стоять или уступить?»). Он исходил из того положения, что русская политика по отношению к Финляндии не случайного характера и, с уходом со сцены деятелей русского агрессивного направления, она не изменится. Русская политика имеет своим краеугольным камнем принцип государственного единства. Этот принцип совершает свое торжественное шествие по всему свету и называется империализмом. Тому же принципу приносят жертву Англия, Америка и другие высококультурные государства. По мнению Nemo, русский государственный механизм в своем движении сокрушает всякую автономию, уничтожает всякое национальное самосознание, финскую гражданственность, «общественное бытие — все финские посевы». Отсюда Nemo приходит к тому выводу, что Финляндия должна бороться и противодействовать, а не идти на уступки. «Надо сохранить в нашем пароде, — пишет он, — желание и способности «воспользоваться изменившимися обстоятельствами, если они когда-либо настанут».

Как далеко заходили вожделения финляндцев, показывает журнал «Nordisk Revy» (1903, № 3), основанный в Швеции и редактированный сперва бывшим издателем газеты «Nya Pressen» — Акселем Лилле, и затем главным его сотрудником — Конни Циллиакусом. В статье «Касается ли обрусительная политика в Финляндии Скандинавского Севера?», автор ее, — рекомендованный особым примечанием журнала, как выдающийся финский офицер и дипломат, — доказывает желание России приблизиться к Атлантическому океану у Норвежского берега. Прежние попытки и дипломатические походы России в этом направлении не удались, почему она задумала достичь цели путем обрусения Финляндии. «В будущей войне русские силы неизбежно перейдут границу Швеции у Торнео. В дальнейшем движении они наткнутся на крепость Боден. Но ее мало! Необходимо, — советует финский патриот будущей союзнице Швеции, — воздвигнуть вокруг Бодена временные укрепления. После реформы, армия Швеции возрастет к 1908 г. до 100.000 штыков.

7.000 сабель и 288 орудий. Но и этого мало! Надо организовать партии добровольцев зимой — на лыжах, летом — на велосипедах. Сильный ледокол должен бороздить лед в замерзающем Кваркене; Швеция обязана примириться с Норвегией, и только при таких условиях нашествие русских, при их плохом интендантстве, не явится опасным. Таким образом, финский патриот и русский подданный давал соседке Швеции военный совет, как одолеть Россию. Ясно, что у автора статьи было уже потеряно сознание различие между патриотизмом и изменой.

Шведы, с своей стороны, также занялись планами будущей войны «с восточной жадной (glupska) соседкой Россией» и популяризовали свои мысли путем романа Эрика Драке — «С оружием в руках» (Med vapen и hand, 1902 г.). Читатель предупреждается автором, что описанное событие может последовать в любой день. Что же касается военной стороны дела, то Драке признается, что разрабатывал ее в сотрудничестве с опытным шведским стратегом. Война эта должна сильно поднять патриотизм шведов; русские потерпят неудачи на суше и воде, несмотря на то, что им первоначально удастся захватить Стокгольм и проникнуть далее вглубь страны. Морские силы шведов будут объединены с флотом Англии и русские суда подвергнутся полному уничтожению. Норвегия примкнет к Швеции и при отступлении русским придется очутиться между двух огней. На обратном пути русские войска застанут Финляндию охваченной пламенем восстания. Финнам помогут, кроме того, фанатики-поляки. Десант англичан, высаженный на берега Финляндии, пройдет по краю до Выборга, который, после недолгой осады, вынужден будет сдаться. Дорога к Петербургу освободится, и Россия вынуждена просить мира, чтобы спасти свою столицу. Финляндия объявляется республикой, наподобие швейцарской.

Прибавим кстати, что воинственные клики раздаются не только в беллетристических произведениях Швеции, но и в книгах ученых. Недавно известный путешественник Свен Гедин поднялся во весь рост и громко стал взывать к соотечественникам о необходимости скорого вооружения армии и флота, так как Россия готова не сегодня, так завтра двинуться на Скандинавский полуостров, нуждаясь в доступе к Атлантическому океану.

В «русификации» Финляндии шведы также усматривают систематическое приближение России к их областям. Это побудило их правительство строить крепости и вооружаться. Так как в Швеции даже крестьяне заняты политикой, то население воспитывается в виду этого в духе нерасположения к России.

Периоды общественного брожения всегда отмечены быстрым развитием нелегальной литературы. Так случилось и теперь. Разновременно было основано несколько подпольных изданий, выходивших в виде летучих листков: «Vårt Land» (1899), «Cirkulär bref» 1899), «Nyländska Posten». Особенно благоприятной для роста этих плевел литературы оказалась общественная почва Швеции. Из периодических подпольных изданий более известны: «Свободное Слово», «Безцензурные Сообщения», «Новости Недели» и др. («Fria Ord», «Censurfria Meddelanden», «Veckans Nyheter», «Maanantaina», «Keskioilkona» и «Vapaita lehti»). Имеется основание предполагать, что на финском языке издавалось только одно нелегальное периодическое издание, которому меняли название. В этих нелегальных изданиях не останавливались, конечно, перед уклонением от истины, перед клеветой и запугиваниями, так как статьи их предназначались преимущественно для такой среды, которая мало была подготовлена к критической оценке печатного слова.

Между этими периодическими изданиями наибольшую известность приобрела газетка «Fria Ord» (Свободное Слово). Ее редакция объявила русское правительство и финляндский сенат вреднейшими врагами Великого Княжества, а «пассивное сопротивление», с постепенным переходом к необходимой обороне и активному сопротивлению, она признала наиболее целесообразным орудием борьбы с ними. «Лишь более широкое применение принципа сопротивления может спасти страну, — писала она в 1900 г...Наше сопротивление должно заключаться в систематическом вытеснении всего русского, а именно: следует избегать употребления новых марок, нужно обходить магазины, имеющие русские вывески, надо воздержаться от употребления предметов, носящих русские этикета; обиходные русские слова «извозчик», «лавка» и т. п. следует заменить другими... Единодушием сопротивления листок надеялся повлиять на русскую власть и показать ей всю бесполезность изданных ею постановлений. Очень часто «Fria Ord» жаловалась на сенат, говоря, что его уступчивость, вместе с партийными распрями, ослабляет, энергию народа.

Чтобы повлиять на косную массу населения, нелегальная печать взапуски распространяла небылицы о том, что русское правительство уничтожает финскую государственную самостоятельность, финское гражданское существование, в качестве отдельной нации, готовится изводить финнов назначением их в русскую военную службу и т. д. «Всякой уступкой будет, в сущности, одобрен манифест 3 февраля и признана власть самодержавия в общем законодательстве. Нечего бояться раздражения. Эти власти не вечны. Нам свидетельствуют многие признаки, что они находятся накануне крушения, и каждая неудача, каждое осложнение, вызываемое их политикой, в состоянии лишь ускорить их падение, тогда как уступчивость придает их политике вид успешности в глазах тех, кому принадлежит право санкционировать образ действия этих властей».

На страницах «Fria Ord» появился «Народный Катехизис», совершенно напоминающий собой революционный катехизис Польши 1863 г. Финляндский катехизис (1902 г.) также составлен в вопросах и ответах и с молитвой кощунственного характера. О направлении катехизиса и его цели можно судить по следующим его наставлениям.

«Разве конец общего разрушения финских законов так близок? Да, решай сам! Раньше ты законы для себя сам издавал — теперь настало другое время! Раньше ты свободно мог говорить под защитой своих законов — теперь за это наказывают! Раньше ты мог говорить на своем родном языке — теперь везде слышится чужой язык! Раньше тебя судили судьи, которых нельзя было устранить — теперь невинно тебя могут посадить в тюрьму задариваемые, низменные должностные лица! Раньше ты один торговал в своей стране дозволенным товаром — теперь же устраняют тебя алчные чужестранцы! Раньше защищали страну собственные сыны страны — теперь проживают, в украденных у нас казармах, чужие войска. Раньше у нас процветала правда и честность — теперь же открылся прямой путь для лжи и закононарушения.

«...Запечатлей, прежде всего, в своей памяти очертания Иуды, но мни его не только дома, по и в дороге, а также когда ложишься спать и когда встаешь со сна.

«Приобрети себе фотографию изменника для того, чтобы при встрече его, поступить с ним, как сказано будет ниже.

«Что же касается до чужестранных купцов, которые у нас, на основании незаконного постановления, повсюду в крае производят торговлю, а равно тех русских торговцев, которых ныне так много расплодилось на Гельсингфорсском рынке и на площадях, то тебе не следовало бы иметь с ними никакого дела. Особенно надо на все это обратить особенное внимание наших школьников. Проходи ты, школьник и школьница, мимо его яблок и мороженного, щекочущих ваши нервы, а вы, хозяйки, прекратите покупать у этих, грязно-сальных, восточных пришельцев.

«Необходимо, чтобы наши власти прекратили бы бесчинства, которые происходят во время прогулок русских войск, так как они, во время прогулки мимо мирных домовладельцев, позволяют себе горланить свои безнравственные песни.

«Городскому начальству следует также настойчиво требовать, чтобы городские площади и рынки не уступались бы русским войскам для обучения солдат, что во многих местах случается. Этот слабый надзор вообще порицаем.

«С подлым чужеземцем, который действует против своей совести, нужно обходиться как с прохвостом.

«В разговоре с чужеземцем будь осторожен, не доверяйся ему слишком.

«Если ты заводчик, фабрикант, оптовый торговец и т. п., то не унижайся, для собственной выгоды, вступать в сделку с восточными соседями, это умаляет паши принципы и направлено против финляндского закона и постановлений.

«Если ты любишь родину, то никогда не бери стипендии для изучения русского языка. Прохвост тот человек, который протягивает руку к подобным деньгам. Но таких в настоящее время много.

«Крепко верь в то, что Финляндия еще раз, как неоднократно и раньше, сделается свободной и облагороженной от нынешнего гнета.

«Катехизис» кончается молитвой... Соотечественник преклони колени и проси о даровании защиты нашей родине, «где дома разрушены, жены похищены, дочери посрамлены, сыновья и внуки застрелены».

«Хороши лояльные финляндцы с им данным катехизисом! — воскликнул генерал-губернатор. — В Империи о них не имеют понятия. Слава Богу, что удалось снять покровы» с этих господ (29 янв. 1903 г.).

Враждебность к России на страницах периодических изданий финляндцев приняла вскоре такие размеры, что власть Швеции вынуждена была подвергнуть судебной ответственности редактора «Veckans Nyheter». Эта газета, глумясь над русскими, открыто проповедовала восстание в Финляндии. Ей казалось, что настал самый удобный момент для свержения «русского ига». Шведы приглашались воспользоваться тяжелыми обстоятельствами России и вернуть себе Финляндию. Против таких статей восстали некоторые шведские и норвежские газеты и напомнили финляндским революционерам, что им не следует нарушать своими преступными подстрекательствами законов гостеприимно приютившей их страны. Когда же министр юстиции возбудил против газеты уголовное преследование, то те же издания одобрили это распоряжение, находя, что давно пора положить предел преступной агитации против России. Такое отношение серьезной шведской и норвежской печати к финляндской агитации возмутило финляндских выходцев и они стали в своих органах обвинять эту печать в трусости и раболепстве перед Россией.

Тон «Nordisk Revy» был настолько раздражителен, что шведская газета признала за лучшее отказать от квартирования этому агитационному очагу в Швеции. Другая шведская редакция нашла невыгодным впускать энергичных борцов в Швецию, чтобы не дать России повода вмешаться во внутренние дела Скандинавии. Они не должны пользоваться нашею страною, как базисом для своей агитации. Третьи высказали осуждение шведской поддержке агитации, «которая по многим причинам неудобна и не может служить Финляндии на пользу». Шведские типографии печатали для финляндцев явно революционные произведения, тогда как по шведскому закону печатание их запрещается под страхом наложения на ослушников соответствующей кары.

В шведских газетах появились (в 1902 г.) статьи: «Опасные финны», «Неприличная финская агитация» и т. п., в которых взывали к своему правительству, с увещанием обратить внимание на «волну финской литературы», которая поднялась в Швеции и разливается по Финляндии. Мы должны «пещись о согласии» с соседом, говорила газета. «Мы того убеждения, что подобное агитаторское поведение финляндских граждан в Швеции не должно иметь места. Каждый должен помнить, что интернациональные условия чувствительны. Наше правительство должно тщательно заботиться о доказательствах, что мы строго нейтральный народ, желающий стоять в дружественных отношениях ко всем нациям и не менее к великому соседу на Востоке». «...Мы должны избегать вмешательства в это дело, — читаем в другой шведской газете, — ибо помочь Финляндии мы не можем и только напрасно вносим разлад в наши отношения с русским народом, что не может быть нам желательно».

Подобные заявления особенно приятно было слышать русским, более других желающим добрых отношений ко всем, а в том числе и к близкой Швеции. Но, к сожалению, далеко не все газеты Швеции проникнуты были благоразумной сдержанностью и элементарными правилами приличие к соседнему государству.

Швеция сочувствовала Финляндии в ее борьбе против русских объединительных мероприятий и свои чувства и воззрения высказала весьма определенно. В дни нашего домашнего спора с Финляндией, большая часть шведской печати была к услугам наших окраинских политиканов и агитаторов, и сама сочилась враждебностью к России. Публика в городском ресторане Стокгольма демонстративно требовала исполнения «Бьернеборгского марша» и «Вортланд». «Финская народная песня печальна, писали в Стокгольме, она плачет. Финскую плачущую народную песнь мы понимаем».

«О Финляндии стоит подумать Швеции» (Finland der är något att tänka på för Sverige). «Беззакония в Финляндии», «Новые превышения власти в Финляндии», «Финляндия под кнутом», «Суд под лапой русского медведя» и т. п. — таковы заглавия, коими привлекалось внимание читателей к финляндским делам. Губернатор N. N. «грозит нагайками и штыками» — оповещали газеты, сами отлично зная цену подобным сообщениям. «Nya Daglig Allehanda» не забыло, конечно, что оно писало о «Русских сановниках» (13 октября 1902 г., № 235). Многие статьи газет не могут быть нами даже названы здесь... Г. Georges в брошюре «Politiska retlektioner», указывая на подобные же вылазки, производить им свою правдивую оценку. «Если бы симпатии Швеции родственному краю Финляндии внушались только горем и сочувствием, то против них нечего было бы возразить; к несчастью, здесь нельзя было заметить ни капли горя, а только злобу и издевательство... В эти дни озлобления говорились слова прямо невероятные, такие, которых никто не дерзнет повторить в здравом уме. Если правительство соединенных королевств не подавало голоса во время финляндских событий, то это понятно; но в видах полного беспристрастия ему следовало бы по мере возможности препятствовать бессовестной дерзости некоторых органов. Правительство отнюдь не должно терпеть, чтобы ежедневная печать оскорбляла иностранные державы»... «Рассмотрев в сжатом виде прошедшее время, мы должны установить, — пишет Georges, — что несмотря на все услуги, оказанные нам Россией, несмотря на ее неизменно доброжелательное отношение, население и печать Швеции и Норвегии непрерывно держались системы поругания, каковая система сама по себе недостойна, но прежде всего опасна».

В виду хороших отношений России к Швеции, в нашей печати высказано было желание, чтобы стокгольмские и другие издания оставили свой нередко задорный тон и перестали вмешиваться в наши домашние дела с Финляндией. «В порядке природы, — справедливо сказала одна шведская газета, — что мы должны прийти все в более и более близкое сношение с Россией в области торговли, мореходства и вообще мирного развития. Доброе соседское согласие — национальное богатство, которому каждый, по мере своих средств, обязан содействовать. Эта наша национальная политика не препятствует нам обсуждать внутренние условия России и русские стремления, насколько такая критика согласуется с интернациональным тактом. Но она возлагает на нас обязанность быть на страже по отношению к разным слухам и обвинениям, оскорбительным для этой державы: если оскорбления будут продолжаться беспрепятственно, то, в конце концов, они должны породить неудовольствие и недоверие там, где шведское имя встречало доброжелательство и доверие...»

Несмотря на то, что Россия в течении целого столетия ни разу не дала ни малейшего серьезного повода соединенным королевствам Скандинавии сомневаться в ее самой искренней и миролюбивой политике, периодическая печать Швеции и Норвегии тем не менее неустанно пугала своих читателей «привидениями среди ясного дня» и «каждый вечер указывала пальцем на восток в туманное море и выкликивала воинственные, вызывающие речи». Шведы и норвежцы до такой степени привыкли к подобным статьям, что если бы они неожиданно прекратились, то население вероятно растерялось. Нигде в России нельзя наблюсти ни малейшего проявления вражды к Швеции и Норвегии: во всей нашей печати нет ни одного периодического издания, недружелюбно настроенного против них. Напротив, всюду у нас распространено чувство полного уважения к немногочисленным, но высококультурным народностям Скандинавии; все органы русской печати с охотой отмечают их успехи, особенно в области народного образования и борьбы с пороками. Описания путешествий (доктора А. В. Елисеева, Ев. Маркова, Коптева, Л. Л. Толстого и др.) по скандинавским странам согреты самыми теплыми чувствами симпатии и расположения. Но шведы нас не переводят и не читают. Они систематически культивируют у себя чувства озлобления к Востоку. Главная их издательская фирма «Альберт Боннье» в течение долгих лет подбирает книги с неодобрительными отзывами о России; некоторые их газеты, как например, «Aftonbladet», начиная с пятидесятых годов, изо дня в день разводят свои типографские чернила желчью; в публичных чтениях звучит дурная нота резкой критики; беллетристика угощает широкий круг читателей романами, в которых Россия и русские рисовались не в привлекательном свете; политические брошюры кричат «О величайшей опасности, угрожающей Северу», о «Праве и насилии» и т. п.

«Aftonbladet» оставаясь верной своей традиции, первая отправила в дни финляндской смуты специального корреспондента в Гельсингфорс и вскоре стала печатать на французском языке «Un coup dEtat» (апр. 1899 г.). Другая газета («Dagens Nyheter») также отправила своего представителя, дабы он был свидетелем ожидавшейся революции, но газета эта скоро и честно предостерегла своих читателей от увлечения финляндскими делами.

XIII. Особые полномочия

Исполнение правительственной программы поставило генерал-губернатора в весьма затруднительное положение. На государственно-объединительные требования в Финляндии ответили пассивным сопротивлением, которое временами переходило в активное противодействие и повергло страну в смуту. Начальнику края надо было проводить реформы, унимать крамолу и оберечь неповинное население, а надлежащей власти у него не было. Магистраты и воинские присутствия, чиновники и судьи громко и вызывающе заявляли о своих отказах исполнить самые умеренные от них требования. В крае «безнаказанно., существовало темное общество». Сенат, губернаторы и прокурор отказывались расследовать нити агитации. Генерал-губернатору доносили о ежедневных почти демонстрациях. Некоторые сенаторы, успокаивая его, говорили, что они «прекратятся с окончанием сейма и по выяснении бесцельности достижения желаемой вожаками перемены в управлении краем». Статс-дама Аврора Карамзина, пользуясь своим положением и обширными связями, приняла меры против генерал-губернатора, написав в Петербург слезное моление.

Что оставалось делать генерал-губернатору? Как и чем было заставить чиновников исполнять их обязанности? Назначить расследование? Но его будут производить их единомышленники и приятели. Предать суду? Но старый, формальный и политиканствующий суд их оправдает и «скандал» увеличится. Кроме того, нужно было предать суду целые гофгерихты, магистраты, призывные присутствия. В письме к министру статс-секретарю генерал-губернатор признал, поэтому, свое положение «беспомощным» (11 марта 1900 г.). Все видели в нем какого-то Чингиз-хана, готового превратить Финляндию в пустыню. Между тем, Н. И. Бобриков жил надеждой, что «избранный им» путь «все-таки когда-нибудь приведет к желанному умиротворению и без применения чрезвычайных мер», — как значится в его скромном дневнике. «С Божьей помощью надеюсь на постепенное умиротворение», — писал он В. К. Плеве 4 октября 1899 г.

Легко себе представить, что передумал и перечувствовал генерал-губернатор, когда вокруг бушевали мутные волны новой для него финляндской жизни. Он весь — со своими думами, заботами, чувствами — в своих письмах. Занимавшие его вопросы неизбежно отражались в них. Обращаясь к письмам, мы видим, что смута в крае явилась для него кошмаром, лишившим его покоя, почему она заняла видное место в его переписке. Перед генерал-губернатором проходили новые и новые ухищрения агитаторов. Предупредить зло обыкновенными средствами оказалось невозможным. Он проявил много терпения, уговаривал и убеждал, но слова не помогли. Пока обдумывалась одна мера пересечения зла, нарождалась необходимость второй, третьей и т. д.

Пример неповиновения был подан сенатом, который тормозил распубликование царских повелений. «Противодействие сената должно быть сломлено во чтобы то ни стало», настаивал Н. И. Бобриков в письме к В. К. Плеве (31 декабря 1899 г.). Генерал-губернатор вступил в переписку с сенатом, но указания официальных бумаг пользы не принесли. Нужно было отыскать меру, могущую остановить сенат. «Считаю святым долгом сломить упорство бессмысленное и с этой целью предлагаю, в случае его доведения до дерзости, уволить от службы сенаторов, голоса которых будут принадлежать оппозиции», читаем в его письме к министру статс-секретарю (14 июня 1900 г.). В это же время у Н. И. Бобрикова возникла мысль о замене финляндских сенаторов русскими людьми.

Изводящая волокита, которую сенат начинал против каждого нового закона и замедления по распубликованию Царских повелений, конечно, не могли нравиться Н. И. Бобрикову, как человеку деловитому и аккуратному. «Недаром я все хлопотал об отмене вообще порядка обнародования законов; предчувствие меня не обмануло, писал он. Пока сила сената в крае не будет уничтожена, до тех пор русские интересы будут проникать в окраину крайне медленным ходом».

События быстро чередовались и лавина беспорядков катилась и росла. Это обстоятельство вызывает новую мысль в начальнике края и он разновременно пишет к В. К. Плеве: «Ограничение сепаратизма Финляндии лучше совершить при сравнительно нам благоприятном состоянии политического горизонта. Наше дело правое — я в том искренно убежден» (февраль 1900 г.). «Пора уже, в самом деле, указать финляндским заправилам на их преступные заблуждения, причиняющие однако же нам заботы в мирное время и способные усложнить нашу оборону в минуты войны» (3 марта 1900 г.). «Так или иначе, но крамола и мятеж должны быть уничтожены, это тем легче сделать уже в настоящее время, т. е. пока настроение народных масс скорее направлено в нашу сторону» (26 июля 1900 г.). «Необходимо показать, что честные люди находят в крайнем случае поддержку в русской государственной власти»... (14 октября 1900 г.).

Итак, надо ограничить сепаратизм; необходимо оградить честных... Но какими средствами? «Власть моя неминуемо должна быть усилена настолько, чтобы ее боялись члены тайного враждебного нам ржонда» (18 июля 1900 г.). Власть эту тем более необходимо увеличить, находил генерал-губернатор, что «сила оппозиции коренится в неуязвимости Мехелина и К°» (26 июля 1900 г.). Наконец, 10 октября 1901 г. Николай Иванович написал В. К. Плеве: «Современное положение Финляндии вполне оправдывает введение самых строгих административных мер: крамола зашла слишком глубоко и погасить ее нелегко. Сепаратисты рассчитывают на наше великодушное снисхождение и совершенно убеждены в своей безнаказанности. Наступает решительный момент, которым мы должны воспользоваться в интересах России. За усиленную охрану, может быть, мне и придется сложить здесь свою голову, но я готов жертвовать жизнью в твердом убеждении неизбежности строгих мер. Враги наши полагают, что у нас не хватить силы воли дать сильный отпор, вследствие чего они так и напирают».

Наличные обстоятельства все чаще и неизбежнее стали наводить начальника края на мысль о чрезвычайных полномочиях. «5 (18) февраля 1901 г., во вторую годовщину обнародования манифеста о порядке издания общеимперских законов, в Гельсингфорсе произошли уличные беспорядки, обнаружившие недостаточность обычной полицейской и судебной охраны общественного спокойствия». События, происшедшие летом 1901 г., показали, что агитация пыталась вовлечь население Финляндии в преступное противодействие правительственным распоряжениям. «Факт появления второго (массового) адреса освещает и подтверждает основательность соображений, требующих введения усиленной охраны (22 октября 1901 г.). «Желая проверить свои воззрения на современное положение края и вызываемые им мероприятия, я неоднократно беседовал (названо четыре имени) и все единогласно признают положение серьезным и необходимость строгих мер» (7 ноября 1901 г.).

Дело зашло так далеко, что генерал-губернатор представил, наконец, официально свои соображения о необходимости принятия мер к постепенному введению в Великом Княжестве усиленной охраны. Статс-секретарь В. К. Плеве не разделил сперва его мнения и полагал, что предстоящий пересмотр законоположений, касавшихся главного финляндского управления, даст достаточные способы оградить общественный порядок и спокойствие, не прибегая к чрезвычайным мерам. Генерал-адъютант Бобриков не настаивал на немедленном осуществлении сделанных им предположений и потому решено было не ранее осени с особой осмотрительностью приступить к рассмотрению вопроса об исключительных мерах, дабы не вызвать в населении напрасной тревоги.

В ноябре 1901 г. министр статс-секретарь составил обстоятельный доклад «о предоставлении финляндскому генерал-губернатору особых полномочий по охране общественного спокойствия».. В кратком историческом очерке указывалось, что «Финляндия составляет провинцию России», но с течением времени в крае возникло учение, считающее Великое Княжество отдельным государством, а потому в объединительных реформах в последних лет финляндское общество усматривает колебание коренных устоев этой государственной жизни Великого Княжества. Объединение армии, введение русского языка в администрации и т. п. признаются в Финляндии явным посягательством на учение о финляндским государстве, почему в общественных группах края меры правительства были встречены упорным противодействием. Протестуя против новых узаконений, агитаторы подали два коллективных адреса будто бы от имени всего населения. В статьях финляндской и заграничной печати появились многочисленные статьи в духе резкого осуждения финляндской политики русского правительства. Демонстрациями выражалась якобы скорбь населения. Устроители протестов воздействовали на сенат, устраивали дни мрака и света, подстрекали народ к массовому выселению, побудили духовенство принять участие в сопротивлении, издавали листки и брошюры с дерзкими воззваниями и т. д.

«В виду приведенных обстоятельств, — говорилось в докладе, — нельзя не согласиться с мнением финляндского генерал-губернатора о том, что Финляндия охвачена в настоящее время смутою. Государственная власть не может оставаться равнодушным зрителем подобных беспорядков, так как непринятие решительных против них мер, ободрив враждебные существующему направлению элементы, побудит их к более энергичной деятельности. Кроме того на правительстве лежит нравственная обязанность оказать защиту остающимся верными своему долгу финляндцам, разумея в их числе нынешних членом сената, равно как и состоящих на службе в Финляндии русских должностных лиц».

«Между тем по существующему порядку главный представитель государственной власти в Финляндии не располагает сколько-нибудь действительными способами для охраны общественного спокойствия». Полиция принимала участие в противоправительственных демонстрациях, обращение к суду не достигало цели, ибо бойкотирование не подходило под действие уголовного закона, а лиц, неявившихся к призыву, или производивших беспорядки, суд или оправдывал, или облагал ничтожными денежными штрафами.

1 и 6 февраля 1902 г. состоялось в Петербурге два заседания Особого Совещания, в составе которого находилось восемь высших сановников Империи, и в их числе Н. И. Бобриков и B. К. Плеве. Во время прений останавливали внимание на разных соображениях, примкнувшие к большинству высказались в том смысле, что организация в Финляндии требует особой осторожности и предусмотрительности в применении новых мер, что Великому Княжеству надлежало бы дать как бы отдых от новых преобразований, дабы не усиливать народного брожения, что высылки из Финляндии могут вызвать разные затруднения, что пока лучше ограничится удалением неблагонадежных чиновников, и что, наконец, обязательные постановления второстепенного характера излишни, в виду закона, дающего губернаторам право широкого наложения денежных штрафов в административно-полицейской области. Этих соображений не разделил генерал-губернатор. В своих речах и своей «Памятной записке» он, в числе других возражений, заявил, что долго обдумывал вопрос; совесть, опыт и долг обязали его, наконец, высказать свое ходатайство об усилении его власти; ходатайство истекало из положения дел в крае. Брожение усилится, но, получив власть, он с ним справится. Намеченные исключительные меры вызывались «не обычным состоянием мирного общежития, а прискорбными событиями чрезвычайного свойства», «горькой и неизбежной необходимостью». Н. И. Бобриков указывал, что эти меры направлены против тайных злоумышленников преимущественно образованных классов и не коснутся трудолюбивого и мирного финского народа. Порядок применения высылки должен быть всесторонне обдуман, чтобы не повел к серьезным затруднениям. Чтобы не переутомить край реформами, по инициативе Н. И. Бобрикова, было уже ранее приостановлено рассмотрение вопросов о монете и таможне. Что же касается второстепенных мероприятий, то они вызываются обнаруженной уже несостоятельностью судов и явным пристрастием их приговоров. Воспрещением же пребывания в крае генерал-губернатор надеялся поднять авторитет местной русской власти и предупредить осложнения в многотрудном государственном управлении и потому, по мысли Н. И. Бобрикова, надо было стремиться к тому, чтобы предупредить возложение на Монарха каких-либо новых карательных обязанностей, ибо священная особа Государя должна оставаться по выражению Бобрикова «только источником высшей справедливости и беспредельной милости».

Члены Совещания особенно внимательно и осторожно отнеслись к своей задаче, имея в виду, что чрезвычайные уполномочие должны приостановить действие некоторых существующих в Финляндии порядков, внести известные стеснения в жизнь целых общественных групп, а высылка из края встанет в резкое противоречие с правосознанием финского парода.

После долгого обмена мнений, Особое Совещание признало, что наличное положение дел в Финляндии вызывает необходимость принятия некоторых исключительных мер, для ограждения общественного порядка и на первый раз оно склонилось к тому, чтобы предоставить генерал-губернатору, в виде временной меры, право увольнять от службы должностных лиц; вопрос же о высылке Совещание признало необходимым подвергнуть еще специальному рассмотрению.

Вследствие указанного разногласия и в видах большей осторожности, докладу министра статс-секретаря «о предоставлении финляндскому генерал-губернатору особых полномочий по охране общественного спокойствия» не было дано, в течении 1902 г., дальнейшего движения и Николай Иванович преклонился пред голосом большинства этих двух заседаний.

Финляндские руководители движения узнали, конечно, о том, что в Петербурге не согласились на введение усиленной охраны и потому стали действовать смелее. Агитация велась уже столь дерзко и упорно, что «в магазинах раскупили весь запас ружей и револьверов!», писал Н. И. Бобриков 16 апреля 1902 г. «Лояльные финляндцы продолжали пропаганду и, на день Св. Пасхи, устроили скандал в католической церкви». Ожидались волнения на 3 мая (1902 г.), когда освидетельствованные должны были являться к жребию. Шумел главным образом Гельсингфорс «с подонками горожан». Генерал-губернатор усилил Гельсингфорсский гарнизон войсками из Выборга и Вильманстранда, «что оказало на умы доброе влияние и порядок на улицах был восстановлен».

Всякого рода демонстративные выходки и проявления пассивного сопротивления продолжались широкой полосой. Терпеливый и осторожный Н. И. Бобриков внимательно осматривался, чтобы избежать опрометчивых распоряжений. Противоправительственное движение изучалось им во всех его проявлениях, о чем свидетельствуют обстоятельные ежегодные печатные записки, которые подавались ему канцелярией генерал-губернатора. Вновь и вновь он приходил к прежнему выводу, что «успех управления требует строгой системы и безусловной законности, не мнимой, но действительной», как выразился он в письме к В. К. Плеве (от 19 марта 1902 г.). «Настаивая на твердости системы управления... верьте, — писал он министру статс-секретарю, — я буду первый из тех, которые падут пред всероссийским Самодержцем и будут молить Его о разных для Финляндии милостях. Надо выдержать наступление этой отрадной минуты, а до тех пор надлежит крепко держать курс» (28 марта 1902 г.). «Лучше паду, чем дам свое имя на посмеяние. В правоте и соответственности своих действий я проникнут от головы до пят. Если меня ругают теперь, то, может быть, оценят после смерти. Под влиянием этих убеждений, я решительно против уступок до тех пор, пока их дерзко требуют и, к тому же, осмеливаются нахально нам грозить. У сенаторов узкие и односторонние взгляды на политику, которых я не могу разделять, за исключением, впрочем, двух-трех»... В таком виде изливал свои думы и чувства перед В. К. Плеве (28 марта 1902 г.) начальник края.

4 и 5 апреля 1902 г. произошли уличные беспорядки. В Гельсингфорсе произведено было нападение на жандармского унтер-офицера, помощник полицеймейстера был сильно ранен в голову; на сенатской площади произошло такое скопление народа, что создалась необходимость потребовать войска. В Таммерфорсе и Выборге уличные беспорядки носили также весьма угрожающий характер. Противодействия чиновников во всех учреждениях увеличивались, сходки агитаторов постановили поддерживать «в стране конфликт», чтобы «образумить властей и заставить их переменить политику». Все подобные обстоятельства точно роковым образом побуждали Н. И. Бобрикова идти к крутым мерам, которые совершенно не согласовались с его природным характером. Не доверяя себе и желая избежать ошибок, он часто по текущим вопросам обменивался мыслями с многочисленными администраторами. Лица, с которыми Н. И. Бобриков в это время советовался и которые хорошо знали положение дел в крае, в один голос поддерживали его. «Крутые меры необходимы по отношению к отдельным личностям... Своевременно принятые они спасут сотни жертв (12 марта 1899 г.)». 8 Февраля 1902 г. другое лицо, само стоявшее у власти, писало Николаю Ивановичу: «Необходимость применения строгих административных мер, для восстановления порядка в крае, сознается здесь (в Гельсингфорсе) не только русскими людьми, но и финляндцами, не сочувствующими агитации. Справедливость моего мнения, вероятно, подтвердят вам (следуют имена)». «Я здесь (в Гельсингфорсе) сижу в уединении, наблюдаю и думаю, как вы тысячу раз правы, говоря, что без мер решительных ничего сделать нельзя... Пропагандируют неповиновение закону, администрация не слушается, суды бесчинствуют, студенты и их вдохновители пропагандируют так, как я думаю нигде в самых революционных странах не может быть допущено, а власть молчит, ибо сама себя обезоружила»... (2 августа 1902 г.). Третий высокопоставленный чиновник Финляндии писал: «Да иначе и нельзя было рассуждать, так как положение в крае было революционное» (5 января 1903 г.). «Без репрессивных мер нельзя прекратить брожения», — сказал B. К. Плеве (21 января 1903 г.). К принятию решительных мер склонялись даже сторонние наблюдатели. Белый террор доказывает возмутительное коварство и гнусность политики шведоманов, писала в то же время французская газета. Автор уверен, что во Франции, даже при республиканском образе правления, не допустили бы и сотой части тех поступков, которые были совершены вполне беспрепятственно в течении последних трех лет финляндскими агитаторами.

«Вообще лично я враг крутых мер», — писал Н. И. Бобриков еще в марте 1899 г. В то время, когда шла речь об административной высылке, Николай Иванович, как это видно из письма его к В. К. Плеве (23 декабря 1902 г.), не терял надежды на то, что ему почти не придется применять ее. «К самой высылке, вероятно, вовсе не придется прибегать, если я буду облечен на то правом, или если такая мера была бы признана. Мехелины и его сообщники сами уйдут, если я буду облечен действительной властью, так как они доверяют силе моего характера».

Обстоятельства в то же время настойчиво требовали, чтобы власть, так или иначе, проявила себя. «Темная масса, очевидно, может поддаться на удочку, а момент для уловления избран довольно удачно... Изучая обстановку и еще ближе знакомясь с развитием агитации, я в предстоящий приезд в Петербург, доставлю свои подробные предположения в отношении дальнейших действий. Сенат (далее названы и другие лица) и им подобные фенноманы просят подкреплений русской власти. Со своей стороны, стремясь к умиротворению всею силой ума и сердца, я сочувствую фенноманам, но на уступки в ущерб достоинства Империи идти не могу»... (18 дек. 1902 г.).

Изучив преступную агитацию и обдумывая мероприятия для успокоения умов, Н. И. Бобриков 15 февраля 1903 г. представил небольшую записку «О противоправительственном движении в Финляндии и о мерах к его прекращению».

В исторической части записки, в которой давалась краткая характеристика общего состояния края, говорилось, между прочим, что движение «поднято и раздуто местными газетами и обособленниками, а после упразднения финских войск к нему примкнуло немало финляндских офицеров. Упраздненные батальоны разошлись после ряда демонстративных выходок, прогулок и концертов... Духовенство превратило церковь в арену политической борьбы. В Доме Божием раздалась политическая проповедь, полились звуки военных маршей и песен возбуждающего характера... Законопослушных пасторов выталкивали на улицу... Общины и города, примкнувшие к оппозиционному движению, оказались почти неуязвимыми, так как ни административными мерами, ни судебным порядком их нельзя было преследовать. Общины перестали выбирать членов в состав призывных присутствий. Секретари и врачи легко уклонялись от исполнения своих обязанностей; школьные учителя и студенты появлялись около присутствий в дни его заседаний, противодействуя набору раздачей денег, советов, эмиграционных билетов и паспортов, на случай необходимости укрыться от преследований полиции. Пропаганда агитаторов ведется повсюду: в частных обществах и среди политических партий, в школе и университете, между духовенством и чиновничеством. Частных обществ в Финляндии более тысячи и теперь большинство из них превращены в политические клубы. Некоторые пасторы запятнали себя сбором денег для тайного фонда, а иные призывали свою паству к упорной борьбе за родину с врагом, который «отнимает последнее от Финляндии».

Преподаватели устраивали лекции, собрания и театральные представления, с целью внушения слушателям разных заведомо неверных сведений и содействовали рассылке нелегальной литературы. Особенное рвение в деле пропаганды проявили студенты. Ректор внушал им, что «политические условия нынешнего положения не могут быть оставлены университетом без внимания». В Стокгольме агитаторы стали издавать нелегального характера орган «Свободное Слово» («Fria Ord»). По Финляндии в чрезвычайно большом количестве распространяли всякие брошюры, отдельные листы и тенденциозные картины. Всю воспрещенную литературу местная таможня свободно пропускала в Финляндию, а почтовые отделения рассылали по домам. Цензура небрежно относилась к своим обязанностям. Толки о подготовке восстания усилились. С населения были собраны огромные деньги, прямое предназначение коих оставалось невыясненным. Продажа оружия усилилась. Народ обучали стрельбе»...

Впоследствии, в другой официальной «записке» (от 21 февраля 1904 г.), дорисована общая картина смуты по статистическим данным. Оказывается, что в течении 1903 г. «около двухсот человек, кои могут быть названы поименно, занимались агитацией, со специальной целью не дать осуществиться призыву. Тайных сходок произошло до 22. По разным случаям произведено было до 30 демонстраций. Подпольной литературы, в виде брошюр, книг и — главным образом — отдельных листков, конфисковано 1.973 экземпляра. Известно 93 отдельных названия сих нелегальных изданий. Сумма денег, собранная на агитацию, не установлена, но известно, что сенатор N. роздал из нее 3.208 мар., а один граф и один коммерции советник пожертвовали по 20.000 марок каждый. Среди духовенства замечено было 6 случаев содействия противоправительственному движению, в университете — 26, в школах — 31, среди служащих на железных дорогах — 12, на почте — 8, таможня задержала 14 раз запрещенные книги и вещи, цензура 10 раз обнаружила свою небдительность, 18 чинов администрации содействовали крамоле. Суд допустил 6 нарушений и из его членов уволены за противодействие законам последнего времени 34 человека. Из отдельных членов общин провинилось также 34 человека»... Главному начальнику края, не имевшему никакой фактической власти, приходилось быть зрителем этого общего настроения и лишь удостоверять совершившиеся события.

«Значительным утешением, — писал генерал-губернатор в записке от 15 февраля 1903 г., — является поведение населения: в огромном своем большинстве оно не сочувствует революционному движению и не высказывает недовольства реформами последнего времени».

«Все вышеизложенное ясно показывает, что местная русская власть, по-прежнему, остается бессильной перед нарастающей и крепнущей крамолой, которая за истекшее время успела приобрести средства, организацию и опытность. Суды, администрация, университет, городские магистраты и сельские общины, духовенство — все находится под значительным влиянием и воздействием тайного патриотического союза агитаторов».

Далее в записке идет перечень общих мер, кои генерал-адъютант Бобриков признавал соответственными для противодействия крамоле. они, в сущности, сводятся к развитию и подкреплению в некоторых частях известной его политической программы, так как тут отмечено было: введение в администрацию русских людей, преобразование судов, реформа учебного дела и т. п. В ряду же карательных мер названо: увольнение чиновников без пенсии, усиление власти губернатора, а далее говорилось: «Продолжаю утверждать, что без временного, хотя бы и ограниченного, распространения на Великое Княжество положения об усиленной охране, а также без увеличения чинов корпуса жандармов в крае, особенно в портовых городах, едва ли явится возможность пресечь нынешнюю крамолу, которая обладает значительными интеллектуальными и материальными средствами».

С этой немногочисленной официальной перепиской чередовался частный обмен мнений... «Пока не будет высылки, нельзя отделаться от злых гениев Финляндии». Так рисовалось Н. И. Бобрикову положение дела в ноябре 1902 г. Но вновь обдумав тяжелую меру, он писал В. К. Плеве (12 марта 1903 г.): «За высылку я не так стою, как за все прочие мной намеченные (в записке 15 февраля) меры, хотя и уверен в ее действительности»...

С декабря 1902 г. в Петербурге определенно стали склоняться к усилению генерал-губернаторской власти. 22 декабря 1902 г. В. К. Плеве писал Н. И. Бобрикову: «При моем последнем докладе я имел возможность всеподданнейше доложить, что бороться с агитацией шведоманов без мер строгости немыслимо». О высылке особенно решительно заговорили в январе 1903 г. Один из финляндских деятелей тогда же высказался, что «без мер строгости обойтись невозможно и когда ему сказали, согласен ли он, чтобы в разговоре с Плеве, сослались на такое его мнение, то он уполномочил на это помощника генерал-губернатора» (2 января 1903 г.). Однако воздействовать на Вячеслава Константиновича не представлялось уже надобности. «В это время Плеве заявил, что он совершенно присоединился и теперь присоединяется к проектированной генерал-губернатором мере, в силу которой начальник края был бы уполномочен на административную высылку»... «Отказ прошлой весной генерал-губернатору в правах административной высылки, — по мнению Плеве, — надлежит признать ошибкой, так как главари воспользовались предоставленной им свободой во вред порядку... (21 января 1903 г.).

Генерал-адъютантом Бобриковым по-прежнему руководило в данное время желание умиротворить край с наименьшими жертвами. С переходом к намеченным мерам высылки, лишения пенсий и пр., а также создания кадра чиновников — «я не сомневаюсь, — писал он, что Финляндия постепенно войдет в желаемое русло именно на Благо финского народа, в своей массе мирного и преданного Самодержавному Царю» (9 января 1903 г.). «Чем будет жертв меньше, тем, конечно, лучше. Я был бы счастлив, если их совсем не было бы. Выгонять не очень-то отрадно, но приходится оберегать близкую нашим русским сердцам Финляндскую окраину (8 апреля 1903 г.). «Чем с меньшими жертвами, повторяет он, удастся достигнуть умиротворения края, тем более буду чувствовать себя счастливым. Никогда не был зверем и впредь им быть не хочу... (21 апреля 1903 г.). Но «сознавать свое бессилие при виде нечестных негодяев, согласитесь, нелегко» (19 марта 1903 г.).

27 марта (9 апреля) 1903 г. последовал следующий Высочайший рескрипт на имя финляндского генерал-губернатора: «В заботах о теснейшем государственном сплочении Державы Нашей, Мы предначертали мероприятия по объединению Великого Княжества Финляндского с коренными частями Империи, но исполнение этих мер встретило в части населения Финляндии дерзновенное противодействие. Злонамеренные люди, с целью увлечь на путь сопротивления правительству мирное население, не склонное следовать их наущениям, дозволили себе действия, нарушившие спокойное течение жизни и даже не остановились перед открытым насилием в отношении лиц, верных своему долгу. При обычных условиях, поколебленный подобными действиями порядок мог бы быть восстановлен привлечением виновных к судебной ответственности и другими, указанными в общих законах, способами. Ныне, однако, сии способы являются неприменимыми, так как некоторые должностные лица, а в особенности судебные установления не только не содействуют охранению общественного порядка, но нередко сами подают пагубный пример неповиновения закону. Желая восстановить порядок в Финляндии и оградить законопослушный народ от влияния крамолы, Мы признали за Благо временно, на три года, предоставить высшим правительственным властям Великого Княжества Финляндского особые полномочия по охранению государственного порядка и общественного спокойствия.

Полномочие эти перечислены в Постановлении, Нами 20-го марта (2-го апреля) сего года утвержденном»... В силу этих полномочий генерал-губернатору предоставлялось закрывать гостиницы, книжные склады и вообще торговые и промышленные заведения, воспрещать общественные и частные собрания, закрывать частные общества и главное — «воспрещать пребывание в Финляндии лицам, признанным им вредными для государственного порядка или общественного спокойствия».

Четыре года боролись с агитацией и так как главари ее оставались безнаказанными, при невозможности достичь их, то в народе поселялось уже убеждение в законности их действий. После Царского слова политические тучи разрешились накопленным электричеством, воздух очистился и многие вздохнули свободнее. «С чувством глубокого удовлетворения прочитал я ваше письмо и временное Высочайшее постановление о расширении прав генерал-губернатора, писал один из близких к Н. И. Бобрикову администраторов, много выстрадавший в Финляндии во время беспорядков. Выражения удовлетворения получены были также из финляндской среды. Вот несколько строк из письма финляндца: «Не могу не выразить свое искреннее сочувствие и свою радость, по случаю данного Вашему Высокопревосходительству Высочайшею волею усиленного права, давно — давно желанного и ожидаемого для счастья и успокоения края и его мирных жителей и для усмирения и уничтожения дерзких бунтовщиков, для блага и восстановления власти России и законности и порядка в Финляндии и, наконец, для поддержки законной власти Царя и поддержки преследуемых, угнетенных и беззащитно страдающих верных подданных и слуг Государя»... (6 — 19 апр. 1903 г.). В виду этого генерал-губернатор имел основание написать министру статс-секретарю: «Высылка производит свое впечатление, и честные финляндцы подняли свои головы» (2 мая 1903 г.). «Политическое в крае брожение постепенно затихает, и я вполне уверен, что современная система управления, назло крамольников и Стэдов, должна дать благие результаты» (1 декабря 1903 г.)

И она давала их. Край, несомненно, успокаивался. Многие почувствовали облегчение. Только не начальник края. Новая мера легла на него всею тяжестью своих последствий. Он все это знал и все предвидел и сознательно, в силу крайней необходимости, обрек себя на страдания. В одном официальном документе от 21 февраля 1904 г. читаем по этому поводу следующие знаменательные его строки: «За долгие годы смута успела пустить столь глубокие корни, что обычной власти генерал-губернатора оказалось уже недостаточно для обуздания крамольников, которые ходили с поднятыми головами, бросая вызывающие взгляды на местных властей, клеймя сенаторов «изменниками» и грубо бойкотируя русских, уверенные в том, что если полиция привлечет их к ответственности, то суд их оправдает. В этих крайне неприятных и стесненных обстоятельствах, видя, что лояльный финский народ сбивается с толку и краю грозит серьезная опасность от постоянного пренебрежения законом и властями, я вынужден был возобновить мое ходатайство о предоставлении генерал-губернатору временных чрезвычайных полномочий, чтобы избавить правительство от необходимости применения более серьезных мер, для охранения государственной цельности и безопасности. Трудно мне было решиться на этот шаг, так как я отлично понимал и значение чрезвычайных мероприятий, и то неблагоприятное впечатление, которое они всегда вызывают в обществе. Но другого исхода не представлялось. Крайность положения настойчиво требовала экстренных и решительных мер. Все это было взвешено и принято мной во внимание, но верноподданнический долг обязывал меня испытать все средства, для предотвращения зла, которое стало грозить гибелью целой окраине, расположенной у самых ворот столицы Империи и потому требующей особенного попечения и внимания. Я твердо помнил также, что большинство членов Особого Совещания, состоявшегося 1 и 6 февраля 1902 года, высказалось против своевременности применения чрезвычайных мероприятий. Но сгруппировавшиеся новые обстоятельства все нагляднее, все яснее показывали, что если не приступить теперь же к искоренению зла самыми решительными средствами, то будет поздно и всякое уважение к власти окажется в Финляндии потерянным».

Ни малейшей жестокости или суровости в характере Н. И. Бобрикова не было. Только сознание необходимости побуждало его прибегать к взысканиям. Это видно из следующих его строк, адресованных (4 ноября 1899 г.) к В. К. Плеве: «Повторяю, наказывать никого не надо, так как было бы уже поздно и не принесло бы особой пользы. Был бы счастлив наступлению момента, когда бы я мог, по совести, просить у Государя для Финляндии милости и снисхождения» (2 марта 1903 г.).

Одно очень известное в Петербурге лицо (ныне покойное) рекомендовало Н. И. Бобрикову в разгаре смуты попытаться, тем не менее, достигнуть цели «некоторыми миролюбивыми мерами». На это последовал ответ, ярко обрисовывающий Николая Ивановича, как государственного деятеля: «Рад следовать вашему совету, совпадающему и с моим личным на дело воззрением, но покупать мир ценой недостойных уступок и поблажек — выше моих сил. Стараюсь девствовать мягко и применяю бархатные формы, но против рутины и клеветы всего этого мало. Орудующая здесь партия свекоманов, пользуясь непорядками в некоторых местностях Империи, грубо требует унизительных для русского имени уступок. Чтобы отвечать желаниям сепаратистов, надо жертвовать интересами России и Ее Державного хозяина. На подобную мерзость я не способен и лучше переберусь в свою новгородскую деревушку, испросив об избрании мне преемника, более соответствующего условиям обстановки. Я никогда не был злым и, верьте, мое сердце и совесть теперь более спокойны, чем когда-либо»... (3 мая 1902 (?) г.). Те же мысли встречаются в одном письме Николая Ивановича к B. К. Плеве: «От природы я человек не злой и искренно рад был бы здесь всех восхищать предупредительной любезностью, но мешает мне чувство долга, преданность Царю и России, вынуждающие следовать указаниям не сердца, а ума» (19 марта 1903 г.).

Расчет Н. И. Бобрикова не оправдался. Ему представлялось, что мера устрашит революционеров и ее почти не придется применять. Однако, список удаляемых из края быстро увеличивался, вследствие упорства финляндцев и их ложного патриотизма. Борьба утомляла его и ему хотелось снять и с себя, и с других гнет новой кары.

Строгая, хотя и вынужденная, мера русского правительства дала западной печати новый повод для злобы и негодования. Наиболее свирепствовали, по обыкновению, социалистические органы. Представитель их в Швеции писал: «Не только в Финляндии, но и во всем мире, а в особенности, в Скандинавии, фамилия Бобрикова составляет понятие о грубости и жестокости в самом беспощадном смысле этих слов». Однако среди хора негодовавших слышались иногда и противоположные мнения. «La Figaro» поместила статью «Aux dé-tradeurs de la Russie» («Хулителям России»), в которой, коснувшись высылки, газета заявила: «Удивительно не то, что русская власть решилась наконец прибегнуть к этой мере, а то, что она не применила ее еще три года тому назад. Партия оппозиции ввела белый террор. Старофинны объявлены были «врагами и изменниками родины». Глава их Ирье-Коскинен обесславлен...

Оппозиционные элементы, удаленные из края, водворились преимущественно в Швеции, где они пытались заручиться содействием влиятельной газеты, предлагая ей большие деньги, но безрезультатно. Аксель Лилле, И. Кастрён, Конни Циллиакус вступили сотрудниками в разные издания и повели систематическую кампанию против русской политики.

Поведение поселившихся финляндцев было такого рода, что шведское правительство предложило официальным газетам вежливо, но в решительной форме, предупредить финляндских гостей, что шведы «не видят возможности принять участия в проявившихся попытках нравственного воздействия на русские правительственные сферы, не желая ни в каком случае оказывать содействия систематической травле против России».

Газета Швеции «Ledstjärna» написала: «Никто не мешает финляндцам поступать, как им угодно для блага своей страны, но что мы в Швеции можем и должны требовать от этих наших финских друзей, это — чтобы они не компрометировали ту страну, в которой они живут и которая для большинства из них более уже не может быть и никогда не станет, чем раньше была — их отечеством»). Другая газета Швеции напомнила финляндским застрельщикам тот исторический факт, что в сфере политической отношения между финляндцами и шведами никогда не были отмечены со стороны первых особенной уживчивостью и патриотизмом.

В ответ появилось «открытое заявление», за подписями 9 изгнанных, из которого видно, что они старались отвергнуть обвинение «в заговоре против государственной безопасности и общественного порядка». Но из объяснения в то же время выходило, что они руководились идеей «личной унии» России и Финляндии. А эта идее ведет к разложению установленного государственного порядка. Оправдывавшиеся явно показали затем, что не признают русской государственной власти и ее прав в пределах Финляндии. Эту-то свою точку зрения они и пытались распространить среди финского населения. У одного из финляндцев, оправдывавшегося в норвежских газетах, появилось довольно бестактное заявление о том, что попытки русских уничтожить финляндцев встретят такое же упорное сопротивление, какое финская нация оказывала своим скандинавским угнетателям, в течение семи веков зависимости от них». Такое откровение, конечно, пролило свет на современное их дело и показало удивительную растяжимость их политических вероучений. При наличности такого самовозвеличения, которому предавались господа финляндцы, нельзя было претендовать на желание хозяев-шведов дать понять покровительствуемым ими финляндцам, что не подобает «вести себя под чужой кровлей с такой же непринужденностью, как в четырех стенах, своего собственного дома».

О тоне, в котором объяснялись тогда финляндцы, дают понятие следующие отрывки: В открытом письме Конни Циллиакуса к B. К. Плеве, этот публицист заявил: «Это вы открыли нам, финнам, глаза на необходимость грядущей революции, которая покончит с тем пятном для человечества, которое называется Русским Царством». В другой газете значилось: «Высылка применяется теперь в Финляндии без разбора. Бобриковский режим можно уподобить пьяному человеку, который в диком бешенстве бьет все вокруг себя, бьет, чтобы бить, не разбирая, кого и за что»...

Здание Финляндского Сената. В нём 3 июня 1904 года был смертельно ранен генерал-губернатор Бобриков

Финляндцы в Швеции очень развязно говорили «от имени Финляндии». «От имени Финляндии» они благодарили Бьерншерне-Бьернсона за постыдно грубое стихотворение «При получении последней почты из Финляндии». От «имени Финляндии» они протестовали, узнав о выражении сенатом верноподданнических чувств.

В столице Швеции высланные образовали нечто в роде подпольного революционного правительства. Из Финляндии туда вызывались единомышленники за приказаниями. Изгнанники придумывали способы для поддержания эмиграции из Финляндии и пассивного сопротивления, для широкого распространения нелегальной литературы и т. п. В сентябре 1903 г., в Стокгольме состоялось совещание об образовании особого синдиката или «кредитного общества», для служения антиправительственным политическим целям. Наконец, одна часть стокгольмского кружка обдумывала «боевую организацию», по образцу созданной русскими революционерами.

В конце 1904 г. удаленным разрешено было возвратиться в Финляндию. Некоторые добровольно остались заграницею, продолжая издание «Fria Ord» и содействуя развитию активного сопротивления, в союзе с русскими социал-революционерами и представителями от польских, армянских, грузинских, литовских и белорусских федераций, демократических партий, «громады» и т. п. Одна прокламация следует за другой от сих объединенных подпольных центральных комитетов. Финляндия имеет в виду сохранить «за собой положение автономно-конституционного государства» и достигнуть созыва «учредительного собрания», выбранного согласно всеобщего, равного, прямого и тайного голосования (Proklamation № 6).

XIV. Признаки замирения

Брожение умов в Финляндии привело к «великому расколу», т. е. к тому, что в крае ясно обозначилось два течения, кои нельзя было скрыть ни от заграничных друзей, ни от «восточного соседа». Одни объявили себя сторонниками «пассивного сопротивления» и всяческого противодействия объединительным реформам, а другие — сторонниками политики сената и готовыми на известных условиях примириться с русскими требованиями.

В виду этого, действительное положение в Финляндии, за рассматриваемый период 1898 — 1904 гг., будет тогда лишь правильно и полно представлено, когда к нашему описанию присоединим еще очерк того, что сделано было самими финляндцами для прекращения брожения. А в этом направлении ими было сделано немало существенного.

Агитаторы в 1899 г. выросли точно из земли. Они с такой силой вырвались наружу и «бросились спасать отечество от мнимой опасности», что общество, не успевшее опомниться и оглянуться на первых порах, вполне и безмолвно покорилось их требованиям.

Оппозиционному направлению, подготовленному печатью, поддались в первое время все, даже сенат и часть духовенства. По указке кучки руководителей исполнялось все: организовалось дело массового адреса, преследовались коробейники, устраивались разные манифестации, праздник печати, демонстрации и т. п. Одни оказались точно загипнотизированными, другие — явно терроризированными. Обычное благоразумие финляндцев точно куда-то скрылось. Но с течением времени беззастенчивость крамольников приняла такие размеры, что дальнейшее безмолвное преклонение перед ними стало оскорблять даже непритязательную совесть тех, которые в первое время были их союзниками.

В «Финляндскую Газету» (1901, № 178) прислано было письмо из Стокгольма, в котором говорилось: «Нет достаточно сильных слов для осуждения деятельности агитаторов, коей плоды проявляются в противодействии всему, что называется порядком, и всем властям лишь потому, что они — власти, и хотя бы их мероприятия являлись самыми мудрыми и полезными. Все это свидетельствует о печальной и доходящей до абсурда спутанности понятий. С сознанием собственного превосходства, не признающего никаких границ, эти господа присваивают себе судейскую власть над всем прошедшим и настоящим, и с крайне характерным для них своенравием изрекают приговоры над всем, кого сами в своей непогрешимости признают виновными, клеймя их «преступниками против финляндского закона и права», забывая о всех требованиях упорядоченной жизни, труда и долга, пренебрегая законами здравой логики».

Из оцепенения финляндское общество выведено было отчасти чрезвычайными полномочиями, данными начальнику края, отчасти проснувшимся благоразумием самих финнов.

Когда главарям смуты, по силе нового закона 20 марта 1903 г., предложено было оставить край, «тон всей агитации сразу понизился», как писал Н. И. Бобриков. «Видно было, что безнаказанно орудовавшие крамольники тяжело приходились самому населению, которое по собственному почину не могло, однако, поднять против них своего голоса. Ни протестов, ни малейших попыток отстоять выселяемых не было сделано, что убеждает, — прибавлял генерал-губернатор, — в слабой органической связи их с народной массою. Выезд их сопровождался только обычными демонстративными выходками кучки их сторонников, чему я даже не препятствовал». Иначе говоря, главари смуты настолько сразу потеряли почву под ногами, что беспрекословно выехали из страны, по первому приказанию властей, хотя эти агитаторы все время проповедовали неповиновение и сопротивление. Отсюда начальник края вправе был заключить, что первое же применение строгого закона «произвело отрезвляющее впечатление на население и глумление над распоряжениями власти прекратилось. Многие в Финляндии вздохнули свободнее».

И действительно, после закона 20 марта 1903 г. примеры демонстративных выходок значительно сократились; чиновники перестали вызывать прежние осложнения, о политиканствовавших судьях сведения уменьшились. В Нюландской губернии, после применения (в декабре 1903 г.) энергичных мер и высылки двух лиц», противодействовавших призыву, на другой же день не только состоялось призывное присутствие, по выражена была признательность за изгнание членов, смущавших общину. Весть о высылке одного деятеля принята была окрестными крестьянами с радостью, которую выражали местному ленсману. Сельские общинные собрания вновь сделались людными. Магистраты Ганге, Борго и Ловизы ранее отказывались предоставить помещение для призывного присутствия, а после обнародования закона 20 марта 1903 г. по первому требованию па-ходили нужные помещения. Призыв во всей Финляндии прошел в установленном порядке. И так далее. Все это произошло вследствие того, что полномочиями, данными генерал-губернатору, удалось рассеет главные гнезда революции и у начальника края оказались в руках средства побудить всех исполнять требования закона.

Власти помог, следовательно, закон, правда, суровый, но неизбежный, так как иного выхода из положения, созданного смутой, не было, когда чиновники противодействовали распоряжениям власти, губернаторы скрывали происходившее движение, судьи не судили, пасторы агитировали, офицеры демонстративно оставили полк.

Добровольное содействие благоразумных элементов финского общества явилось не сразу.

Первыми опомнились фенноманы. Они увидели, что «народ начал терять всякую веру в законопослушание» и поняли, что Россия ответила так, как финляндцы не ожидали: должностные лица стали терять свои места, некоторые чиновники лишились пенсии, а главное — явилось опасение за созыв будущего сейма. «Мы из трехлетнего опыта ясно видим, куда нас ведет упрямство». Орган фенноманов «Uusi Suometar» имел смелость заявить, что уличные беспорядки были делом «некоей кучки». «Теперь, однако, кажется, будто изнутри, продолжала газета, хотят поколебать равновесие. Мы не знаем, Какие силы тут действуют, но их влияние все яснее выступает наружу, так что напрасно замалчивать их и тем обманывать себя и других... Неужели мы намерены и далее сносить, чтобы какая-то неведомая партия своими распоряжениями стесняла дозволенные действия в нашей частной жизни… Уже второй год некая кучка сосредоточила свои усилия на полной терроризации убеждений граждан»...

За Гельсингфорсской газетой последовали другие. «Uusimaa» и «Uusi Aura» также признали, что в крае орудует «кагал», «тайная власть», «агитаторы», «шведоманы — викинги».

Заявление главной финской газеты вызвало со стороны нескольких представителей «викингов» (К. Аятель, Т. Седергольм, 3. Шюбергсон, Р. А. Вреде и др.) протест, в котором они утверждали, что в крае нет никакого тайного сепаратистского правительства, никакого тайного сепаратистского общества. Они протестовали против «унизительных и ложных обвинений, обрушивающихся на весь финский народ».

Факты громко говорили за себя и протестом их невозможно было уже ни уничтожить, ни перетолковать. Что же касается народа, т. е. крестьян и рабочих, то справедливость требует отметить, что его никто не обвинял ни в участии в манифестациях, ни в затеях «света и тьмы»; напротив, было замечено его отсутствие. Действовала кучка, а не народ.

Впоследствии заявление «Uusi Suometara» о кагале было неоднократно повторено и подкреплено разными соображениями, хотя в данном случае они и не требовались, так как заявление исходило от местных жителей, которые, конечно, знали эту кучку агитаторов. В Выборге целая сходка удостоверила, что «в роли представителя народа выступила, без всякого на то полномочие и не неся никакой ответственности, некая группа лиц, которая стала давать свои советы, как правительству, так и народному представительству.

Эта группа организовалась в то время, когда задуман был народный адрес. Эти новые «сами себя выбравшие» руководители захватили власть и назойливо преследовали непокорных. Они оказались настолько влиятельными, что с их голоса вначале говорили сейм, сенат и губернаторы; перед ними раболепствовали судьи, чиновники и часть духовенства.

Выборгская газета зло осмеивала эту кучку. «С национальным катехизисом в красной обложке под мышкой, они ходят с места на место, объявляя всех прочих граждан подлецами, обманщиками и разбойниками... Вместо взаимного доверия они сеют раздор и вместо духа общности поселяют яд вражды... Ходят эти господа с паспортами в карманах, норовя при малейшей личной опасности улизнуть за границу. Провозглашая себя действующими во имя «свободы и патриотизма», эти общественные бесноватые хотят уничтожить «всякое самостоятельное мышление», требуя, чтобы каждый подчинялся их «анонимному террору»...

Над представителями тайного патриотического союза иронизировали и другие газеты края.

Естественно, что разоблачение обострило отношения между политическими лагерями. «Uusi Suometar» подверглась бойкоту. Начали с того, что в шведоманском органе поместили воззвание, не давать ей объявлений. «Uusi Suometar» не осталась в долгу и сделала целый ряд новых поучительных разоблачений, указав на такие факты, которые старательно скрывались от русских глаз, в надежде уверить начальника края и петербургские сферы в том, что весь народ, как один человек, восстал против реформ. «Uusi Suometar» указала, с какой легкостью в Финляндии собираются подписи под разными адресами. «За последнее время на листах, без имени, но со всяким вздором, собирают подписи для разных отзывов, действительной цели и подлинности которых не считают даже нужным пояснять или чем-либо подтверждать»)... Если можно оказать услугу такой безделицей, думают люди, то почему же не подписать.

«Если вникнем в дело поглубже, — писал финн, — то станет несомненным, что мы (финляндцы) сами отчасти создали наше нынешнее затруднительное положение: мы свыше меры воспользовались случайно выгодной для нас обстановкой, когда в 1877 — 1878 гг. состоялось разрешение вопроса о воинской повинности, и постоянно, к месту и не к месту, указывали на обособленное положение края»... «Спорные политические вопросы не разрешаются изворотливым словопрением перед уездным судом». Что же делали финляндцы? Они ребячески легкомысленно цитировали форму правления 1772 г. и другие шведские законы.

В том же смысле высказались многие провинциальные органы Финляндии, так как внушительная строгость и серьезное значение рескрипта 27 марта 1903 г. и других актов не ускользнули от общего внимания. «Тот, кто серьезно обдумывал происходящее, не станет удивляться тому, что случилось. Ответственность должны за все нести сами же финляндцы», рассуждали в местных редакциях, которые в то же время удостоверяли, что «в провинции уже стал сильно раздаваться голос протеста, свидетельствующий, что народ понял, к каким гибельным последствиям может повести прививаемая агитаторами взаимная ненависть и недоверие к местному правительству».

В газетах указывалось, что стремление «пассивного сопротивления» лишено характера партийной борьбы. Эти лица задались целью «возбудить народ против правительства». Другие уже пророчили, что «история осудит нынешнюю оппозиционную тактику», которая «разобьет весь народ на враждующие между собой фракции». Третьи, видя, что объединительные реформы вглубь местного самоуправления не проникают, скромно благодарили судьбу уже за одно то, что у них «имеется свое собственное правительство».

Таков был голос печати в разных частях Финляндии, и он дает основание к выводу, что недовольство пассивным сопротивлением широко распространилось и выражалось искренно и непринужденно.

Партийные несогласия росли. Причин раздора было много. Разделяли финляндцев в те дни и «большие политические вопросы», и мелкие домашние дела. Во время взаимных пререканий, устами финляндцев было высказано много полезного для оценки истинного положения в крае. Много было сделано таких признаний, которые при обыкновенных условиях не попали бы на столбцы газет. Клубок событий разматывался и истина стала выясняться, в виду того, что начали подавать свои голоса «очевидцы» и участники событий, а не русские наблюдатели. Трехлетний гнет «тайного патриотического союза» принес свои горькие плоды. Терпеливые и молчаливые финны заговорили. Описание смутных финляндских дней, благодаря указанному обстоятельству, значительно облегчилось, и историку во многих случаях остается воспроизвести слова и статьи самих финляндцев и сопоставлять их собственные мнения. Их показания имеют, конечно, особую ценность.

Пока финляндцы боролись с русскими, мнения их относительно цели и средств не расходились. Фенноманы и шведоманы одинаково признавали правильным травить коробейников, как диких зверей, преследовать русских публицистов, бойкотировать «Финляндскую Газету» и т. п. Но когда бойкоту подверглись газета «Uusi Suometar» и брошюра профессора Даниельсона «В каком направлении?», когда адресы порицания стали подносить местным сенаторам, когда седого и заслуженного вождя фенноманов, Ирье-Коскинена, с глумлением привлекли к суду, когда почтенного и заслуженного президента гофгерихта Стренга грубо преследовали и в Гельсингфорсе, и в Або, многие финны заговорили иным языком. Они нашли тогда для всего и достойное слово негодования, и справедливое чувство осуждения. Они стали громить и стыдить книжных торговцев, которые вздумали творить высший суд над брошюрой историка, занимавшего кафедру в университете. Сенаторы возмутились, когда к ним явились с улеоборгским адресом — осуждения, по молчали, когда массовым адресом осуждалось русское правительство, исполнительными органами которого они являлись на финляндской почве. Имена местных жителей, работавших и печатавших свои объявления в «Финляндской Газете», оглашались для бойкота во всеобщее сведение в местной печати; но газета «Uusi Suometar» зашумела и заметила несправедливость только тогда, когда некоторые торговые фирмы, адвокатские конторы и страховые общества прекратили давать ей свои объявления, а банки закрыли кредит ее сотрудникам. Гельсингфорсские викинги душили свободу слова у своих газетных противников; они грозили взысканием банковых ссуд, лавочнику — порчей телефона и т. д. «Сам по себе бойкот, применяемый ко всем желающим подчиниться требованиям России, доказывает, что сепаратистские тенденции имели в крае много противников, признающих в этом движении серьезную опасность для Финляндии».

В крае все резче и резче стали обозначаться два течения. «Uusi Suometar» определенно перешла в лагерь умеренных и сторонников порядка. У нее хватило гражданского мужества напечатать (26 октября нов. ст. 1902 г.) воззвание, за подписью шестидесяти лиц, обращенное к молодым людям с увещанием исполнить свой долг и явиться к призыву. Так как газеты в Финляндии, вследствие большой грамотности, играют огромную роль, то серьезное значение воззвания очевидно.

Всякое начало трудно. Но стоило только некоторым лицам, обладавшим твердым характером, самостоятельно высказаться по текущим событиям, как в разных концах Финляндии послышались отклики.

Реакция против системы «пассивного сопротивления» явно обнаружилась в начале 1902 г. Колебания наблюдались и ранее, но благомыслящее направление не сразу вырвалось на свободу из кабалы агитации. Колебания отражались также и в частной переписке Н. И. Бобрикова, которая вообще является весьма чувствительным показателем всяких перемен в крае. «Г. Z. ведет себя настолько неприлично, что даже сенат просит о безотлагательном и временном его замещении», — писал (3 дек. 1899 г.) генерал-губернатор министру статс-секретарю. Финляндец NN «открыто порицал и теперь критикует невозможные претензии сепаратистов» (октябрь 1900 г.). «Число благоразумных людей как будто стало увеличиваться, но боятся себя выдать наружу» (7 октября 1900 г.). «Смею думать, что твердая система даст свои плоды, и я замечаю уже в настоящее время, сравнительно, не столь дерзкое настроение» (2 ноября 1900 г.). В таком виде представлялось положение в крае по письмам Н. И. Бобрикова к В. К. Плеве. «Очень рад, — писал Н. И. Бобриков (27 марта 1903 г.) одному из своих подчиненных, — что настроение у вас более мирное. Дай Бог, чтобы здравый смысл постепенно возвращался в умы легковерных и да водворится та тишина в губернии, какой постоянно отличались с.-михельцы». «Теперь здесь повсюду тише, но прочности мира я не верю» (7 июня 1902 г.). Прочного мира действительно не было, но протест против пассивного сопротивления с этого времени уже не прерывался. А «признание факта есть начало истины», — говаривал Томас Карлейль и с его слов любил повторять финляндец Снелльман.

В начале 1902 г. высшие представители духовной власти, архиепископ и епархиальные духовные консистории признали, что на духовенстве лежит обязанность исполнить требование законной светской власти, и потому они начали успокоительное воздействие на население. Архиепископ Иогансон напечатал в «Uusi Suometar» воззвание к народу, указывая, что финнам «не удастся достигнуть отмены устава о воинской повинности, но, наверное, можно рассчитывать на некоторые изменения в нем. Мы надеемся, что финским солдатам не придется в мирное время служить за пределами отечества... Но упорным сопротивлением не добиться изменения к лучшему».

Благомыслящие деятели фенноманской печати осудили отказ лютеранского духовенства опубликовать утвержденный властью закон. «Случайным воспрепятствованием чтению в церкви нельзя лишить узаконение его действительной силы».

Святыня Божьего храма оскорблялась. Чтобы впредь избегнуть этого, финские газеты писали: Пасторам надлежит пещись о духовном развитии отдельного лица и сторониться, при исполнении своих церковных обязанностей, от вмешательства в политические и социальные вопросы.

80-летний пастор Густав Дальбург из г. Або в брошюре на финском языке («Современные вопросы», Nykyajan kysymyksiä) также опровергал распространившееся мнение, будто постановление властей не имеет законной силы, если его не выслушают или не пожелают выслушать в церкви. Особенно он восстал против «общественного мнения», которому навязывали руководящую роль. То общественное мнение, которое преследует ближнего, не скупится на ложь, бойкотирование, оскорбление и изгнание противоречит 7 и 8 заповедям. «Кто дал общественному мнению право быть в одно и тоже время доносчиком, обвинителем, судьей и палачом?»

В конце декабря 1902 г. старофенноманы распространили брошюру-воззвание «Пробудись, Финляндия!» — в которой указывалось, что пропаганда велась в крае «некоей гельсингфорсской комиссией», при помощи произведений печати и странствующих агитаторов. «Пропаганда зашла далеко за пределы, допустимые с точки зрения охраны общественного порядка. Это правильно организованное возбуждение умов». Это движение старо-фенноманы признавали более вредным, чем состоявшиеся «незаконные» мероприятия. Раскол в крае вызвал необходимость новой усиленной мобилизации в лагере смуты. 12 ноября (н. ст.) партия шведоманов устроила смотр своим силам. Но так как не все средства борьбы занесены были в протокол, то перечень дополнила в своих откровениях стокгольмская газета («Fria Ord»), сказав, что «необходимо прибегнуть к положительному воздействию силой: око за око, зуб за зуб». Сходка шведоманов, в числе других средств борьбы, постановила избирать на общественные и иные доверенные должности только своих единомышленников. По этому поводу в воззвании «Пробудись, Финляндия» читаем: «Это просто означает, что все общины Финляндии должны присягнуть этим вожакам и стать в оппозицию нынешнему правительству в крае. Эта затее, впрочем, не совсем нова. Вся страна уже давно разделена на административные округи, из которых каждый имеет особого начальника, получающего указания из Гельсингфорса. Общинное самоуправление и политическая свобода всего народа должны быть принесены в жертву партии... Такой организованный террор устраивается будто бы во имя закона и права». Но самим гражданам не дозволяется судить о законе и праве, а также о современных условиях; им может давать толкование только безыменное правление, которое хочет забрать в свои руки действительное управление страною».

В темные дни смуты, из отдельных лиц наиболее гражданского мужества проявили сенатор Ирье-Коскинен, профессор Даниельсон и публицист Мерман.

Первому из них пришлось выступить с особым мнением уже в 1899 г. в сенате, когда прокурор дал неправильное заключение о манифесте 3 февраля. Ирье-Коскинен подал тогда свой голос за распубликование нового закона, находя это более благоразумным и выгодным для своей родины. Газеты края осудили поведение маститого главы фенноманов «в историческом заседании сената», но Ирье-Коскинен этим не смутился. Подав в отставку, он занес свой протест в журнал (см. стр. 250). Сторонники протестов в своем озлоблении усмотрели, что Ирье-Коскинен «изменил» государству, что он, как «парламентский министр», не в меру преклонился пред русской властью и т. п. Его портрет не сходил со страниц сатирического издания, его дом был снаружи опачкан символическими рисунками, старого заслуженного деятеля преследовали самым бесчеловечным образом.

Запугать политического бойца дурными выходками, конечно, нельзя было и он, видя, что его соотечественники выходили на ложный путь, продолжал свои увещания и разоблачения. Когда Ирье-Коскинену исполнилось 70 лет, то он, по поводу поздравлений и пожеланий друзей, напечатал открытое письмо, в котором, между прочим, высказал: «Ни для кого теперь не составляет секрета, что большая многоглаголивая клика, выдаваемая за общественное мнение, требовала, чтобы сенат не смел публиковать манифеста (о русском языке) и вышел в полном составе в отставку. Многие из фенноманской партии явно разделяли это мнение или же своим молчанием одобрили его». Таким путем образовалась громадная волна насмешек и хулы, которая обрызгивала тех сенаторов, которые думали иначе о своем долге по отношению к краю и народу... Этим же путем пытались создать настоящий общественный террор, который, по мнению Коскинена, может оказаться только гибельным для Финляндии. Своим молчанием финская партия содействовала настоящему печальному положению дел в крае. «Я не разделяю воззрений этого большинства. Как и прежде (во дни появления манифеста 3 февраля 1899 г.), я утверждаю, что сенат не имеет никакого законного основания отказать в распубликовании Царского повеления (о введении русского языка в делопроизводство края). Что касается ухода некоторых сенаторов, то я нахожу, что те из них, которые остались на своих местах, оказали большую услугу финскому народу, чем те, которые ушли в отставку».

Приведенное письмо одно из последних произведений Ирье-Коскинена. Он вскоре умер. Политическая вражда была настолько поднята, что она не улеглась даже у его свежей могилы. Большая часть студентов Гельсингфорсского университета отказалась почтить похороны Ирье-Коскинена, из нежелания восхвалять политику его последних лет. В партийном и политическом ослеплении они забыли прежние заслуги бойца за финский язык, за финские начала; забыты его труды по истории Финляндии, по учреждению финских школ и т. п. «Uusi Suometar» сказало по этому поводу: «Горе тому народу, чья молодежь не умеет ценить первых защитников своей национальности!» Были и другие более резкие отзывы о поведении студентов. Профессор Даниельсон, оценивая значение последнего периода деятельности Ирье-Коскинена, сказал, что идея его несомненно получит полное признание нелицеприятного потомства. А идея эта сводилась к тому, что финский народ обязан напрячь все свои силы и согласиться даже на величайшие жертвы, с целью восстановить мирные сношения с своим Государем и таким образом вернуться к нормальным условиям своего существования».

Профессор Даниельсон в разгаре борьбы выступил с брошюрой «В каком направлении?» («I hvilken riktning?» 1902 г.). Он также высказал несколько забытых истин и сделал несколько возражений против необузданного «пассивного сопротивления», к которому агитаторы стремились привлечь сенат, судей и всех чиновников края. «Форма правления 1772 г. — читаем в его брошюре, — признает всех чиновников слугами Государя. Ни в этой «форме» и ни в каком позднейшем из коренных законов нашего края не содержится ни единой статьи, которая давала бы этим слугам право отказывать Государю в своем содействии для приведения в исполнение его повелений». Чиновники или повинуются, или оставляют службу. Таков вывод из основных законов. В парламентских государствах на министров возлагается обязанность исследовать законность постановлений главы исполнительной власти. Коренные же законы Финляндии не дают чиновникам, которых Государь обязывает объявлять свои повеления, права исследования законности сих повелений.

Этими словами финляндского историка осуждено поведение сенаторов, отказавшихся немедленно распубликовать манифест 3 февраля 1899 г. и законоположение 1900 г. о русском языке. Напомним, что сенат Финляндии именуется Императорским. Члены этого административного учреждения, получив повеление Императора, конечно, обязаны были, не входя в оценку повеления, распубликовать его немедленно.

Осудил Даниельсон также и политиканствующие суды своей родины, сказав, что «краснел» за них и «живо чувствовал» справедливость слов другого финляндца, сенатора Грипенберга (Neino), также указывавшего на их падение.

Профессор Даниельсон решился затем напомнить своим соотечественникам, что «интересы России и Финляндии в существе своем гармоничны», и что он «с благодарностью» вспоминает период их совместной политической жизни и признает его «истинным благословением» для родного своего края.

Наконец, он смело высказал свое опасение по поводу того, что возникший «конфликт» затянулся слишком долго и разногласие между властью и народом в Финляндии опаснее, чем где бы то ни было, так как из внутреннего вопроса может возникнуть «международный» и тогда постановления финских законов не будут уже приняты во внимание. В виду этого, он усиленно рекомендовал сохранение «моста» между Монархом и населением и не порывать «уз доверия, доселе связывавших Правителя с народом».

Много невзгод пришлось вынести Даниельсону за свои правдивые и трезвые слова.

За Даниельсоном последовал старец Агатон Мерман. В 1903 г. он издал брошюру «Наблюдения националиста». Его, как и многих других собратьев по перу, мучил вопрос: покориться или сопротивляться? В этом вопросе крылась вся злоба дня. Сенат не одобрил программы пассивного сопротивления: огромное большинство населения также признало ее односторонней партийной политикой. Не успокаивались только шведские круги и вышедшее из их среды чиновничество.

Хладнокровно оценивая русские требования, предъявленные Финляндии, А. Мерман заявил, что «высшие финские чины без исключения того мнения, что никакого пагубного для нашей национальности решения не было и нет» у русской власти. «С достоверностью известно, что высшая русская власть принципиально не сочувствует крутым мерам».

После этого «националист» очень наглядно доказывает, что «сопротивление в том виде, в каком оно применялось, совершенно негодно и вредно для народа». В подтверждение своей мысли, он показывает, к каким последствиям привело сопротивление. Чрезвычайному сейму 1899 г. было предложено высказаться о русском проекте устава о воинской повинности. Требовалось, чтобы финляндцы приняли пропорциональное с русскими участие в содержании военной силы и отменили вредные в военной сфере различие между финнами и русскими. Орган шведоманских чиновников «Nya Pressen» от имени всего народа восстал против изменений... «Менее сильный и раздражительный тон был бы более уместен... Но она не в состоянии была уразуметь, что надменный, для противника оскорбительный, тон не всегда выгоден для решения важных дел». В увлечении тогда превозносили патриотическое мужество «Nya Pressen». За газетой пошли особенно дворяне и горожане сейма. Но, как теперь оказалось, громкая полемика «Nya Pressen» повредила делу. Реформа кончилась упразднением «финской армии», а между тем раньше ни в русских комиссиях, ни на сейме даже и речи не заводили об упразднении. «Причину такого оборота следует искать в самой Финляндии», справедливо замечает «националист». Датские и особенно шведские газеты в «пристрастных статьях» трубили на весь мир «о положении дел в нашем крае; в них хвастливо намекали на то, что Финляндия может выставить свыше 100,000 обученного войска, что недостатка в деньгах нет, оружие может быть добыто и т. д.». К этому присоединились выражения неудовольствия в крае, манифестации и пр. И в результате финские стрелковые батальоны исчезли с лица земли. Офицеры драгунского полка вздумали вмешаться в политику своим протестом и полк был расформирован с военной быстротой. Таковы первые результаты неразумного сопротивления.

В «Наблюдениях националиста» следуют затем указания на «бахвальные» статьи шведской газеты «Aftonbladet», припоминаются апрельские уличные беспорядки, клевета и оскорбление собственных сограждан, протесты гофгерихтов и служащих. «Националист» признает, что положение финляндских должностных лиц было такое, что «подобного не сыскать во многих из самых свободных стран Европы». «Не подлежит сомнению, — продолжает он, — что новые постановления об увольнении должностных лиц, без суда, явились в виде прямого ответа на отказ гофгерихтов и кажется, несомненно, также то, что эти постановления, вследствие всеобщего и нескрываемого присоединения чиновников к оппозиции, получили гораздо более строгую форму и более широкую цель, чем сначала было предположено».

«Националист» Мерман проявил настолько гражданского мужества, что дерзнул признать требования нашего правительства по русскому языку, при занятии чиновниками высших мест, «вполне умеренными». Газета «Uusi Suometar» поддержала его, заявив, что едва ли финская «национальность потеряет что-либо от того, что некоторое большее число чиновников, чем теперь, будут знать русский язык».

Продолжая клеймить спокойной и трезвой критикой деятельность шведоманов, А. Мерман говорит: «необходимо помнить, что мы (финны) не можем жить иначе, как в согласии с могучим Российским государством. Более слабые, мы зависим от русских в большей мере, чем они от нас». А потому составитель брошюры «Наблюдения националиста» делает следующее прекрасное заявление: «Прежде всего, было бы желательно, чтобы в частной жизни обоюдное понимание и дружеские отношения получили большее влияние, чем до сих пор. Все оживляющая торговля представляет наилучшие для того случаи. Много недоразумений без сомнения можно было избежать, если бы обе нации не оставались друг для друга совершенно чужими».

Теплые и справедливые слова Мермана нашли отклик в доброжелательном и мирном сердце русских людей. Россия всегда готова заключить в свои родственные объятия сестру-Финляндию, да нагроможденные столетием недоразумения тому служили помехой.

В 1903 г. А. Мерман составил особое «Слово народу», в котором выразил сожаление, что чрезвычайный сейм не одобрил во всех существенных пунктах предложений правительства по уставу о воинской повинности. Мерман высказал тогда же похвалу явившимся к призыву новобранцам.

Стан революционеров пытался заглушить этот голос. Не уступать нужно было, кричали они («Fria Ord» 11 июля 1903 г.), а «понудить» правительство отменить свои незаконные распоряжения.

Тем не менее, ряды спокойных и здравомыслящих продолжали пополняться. За единичными личностями последовали целые кружки единомышленников. Начались сходки старо-фенноманов, доклады и резолюции которых имеют, конечно, существенный интерес. В конце 1902 г. (26 дек. 1902 — 8 янв. 1903 г.) съехались фенноманы в Выборге. Они решили противодействовать бойкоту, переходившему, вследствие шведоманских подстрекательств, всякие пределы. Бойкот стал отравлять жизнь всем порядочным и независимым людям. Сход постановил, кроме того, содействовать исполнению призыва и выразить доверие правительству и его реформам.

Один из ораторов этого съезда представил весьма интересную историческую справку о явных и закулисных событиях последних лет. Оратор указал, между прочим, что в 1891 г., когда возбужден быль вопрос о почтовом объединении, шведская партия требовала, чтобы члены сейма ополчились против правительства; финская партия напротив рекомендовала осторожность и осмотрительность. Согласия во взглядах партий не было достигнуто. Тогда вождь старо-фенноманов предложил своим единомышленникам действовать в этом вопросе до конца согласно своим убеждениям, независимо от того, последует ли за ними другая партия или нет. Благоразумие финнов восторжествовало. А теперь десятилетний опыт показал уже, «что подчинение нашей почты русским должностным лицам совершенно не было так опасно, как это предполагали вначале» и как о том кричали органы шведоманов.

В 1899 г. повелено было созвать экстренный или чрезвычайный сейм. На его заключение передан был один только закон о воинской повинности. Земские чины, — продолжает тот же оратор выборгского съезда, — дали крайне дерзкий отзыв и выступили вместе с тем с разными непрошенными поучениями. Умеренных финнов шведская партия клеймила «изменниками» отечества. По этому поводу оратор сходки очень кстати напоминает забытое мнение сейма 1877 года. Оказывается, что сами земские чины тогда говорили и писали, что по прошествии некоторого времени устав о воинской повинности Финляндии будет подлежать пересмотру и в таком случае следует иметь в виду, что во всех соединенных государствах объединение воинского устава составляет необходимость. Земские чины 1899 г. умышленно игнорировали это обстоятельство, да кроме того не хотели понять, что настойчивое сопротивление всегда раздражает».

Но как же могло случиться, что более благоразумные и спокойные финны также подписали грубый и заносчивый ответ сейма? По этому поводу оратор выборгской сходки рассказал следующее. В период сеймовой сессии, партии имели свои отдельные заседания. На собрании фенноманов склонялись к тому, чтобы уступить русским требованиям и тем выговорить себе право не назначать финских юношей в русские войска. Но в то же время обеими партиями края были приняты окончательно два решения: сохранить в тайне совещания сейма и членам сейма держаться «как один человек». Благодаря тому, что от земских чинов требовалось единодушие, финской партии пришлось шаг за шагом отступать от своего первоначального благоразумного взгляда. «Когда теперь просматриваешь стенографические записки финской партии, — продолжает оратор, — то во многих отношениях замечаешь, что новое воинское постановление было бы достигнуто нами в желательном виде, если бы не существовало это несчастное стремление к достижению единодушие».

Сейм надеялся «стойкостью взгляда» заслужить благодарность народа; но до сих пор результатами его действий, по мнению цитируемого нами финна, явилась: февральский манифест, официальное указание на «неосторожные» заявления сейма 1877 г. и упразднение финских войск. Этот последний «сильный ответ со стороны России» был полной неожиданностью для финляндцев. Помимо этого, шведская партия довела до того, что «ни один из членов Государственного Совета не мог целиком защищать предложения сейма».

Все эти признания в устах финляндца, конечно, знаменательны.

14 Января (п. ст.) 1903 г. состоялось собрание приверженцев партии старо-фенноманов в Або (150 чел.), 6 (19) марта — в гор. С. Михеле, 7 апреля 1903 г. в Куопио. Ими руководило желание вернуть народ к более мирному и сносному положению, путем противодействия пассивному сопротивлению. Злословие и посрамление агитаторами правительственных лиц они считали гибельным и неблагородным. В призывном деле считали необходимым придержаться требований правительства...

20 апреля 1903 г. состоялась народная сходка в Йоэнсуу. Члены ее (136) выразили пожелания, чтобы: 1) цензурные строгости были смягчены; 2) призывные исполнили свой долг; 3) соотечественники не позволяли мнимому общественному мнению удерживать их от соискания государственных должностей и 4) наконец было высказано одобрение умеренной партии; в пассивном противодействии видели необузданность и безрассудность).

В конце апреля 1904 г. состоялась новая сходка старофенноманов. На этот раз единомышленники, болевшие душой за взбаламученную родину, съехались в Улеоборге.

Результатом съезда явилось воззвание, в котором говорилось: «Отказываясь повиноваться приказаниям правительства, население Финляндии преступило границы, предопределенные для него правительственным законом и божественным мировым строем... Никакие переговоры о мире невозможны, если мы, со своей стороны, ни в чем не сделаем уступок. Раз мы стремимся к восстановлению порядка, зиждущегося на основных законах, созыв сейма для нас безусловно необходим. Но нынешнее упорное сопротивление не ведет к достижению этой цели».

Необходимо, по мнению старо-фенноманов, чтобы граждане предостерегали друг друга от необдуманных в политическом отношении поступков, не противились производству призывов, ибо отказ от признания нового устава о воинской повинности ни в каком случае не поведет к его отмене. «Одним из условий здоровой национальной жизни и преуспеяния народа есть исполнение 4 заповеди, предписывающей уважать правительство и повиноваться ему»... Наконец, «нельзя ждать уважения со стороны противников, или даже сторонников, если, хотя бы исключительно для хорошей цели, прибегать ко лжи и клевете».

Следовательно, как только народ остался без террористов-руководителей, дело пошло лучше. Трезвый взгляд финского народа нашел правильный выход из того положения, в которое было поставлено население. С этими трезвыми голосами, исходившими из среды финнов, должны были считаться лица крайне-оппозиционного настроения.

Более других мутили общество, конечно, «пассивисты». Чтобы их голоса не были заглушены, они завели подпольные органы печати: «Новости Дня», «Свободное Слово» и др., ставшие вне воздействий цензуры. Агитаторы требовали, чтобы всякий патриот подписался на их нелегальные издания. Из речей ораторов названных сходок и из статей фенноманской печати «пассивисты» узнали мнение о себе собственных сограждан.

Особенно серьезного врага газета «Fria Ord» встретила в лице редакции «Uusi Suometar». «Считают едва ли не преступлением, — говорила она, — публично упоминать о том, что в Стокгольме еженедельно издается и распространяется по всей Финляндии орган «пассивного сопротивления», будто бы задающийся целью поддержать «нравственную силу финского народа». Упоминание — приравнивалось доносу. Дело не в строгости нынешней цензурной системы. «Fria Ord» желательно быть подпольным изданием, дабы с большей беззастенчивостью наносить Личные оскорбления всем не разделявшим воззрений редакторов этого листка. Далее газета фенноманов удостоверила, что «Fria Ord» клеймила сенаторов изменниками, что «Народный катехизис», — это наиболее печальное свидетельство разгара партийных страстей, — было отпечатано в подлиннике в стокгольмском нелегальном издании шведоманов.

С одной стороны жалобы газеты «Fria Ord» на «ослабление национального духа» и на трусость населения, а с другой открытое осуждение подпольного издания главным органом старо-фенноманов являются, конечно, новым показателем значительного успеха умеренного или примирительного направления.

Это разоблачение по адресу печати агитаторов составляет также серьезную заслугу финской партии.

«Общество, которое намерено жить и развиваться, не должно верить таким летучим листкам и брошюрам, внушала «Uusi Suometar».

Главный орган фенноманов был поддержан в его походе против нелегальных редакций некоторыми финскими собратьями по перу, которые указывали, что летучие листки «напрасно запутывают внутреннее положение в крае... Бросают со всех сторон в лицо оскорбления, подчас наносимые анонимно». Когда речь зашла о доносах и раздорах между партиями, финская газета написала: «Теперь распространители «летучих листков, различных теорий и воздушных замков» увидели и обратную сторону медали... они обречены были испробовать на себе тот кнут, который они хотели направить на чужую спину». По заявлению пастора Бергрота, финские подпольные издания долго мешали полному умиротворению края и потому он высказал пожелание, чтобы издания их скорее прекратились «в интересах публики».

Подобно тому, как осуждена была нелегальная литература, подверглись порицанию системы бойкота и пассивного сопротивления. Применение бойкотирования оказалось теперь, по трезвым воззрениям финнов, нелепым, недобросовестным и признаком нравственного падения. Разве это не равносильно тому, говорили они, что кто-нибудь, держа в руке кошелек с золотом, сказал бы: если поступишь согласно моему приказанию, получишь эти деньги, если же будешь действовать сообразно со своими убеждениями, то не только ничего не получишь, но вдобавок будешь еще разорен».

Некто Михаил Гейкура печатно признавался, что он сперва явился сторонником пассивного сопротивления. Однако события убедили его, что он сделал ложный шаг и потому всенародно покаялся, призывая новобранцев исполнить свои обязанности; «теперь я вполне признаю, что продолжительное упорное сопротивление может происходить только во вред народу. Финский народ, укроти, наконец, свои страсти, удержи свой фанатизм! Да уяснит себе, наконец, народ своим здравым рассудком, куда может завлечь его упорное неповиновение».

Итак, не может быть сомнения в том, что произошел поворот во мнениях многих финляндцев. После предоставления генерал-губернатору чрезвычайных полномочий, местное население убедилось, что и на агитаторов имеется управа. В первые годы магистраты, губернаторы из финляндцев, гофгерихты, суды проявили неслыханное своеволие и обуздать их начальник края оказался бессильным. Конечно, на население такое положение влияло самым деморализирующим образом. Н. И. Бобриков понял общее настроение. Оно отразилось в его письме (от 9 января 1903 г.). «Оставлять без преследования агитаторов, целые магистраты и гофгерихты», — писал он, — нельзя было потому, что это «ободряло негодяев и понижало доверие к силе русской власти, ей преданных пли еще колеблющихся».

Бесцеремонность и разнузданность агитаторов до такой степени возмущала некоторых благонамеренных финляндцев, что они стали являться к Николаю Ивановичу и просить его «о принятии более суровых мер, до высылки и лишения пенсий включительно». Николай Иванович взялся передать их точку зрения В. К. Плеве, так как финляндцы «сами опасались с этой целью лично явиться» к нему (9 января 1903 г.).

Плоды совместного влияния чрезвычайных мер и сторонников порядка из фенноманской среды сказались весьма наглядно.

«Настроение в Гельсингфорсе и вообще в Финляндии, — сообщал генерал-губернатору (3 (16) августа 1903 г.) прокурор сената Э. Йонсон — по-моему такое, что призыв в будущем году по всей вероятности пойдет нормальным ходом. Могут и быть случаи агитации, но без результата. Здравый ум финского народа одержит верх над агитаторами». Предположение его вполне оправдалось. Призыв, действительно, прошел вполне успешно. «Кроме того, как только народ освободился от гнета агитаторов, — писал Н. И. Бобриков, — он стал в одних местах выдавать подстрекателей, в других — общины потребовали, чтобы штрафы взыскивались исключительно с виновных властей», а не раскладывались без разбора на всех членов общины. Кроме того, население в громадном числе, принося раскаяние, стало просить о помиловании, за неисполнение им закона о воинской повинности и Н. И. Бобриков освободил от ответственности более 2^1/3 тыс. человек, зачислив их в ополчение.

В одном прошении, поданном генерал-губернатору, причины неявки к призыву пояснялись так: «местные господа и студенты подстрекали призывных не являться к призыву»... Председатель общины запрещал вообще молодежи являться к призыву, говоря, что подобная неявка наказанию не подлежит, но принесет пользу не только им самим, но и всей Финляндии.

Из интеллигентной среды также некоторые покаялись. Регистратор губернского управления, нотариус гофгерихта, пастор Велин и некоторые студенты принесли повинную. Один студент, подав прошение о сложении с него вины, писал: «Я не только безусловно поступил неправильно, но и чрезвычайно легкомысленно, не явившись на призыв, подав тем дурной пример для менее образованных товарищей по призыву, так что в виду нашего непослушания благорасположение Его Императорского Величества, нашего великодушного Царя, сильно поколебалось и мирное развитие края приостановилось» (июль 1903 г.).

О помиловании стали ходатайствовать, наконец, целые общины. Из Тюсьбю (20 сентября н. ст. 1903 г.) поступила просьба от общины за подписью 174 лиц о сложении с них штрафа, при этом они высказались, что мы «не разделяем распространяемых зловредных модных мыслей относительно незаконности издания Его Императорским Величеством закона о воинской повинности». Итиская община большинством 374 голосов решила донести Государю о своем заблуждении. Прошение от Гельсингфорсской общины было покрыто 243 подписей. В нем говорилось, что председатель общинного собрания «даже не желал выслушать мнение общины, зная, что своими противозаконными решениями не мог бы затемнить здравый смысл народа и тем наложить на него революционное клеймо в глазах всего цивилизованного мира и Всемилостивейшего Монарха». Далее делалось уверение, что если бы публикации производились правильно и внушалась гражданам суть дела, то население «наверно исполнило бы свою верноподданническую обязанность». Виновные просили прощение и не желали «принять на себя проступки революционного сословия». Общины удостоверили, что в кирках не делалось публикации о созыве общинных собраний и протоколы собраний составлялись несколькими «господами» без ведома общин.

Вошедшие в норму призывы опечалили тех, которые надеялись, что финский народ еще раз сумеет пойти по верному пути. Надежды рассыпались прахом, и они с горечью должны были сознать, что финскому народу многого недостает для поддержания пассивного сопротивления. Так писал шведоман в журнале «Северное Обозрение» (Nordisk Revy). Автор статьи погружается затем в раздумье перед вопросами о причинах такого падения народа, не зная, является ли оно следствием понижения нравственности (moralisk degeneration), или симптомом болезни, которую возможно еще излечить. Причину не легко было уразуметь, в виду блестящего (отрицательного) прошлогоднего хода призыва и потому еще, что результат призыва 1902 г. был достигнут почти одним простым воззванием к народу и молодежи, без особенно большой пущенной в ход агитации (utan någon i stor skala igångsatt agitation). Автор кончает озлобленным выпадом против старо-фенноманов и духовенства, которых считает главными виновниками контрагитации.

Огромное число фактов, однородных с приведенными, не прошли незамеченными. Смена настроения была настолько велика, что ее отметила «Stockholms Dagblad», в которой читаем: «Необходимо признать, что теперь начинает до некоторой степени преобладать мнение, что Благо родины нельзя видеть в пассивном сопротивлении, доведенном до крайности»... В конце мая (1904 г.) та же газета заявила: «ход призыва свидетельствует, что большинство населения не примкнуло к пассивному сопротивлению»... В этом «надлежит признать блистательную победу правительства». Некоторые из отказавшихся в прошлом году явиться к призыву заявили теперь желание отбыть ее. Успех призыва газеты Швеции приписали национальному характеру финского народа. Финн крайне неохотно выступает против предписаний правительства».

Таким образом, в Финляндии был ясно обозначившийся период, когда не оппозиционная партия определяла ход внутренней жизни в Великом Княжестве. Корреспондент «Svenska Dagbladet», со слов одного финляндского сенатора, описал общее настроение в следующем виде: «Если бы положение дел не запутывалось шведоманской и младо-финской партиями, — говорил сенатор, — в стране водворился бы мир и исключительные законы были бы мало-помалу отменены». Сенатор не ожидал ни отмены манифеста 3 февраля 1899 г., ни отмены устава о воинской повинности. «Несмотря на это, финский народ все же может жить собственной жизнью и развивать свою культуру на самобытной национальной основе». Наоборот, если бы сенат ушел в отставку, как того желали шведоманы, дни его были бы сочтены «и будущность Финляндии омрачена».

Одна из финских газет, подводя общие итоги движению, усмотрела, что успехи агитаторов, по сопоставлению их с затраченными трудами и усилиями, довольно ничтожны. В некоторых местах им слепо повиновались, преимущественно в приморских городах, больших фабричных центрах и беспокойном прибрежье Эстерботнии, которая давно уже стремилась в Америку. Там же, где население жило земледелием и привыкло рассчитывать только на самого себя, призывы агитаторов прозвучали напрасно. Следовательно, то единодушие населения, о котором возвещали члены «тайного патриотического союза» в своих и чужих газетах, являлось очевидно измышленным, с целью большего воздействия на русские власти.

В тех местах, где население оставалось не захваченным агитационной горячкой, оно высказало верное понимание своих интересов и вовсе не чуждалось русских государственных требований. Жители общины Суоярви Куопиоской губ. (смежной с русскими губерниями) на общинном собрании постановили, например, ходатайствовать перед местным губернатором о том, чтобы в училищах, содержащихся на счет общины, преподавался впредь русский язык, и чтобы все преподавание велось наполовину на русском языке. В других частях Великого Княжества финны в разгаре пропаганды стали просить о принятии их детей в русскую школу, исходя из того положения, что их сыновьям придется служить в русских войсках. Такие случаи повторились в школах Сердоболя, Тавастгуса, Або, Гельсингфорса, Териоки и С.- Михеле.

При назначении г-на Ланга и. д. Абоского губернатора, группа граждан приветствовала его и выразили признательность правительству и усердное упование, что оно утвердит Ланга главой губернии. Генерал-губернатор отметил: «утешительно» и впоследствии представил г. Ланга к утверждению и тем показал, что желание населения охотно исполняется русской властью, когда к тому представляется возможность.

В 1903 г. Н. И. Бобриков дал официальное разрешение устроить всенародное чествование Рунеберга. Это обстоятельство также служит известным показателем общественного настроения края. Разрешая чествование, генерал-губернатор тем самым засвидетельствовал с одной стороны, что объединительные мероприятия не посягают на национальность финского народа), а с другой — что русская власть надеялась тогда уже на то, что празднество не будет носить характера политической противоправительственной манифестации, каковым оно усилению окрашивалось в предыдущие годы.

Отношение массы населения к русской власти, не смотря на агитацию, на искусственно поднятую эмиграцию и социальное движение, надо признать вообще удовлетворительным. Народ стоял далеко от политики, спокойно занимаясь своим делом и, если бы его не смущали руководители пассивного сопротивления и революционеры, он без протеста принял бы нововведения последних лет и без особых осложнений исполнил обязанности по призывам.

«Мое заключение состоит в том — писал Н. И. Бобриков, — что твердая политика Государя должна увенчаться успехом; народ не пойдет за агитаторами, которые, по необходимости, должны будут смириться... Протеста сейма, к слову сказать, я решительно не стесняюсь, близко видя действительное настроение народа». «На этих днях я принимал войсковых начальников, подчиненные части которых квартируют в Улеоборге, Николайштадте, Куопио, С.- Михеле, Выборге и Фридрихсгаме. Все единогласно свидетельствуют о ласковом отношении к войскам простого народа и низших слоев городского населения. Не так отзываются о местной интеллигенции, проявляющей скорее надменное к воинским чинам пренебрежение». «Народ безусловно предан Его Величеству в своей массе, чему получаю с каждым днем все более и более веские подтверждения». Прислуга одного из высланных прямо заявила, что его «давно следовало арестовать и прогнать из края». Таковы отзывы, встречающиеся в письмах генерал-губернатора.

Рабочие г. Гельсингфорса нуждались в куске хлеба. Городские власти не подали им помощи. Депутация рабочих не была принята городскими уполномоченными, которые собрались на заседания лишь через три недели. Одна газета сделала упрек по адресу уполномоченных и разных союзов, которые находили средства на содержание «агитационных курсов» и платили специальным агитаторам по 75 мар. в месяц, а своих нуждающихся не поддерживали. Узнав о положении рабочих, Н. И. Бобриков приказал немедленно организовать выдачу даровых обедов. Все было устроено живо и прекрасно. Нуждающимся помогли. В страстную субботу (1903 г.) Николай Иванович объехал все три столовые, устроенные в русских казармах. «От умиления народ просто плакал, трогая нас русских, до глубины души», сообщал он затем своему знакомому (8 апреля 1903 г.).

Вот живые примеры, указывающие, что Николай Иванович стремился завоевать народ сердцем... преследуя все ту же заветную цель — «сплочение русского царства». Народная масса чутка. Сердце подсказало, что Н. И. Бобриков ей не враг, а благодетель и покровитель. Не забудем, что только при нем финский язык увидел себя вполне равноправным со шведским в официальной жизни края. Воспитательных и просветительных нужд финнов Н. И. Бобриков не игнорировал. Все, что шло на пользу края и не противоречило общегосударственным интересам, находило в нем радушную поддержку.

Враги русского дела скоро оценили правильность и сердечность его действий, почему поспешили очернить каждый его шаг в глазах простодушного населения. Николай Иванович велел накормить рабочих. Это хорошее и христианское дело «Новости Недели» назвали «печальной комедией»... и заявили: «Неужели дошло так далеко, что Финляндия должна просить хлеба у своих горчайших неприятелей»... Н. И. Бобриков посетил канцелярию генерал-губернатора и, конечно, вполне искренно выразил желание, чтобы русские чины ее изучали финский язык. «Это попытка подкупить старо-фенноманов»; «это новая ловушка»... кричали в печати. После смерти Н. И. Бобрикова стокгольмская газета, вспоминая старую историю рабочих, не постеснялась украсить ее новыми гнусными измышлениями.

Она утверждала, что «вследствие суровой зимы, в начале 1904 г. царила нужда в работе. Сенат организовал общественные работы с платой 2:50 мар. в день. Но в то же время Бобриков накрыл в казармах столы и свободный к ним доступ имели все, причем гостям предлагалась водка. Конечно, к Бобрикову шли и кричали «ура», не только безработные, но оставили свои заведения и те, кто имел занятие. А Царю доносили, что финский народ чувствовал себя особенно счастливо под русским владычеством и всему свету возвещал служебный телеграф, что финны оставили всякое сопротивление». «У нас тихо, — писал Н. И. Бобриков, — и только иностранная печать выдумывает разный вздор и клевещет на бедный финский народ» (16 ноября 1903 г.).

В июне 1900 г. городское население Сердоболя вышло на встречу генерал-губернатора с криками «элякээн». «...И особенно знаменательно — свидетельствует начальник края — это устроенная мне овация при отъезде из Вильманстранда, с участием не только войск, но и едва ли не всего местного населения»... «Великим мне утешением служит народная масса, оказывающая мне сочувствие при удобном случае, — писал Николай Иванович. — По делам службы я только что посетил С.-Михель, Выборг и Фридрихсгам; не только в городах, но и станциях собирался народ, приветствуя меня криками «элекээн» и маханием платков»... (9 мая 1903 г.). Вот еще несколько слов, записанных Н. И. Бобриковым в его дневнике: «Народная масса вообще стоит за русскую власть и тем причиняет местным вожакам большое горе... Народ не смеет проявить наружу своих чувств, находясь в кабале у местных землевладельцев и хозяев фабрик и заводов, действующих под влиянием агитаторов».

Полное подтверждение мыслей начальника края находим в заявлениях некоторых местных русских губернаторов. Один из них (17 — 30 сентября 1903 г.) писал: «Из частых моих общений с населением я вынес глубокое убеждение, что финское население никогда не сочувствовало организованной революционной партией политике противодействия, и если следовало указанной агитацией программе, то лишь уступая принуждениям и насилиям сепаратистов, которые, имея на своей стороне администрацию, суды и школы, могли разными обманными способами и даже силой увлекать мирный народ на путь сопротивления правительству». «Напрасно. агитация в подкупленной ею заграничной прессе и в подпольно распространенных в крае брошюрах и газетах старается убедить, что финский народ сознательно и единодушно следует политике «пассивного сопротивления»... Другой из русских губернаторов сообщил в 1902 г., что «масса финляндского населения, издавна гордившаяся своею лояльностью, остается таковой же и теперь, а если и поддается влиянию агитации, то потому лишь, что веками приучена повиноваться» местной интеллигенции. Третий русский губернатор доносил: «Первые подготовительные шаги к призыву показывают уже, что сопротивление закону о воинской повинности очень ослабело. Насколько измелилось настроение, в особенности в шведских общинах, меня поражало. Везде уверили меня, что все новобранцы, находящиеся в пределах края, явятся к призыву и что шведская агитация против призыва потеряла всякую силу. Недавно один из моих ленсманов встретился с одним шведом крестьянином, бывшим сеймовым депутатом, и он передавал ленсману, что настроение крестьян даже в шведских приходах против агитаторов настолько враждебно, что если бы кто-нибудь из них явился в деревню, то его там избили бы. Вообще сопротивление закону о воинской повинности среди простого народа, т. е. среди крестьянства, можно считать окончательно сломленным. Среди шведской партии пассивного сопротивления господствует уныние и сознание, что дело их почти проиграно. Это очень ясно выражается в тоне подпольных газет, которые сетуют на апатию общества и вместе с тем по обыкновению усиленно лгут и ругаются. Тем не менее, оппозиция шведской партии еще очень сильна, и она особенно чувствуется в городе N., где зажиточное купечество и, частью, судебное ведомство далеки еще от того, чтобы отказаться от сопротивления».

Один из финнов, писавший в «Финляндской Газете», сообщал: «Я лично вполне уверен и на основании многих известных фактов осмеливаюсь утверждать, что миролюбивый и покорный финский простой парод, за самыми ничтожнейшими исключениями, отнюдь не проявляет и не имеет никаких поводов проявлять недовольство теми новыми реформами и узаконениями, которые вводятся в последнее время... Он не протестовал и не протестует против введения, и если в последнее время, к сожалению, были по местам некоторые беспорядки и случаи неповиновения законной власти, — объявляемые газетами и сотрудниками агитации, якобы, народным недовольством новыми реформами и протестом против введения их, — то эти печальные явления на самом деле исходили вовсе не от народа и отнюдь не по его почину, а по наущению темных людей, возмутителей из привилегированных сословий».

Такое отношение финского народа к русской власти не согласовалось с желаниями многих. На сейме, созванном после смерти Н. И. Бобрикова, раздались резкие протесты против всех его объединительных мероприятий. Финляндская печать и некоторые русские издания желали видеть в речах сеймовых ораторов — истинный голос финского парода. Напрасный труд! Сейм до сих пор никогда не был отражением воли населения Финляндии и не может им быть по своему составу... Кроме того, специально о сейме 1904 г. имеется свидетельство одного из его членов, профессора Пальмена. Во время заседания духовного сословия он заявил, что на сейме орудовала таинственная группа. Решения вырабатывались вне сеймовых комиссий и предлагались сословиям, как безусловное приказание к исполнению. «Неведомый кружок, не имеющий полномочие от земских чинов и частью стоящий вне сейма, подготовлял дела и отдавал приказы, — сказал оратор. — Вот, следовательно, к чему сводится система нынешнего финляндского представительства, и вот что хотят выдать за голос финского парода». Чтобы произнести то, что сказал барон Пальмен надо быть вполне уверенным в правоте своих слов.

Для уяснения истинного отношения финского народа к России уместно напомнить еще интересные разговоры, записанные русским публицистом, всегда симпатизировавшим финляндцам и их порядкам, но стоявшим далеко от всяких течений местной политики. Объезжая Финляндию, ему случилось попасть в маленький городок в центре края и там пастор-швед держал ему такую, примерно, речь: «Моя обязанность заключается не в одном только выполнении духовных треб. Нет, на мне лежит также долг воспитывать свою паству в духе ее национального самосознания. Что такое финн, простой, грубый финн? Это — мужик без собственной мысли и без убеждений. Ему все равно, кто облагородит его цивилизацией: шведы или русские. Его идеал — быть сытым и иметь про черный день несколько марок. Ко всему остальному он относится совершенно равнодушно... Он по невежеству и прирожденной флегме не хочет понять, кто его настоящий друг и кто о нем печется. Нужно много мужества и сил для того, чтобы держать это мужичье в руках и направлять его на должный путь. Дайте ему волю, лишите его проповеди пастора и он тотчас же перейдет, не задумываясь, на сторону России и за кусок материального русского хлеба продаст всех тех, кто сотни лет кормил и кормит его пищей духовной. Это еще Благо, что финн лишен возможности пить так, как пьют у русских. О, допусти только его разгорячить свой мозг таким возбудителем, как алкоголь, он открыто и упрямо начнет твердить, что в Петербургской губернии он чувствует себя вольнее и свободнее, чем у себя на родине... Вот почему я каждую свою проповедь начинаю святыми и мудрыми словами: «Не упивайтеся вином»... и кончаю изречением: «Блажен, кто не пьет вовсе: он верный и истинный сын своей родины!»...

Слова пастора в значительной мере освещают вопрос духовного сближения. Мысли пастора повторил русскому исследователю интеллигент Финляндии, сказав: «...Если же, не дай Бог, мужик-финн разбередит свою нервную систему, то он рассорит и те немногие идеалы, которые наследовал от дедов и отцов, обезличится, забудет уроки истории и пожалуй начнет заимствоваться вашими русскими идеалами. Он не сообразит того, что русский крестьянин — наполовину варвар и станет тянуться к вам... Впрочем, они теперь уже тянется... Нет, нашему народу пить нельзя»...

Вопрос о воззрениях финского народа на русских такой важности, что охотно пополняем его эпизодом, описанным на столбцах местной газеты младо-финского направления («Karjala» J6 77, 1905 г., 2 апр.). «Разговаривают между собою, собравшиеся по случаю уплаты податей, яскисские крестьяне (Яскис— приход, прилегающий к Иматре). Разговор идет в таком роде. «Что-то поделывают теперь на сейме? Так много там шумят из-за этих «законных порядков»... Лучше было бы, если бы порядки оставались те же, что и до настоящего времени, потому что если вернуть прежние законные порядки, то «эти господа-шведы опять покажут свою спесь». А теперь то как было хорошо с нынешними господами!.. Лучше бы было, если бы эти времена держались; тогда бы арестовали этого сына доктора; ведь он «чертов-мошенник» опять решился явиться сюда, чтобы возбуждать народ... И тот Виртанекки! По-моему, и он прежде был таким шведом, а теперь он стал лучше. Он был бы один из лучших учителей, если бы знал русский язык и мог бы учить русскому языку в школе... И наши господа уже многие стали хорошими — хотя еще не все. В последнее время они стали в такие хорошие отношения с русскими господами, которые, по-моему — в десять раз лучше наших прежних господ. Не наделали бы им лишь хлопот эти «законные порядки»...

Финская газета, помещая характерный разговор крестьян, имела, очевидно, целью показать, как мало еще они развиты в политическом отношении, и как настоятельно необходимо принять меры к искоренению подобного непатриотического образа мыслей, способного одобрить мероприятия бобриковского времени. Людям же, стоящим на общегосударственной точке зрения и видящим Благо в политическом объединении Великого Княжества с Россией, дается новый случай заглянуть вглубь финского народного мировоззрения.

В январе 1904 г. неожиданно вспыхнула японская война. Сенат в телеграмме Государю Императору выразил верноподданнические чувства края: «Сливаясь во едино с истинно русскими людьми в чувстве, Императорский финляндский сенат и все население Великого Княжества осмеливаются повергнуть к стопам Вашего Величества, пред долготерпением и миролюбием Которого должны преклоняться все честные и благомыслящие граждане, непоколебимую преданность и беззаветную любовь к Вам, Всемилостивейший Государь, и к великой России, честь и слава которой всем нам, верноподданным Вашим, близки и дороги. Горячо молим Всевышнего о даровании Вам и державе Вашей победы над вероломным и наглым противником».

Военные невзгоды России вызвали в Финляндии живой отклик братского сочувствия финны делали пожертвования на нужды войны, женщины вступали в ряды сестер милосердия, не мало лиц из местного простонародья просилось в состав добровольческих партий, на театр военных действий отправлен был хорошо оборудованный финляндский лазарет.

Через неделю после первой патриотической манифестации сената, состоялась вторая. Сенат просил повергнуть к стопам Монарха следующее всеподданнейшее представление:

«Вседержавнейший, Всемилостивейший Государь Император и Великий Князь! В настоящую годину испытаний, когда весь русский парод собирается вокруг своего Возлюбленного Монарха, дабы вместе с Ним нести тяготы и облегчать последствия войны, разразившейся вопреки воле Вашего Императорского Величества на Дальнем Востоке, сенат чувствует глубокую и непреодолимую потребность явить также и со стороны Финляндии хотя бы скромное доказательство сочувствия успехам русского оружия и желания смягчить тяжелую участь потерпевших на поле брани, каковыми чувствами искренно проникнуты все слои населения. Поэтому сенат осмеливается всеподданнейше ходатайствовать о Всемилостивейшем Вашего Императорского Величества разрешении сенату отчислить в Высочайшее Вашего Величества распоряжение один миллион из сбережений финляндских статных сумм. Сенат пребывает с глубочайшим верноподданическим благоговением, преданностью и усердием».

В подобных явлениях, несомненно, сказывались признаки залога братского единения финнов с русскими, которого добивается русская политика последних лет. В эти минуты испытаний России не унялись только крайние и непримиримые. Удаленные из края «крамольники, руководимые своим королем)», выразили сперва протест против телеграмм сената, настаивая на том, что они не являются истинным отражением настроения Финляндии, а затем высказали свою надежду, что неудачный для России исход войны в состоянии будет «возвратить Финляндии ее законные права».

«Теперь шведоманы в душе злорадствуют нашим неудачам, значится в письме Н. И. Бобрикова, но зато финны, с сенатом во главе, идут на встречу. Адрес сената есть явление все-таки отрадное и многознаменательное... (3 февр. 1904 г.) «У нас повсюду манифестации и, по примеру сената, финны нам явно сочувствуют. Конечно, я извлеку для Святой Руси пользу из современного единодушие и постараюсь закрепить связь на почве Красного Креста. Было ли бы все это, если бы Мехелин с К° не был удален (8 февр. 1904 г.)

15 мая 1904 г. Н. И. Бобриков сообщил В. К. Плеве: «Не слова, а факты свидетельствуют о наступлении в Финляндии более мирного течения жизни. Призыв много лучше нормального и созыв сейма вне сомнения. Финляндский сенат, кропотливый в работе, идет мне во всем прочем на встречу. Его преданность Государю и России заявляется им уже открыто»...

Большим и трудным являлся еще вопрос об очередном сейме 1904 г. Мнения в крае разделились. В марте 1903 г. при «Uusi Suometar» разослано было «Воззвание», имевшее целью повлиять на население, дабы оно исполнило воинскую повинность. Покорность населения нужна была для получения сейма 1904 г. А сейм желали для того, чтобы «финский народ совместно с Государем и Великим Князем «условились», как возвратиться к нормальному положению. Правительство уведомило, что сейм будет созван, при условии восстановления в крае надлежащего порядка и спокойствия. Генерал-губернатору предписано было окончательно высказаться по этому делу к 10 июня 1904 г.

Ключ к созыву земских чинов передан был, таким образом, в руки самого народа («Uusi Aura»). «Существование сейма, — заявила газета «Wiipuri», — поставлено в зависимость от поведения самого народа, от его миролюбия и от успокоения страстей».

Шведоманы и агитаторы остались недовольны такой постановкой вопроса о сейме. «Мы хорошо знаем, что есть лица, не признающие более никакого значения за нашим сеймом» (читаем в «Uusi Aura»). Шведоманы, — подававшие свои мнения при посредстве «Göteborgs Н. och. S. Tidning», — злобствовали и пытались представить все в черном цвете. «Конечно, еще не сказано, что обещание (русского правительства) будет выполнено».

«Политики осторожности» не постыдятся поставить народное представительство в полную зависимость от «генерал-губернатора». «Генерал-губернатор найдет удобный повод вмешаться в дело; он удалит оппозиционные элементы; он приложит все усилия, чтобы совершенно лишить сейм его нынешнего значения». «От конституции сенат уже фактически отказался»... В виду подобных соображений, корреспондент «Götedorgs Н. och. S. Tidning» склонялся к тому, что лучше было бы устроить некоторый перерыв в народном представительстве Финляндии.

5 и 6 декабря 1903 г. в Гельсингфорсе заседали сторонники старофенноманов. Собрание их приняло резолюцию, что созыв сейма необходим ради правильного хода внутренней жизни края, а также «в целях восстановления согласия между Государем и народом, путем изыскания способов, как обеспечения внутренней самостоятельности края, так и удовлетворения потребности в государственном объединении».

Ничего подобного ранее в Финляндии не говорили.

Трезвые и спокойные голоса населения были приняты во внимание Н. И. Бобриковым. Он видел, что мутит народ кучка непримиримых отщепенцев. Он полагал, что есть надежда наладить дело в крае и водворить порядок путем сейма, почему не только подал свой голос за его созыв (1904 г.), но начал делать нужные приготовления. В его бумагах отыскался даже набросок речи для этого сейма.

Одно лицо, с которым Н. И. Бобриков переписывался по вопросу о сейме, сообщая свое мнение, заявил, что созыв земских чинов Финляндии имеет и свои положительные, и свои отрицательные стороны. Те и другие были подробно перечислены. Против созыва оказалось более доводов. Корреспондент указал, что оппозиция вновь сплотится и оживет на сейме, а агитаторы будут смелее действовать, что финляндцы по их упорству ни на Какие уступки не пойдут, что сеймы, начиная с 1863 г. никогда не были благосклонны к русским правительственным требованиям, а в последнее десятилетие проявили особенно много заносчивости и даже дерзости. Поведение земских чинов 1899 г. было осуждено особым рескриптом (от 8 июня 1899 г.). При таких условиях, созыв сейма 1904 г. может явиться своего рода поощрением прежней деятельности земских чинов и показать, что правительство как бы примирилось с вызывающим тоном сеймовых ораторов. Главари смуты могут опять столковаться и захватить в свои руки инициативу нового сопротивления.

Ряд этих доводов нисколько не поколебал генерал-адъютанта Н. И. Бобрикова и он, вопреки им, склонился к созыву сейма в виду следующих двух соображений. Из всего описанного примирительного движения Н. И. Бобриков делал тот правильный вывод, что «острый период финляндской смуты пережит» и «признаки ослабевающей агитации налицо». Далее этого он не шел.

Всем приведенным обстоятельствам надо дать надлежащую оценку. Как бы ни смотреть на них, на каких бы весах ни взвешивать, они имеют свое серьезное значение. Прежде всего, они показывают, что огромное большинство спокойного населения Финляндии в известной мере мирилось с русскими государственными требованиями, поняв их неизбежность и справедливость. Большинство населения сознало, что бобриковский режим не грозит Финляндии, ни ломкой ее учреждений, ни обрусением народа. Население почувствовало, что Н. И. Бобриков не сходил с почвы закона и не переступал указаний совести. При всех усилиях, агитаторы не в состоянии были дать населению примеров несправедливости бобриковской системы. Будь иначе, народ не успокоился бы, так как он ревнив к своим интересам и чувство справедливости в нем глубоко заложено. Но в том то и дело, что к истинным интересам Финляндии русское правительство прикасалось на основании точной законности и строгой справедливости. Жало клеветы агитаторов поэтому притупилось и масса населения осталась спокойной. Бушевали властолюбивые элементы. И вообще следует прибавить, что «между русскими и финляндцами никогда не было ни племенной, ни религиозной, ни иной розни; все же недоразумения последнего времени исходили от людей, относящихся одинаково злобно, как к русскому, так и финскому народу, и действующих так из личных эгоистических целей».

К политике Бобрикова стали несколько примыкать старо-фенноманы. В их действиях была, конечно, примешана очень значительная доза эгоистических и личных расчетов, но, тем не менее, их заявления и протесты против бойкота и подпольных изданий, а также основной мотив их съездов, конечно, имели своим источником лучшие общечеловеческие чувства: справедливость, желание мира и порядка, любовь к родине, уважение к закону и почитание власти.

Давно уже указывалось, что было бы ошибкой полагать, что фенноманы сочувствовали направлению объединительной политики и готовы были содействовать ее успеху. Нет. Для блага народа фенноманы смирились перед силой и в то же время открыто признали известные требования правительства основательными. В их среде бродит сознание, что процветание и счастье Финляндии возможно только в ее единении с Россией и потому они уменьшили и смягчили противодействие.

Излишне было пояснять Н. И. Бобрикову, что фенноманы наши единомышленники лишь до известных пределов и исключительно по некоторым вопросам. Старофенноманы, или партия примирения, не друзья нам, они лишь «невольные союзники». Старофинская партия желала, чтобы призыв был исполнен «на этот раз», дабы получить возможность созыва сейма. Исполнение воинской повинности не означало собой признания или законности нового устава. Партия эта признавала отдельные параграфы устава о воинской повинности даже «гибельными для финского народа», подразумевая, например, возможность назначения финнов в русские войска. Старофинская партия, вместе с другими, отрицала правомерность закона 3 февраля 1899 г. И. т. д. Фенноманы лавировали до поры до времени, но не примирялись вполне и окончательно с проведением в жизнь русских объединительных реформ. Генерал-губернатор был предупрежден письмом, что старофенноманы, с сенатом во главе, стремились не к введению русского языка, а спекулировали только по замещению должностей своими сторонниками. «Цена финской уступчивости мне, конечно, достаточно известна», — как бы ответил на это Н. И. Бобриков в своем отчете (21 февраля 1904 г.). Он знал и помнил, что фенноманы, когда они укрепятся у власти, окажут русскому правительству такую же оппозицию, как оказывали шведоманы, и потому в борьбе с ними не упускал из виду главнейшего — государственных интересов России и выдвигал их на первый план. Уступка фенноманов, по его мнению, не должна вызывать никаких существенных уступок им с русской стороны, т. е. уступок, могущих отразиться на успехе осуществления русской объединительной программы. «Все партии в конце концов хотят с нас сорвать, — писал Николай Иванович, — чего я не допущу, пока стою на страже в Финляндии русских интересов».

В письме, адресованном одному близкому знакомому в Петербург, генерал-адъютант Бобриков, незадолго до своей трагической смерти, в очень успокоительном тоне говорил о положении Финляндии, подчеркивал свои добрые отношения к сенату и вообще видно было, что он оставался совершенно чужд какой-либо тревоги за вверенный ему край.

В опасности, как оказалось, находилась только его собственная личность. Но самый выстрел, пресекший его жизнь, не свидетельствует ли также в известной мере о том, что революционные элементы теряли под собой почву и отчаивались добиться успеха своих преступных затей, путем увлечения за собой массы населения Финляндии.

Перевезение тела Н.И. Бобрикова в Гельсингфорс

XV. Убийство генерал-губернатора Н. И. Бобрикова

Генерал-адъютант Н. И. Бобриков обладал качествами, необходимыми для того, чтобы занять пост финляндского генерал-губернатора. Он отличался широким умом, прекрасной памятью, редким самообладанием и чувством законности. Ему свойственны были снисходительность и терпеливость. Наконец, он проникнуть был серьезностью и ответственностью занимаемой высокой должности. Он выдвинулся, исключительно, благодаря своим редким способностям и редкому трудолюбию. И тем не менее положение его в Финляндии оказалось исключительно тяжелым, а судьба трагической. «Не думайте, — писал он В. К. Плеве, — чтобы мне жить здесь (в Гельсингфорсе) было приятно; верьте, с удовольствием перебрался бы в Петербург не только на время, но и навсегда» (29 октября 1900 г.). «Конечно, у меня больше врагов, чем друзей, и потому я ожидаю всяких мерзостей»... (12 декабря 1901 г.).

Положение свое он признавал «крайне трудным» (9 мая 1903 г.). «Скорблю сердечно, что не удалось мне попасть в Киев, где, конечно, я и моя семья чувствовали бы себя много лучше, чем в Финляндии» (22 сент. 1903 г.). Гельсингфорс превратился, по остроумному выражению одного сановника, «в осиное гнездо».

«Предвижу, — сообщал Николай Иванович в марте 1899 г. — осложнения в личных отношениях к себе местных людей и не удивлюсь появлению и направлению против меня демонстраций; но действуя по закону и по совести неизменно до конца, ни на йоту не изменю раз установленному направлению, твердо, но осторожно отстаивая дорогое нам (русским) правое дело. Заграничные газеты уже переполняются извращенными из Финляндии слухами и описаниями, в которых не последнюю роль играет и направленная против меня клевета. Я стал получать подметные письма с угрозами, но пока хладнокровно их сжигаю... Храню самообладание и за зло стараюсь платить добром... Знаменательный законопроект (3 февраля 1899 г.) снял завесу с финляндских вожаков, готовивших святой Руси в будущем серьезные осложнения. Враг открытый не так страшен, как сокрытый»...

Местная печать также много затрудняла положение генерал-губернатора. «Что делается в статс-секретариате, — записал он в марте 1899 г. в свой дневник, — то здесь (в Финляндии) быстро становится общеизвестным, притом, чем секретнее, тем скорее»… Та же история повторялась и в Гельсингфорсе. «Стоит мне подписать секретную бумагу, как она сенатскими чиновниками передается в газеты, несмотря на то, что раскрытие таким путем секрета воспрещено местными законами... Приходится мне много самому собственноручно писать деловые бумаги, избегая содействия в том местных уроженцев. Конечно, это увеличивает мой труд, но нечего делать — иначе не буду здесь хозяином»...

Н. И. Бобриков, проникнутый серьезностью возложенной на него политической задачи, работал, не щадя себя. Он изучил историю края и знал, что на его долю выпала трудная обязанность прокладки нового пути государственного единения.

«Действуя крайне осмотрительно, безусловно законно, — читаем в его дневнике, — считаю немыслимым отменять раздачи приказания, особенно под влиянием угрозы, без каких-либо правдивых и крайне уважительных причин. Служба в войсках научила меня всей важности строго точного исполнения раз отданного распоряжения, без чего кредит начальника падает, а здесь (в Финляндии) он нужен более, чем, быть может, где-либо».

Зная, что в Финляндии наиболее пышно расцвело желание обособленности, а сознание необходимости единения с Россией совершенно поблекло, легко понять, какая нужна была богатырская сила для выполнения возложенной на генерал-губернатора задачи. У Николая Ивановича эта сила нашлась и он ее не пожалел. «Приходится переживать великую историческую минуту, — записал он 26 марта 1899 г. в своем дневнике, — и я счастлив, стоя здесь на часах, содействовать охранению русских интересов, основанных на несомненном и бесспорном праве». Чтобы отстоять часовым на столь ответственном посту, нужно было иметь много терпения, выдержки и знания. Нужные качества он стал развивать в себе рано. Уже 7 февраля 1900 г. он писал: «Приходится мне запасаться все большим терпением, дабы нашедшая на камень коса сама разломилась. От своей системы ни на волос не отступлю». В другом письме значится: «Переживаю тяжелое, но и интересное время. Ко всем явлениям местной жизни отношусь все хладнокровнее и хладнокровнее... Приходится двигаться медленно и клевать зернышко за зернышком» (24 января 1903 г.).

Все было финляндскими агитаторами организовано так, чтобы затруднить каждый шаг начальника края, парализовать всякое его распоряжение, портить его настроение и, если возможно, взять его под надзор земских чинов. «В числе 180 петиций немало относящихся к области законов о печати. Вот по этому роду петиций председателю сеймовой комиссии законов угодно было войти ко мне с представлением о выдаче ему всех изданных мной и главным управлением циркуляров, а также и справок о наложенных на органы прессы взысканий (ссылка на § 40 сеймового устава 1869 г.). Было бы в интересах государственного управления неудобным предоставлять сейму право как бы контроля за действиями генерал-губернатора и вместе с тем вмешательства в управление страною» (15 марта 1900 г.). «Шесть губернаторов соблюдают благоприятный сепаратистам нейтралитет, — сообщал он B. К. Плеве (11 мая 1902 г.), — и потому ничего не предпринимают»... «Моя голова отвлечена крамолой», — писал он своему знакомому (2 февраля 1903 г.). Подпольная и иностранная литература «способна действовать на нервы», — признавался он в письме 12 июня 1903 г.

Наш перечень неприятностей, которыми преследовали генерал-губернатора, не оканчивается. Вокруг него постоянно пенилась и бушевала ожесточенная и неустанная борьба местных политических партий, которая требовала напряженного внимания начальника края, так как каждая из сторон желала вовлечь в свои сети н планы представителя русской власти. «Шведоманы идут на все, — писал Николай Иванович, — и открыто возмущают народ. Власти бездействуют, а на сторонников порядка прямо плюют» (16 декабря 1902 г.). С другой стороны, «на меня наседает финская партия, предъявляя свои претензии, особенно по введению собратьев на должности высшего разряда. Хотя и неприятно, но приходится давать отпор, предпочитая им честных русских тружеников (3 ноября 1903 г.). При таких условиях нелегко, конечно, было работать и отстаивать свою позицию человеку, болевшему за интересы России.

Н. И. Бобриков сначала вполне доверял ближайшим своим финляндским сотрудникам и по их рекомендациям замещал вакантные должности; но вскоре выяснилось, что рекомендовавшие кандидатов вице-председатель судебного департамента, Седергольм, в числе других, демонстративно принял участие в обеде «в честь неделикатных иностранных защитников финляндской конституции» (16 октября 1899 г.), а вице-президент хозяйственного департамента, К. Тудер, пытался вести за спиной Н. И. Бобрикова свою политику, далеко не всегда согласовавшуюся с русскими интересами. Он сделал, например, попытку раздачи сенаторских портфелей помимо Николая Ивановича; но политика К. Тудера была раскрыта. Он стал письменно сноситься с министром статс-секретарем, не говоря о том генерал-губернатору (20 июля 1900 г.). С Седергольмом и Тудером пришлось расстаться. «Тудер уверяет, что решился оставить службу под влиянием болезни и газетной критики, но в действительности он не доволен мной и отчасти вами (сообщал генерал-губернатор министру статс-секретарю В. К. Плеве). Ему видимо хотелось играть ту роль, которую он играл прежде. Если бы я решился уговаривать, даже советовать, Карл Иванович взял бы отставку обратно, но в этом я был упорно нем... Удалению Тудера все партии и даже русские люди рады. Откровенно говорю, я счастлив отделаться от него. Линдер идет бодро... Его здесь репутация безупречна (4 окт. 1899 г.). «Хотя он мне лично Седергольм и симпатичен, но я желал бы от него отделаться исключительно ради пользы русского деля (27 февраля 1900 г.). На В. К. Плеве Седергольм произвел также «прекрасное впечатление» (18 ноября 1899 г.), но его политические воззрения являлись крайними и потому министр статс-секретарь склонился к необходимости заместить его в сенате другим лицом.

Николай Иванович, тем не менее, продолжал выставлять кандидатами финляндцев «на службу краю». Скоро истинное направление нового финляндца обыкновенно обозначалось и его приходилось удалять. «Конечно, X. н Z. будут меня ругать на всех перекрестках, но я жертвую собой ради пользы службы» (1 ноября 1899 г.). Одно разочарование быстро следовало за другим. «Никогда не ожидал, чтобы мне приходилось гнать своего старого сослуживца, с которым личные отношения были, в сущности, безупречны. Интересы службы и пользу дела ставлю выше даже дружбы»... — писал Н. И. Бобриков министру статс-секретарю (от 4 ноября 1899 г.). Николай Иванович рисковал иногда брать в Финляндию на службу даже и таких, о которых ему товарищи говорили, что он «финский фанатик» (6 ноября 1899 г.).

Уроки не пропали, конечно, даром и впоследствии он был осторожнее. «Не могу же я в самом деле представлять в губернаторы человека, отказывающегося в заявлении мне солидарности в политических воззрениях на современное положение края» (4 февраля 1900 г.). «Все местные люди до того заражены сепаратизмом, что необходимо им предпочитать служащих вне края» (февраль 1900 г.). «Сердце меня тянет к русским людям, а ум подсказывает терпение и осторожность, хотя нельзя же, в самом деле, русским людям в Финляндии считаться иностранцами?» (февраль 1900 г.). «Финны стоят ближе к народу и не столь озлобленны, и потому Н. И. Бобриков охотнее вводил их в управление» (17 марта 1902 г.).

Силой обстоятельств пришлось думать о привлечении на финляндскую службу русских людей. Первый выбор Н. И. Бобрикова остановился на кандидате, который знал шведский язык и местное законодательство, да, кроме того, давно занимался финляндскими делами. Едва слух о намеченном лице дошел до местных редакций, как газеты дружно забили тревогу. Печать представила намеченного кандидата сеятелем «вражды и раздора между двумя народами, согласно живущими под скипетром единого Монарха». Не желая причинять неприятности финляндцам новым назначением, генерал-губернатор уступил. Но та же история стала повторяться при каждом новом избрании. По оценке финляндцев, никто из русских не удовлетворял их требованиям. Даже юрист с такой широкой государственной подготовкой, как В. К. Плеве и тот оказался забракованным. При дальнейших назначениях, аттестациями и тревогами финляндцев стали поэтому пренебрегать, так как односторонность и пристрастность их вскоре сделались очевидны.

По прошествии некоторого времени Николай Иванович хотел назначить одного русского чиновника сенатором. «О новых назначениях я войду на-днях и очень прошу строже отнестись к моему выбору Z., в смысле согласования сего назначения с требованием закона... Вместе с тем, не хотел бы резко нарушить обычай», писал он к B. К. Плеве (4 октября 1899 г.). Но пока велась переписка и обдумывался новый шаг, настроение сената стало спокойнее, и генерал-губернатор не настаивал более на назначении русского. Вполне же, как показал ход дела, нельзя было обойтись без русских сотрудников.

После назначения помощника генерал-губернатора и командующего войсками генерал-лейтенанта С. О. Гончарова в военный совет, на эту должность был избран генерал-лейтенант Николай Николаевич Шипов. Он состоял в распоряжении Его Императорского Высочества, главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа (род. 1846 г.). Происходить из дворян Московской губ. Воспитанник Императорского Александровского лицея. Командовал Кавалергардским Ее Величества полком, состоял военным губернатором Уральской области, командовал 1-й гвардейской кавалерийской дивизией. Женат на фрейлине Ее Императорского Величества Софье Петровне Ланской. Он ознакомился с финляндским вопросом, оценил его, как человек русский, с точки зрения общеимперских интересов и затем уже своими мнениями не поступался ни во дворце, ни в высших салонах Петербурга, ни перед иностранными корреспондентами. В Финляндии он видел баловня (enfant gâté) русского правительства. «Всякий иностранец-путешественник, утверждал он, не может по совести сказать, чтобы народ этот в каком-либо отношении притесняли». Всякий иностранец (говорил он датскому корреспонденту) в России принимается радушно и даже путь к Его Величеству не длинен, но странно им претендовать на прием, когда они приезжают учить Его в собственном Его доме, как депутация Трарие-Норденшельда. Как председатель совещания по делам печати, генерал H. Н. Шипов находил, что финляндские газеты оказывали родине плохую услугу, возбуждая неприязнь общества к России и к русским. Этих воззрений было достаточно, чтобы он лишился симпатии финляндцев. H. Н. Шипов, как человек изысканной деликатности, ровный и мягкий, настолько расстроил свое здоровье за два года пребывания в Финляндии, что вынужден был просить о предоставлении ему другого назначения.

В звании помощника генерал-губернатора его заместил старший председатель С.-Петербургской судебной палаты действительный статский советник Владимир Федорович Дейтрих (род. в 1850 г., происходит из дворян Полтавской губ.). По окончании Петербургского университета быстро сделал свою карьеру в министерстве юстиции, причем состоял ближайшим помощником В. К. Плеве, при расследовании дела 1-го марта. На финляндский вопрос смотрит также с русской точки зрения, почему особого расположения местных деятелей не заслужил и 6-го июля 1905 г. на его жизнь было сделано покушение. Брошенной бомбой ему причинили несколько серьезных ран.

На должность помощника командующего войсками, после H. Н. Шипова, был назначен генерал H. М. Турбин.

Из русских людей во время управления Н. И. Бобрикова заняли должности губернаторов: генерал-майор M. Н. Кайгородов — Нюландского, действительный статский советник Н. А. Мясоедов — Выборгского, надворный советник Ф. М. Книпович — Вазаского, генерал-майор А. А. Ватаци — С.-Михельского и действительный статский советник А. А. Панков — Тавастгуского. Должность директора канцелярии генерал-губернатора была вверена полковнику генерального штаба Ф. А. Зейну. На должности ландс-секретарей в пяти губерниях и начальников отделений в канцелярии генерал-губернатора были назначены уроженцы Империи. Места нескольких окружных воинских начальников, полицейских должностей и т. п. были также предоставлены русским. Ко всем им Н. И. Бобриков отнесся с отеческим попечением, помогая при первых шагах на новом трудном поприще. «Вы первый из кровных русских попадаете в финляндские губернаторы, — писал он M. Н. Кайгородову, — и надеюсь будете пионером за честь и славу России» (22 февраля 1901 г.). «Необходимо с терпением переносить все мелкие и крупные уколы» (9 июля 1901 г.). «Такт и благоразумие требуют осторожности и терпения. Обратите внимание, что и я, обращаясь к губернаторам по употреблению русского языка, не считал возможным принуждать, а лишь просил содействия... Нужно время для соответственного изменения закона» (23 июля 1901 г.).

В выборе лиц Н. И. Бобриков не всегда оказывался одинаково счастлив, но преисполнен он был самых лучших намерений. «Ведь он вял, — писал он об одном кандидате, — а современное положение Финляндии требует людей не только умных и хороших, но и энергичных и смелых» (18 августа 1901 г.). «Много ли у меня сотрудников, — писал он в первое время своего пребывания в крае (14 септ. 1899 г.), — способных генерал-губернатору дать возможность действовать энергично и с подобающим успехом?»...

Уроженцы России, занявшие ответственные должности в Финляндии, должны были обладать твердой волею, крепкими нервами и, чтобы быть полезными делу, проявить испытанную любовь и преданность русскому делу. Их положение было тяжелое. В сношениях, не говоря уже о столкновениях, с финляндцами, они обречены были переносить косые, а подчас и озлобленные, взгляды, видеть в них в большинстве случаев противников и антагонистов. Все окружающие ловили в их действиях малейшие промахи, чтобы предать гласности. Радикальная русская печать открыла свои страницы финляндцам, которые пытались ославить наших пионеров-администраторов. Когда и это не сломило твердости некоторых из них, то революционеры взялись за револьверы и бомбы.

Сам Н. И. Бобриков весь отдался финляндскому делу; со дня назначения генерал-губернатором и до часа кончины его занимали только заботы о вверенном ему крае. О нем он непрестанно думал и говорил: «с мыслью о нем пил и ел, ложился и вставал». Везде и всегда мысль его занята была Финляндией. Родным было трудно уловить время для переговоров с ним о своих семейных делах.

Работоспособность Николая Ивановича поражала всех. Он отдыхал во время обеда и краткого послеобеденного сна. Даже на дневную обычную прогулку он брал нередко приезжего начальника и, гуляя, выслушивал его доклад. Его двери для всех были широко раскрыты. Никого не задерживал, зная цену времени. Обладал поразительной памятью и удивлял предусмотрительностью. «Редко кто из наших государственных людей посвящал столько труда и усидчивости на подготовку к предстоящей ему деятельности, как Н. И. Бобриков». Редко кто с такой любовью исполнял свои обязанности и с такой искренностью желал взаимной пользы, как он. Любовь к труду и преданность к родине делала его неутомимым. Найти другой пример столь напряженной и плодотворной деятельности нелегко. Он был «первым тружеником среди тружеников». Из его головы исходила вся идейная сторона дела; он давал всему тон. В одном из писем к Николаю Ивановичу его доброжелатель сетовал: «Боюсь, что вы слишком много работаете, слишком много собственноручно пишете. Боюсь вашего одиночества... Вы в осадном положении»... (12 марта 1899 г.).

Из генерал-губернаторов последнего времени Н. И. Бобриков более всего напоминал своими действиями И. В. Гурко: та же программа, та же определенность и ясность в требованиях, та же работа с утра до вечера. Принимая служащих одного ведомства, генерал-адъютант И. В. Гурко сказал: «Дело здесь идет не о том, чтобы сделать поляков русскими. Правительство не имеет в виду подобной цели. Но зато с особенной настойчивостью должно быть развиваемо и укрепляемо в юношах убеждение, что они русские граждане, подданные русского государства, и останутся таковыми навеки». Та же мысль проводилась генерал-адъютантом Бобриковым в его вступительной речи, в его отчетах, в его беседах. Но тут не было ни заимствования, ни подражания. Подобные воззрения вытекали сами собой из изучения дела, из трезвой, спокойной и естественной оценки наших окраинских вопросов. Как Гурко в Варшаве, так и Бобриков в Гельсингфорсе сразу дали всему определенное направление. При Гурко поляки, и при Бобрикове финляндцы знали, чего от них желали и к чему вела русская политика.

Добросовестное отношение к служебным обязанностям сказывается во всем. Н. И. Бобриков не повинность отбывал, а душу вкладывал в дело. Для этого достаточно заглянуть в его частную корреспонденцию. Она очень обширна и приходится удивляться, как он справлялся с нею и находил для всего время. В письмах имеются следующие указания: «Дела меня просто замучили и уже третий день сижу в кабинете с докладчиками по десяти часов» (4 октября-1899 г.). «До того устал, что едва пишу» (24 мая 1900 г.). «Рябит в глазах от многописания» (17 июня 1900 г.). «Здесь заботь масса и нельзя оставить окраины» (30 ноября 1902 г.). «Работе не вижу и конца... Отпуск уже в кармане, а воспользоваться им не дозволяют крамольники»... (14 мая 1903 г.). «Хотел бы подышать Ульяновским воздухом, но опасаюсь оставить край» (б апр. 1904 г.). Когда же, наконец, он подымался в свое летнее убежище, то в приказах значилось о присылке к нему важнейших бумаг. «...A затем в деревню, — сообщал он знакомому, — но... без сдачи дел» (23 мая 1903 г.). Какой же это отдых! «Приехал в деревню совершенно измученный и рад отдохнуть» (19 июля 1899 г.).

Эти короткие строки показывают, в каком пекле он находился. Дважды в неделю новгородская почта доставляла в Ульяновку пакеты с важнейшими делами. Ответа долго не приходилось ожидать. В его рабочем кабинете бумаги не затеривались и не залеживались. Все велось и направлялось единой рукой и каждый из подчиненных знал это.

Н. И. Бобриков действовал открыто. Своей программы не скрывал, своих воззрений не маскировал. Монарху он не только докладывал, он исповедовался перед Ним и не раз ходил к Нему с повинной. Конспекты личных всеподданнейших докладов сохранились. Все аудиенции, коих он удостоился, описаны в его дневнике. Конспекты и дневник одинаково свидетельствуют, что Верховному Повелителю России генерал-губернатор докладывал все, не исключая своих ошибок, жалоб на него и злейшей критики западной печати. Перед Царем он исчерпывал дело до дна. Скрывать ему нечего было, ибо он творил свое дело по совести и искреннему убеждению. В период польской смуты, один из русских сановников, желая показать, что и ему известно о существовании партии с разрушительными стремлениями, собирался сделать об этом личный доклад Императору Александру II. Государь его остановил и сказал. «Никто подробнее и точнее Меня не знает этого». То же самое можно повторить про финляндские дела за время управления Н. И. Бобрикова.

«В Финляндии дела требуют всегда тщательного изучения и особой осторожности», читаем в письме к В. К. Плеве (24 августа 1899 г.). «Финляндия хотя и часть России, но имеет свои особенности даже в войсковых порядках, при оценке которых нельзя игнорировать политического строя. Я привык действовать осторожно вообще, а здесь приходится еще строже применять к делу мудрую пословицу: «десять раз примерь и один раз отрежь» (14 ноября 1901 г.). Так он и делал.

«Лицеприятия судов и недостаточная преданность финских войск — такие серьезные обвинения, которые требуют более основательных и безупречных фактических оснований, чем это можем мы теперь представить», сообщал он В. К. Плеве (20 апреля 1900 г.). «На предположенный Р. обход закона я, очевидно, не согласен», — ответил он на представленную финляндцем комбинацию, которая не согласовалась с местным постановлением.

В своих отношениях к финляндцам Н. И. Бобриков желал сохранить полную деликатность и не прикасаться без особой надобности к национальному их самолюбию, или ошибочно не сделать о них неправильного заключения. «При случае, передайте мою просьбу (редактору) В. В. не печатать в газете о существовании в Гельсингфорсе народного ржонда... Кричать о ржонде неполитично... Он существует несомненно... и я стараюсь о постепенном ограничении его вредного влияния, что и достаточно» (13 февр. 1902). «Я далек, — читаем в его дневнике (24 марта 1899 г.) — от непростительного и даже глупого дразнения финляндцев пустяками»... «Дразнить было бы не только грешно, но просто глупо», — значится в его письме (16 марта 1901 г.). «Старайтесь в мере сил к умиротворению страстей и общему умиротворению» (30 июня 1900 г.), — просил он своего помощника H. Н. Шипова.

Обстоятельства нередко вынуждали Н. И. Бобрикова на ряд мероприятий, кои могут показаться нежелательными, даже мелочными. Он признал необходимым ограничить право сходок, обратить внимание на вывески, покрой одежды у извозчиков, преследовать траурные марки и т. п.

Конечно, лучше было бы избежать административных распоряжений по перечисленным предметам. Но надо знать Финляндию и помнить условия, среди которых приходилось действовать русскому генерал-губернатору. Сходками явно злоупотребляли: собирались якобы на праздники музыки и пения, а, в сущности, с кафедры лилась политическая пропаганда. Частные общества превратились в политические клубы. Траурными марками выражался протест русскому почтовому закону. И так далее. В жизни Финляндии, где все охвачено было политикой, не было мелочей и всему придавалось значение.

Н. И. Бобриков проявлял во всем большую снисходительность. Он терпеливо предостерегал газеты от увлечения борьбой; первые демонстрации он оставил без всяких взысканий; выходки против своей личности он никогда не карал и т. д. Эта снисходительность и мягкость граничили со слабостью. Если бы он на свою ответственность приказал закрыть первую гостиницу, грубо бойкотировавшую русских, если бы он велел разогнать первых демонстрантов, явившихся толпой к памятнику Императору Александру II с венками и пением — результат, вероятно, получился бы иной. Творцы беспорядка долго оставались без воздействия сильной руки. Он точно стеснялся наказать бесцеремонных или причинить неприятность уличным демонстрантам, без соблюдения всей формы юридической деликатности. В подобных случаях он довел принцип законности до крайности и вследствие того направил его против себя и в прямой ущерб делу. Н. И. Бобриков надеялся, что финляндцы оценят его терпение и голос благоразумия скорее заговорит в них. Вышло, к сожалению, наоборот: снисходительность и терпение они приняли за слабость и боязнь.

В другой области борьбы, в области правовой и юридической, финляндцы не были приучены к тому, чтобы видеть в русском государственном человеке серьезного знатока финляндского вопроса. Кроме того, они подметили известную дряблость русского характера и много раз видели непоследовательность нашей окраинской политики. Это неизбежно вело к охлаждению их отношений к России и к утрате уважения к ее представителям в Великом Княжестве. Но Н. И. Бобриков не подошел под прежнюю общую мерку. Он приехал в край во всеоружии широкого знания «финляндского вопроса». Упорство финляндцев встретилось на этот раз со стойкостью, последовательностью, знанием и «закалом» Бобрикова.

В Высочайшем рескрипте от 17 июня 1904 г. сказано, что он «с разумной твердостью исполнял» «возложенный на него долг» и тем стяжал себе «почетное имя в летописях утверждения русской государственности на северной окраине». Это, конечно, бесспорно.

Долго еще лица, желающие послужить делу единения этой окраины с Россией, должны будут во многом идти по его стопам, ибо финляндцы не скоро будут настроены так, чтобы стали сами содействовать духовному и государственному сближению их родины с Россией. Когда заместители генерал-адъютанта Бобрикова приступят к фактическому осуществлению Высочайших повелений — вести Финляндию к теснейшему объединению с Россией — то они вынуждены будут вспомнить о русской программе Николая Ивановича, так как программы финляндских политических партий к единению не ведут. Их стремления иные. Пока финляндские генерал-губернаторы будут руководиться исключительно желаниями сената, сейма и местных деятелей, Финляндия и Россия друг другу братски руки не протянут. Это показала история истекшего столетия. Программа Н. И. Бобрикова имеет под собой историческое основание. Его начинания имели глубокий смысл. Для достижения духовного единения и нравственной связи он работал над водворением государственного языка в высшей администрации и высшей школе, стремился к поднятию русских школ, к учреждению новых кафедр русской истории, русского права и государственности... Ta же цель преследовалась пересмотром учебников, пособий и книг для чтения. Николай Иванович понимал, что все административные завоевания в Финляндии будут снесены, как волной, местной школой и печатью, если они не сделаются благоприятными для России и не насадят нового невраждебного нам мировоззрения. Он понимал, что без взаимного доверия ни жить, ни работать в Финляндии нельзя. Он знал, что одними внешними мероприятиями сплочения достигнуть невозможно и потому при подходящих обстоятельствах закладывал основы иной, более прочной духовно-нравственной связи. И как он радовался, когда замечал малейшие всходы на этой духовной ниве! В мае 1903 г. к Н. И. Бобрикову явились вице-председатель сената с просьбой повергнуть перед Государем Императором всеподданнейшее поздравление, по случаю высокоторжественного дня рождения Его Величества. Редакция телеграммы была единодушно одобрена общим собранием и вице-канцлером университета, «а потому, — писал Н. И. Бобриков к В. К. Плеве — и не могу не усмотреть в ней доброго залога к улучшению финляндской неурядицы».

Далее в том же письме значится: «Высылка производит свое впечатление и честные финляндцы подняли свои головы... Если удастся очистить атмосферу, то очень может быть удастся и не отменять сейма 1904 г., который, к общей радости финляндцев всех разрядов, можно будет созвать в том же году осенью. Был бы счастлив наступлению момента, когда бы я мог, по совести, просить у Государя для Финляндии милости и снисхождения» (2 мая 1903 г.). Ему «всем сердцем», — как читаем в его дневнике, — хотелось «мирного закрепления за Россией ее Финляндской окраины». И общее положение дела в крае приводило его к тому глубокому убеждению, что «мирное завоевание» Финляндии вполне возможно, при «постепенном и твердом» проведении намеченных с высоты Престола предначертаний». «Твердо, терпеливо и настойчиво», — повторяет он. «С Божьей помощью надеюсь дело постепенно пойдет, согласно преподанных мне Высочайших указаний»... «Поистине тяжелое время... Искренно сознаю, что кроме намеченного, по воле Государя, нет к победе иного пути», делился он своими заключениями с министром статс-секретарем (14 ноября 1901 г.). «Современная картина приводит меня к убеждению, что поворот политики в сторону уступок и подачек приведет только к катастрофе. Я отстаиваю всеми способами старый курс, которому доселе следовал во исполнение Монаршей воли, объявленной мне неоднократно лично и в письменных актах» (17 марта и 11 мая 1902 г.).

Н. И. Бобриков не любви финнов добивался. Он, как И. В. Гурко, понимал, что любовь поляков и финнов дело сердца. Но он желал заслужить уважение и требовал от них исполнения закона и воли Государя.

Н. И. Бобриков, очевидно, следовал по верному пути к намеченной цели, так как Финляндия близка была к замирению. Агитаторам не удалось серьезно поднять народ против русской системы управления краем. Население, а также благомыслящие и спокойные фенноманы стали мириться с естественными, неизбежными и справедливыми русскими государственными требованиями. Ход последнего призыва показал, что парод не желал более быть орудием «пассивного сопротивления». Перемена в общем настроении общества была для всех очевидна. Над делом умиротворения работали уже финские руки. Этих обстоятельств нельзя забывать и игнорировать, так как они свидетельствуют о наступлении кануна прекращения тяжелых для обеих сторон недоразумений.

Но замирения, при условии принятия известных объединительных мер, не желали допустить революционеры края, не признающие прав России над Финляндией. Торжество политики Бобрикова означало в то же время гибель агитаторов и прекращение шведского владычества в крае.

Установлению нормального порядка в Финляндии также не сочувствовали в Швеции. Ее оппозиционные партии пугали финляндцев неудачей предстоящего сейма. После смерти Н. И. Бобрикова, в Швеции восклицали: «неужели русское правительство решилось посмотреть прямо в глаза народному представительству, неужели узы любви и доверия будут снова скреплены между Монархом и народом, неужели вернется пора успокоения и законности, — все, что произошло после 1899 г. будет предано забытью и жизнь снова пойдет по-хорошему! Нет! До всего этого далеко»! Стокгольмская газета не желала допустить мира. Это не выгодно Скандинавии. Если бы умиротворение было достигнуто, русская власть одержала бы крупную победу и «все друзья Финляндии, как в самом крае, так и заграницей, лишились бы самого сильного средства агитации»...

Перелом в ходе финляндского дела мог произойти на предстоявшем сейме 1904 года, к открытию которого определенно склонялся Николай Иванович. Об этом он писал в официальном письме к министру статс-секретарю. Проект письма был заготовлен и Н. И. Бобриков собирался уже подписать его, но смерть помешала. В сравнительно хорошем результате призыва он усматривал «улучшение, указывающее на успех в деле восстановления мирного в крае течения жизни. Признать, однако, успокоение умов завершенным, в настоящее время еще возможным не представляется», так как политическая партия продолжала свою преступную деятельность. Тем не менее, при наличных условиях, он признавал созыв очередного сейма «осуществимым». Те же мысли находим и в частной переписке. Одно из последних писем его (от 14 мая 1904 г.) гласило: «Призыв совершается успешнее нормального времени и все указывает на возможность созыва сейма. Этому последнему противодействуют агитаторы, опасающиеся подъема моего чрез то кредита. Они силятся доказать гибель Финляндии от бобриковского режима, а между тем народ и громадное большинство благоразумных поддерживают основательность моих действий»...

Чтобы показать пароду, что русская власть лишает его исконных прав и привилегий, агитаторы не хотели допустить сейма. Против сейма они работали специальными воззваниями и старались при этом убедить легковерных, что цель правительственной власти «заручиться одобрением земских чинов тех мер, кои издавались вопреки основным законам и чтобы таким образом народное представительство само признавало за Монархом право единогласно решать все дела. «Назначенные правительством тальманы, — говорила клика, — запретят обсуждение политических вопросов». Правительство станет действовать в подобных случаях угрозой закрытия сейма или даже уничтожения всего сеймового института в Финляндии. Если так, — решали революционеры, — то лучше, пусть сеймов вовсе не будет, пока не отменят постановлений «о диктаторстве». Если бы затем сейма в действительности не открыли, то у сеятелей смуты оставалась бы возможность говорить: вот, видите! русская власть все отнимает!

Перевезение тела Н.И. Бобрикова в Петербург с Финляндского вокзала

Сейм был открыт. На сейме восторжествовала оппозиционная партия и тем не менее некоторые руководители смуты остались недовольны. «Fria Ord» (в ноябре 1904 г.) находил, что «победа опасна». «Законное представительство страны не может иметь дела с революционным правительством»...

Другая забота агитаторов сводилась к вопросу о том, в каком положении окажется финляндская оппозиция по отношению к оппозиционным партиям в Империи, если в такой момент, как теперь, она, путем умеренного образа действия, обеспечит правительству сравнительное спокойствие в Финляндии?» Из последующих признаний, сделанных уже после смерти Н. И. Бобрикова, выяснилось, что руководители смуты по ту и по другую сторону Сестры реки преследовали в союзе одну цель «свержения Самодержавия». Союз с беспокойными русскими и польскими элементами не позволял финляндским революционерам вести дела к замирению в крае. Обещание было исполнено, как показал последующий ход дела в Финляндии.

4 июня Н. И. Бобриков предполагал выехать в Петербург, чтобы покончить с вопросом о созыве сейма, а затем в любимую Ульяновку, «если не помешает состояние политического горизонта» (12 мая J.904 г.). Подобных оговорок он не забывал делать в своих письмах, зная среди каких условий он жил и работал. Оговорка оказалась своевременной. В Петербург его отпустили крамольники, но уже мертвым...

Крамольники не желали допустить торжества «бобриковской» политики, но кроме того они давно увидели, что его ум, последовательность, настойчивость и предусмотрительность таковы, что им не справиться с ними иначе, как при посредстве гнуснейшего убийства из-за угла.

Генерал-губернатору Бобрикову постоянно грозили и тем желали побудить его изменить курс. Письма с угрозами стали поступать уже с марта 1899 г. Под влиянием угроз, как отмечено у него в дневнике, он не мог «без крайне уважительных причин» отменять своих распоряжений. Угрозы, таким образом, в некоторых случаях пошли, вероятно, во вред Финляндии.

Но, кроме того, достойно ли было высшему представителю русской власти покупать покорность финляндских агитаторов ценой уступок перед угрозами, или при посредстве подачек орудующей в крае политической партии? На уступки, при подобных условиях, Н. И. Бобриков не был способен и это тем более, что он сознавал правоту своего дела. «Тщательное изучение истории и близкое ознакомление с современной в Финляндии обстановкой вполне отвечают Высочайше одобренной программе и поэтому я от нее отступить не могу», писал он к В. К. Плеве (17 марта 1902 г.). «Если мои предложения, — значится в другом его письме, — не состоятельны, то необходимо меня заменить другим лицом, более прозорливым и способным покупать мир ценой русских интересов. Честь и совесть я ставлю выше всего, вследствие чего не отступлюсь от них ни на йоту». «Современная критика приводит меня к убеждению, что поворот в управлении краем возможен в сторону справедливых требований, но отнюдь не (путем) уступок и подачек. Генерал-губернатор не может оставаться куклой и лучше его вовсе упразднить, или заменить таким, который был бы способен играть такую унизительную для русского человека роль. Желающих меня заменить, конечно, много и к тому же новому человеку будет легче вести новый курс, мне не симпатичный», сообщал он (11 мая 1902 г.) министру статс-секретарю.

Высказанные мысли не мимолетные. Он их повторяет при других условиях, из чего мы вправе заключить, что Николай Иванович держался их твердо и они руководили его поступками. «Зубами вовсе не держусь за занимаемую должность и от требований долга и совести, ради каких бы то ни было личных интересов, ни в каком случае не отступлюсь», повторял он В. К. Плеве. «Твердость моя покоится на знании дела и уверенности, что проводимая мной Высочайше одобренная система даст благие для России последствия, при условии ее применения без колебаний. Время покажет, прав ли я. Конечно, исправить девяностолетнюю слабость нужно время и терпение».

Ясно, что Н. И. Бобриков имел мужество своих убеждений и всегда готов был исповедовать их публично. Такие качества, вместе с искренней верой в правоту своих воззрений, должны уважаться в человеке даже его врагами. Уступи он сопротивлению, финляндцы первые осмеяли бы его. Преврати он должность генерал-губернатора в «куклу», как он выразился, русские были бы оскорблены своим представителем в Финляндии. Теперь же последовательность и стойкость в убеждении навсегда обеспечили уважение к его имени.

Тяжелые дни, казалось, были пережиты. Борьба стихала, смута утратила свою остроту. Ожидался отдых после периода реформ. Один из знакомых Н. И. Бобрикова стал мечтать о заре того золотого времени, когда финляндцы, свыкнувшись с нововведениями, начнут сближаться с русскими. Установится взаимное понимание; духовный союз станет крепнуть и финны заживут в полном согласии с русскими, как надлежит политическим братьям, которые достойны взаимного уважения. Вот его письмо.

«Финляндия завоевана давно, но история ее присоединения и фактического объединения с Россией началась со дня вашего назначения ее генерал-губернатором. Присоединения, объединения — вот чего не доставало. Об этом говорили давно; об этом думал Александр I.

Начиная с Каткова, многие уяснили себе, какие преграды отделяли от нас Финляндию; многие намечали проекты уничтожения этих преград. Но все работали лишь перьями, все говорили, мечтали, но практически ничего не делали. Недоставало твердой руки, которая могла бы осуществить планы теоретиков; не было человека, который взял бы на себя подвиг практического осуществления всего нужного. Однако и такой человек нашелся.

Когда Государь послал вас в Финляндию представителем высшей там государственной власти, то вы в первом же вашем слове громко заявили, что эта власть «не допустит дальнейшего распространения в крае всего того, что может препятствовать сплочению великой Империи». Такой речи ни Россия, ни Финляндия не слыхали от своих прежних финляндских генерал-губернаторов.

И вот началась новая упорная ваша работа по государственно-политическому сближению двух народностей, двух братьев — российских подданных, стоявших в отдалении друг от друга по роковому и вековому недоразумению. Русский язык в сенате и в высшей местной администрации, русская газета на общественной арене, поднятие русских школ и изменения некоторых программ преподавания в финляндских учебных заведениях с течением времени помогут сгладить сотни недоразумений, помогут финнам более понять русских и сойтись с ними. К этим культурным средствам сближения, даст Бог, присоединятся другие могучие двигатели объединения: — соединение железных дорог, улучшение быта безземельных, слияние экономических интересов.

Пройдет некоторое время, при вашей выдержке и последовательности, финны воочию увидят, что ваша система не имеет в виду превращения их в православных, лишения их своей национальности, причинения им какого-либо культурного или материального ущерба, или ущерба в их преимуществах. Финны убедятся, что русская власть сердечно доброжелательна, а русский народ — их уважает и ценит.

Таким образом, в вашей политике налицо все элементы, которые должны привести не только к присоединению и объединению края с Россией, но к полному примирению двух народностей.

В день вашего Ангела, — продолжает составитель письма, — я от всей души желаю вам достигнуть обеих целей — и объединения, и примирения. Я глубоко верю в это объединение и примирение, при благоразумии финского народа и при доброжелательности русских людей. Лучше и скорее других вы способны практически осуществить эту важную государственную задачу, а потому я и горю желанием, чтобы вы не ранее покинули финляндскую окраину, чем завершено будет и объединение, и примирение. Этот день будет великим праздником для всей России и этот день вы подарите России!» (май 1904 г.).

Судьба не дала Николаю Ивановичу радости узреть плодов его тяжелых трудов и долгих мучительных дум. Внутренние враги России не желали мириться с русскими государственными требованиями.

3 июня 1904 г., в четверг, в 11 часов утра, Н. И. Бобриков отправился на обычное заседание сената. Его сопровождали губернатор, две дочери, адъютант и чиновник особых поручений. У входа в здание сената он отпустил всех. Подымался он по внутренней лестнице сената один, так как швейцар остался внизу. При повороте в хозяйственный департамент, раздались последовательно три выстрела. Одна пуля ударилась в орден и только контузила, другая скользнула вдоль шеи, третья попала в живот и оказалась смертельной. Генерал-адъютант Бобриков продолжал свой путь и смог войти в помещение департамента. В это время на площадке лестницы раздались два новых выстрела: убийца покончил с собой. «Возмущен до глубины души злодейским преступлением», — значилось в телеграмме Государя Императора на имя супруги генерал-губернатора. Н. И. Бобрикова успели причастить Св. Тайн дома и затем отнесли в хирургическую больницу, где ему произвели трудную операцию. Пулю извлекли, но в час ночи (на 4-е июня) жизнь угасла, вследствие потери крови.

«Итак, не стало Николая Ивановича, на деятельность которого в Финляндии с восхищением и светлыми надеждами взирали все истинно русские люди. Вечная ему память! Он умер на своем посту, как истинный христианин, как герой и как великий гражданин». Эти золотые слова, которые мы находим в телеграмме высокопреосвященнейшего митрополита Антония, продиктованы сердцем и дали первую верную оценку деятельности злодейски убитого финляндского генерал-губернатора.

Он пал, как верный сын и слуга России. Своею кровью он запечатлел верность долгу, преданность Царю и Родине, а также последовательность и неустрашимость в проведении своих воззрений. Он пал, как истинный хоругвеносец русской политики. Он пал, как воин на передовом посту, но только не от пули врага внешнего, а врага внутреннего.

Убийца генерала Бобрикова — состоявший на службе чиновник Евгений Вольдемар Шауман. Сперва он занимал маленькую должность сверхштатного копииста при сенате, а потом нес обязанности камерфервандта в главном управлении училищного ведомства Финляндии. Была сделана попытка распространить слух о том, что убийство Н. И. Бобрикова — дело личной мести. Правда, что молодой убийца (род. в 1875 г.), оказался сыном бывшего сенатора Ф. В. Шаумана, которого, за протест правительственной власти, лишили офицерского звания и из генерал-лейтенанта переименовали в тайного советника; но затем Шауман сам демонстративно вышел из числа сенаторов. Убийца был племянником полковника Шаумана, который командовал финским драгунским полком и лишился должности вследствие общего настроения, господствовавшего в полку и приведшего к его расформированию. Чувство родственной мести могло, конечно, иметь известное значение при решимости Евгения Шаумана убить генерал-губернатора; но, тем не менее, не подлежит сомнению, что убийство Н. И. Бобрикова является политическим преступлением, а Евгений Шауман — диким изувером политического анархизма.

Евгений (Эйген) Вальдемар Шауман

Мысль об убийстве не раз возникала в среде финляндских агитаторов и, видимо, что она особенно занимала их в конце 1903 года. Н. И. Бобриков знал об этом, но верил в благоразумие финляндцев. Ему не раз доносили о планах финляндских революционеров, главной квартирой которых сделался Стокгольм, но он не терял самообладания и спокойно продолжал идти по избранному направлению, веря в правоту своего дела. «Настроение здесь мрачное и пока выжидательное, писал Н. И. Бобриков 19 апреля 1903 г. Мне постоянно грозят мщением. Уповаю на силу Промысла, сознавая, что уберечь себя нелегко». В ноябре 1903 г. ему донесли, что революционеры постановили не делать более покушения на его жизнь, в виду того, что они узнали о скором его уходе из Финляндии. С возникновением русско-японской войны, в среде членов стокгольмского ржонда наблюдается заметное оживление. Опять заговорили о том, что «к весне следует непременно освободиться от Его Высокопревосходительства генерал-адъютанта Бобрикова или насилием, или интригой». Николай Иванович карандашом подчеркнул последнее слово и невозмутимо отложил в сторону сделанное ему донесение...

По сведениям газеты «Journal» (18 июня 1904 г.), решение убить Бобрикова было принято на революционном митинге 23 мая 1904 г.

В письме Евг. Шауман старался внушить русской власти, что генерал-губернатор обманывал, делая лживые представления (на чем это основано?), что злоупотребления творятся в Финляндии, Польше и Остзейских провинциях, что он, преступник, действовал, однако, вне всякого заговора; в заключение просил Государя выяснить действительное положение дела на окраинах.

У Евгения Шаумана, несомненно, были сообщники и очаг заговора находился в Швеции. Уже на другой день после злодеяния, т. е. 4-го (17) июня, во многих стокгольмских газетах была помещена подробная биография убийцы, а в одной из них «Aftonbladet», даже — его портрет. В день убийства из Гельсингфорса в Стокгольм отправился только один пароход, отошедший через двадцать пять минут после рокового выстрела. Газете «Aftonbladet» (2 июля 1904 г.) известно, что «с самого погребения, на могилу Евгения Шаумана, на кладбище в Мальме, находящемся в расстоянии около 1 мили от Гельсингфорса, друзья его возлагали цветы и венки. Другая шведская газета сообщала, что «в течение этих дней тайный советник Шауман явился предметом живейших выражений симпатий. Со всех мест, от знакомых и незнакомых, отдельных лиц и групп, от сограждан и согражданок притекали к нему доказательства участия и бесчисленны были rb цветочные посылки, которые, часто анонимно, поступали к нему. На цветах покоилось также и тело молодого человека, и гроб его был украшен благоухающими произведениями лета. Но агенты полиции озаботились, чтобы эти изъявления грусти и скорби родных не оставались бы дольше на гробе. К отцу на следующий за покушением день прибыла телеграмма с выражением симпатии от группы молодых поляков из Парижа».

Некоторые финляндцы радовались и вышли на улицы с красными цветами в петлицах. Рестораны были полны посетителей с радостными лицами (сообщал корреспондент норвежской «Morgenbladett»). Вечером в день гнусного убийства некоторые круги Финляндии ликовали. На одной ленте, которую приготовили для венка преступнику, значилась признательность за честно исполненный долг.

Подлость убийства и гнусность ликований усугубляются тем, что озверевший агитатор напал на беззащитного человека в разгар войны. Удар нанесен предательски и не без расчета, в момент тяжелой борьбы России с опасным врагом. Газета финляндских революционеров («Veckans Nyheter»), вдохновителями которой являлись административно удаленные из Великого Княжества, указывала, что японская война — самый удобный момент для свержения «русского ига».

«Если даже допустить, что Евгений Шауман не был орудием специального заговора, то, — как писал Gaulois (23 июня 1904 г.), — из этого вовсе не следует, что «партия сепаратистов совершенно непричастна к его преступлению». Россия не возложит на население Финляндии ответственности за гибель своего доблестного сына. Смута вышла из лагеря агитаторов. Они и должны разделить ответственность за деяние Евгения Шаумана, вместе с теми заграничными газетами, которые злоупотребляли недоразумением, возникшим между финским народом и его правительством и постоянно, притворно вздыхая, приговаривали: «ces pauvres finlandais».

Едва ли можно сомневаться в том, что агитаторы вдохновляли Евгения Шаумана на преступление. Они кричали о тирании России; они подняли европейскую печать и создали подпольные издания; они плодили клевету и грубые карикатуры. Их руками по Финляндии разносились вредные листки и брошюры. Им принадлежит развитие и практическое применение идеи пассивного сопротивления. Настойчивее других проповедовало жестокие революционные способы действия «Свободное Слово» («Fria Ord»). Из Швеции — гнезда финских агитаторов — разошлись во все стороны прокламации. Не поэтому ли друзья финляндцев — шведские газеты — так усердно и неприлично оправдывали впоследствии убийство?

«Fria Ord» говорила именем шведской партии. В течении нескольких лет эта газета доказывала, что надо «истребить монархический дух», надо упразднить единодержавие, что пассивное сопротивление для этого неудачно избрано, что будущее Финляндии зависит от ближайшего союза финляндцев с русскими революционерами и от введения «боевой организации». «Fria Ord» находила возможным звать народ к кулачной расправе, оправдывать призывы к восстанию, пропагандировать «мзду за измену». Очевидно, зная о замысле Евг. Шаумана, «Fria Ord» наставляла его (в дек. 1903 г.): «Прислушайся к голосу своей совести. Этот голос тебе скажет: ты будешь героем, каких воспевают поэты. Такой человек... жертвует собой ради родины, ради своей идеи... Сохрани в себе сердце отрока, поющее гимн смерти, когда ты пойдешь на бой за отечество... Умри за это дело, если нужно, и твоя смертная минута будет легка и тысячи людей вынесут из этого утешение».

Едва ли возможно поэтому отрицать, что почва в Евгении Шаумане для политического преступления против России была подготовлена окружающей финляндской обстановкой последних лет. Слова нетерпимости к России постоянно носились и звучали вокруг каждого финляндца, слова расположения к ней он мог услышать только, как редчайшее исключение.

Н. И. Бобриков являлся представителем русской власти, но в то же время он был представителем русской идеи. В Н. И. Бобрикове агитаторы невзлюбили представителя единой и неделимой России и потому пулей метили в верховные суверенные права России, которых агитаторы не желали признавать, и против которых подымали население края.

Убийца прибег к самосуду. Он, подобно ядовитым насекомым, умер на сделанной его жалом ране. Яд, накопленный многолетней пропагандой, не истек с ним до последней капли. Вскоре убили прокурора сената Ионсона и подполковника Крамаренко и сделали покушение на жизнь Выборгского губернатора Н. А. Мясоедова, помощника генерал-губернатора В. Ф. Дейтриха, на Тавастгусского губернатора А. А. Панкова, на одного городового и жандармского унтер-офицера.

Кровь полилась по Финляндии обильной струей... Финны справедливо гордились, что личная безопасность у них была обеспечена. Благородный представитель духовной красоты финского народа поэт Захарий Топелиус говорил: «Развевайся, торжествуя, ты, сине-белая ткань. Чистоту твою не запятнает пурпур крови иначе, как в вихре боевом». В стороне от мировой политики и ее суеты Финляндия пользовалась внутренним и внешним миром, свободой от воинской и государственной тягости. А на рубеже двадцатого столетия она запятнала себя зверскими преступлениями, которые явились плодом зловредной агитации.

4 июня 1904 г. скончался выдающийся человек, приковывавший к себе в последние годы общее внимание.

Государь Император соизволил осчастливить вдову Елизавету Ивановну Бобрикову телеграммой: «С сердечным сокрушением узнал о кончине вашего мужа. Да поможет вам Господь перенести тяжкую горестную утрату. Имя Николая Ивановича Бобрикова будет всегда памятно истинно русским людям». Сочувствие «жестокому горю» было выражено: Государыней Императрицей Александрой Феодоровной, Великими Князьями Владимиром Александровичем, Николаем Николаевичем, Петром Николаевичем, Сергеем Александровичем, Великими Княгинями Елизаветой Феодоровной и Александрой Иосифовной, Княгиней Милицей Николаевной, Принцем Александром Ольденбургским, Принцессой Евгенией Максимилиановной. 9 июня вдова генерал-адъютанта Е. И. Бобрикова получила следующую телеграмму Ее Императорского Величества Государыни Императрицы Марии Феодоровны: «Pense avec la plus grande sympathie à vous dans laffreux malheur dont vous et votre famille son frappés»[7]. Военный министр писал: «Русская армия скорбит об утрате одного из достойнейших своих представителей, павшего жертвой долга преданности Государю и Родине».

Над свежей могилой Н. И. Бобрикова пронеслись затем тучи газетных отзывов. Из отечественных редакций одни видели в почившем генерал-губернаторе носителя русских идеалов на Финляндской окраине, «ревнителя чести и славы России», верного слугу национальной идеи, крепкого и бдительного стража Самодержавия, а также преданного сына православной церкви. Другие, — когда он пал жертвой финляндских агитаторов, — побоялись скомпрометировать себя и потому ограничились агентскими телеграммами и сухими некрологами. В некоторых русских изданиях почтенному вождю далеких буров, Крюгеру, было уделено более внимания и теплоты, чем собственному представителю на ближайшей к столице окраине.

В одном письме (11 сентября 1903 г.) В. К. Плеве отозвался о Н. И. Бобрикове, как «начальнике умном, который, конечно, никакой истории из-за пустяков не сделает, хотя и не попустит никакой узурпации его прав»...

Доблестно погибший на посту финляндский генерал-губернатор Н. И. Бобриков «был одним из замечательных русских деятелей, одним из крупных государственных умов, одним из талантливейших сподвижников Императора Николая II», заявил «Правительственный Вестник». «Московские Ведомости» назвали мученически скончавшегося Н. И. Бобрикова «образцовым окраинским генерал-губернатором»... Окраины имеют у нас особенное государственное значение. Их много; они разнообразны. Управлять ими очень сложная задача и Бобриков справлялся с нею в Финляндии.

«Глубоким негодованием отзовется в России это гнусное преступление, — писало «Новое Время» (4 июня 1904, № 10.149). Оно еще раз напоминает нам всю ненормальность того положения вещей, которое по нашему благодушию сложилось в Финляндии. Генерал-адъютант Бобриков явился во вверенный ему край с ясной политической программой, весь смысл которой сводится к одному — к восстановлению и упрочению государственного единства Финляндии с остальными частями Русской Империи, без притязаний на объединение, культурное или национальное. Но эта программа не личный взгляд генерала Бобрикова, а политическая программа России, от которой она, наученная горьким опытом, ни в каком случае и ни при каких обстоятельствах не отступится. С этой точки зрения покушение на жизнь генерал-адъютанта Бобрикова является не только гнусным, но и бессмысленным, ибо если его целью было повлиять на русскую политическую программу в Финляндии, то эта цель не будет достигнута ни в малейшей мере.

«Деятельность генерал-адъютанта Бобрикова на посту финляндского генерал-губернатора несомненно дала весьма серьезные результаты, в смысле достижения главной цели его, т. е. русской политической программы в крае. Крайние элементы, тянувшие Финляндию к открытому сепаратизму, постепенно были выбиты из их позиций, при том с большой выдержкой, так что лишь в редких сравнительно случаях в отношении их принимались суровые репрессивные меры, без чего, разумеется, трудно совершенно обойтись в политической борьбе. Рядом с этим в Великом Княжестве последовательно и неуклонно возрастали значение и сила элементов более умеренных и благоразумных, находивших твердую поддержку в русской власти, и Великое Княжество, взбудораженное политической агитацией крайних, мало-помалу приходило в более нормальное состояние, так что в последнее время так называемый финляндский вопрос почти утратил свою остроту. И вдруг эти выстрелы в генерал-губернатора!

Убить можно человека, но не идею, не систему».

Возвратясь вскоре к оценке «блестящей карьеры» Н. И. Бобрикова, «Новое Время» (5 июня, № 10.150) сказало: он «остался прямым, твердым, самоотверженным исполнителем того, что от него требовала Высочайшая воля и долг верноподданного, долг русского человека. Отличные способности, необыкновенная ясность мысли и огромная выдержка характера облегчили ему осуществление поставленной ему задачи... Сейм 1899 г. был сплошной манифестацией против русской власти»... Весь край был охвачен необузданной агитацией. Адрес-монстр, уличные беспорядки, судебные и сенатские скандалы. «Нужно было иметь удивительную стойкость и выдержку Н. И. Бобрикова, чтобы пережить этот острый фазис всеобщей борьбы против него, с непреклонной решимостью идти намеченным путем, не уступая ни одного шага... И Н. И. Бобриков твердо, шаг за шагом, отвоевывал почву у главного противника русской политической программы — у шведской аристократии и интеллигенции... Бесценной заслугой Н. И. Бобрикова останется навсегда то чрезвычайно важное дело, что он сумел совершить решительный перелом в направлении финляндских дел и твердой рукой положил первые камни в фундамент русской политической программы. Его преемникам будет в тысячу раз легче продолжать эту важную работу».

«Петербургские Ведомости» (5 июня 1904 г., № 151) сейчас же после смерти Н. И. Бобрикова выступили защитником финляндцев, опасаясь, чтобы они не пострадали за политическое убийство, учиненное их агитаторами. Об интересах России эта ходатайница, конечно, забыла; утраты, понесенной ее собственным отечеством, она не заметила и, наконец, у нее не нашлось ни единого слова сочувствия изменнически убитому генерал-губернатору!..

А между тем имя Н. И. Бобрикова «никогда не изгладится из благодарной памяти русских людей, как не изгладится имя графа Михаила Николаевича Муравьева. Деятельность Н. И. Бобрикова и жизненный труд M. Н. Муравьева, заявили «Московские Ведомости»... восполняют и объясняют одна другую, представляя вместе цельную и вполне законченную программу единственно возможной окраинской политики. Верные слуги царские, достойнейшие сыны России, живые выразители русской государственной идеи, М. Муравьев и Н. И. Бобриков боролись за историческую правду... Бобриков закладывал фундамент русского государственного порядка на финляндской окраине... Бобриков показывал финляндским крамольникам нашу неспособность к уступкам, клонящимся к ущербу русской государственности, к торжеству в пределах Русской Державы не русских национальностей».

По финляндской оценке, кто не с ними, тот или «своевольный солдат», как Ар. А. Закревский, или Торквемада, как граф Берг, или «гонитель», как Бобриков; «сущим ангелом» для них явился только безличный граф Штейнгель, да, пожалуй, еще граф Адлерберг, которых свободно могли направлять из финляндского сената и статс-секретариата. Событие 3 июня 1904 г. ляжет неизгладимым позором на Финляндию; беспримерное в этой окраине гнусное преступление — убийство из-за угла высшего представителя русской государственной власти — на веки останется черным пятном на страницах новейшей истории этого края...

Когда гроб с останками Н. И. Бобрикова отправляли из Гельсингфорса, представители города отсутствовали. Железнодорожные начальники отказались ехать в траурном поезде. По мере удаления поезда из местности с шведским населением — толпа росла и настроение ее принимало характер, подобающий обстановке.

Главные шведские газеты Финляндии «Hufvudstadsbladet» и «Helsingfors Posten» ни разу не назвали Евгения Шаумана именем убийцы и не осудили злодеяния 3-го июня. В их глазах он только gärningsman, т. е. виновник смерти. В «Hufvudstadsbladet» (№ 162) некролог Евгения Шаумана был набран обыкновенным крупным шрифтом и поставлен во главе некрологов честных финляндцев, коим в том же номере уделен был лишь едва заметный петит. В некрологе ни слова нет о самом преступлении и о самоубийстве, а говорится только о том, когда он родился, где учился и служил и т. п.. В некрологе Н. И. Бобрикова, помещенном в «Helsingfors Posten» говорилось: «Дать общую картину этой широко разветвленной, энергически проводимой деятельности для нас в настоящую минуту невозможно. В истории Финляндии 1898 — 1904 годы обозначают период коренных перемен... Современнику позволительно засвидетельствовать, что многие из этих реформ остались чуждыми воззрениям финского народа. Время генерал-губернатора Бобрикова наверно долго не забудется, каков бы ни был приговор истории». «Финляндская Газета» (№ 92), подробно рассмотрев эти некрологи, нашла «в общем явное нежелание или нерешимость заклеймить убийцу и прозрачное осуждение того, кто погиб от руки этого убийцы». В газете младофиннов «Päivälehti» появилась статья, в которой, в иносказательной форме, выражалась надежда на торжество света над тьмой, получившей «почти власть самодержца».

Только несколько мелких газет — «Uusi Aura» (№ 140), «Suomen Kansa» (№ 133) и «Suomalainen» (№ 67) — имели мужество высказаться о злодеянии 3 июня. «Suomen Kansa» осудила преступление с точки зрения человеческой и христианской. «Позорное деяние, — сказала она, — плод зловредной агитации, агитации, несущей гибель... Наш народ не признает никакой солидарности, никакой родственной связи с личностями, стремящимися путем преступления навлечь на прошлое Финляндии позор и несчастье». «Suomalainen» выразила глубокое негодование, находя, что плохая услуга оказана злодеем родине, так как финны всегда высоко ценили «личную безопасность»... Газета старофенноманов («Uusi Suometar») напомнила урок истории о том, что «преступление и насилие ведут народ только к гибели». «Преступление всегда остается преступлением и никакими целями нельзя оправдать его».

9 июня сенат обратился с особым воззванием к населению, в котором выразил «глубочайшее свое отвращение к возмутительному, не имеющему себе подобного в преданиях страны, гнусному злодеянию» и указал, «к каким глубоко прискорбным последствиям уже привело производившееся в последние годы в Финляндии частью злонамеренными, частью же заблуждающимися лицами, подстрекательство к неповиновению властям и Какие опасности угрожают стране в будущем, если агитация будет продолжаться, не встречая отпора». — Сенат призывал всех содействовать восстановлению спокойствия, дабы не поколеблено было высокое доверие к финскому народу и дабы он мог продолжать пользоваться неоцененными благами, истекающими из неразрывного единения с Российской Державой, Николай Иванович прибыл в Финляндию с искренним желанием послужить ей и обрести в ней свою вторую родину. Он проявил столько положительных выдающихся сторон своего характера и сделал так много доброго, что их не могли не заметить и оценить. И их, конечно, заметили и оценили. Имеются уже отзывы большой красоты и большой ценности. В виде примера, приведем следующие. «Svenska Dagbladet» писала, что «генерал Бобриков, несомненно, представлял собой тип честного и способного русского сановника. Он был одушевлен патриотизмом, который находился в гармонии с истинными интересами России и имел все свойства лояльности». Рьяный ненавистник Н. И. Бобрикова, финляндский дворянин X. сказал: «Бобриков был очень умный человек: он — фанатик-патриот, который считал то, что он делает, полезным России. Таких патриотов у русских мало». «Все соглашаются в том, что наш генерал-губернатор муж энергичной деятельности, равного которому в нашем крае редко видели. Уже мысль об учреждении земельного банка и решении торпарского вопроса способны создать ему в нашей среде прочный памятник»... — утверждал «Финский Поселянин»... «На сеймах заседают собственники земель. Они во веки веков не согласятся улучшить положение торпарей»... Финский купец из западной Финляндии осуждает поведение шведской олигархии. Они распускали по краю самые возмутительные слухи о мнимых арестах, черных каретах, но «Его Высокопревосходительство под дождем оскорблений и брани сумел остаться лояльным и спокойным. В других странах, и под управлением других лиц, загорелась бы жажда кровавой мести к своему противнику», но Н. И. Бобриков был далек от всего подобного. «Здесь (в Гельсингфорсе) даже недруги отдают справедливость моему терпению и выдержке», писал Н. И. Бобриков еще в 1901 г. (16 марта). «Обходные пути были ему незнакомы». «Опасность своего положения он всегда понимал, но это его не страшило». В одном нелегальном финском листке значилось, что Н. И. Бобриков являлся человеком, который не вследствие своего происхождения, а благодаря собственному уму проложил себе дорогу к высокому посту; он был не бездарным существом, как... (названо имя). Мне казалось, — признается критик, — что он проникал до глубины моей души и читал мои мысли... Проявления его доброты, проявления его личности были чрезвычайны, и остается неизвестным, чтобы он сделал в Финляндии, если бы нить его жизни не была оборвана»...

Таким образом, даже враги Н. И. Бобрикова не могут отрицать, что он был цельным человеком, начальником с определенной программой, в осуществимость которой он честно и глубоко верил и проведением которой надеялся принести пользу Финляндии и России. В корреспонденции из Стокгольма в германскую газету говорилось, что генерала Бобрикова ненавидели, как немногих в Финляндии, но надо ему отдать справедливость, что он поступал открыто.

Руководители смуты, конечно, понимали, что рукой Евгения Шаумана совершено деяние, которое будет осуждено населением. Народ вместе с тем мог отвернуться от своих политических авторитетов. Чтобы предотвратить эту опасность, составили брошюру в оправдание убийства, совершенного финляндцем. Это литературное произведение займет не последнее место в серии изданий эпохи брожения. Напечатали брошюру в Стокгольме, в типографии О. Л. Сванбека, под заглавием: «Смерть генерал-губернатора Бобрикова». Анонимный автор рассуждает так: Слово Божие учит нас: «не убивай». Так мы, финляндцы, воспитаны с малолетства, «но на основании этого мы еще не можем произнести окончательного приговора по этому делу». Надо исследовать, при каких обстоятельствах финская земля обагрилась кровью. Советники «нашего Великого Князя» желали вполне обрусить финнов и нашли для этого, наконец, «грубого и бесчувственного» человека — Бобрикова. Как только он явился в Финляндию, мы почувствовали себя «изгнанными из рая в пустыню». Устав о воинской повинности отменили и наши сыновья принуждены подвергаться незаконным осмотрам и присягам, в которых ничего не говорится об отечестве, и «каждый обязан пожертвовать своей жизнью за незаконное дело, когда выйдет повеление». Скоро преподавание в школах будет происходить на русском языке, нашей таможне и финансовому ведомству угрожает разорение. Наши письма открываются на почте. Сотни невинных людей арестованы... «Таково было время царствования Бобрикова в Финляндии. Одним словом, оно было таково, как будто семеро злых духов переворачивало все в Финляндии. Он помешал нашим разъяснениям и ходатайствам дойти до Царя. Ни в каких хороших начинаниях заслуга не принадлежала Бобрикову. Таков этот человек».

А каков был его убийца? Он происходил из хорошей фамилии, получил хорошее образование; он человек безупречный, трудолюбивый. «Одним словом — из лучших». Он желал только, чтобы Государь переисследовал дело финского народа. «Убийство это произошло, следовательно, не из желания отомстить», не из «ненависти или преследования, а за доброе дело, за весь финский народ». «Он искупил свою вину». Он знал заповедь «не убий», но ему известно было и положение «чти отца твоего». Значит, мы должны сохранить все хорошее, что получили в наследство от родителей. А так как нас желали лишить всего нашего хорошего, то он решил принести свою жизнь в жертву для сохранения наследия наших родителей... «Во всех странах молодые мужчины и молодые женщины, горячо любившие свое отечество и свой народ, совершали такие деяния против своих угнетателей». «Его жизнь честна и смерть его произошла в нашу пользу». Вместе с тем, выстрелы эти устрашают тех финляндцев, которые проповедовали раболепную уступчивость...

Вожди партии сопротивления были солидарны с убийцей и потому в их органе «Fria Ord» поступок Евг. Шаумана подняли до героического подвига. Там писали, что он имеет неоспоримое право на удивление своим самопожертвованием, что «финский народ должен смиренно склонить колена перед могилой молодого героя». «Ты выступил вперед — ты благородный и великий! Ты отнял жизнь у того, кто отнимал ее у тысячей... Ты был орудием Провидения... Ты шествуешь по светлым путям вечности!» А потому, — писал другой финляндец, — «возмутительно слышать, что деяние Евгения Шаумана называют преступлением». «Мы удостоверяем, что считаем убиение Бобрикова проявлением высочайшего правосудия», — читаем в прокламации Эстерботнийца.

Эти речи в защиту политического убийства можно сопоставить с теми, которые раздавались во Франции в период великой революции и в Польше в дни ее повстаний. Логика панегиристов убийцы Шаумана не сулит нового блеска финской лояльности. Если почва для подобных воззрений окажется восприимчивой, то может настать день, когда Финляндия дорогой ценой поплатится за дикую проповедь «человеческой крови». Теперь гнусная политическая заповедь и иезуитская изворотливость мысли направлены против русского государственного человека, но усвоенная низкая мораль легко может войти в круг домашнего обихода и тогда сеявший ветер пожнет бурю.

Финляндская печать последнего времени, стараясь подвести итоги периоду, протекшему от сейма 1900 до сейма 1904 г., рисовала управление Бобрикова, как самое мрачное время для края, когда «мороз» уничтожил конституционные посевы, когда в населении сказался «голод совести» и т. п. Объединительные его мероприятия определялись при этом, как скорлупа без содержания; во всех его действиях усматривали проявление одного голого насилия. «Издавались постановления, которые по форме суть финские законодательные акты, но которые не связаны органически с правовым порядком Финляндии, так как они по содержанию и цели своей враждебны ему и показывают незнакомство с условиями жизни в Финляндии и равнодушное отношение к благу этой страны. Порядку внутреннего управления Финляндии наносились разрушительные удары, не взирая на определения основных законов, которые, однако, уважались в течении девяноста лет. Подобный разрушительный режим... ни в каком случае не является мирным разрешением финляндского вопроса». Такова наиболее полная формулировка обвинений политики бобриковского времени. Во всех финляндских заявлениях, как частных, так и официальных, звучит, подобно основному мотиву, указание на существенный вред, причиненный финляндским коренным правам и местному самоуправлению края.

В заграничной печати наиболее резкие отзывы о деятельности генерал-губернатора Н. И. Бобрикова высказаны в газетах Швеции. Там дошли до явного одобрения политического убийства. В выстреле Шаумана усмотрели «справедливое возмездие», «выпад против тирана», «попытку удалить с пути палача народа». По адресу жертвы финляндского «народного героя» — бывшего генерал-губернатора — не щадят красок. «Над страною, — писали шведы, — как бы пронесся могучий вздох освобождения. Не думая о завтрашнем дне, испытывают как бы бесконечное облегчение, что Бобриков на самом деле более не существует и чувствуется также прилив сил от мысли, что все-таки в Гельсингфорсе нашелся один, имевший мужество освободить свою страну от ненавидимого притеснителя, отомстить за всех тех, кого он довел до изгнания, самоубийства или до нищенской сумы, за попрание им драгоценнейших прав и идеалов финнов». «Да, говоря вообще, можно сказать, что убийство это принято с известной удовлетворенностью повсюду и во всех общественных слоях. Евгению Шауману не нужно никакой защиты за его роль воздаятеля. Имя его уже окружено в сознании народа ореолом героя». Давнишний враг России «Aftonbladet», (17 июня 1905 г.), конечно, ликовал. Газета считает нормальным, что начальник края «пожал плоды своей деятельности в этой стране». Ее Гельсингфорсский корреспондент признает вполне правильным, «что то, что должно было произойти, имело место в сенате, где финляндские законы, более, чем где-либо, оскорблены». В лагере шведских социал-демократов убийство нашло, конечно, полное одобрение. «Покушение на Бобрикова есть, по их мнению, действие национальное, есть выражение протеста униженного патриотизма против русского чуждого могущества. Класс, к которому принадлежал Шауман, еще недавно был в Финляндии руководящим в управлении, а ныне отстранен и разжалован русским насильным владычеством». Одна шведская газета выразила свою радость в следующих грубых словах: «При звуке выстрела убийцы и здравицах майских демонстрантов, без всякой их связи между собой, кончается первый акт пьесы, которая носила название «Финляндия под властью кнута». Корреспонденции из Швеции в газеты Германии подтверждают, что «покушение на генерала Бобрикова встречено в Стокгольме без удивления».

Будущий историк шведской культуры отметить, конечно, подобные отзывы. Едва ли даже, резко сквозящее в них чувство озлобления к русским, может послужить оправданием того цинизма коими они переполнены.

Одна часть заграничной печати изобразила покойного генерал-губернатора каким-то невероятным для нашего времени правителем, воскресающим образы свирепых Альбы или Торквемады. Вот что в состоянии были сочинить злобствовавшие писатели. «В марте 1904 г. генерал Бобриков издал прокламацию, запрещавшую жителям тушить огни в своих квартирах ранее 10 час. вечера... Эта прокламация вызвана тем, что финляндцы высказали равнодушие и не иллюминовали своих домов, в знак радости при объявлении Россией войны Японии». «Бобриков превратил сенат в русское полицейское учреждение... наводнил Финляндию русскими шпионами»... «Бобриков хотел упразднить финские школы и заменить их школами, в коих учат только русские. Православные церкви и русские епископы были насаждены им и попытки были делаемы обращать финляндцев в православие». «Фактически и юридически действующая конституция была отстранена. Тайна корреспонденции нарушена. Местные языки, финский, как и шведский, были удалены. Высшие и низшие должности замещены русскими». В железнодорожном управлении, в течение одного месяца, должны были взять отставку 400 низших чиновников, потому что они не знали русского языка. Писавшие эти строки или знали Финляндию менее, чем землю бушменов и готтентотов, или же бесстыдство их переходило всякие пределы. Последнее, конечно, вернее...

Н. И. Бобрикову приписывали «роль палача» и зверскую строгость; в нем видели «главного представителя политики насильственной русификации», «свирепого диктатора» и «угнетателя финляндского закона»; писали, что его «казацкий режим» раздавил насилием народ. Перед подобными картинами, если бы они были взяты из действительности, должны меркнуть ужасы прежнего вандализма и дикость вождей азиатских орд. Но с другой стороны, в каком грустном раздумье должны будут остановиться перед этими грязными измышлениями те лица, которым известно действительное положение Финляндии, когда они сопоставят его с этими отзывами, чуждыми правды и совести. Видя еще при жизни отношение к себе заграничных газет, Николай Иванович писал однажды: «Иностранная пресса нередко меня изображает просто сумасшедшим. Клевещет до безобразия»... (2 апреля 1900 г.).

Вслед за шведскими газетами, наиболее недружелюбными чувствами к генералу Бобрикову проникнуты были немецкие и английские издания. Суд немецких изданий над Н. И. Бобриковым мотивирован возвышенными соображениями. Немцы усматривали в русской политике Бобрикова попирание представительницы германско-лютеранской культуры на север и опасность роста панславизма. Поэтому их редакции выразили от себя и обывателей других европейских государств удивление, что «покушение было отсрочено на столь продолжительное время», ибо задачу Бобрикова видели в желании «раздавить нацию, не имеющую равной себе по добродетели, интеллигентности и лояльности». Они одобрили убийство, говоря, что «мотивы деяния несчастного Шаумана всеми понимаются в Финляндии, и о нем, за его любовь к стране Суоми, сохранится благодарная память». Иначе говоря, высококультурные немцы также не видели ничего позорного в Гельсингфорсском преступлении и пели гимн убийце, называя его «доблестным патриотом». Многие немецкие газеты стремились сравнить Шаумана с Вильгельмом Теллем, а Н. И. Бобрикова с Геслером и пророчили, что будущий финский Шиллер воспоет Шаумана...

Политические убийства были везде. Жертвами их пали Линкольн, Барфильд, Мак-Кинли, Карно, король Гумберт, императрица Елизавета Австрийская и др. Эти примеры должны бы подсказать величайшую осторожность в попытках оправдывать или извинять убийство, хотя бы совершенное под предлогом охраны свободы.

Английские газеты, но словам французской редакции , с самого начала последней войны, выказывая себя, насколько можно, пособниками Японии, пользовались этим убийством, чтобы напомнить, в невоздержанных выражениях, об истории того, что они называют «русификацией Финляндии», которой генерал Бобриков, якобы, столь энергично предавался. Разве англичане в течении трех столетий не действовать также в Ирландии? Разве они одели себе бархатные перчатки, когда взялись за Трансвааль?.. Это вечное повторение старой истории о соломинке в глазу соседа!.. Англичане усмотрели, что генерал Бобриков «разрушитель Финляндии, нарочно посаженный для подавления всего носящего национальный дух — языка, веры, учреждений, даже народного образования, сделавшего Финляндию единственной цивилизованной частью Российского Государства. «Ни один человек в Финляндии не был так ненавидим, как этот жестокий варвар. Даже дети повсюду ненавидят его имя. Вся Финляндия будет рада, что его уже пет. В Петербурге также все его ненавидели, когда он был назначен ломать дух и учреждения финляндского парода».

Надо изумляться, как могли иностранные газеты культурных стран распространять инсинуации в роде той, что русское правительство стремится к ухудшению положения Финляндии, путем ломки ее учреждений. Возможно ли себе представить в конце XIX ст. правительство, желающее ухудшить положение своих подданных... Финляндские учреждения, как и учреждения иных стран, могут нуждаться в изменениях и улучшениях. Правительство, по мере возможности исправляя недостатки, может ошибаться, даже заблуждаться относительно средств, коими оно имеет в виду их улучшение, но возможно ли сомневаться, что им всегда руководило желание добра собственным гражданам.

Но и в среде английских публицистов нашлись лица, которые изрекли добросовестный приговор о своих собратьях по перу.

Так, «Saturday Review» — орган английских либералов — заявила, что английская пресса сделала все возможное, чтобы извинить преступление: «если жертва — русский человек, то, по-видимому, даже убийство должно быть терпимо».

Более спокойные, справедливые и самостоятельные взгляды находились во многих французских газетах. они возмущались преступлением, разъясняли его источник и негодовали на то, что убийство совершено в период войны. По их воззрениям, «генерал Бобриков не был представителем режима, но идеи единой и нераздельной России в этом княжестве, отвоеванном от шведов, совершенно так же, как Ниццский префект в Ницце представляет собой французскую республику. Стреляя в генерал-губернатора, Шауман, следовательно, целил в Россию... Револьверный выстрел Шаумана раздался, как крайний протест, как призыв к революции... но он оказался бессильным, так как шведская партия, значительно ослабленная, не имеет корней в народе; ее поверхностная, хотя и бурная, агитация, ничего не выиграет от преступления, сделавшего ее для всех отвратительною... Россия не возложит ответственность за преступление на финское население, которое не только ему чуждо, но даже и строго осуждает. Бобриков с тактом и самоотвержением, писали французы, исполнял повеления Царя. «Это отвратительно грубое покушение, нагло совершенное среди бела дня, разоблачает душевное состояние и образ мыслей некоторых финляндцев; оно оставляет нам мало иллюзий на действительные мотивы кампании, предпринятой ими под знаменем свободы и во имя ее принципов; делается правдоподобным теперь, что она была ничем иным, как только революционным походом против русского режима... Было бы странно, если бы финляндцы оказались искренними, когда они при всяком удобном случае говорили о своих верноподданнических чувствах, преданности Царю и... представителя сего Царя убивают... Их пропаганда из принципов свободы не истекала. Она происхождения анархического»... Новое имя, имя «Бобриков» в эти дни вплетено в среду мучеников долга и верности и заняло свое место в истории около венчанных жертв анархизма. В то же время имя Евгения Шаумана предано вечному проклятию и прибито к позорному столбу, вместе с достойными отвращения преступниками...

Причину преступления очень большое число западных изданий усматривали в систематической агитации. В Европе и Америке редко кто признал убийство — пятном на репутации финнов. Осуждения, если и были, то «отвлеченного» характера.

Бобриков всегда был готов считаться с национальными интересами и особенностями финского народа, но, «защищая свою честь, финляндцам нужно было показать, что справедливость на их стороне; но это, как заявила норвежская газета , не достигается насилием»! По мнению одного французского издания, под покровом высоких идей свободы велась, в сущности, революционная агитация против русской власти и убийства в Финляндии свидетельствуют, что «революционной энергии» накопилось много.

Многие западные газеты предрекали поэтому, что убийство Бобрикова «лишь первый акт финляндской трагедии» и начало финляндской революции.

Приведенные отрывки печати разных стран наглядно показывают, между какими противоположными полюсами колебались суждения о государственной деятельности И. И. Бобрикова. Оправдывать его нет надобности. Свиток его трудов развернут перед читателем нашей книги. Мотивы к ним также указаны. Душа и помыслы Николая Ивановича раскрыты в его дневнике, письмах и отчетах. Пусть судит совесть каждого. Суда истории Н. И. Бобриков не боялся. И действительно, приговор беспристрастного будущего ему не страшен.

Погребение Н.И. Бобрикова в Троице-Сергиевой пустыни

9 июня 1904 г. Николая Ивановича похоронили с редким великолепием в Сергиевой пустыни (около Петербурга). Ему возданы были высшие военные почести. Государь Император и Великие Князья присутствовали на отпевании. Заупокойную литургию и предание земле совершил высокопреосвященнейший митрополит С.-Петербургский Антоний, в сослужении с блестящим сонмом духовенства.

«Как был хорош день тихий и прощальный!

Тянулся дым прозрачной пеленой,

Со стен на гроб святых взирали лики,

Лилась в тиши спокойно речь владыки,

А хор вещал о жизни неземной».

Перед отпеванием владыка-митрополит произнес следующее прекрасное надгробное слово:

«Со святыми упокой, Христе, душу усопшего раба Твоего Николая!

«Настает последняя, тяжелая минута в утрате незабвенного Николая Ивановича. Еще несколько молитвословий и напутственных благословений и дорогой прах его навсегда сокроется от очей наших в недрах земли. Но никогда не забудется имя его в сердцах наших, и неизгладимо напишется оно на страницах отечественной истории, как имя одного из славных сынов великого русского парода. Исполнится скоро шесть лет, как я благословлял его в Гельсингфорсском Успенском соборе быть верным исполнителем мудрых предначертаний Царя нашего в возложенном на него ответственном служении и приветствовал его, как человека мудрого, справедливого и богобоязненного. И теперь, молитвенно благословляя его в путь вечности, имею непреложное свидетельство совести своей, что почивший, до последнего вздоха своего, непостыдно исполнил святой долг свой пред Царем, и пред родиной, и пред церковью православной. Это был верный слуга Царя и родины своей, преданный сын церкви, человек воли непреклонной, благородный, открытый, с геройским самоотвержением несший в руках своих священное русское знамя, часто совершенно один, среди открытых и скрытых нападений со стороны чужих, а иногда, к сожалению, незаслуженных порицаний со стороны даже и своих. Он знал, какое тяжелое бремя он песет, он предчувствовал и конец свой, говоря нередко, что не умрет своею смертию; но он знал, что несет не простое знамя, а знамя святое, знамя родины своей, и шел твердо, бодро, непреклонно, пока не пал, сраженный пулею злодее, в стенах учреждения, на котором лежала священная обязанность охранять его. Какое нужно было мужество, какая вера, какая сила уметь исполнить долг свой, не уклоняясь с пути своего ни направо, ни налево при таких трудных и тяжких обстоятельствах, при каких судил ему Господь трудиться. Да, посетил нас Господь великим несчастьем, отняв от нас столь дорогого нам человека. Его святая воля!

Помолимся же усердно, да упокоит Господь его душу в селениях Своих святых!

«Со святыми упокой, Христо, душу усопшего раба Твоего Николая»!

Примечания

1

Фенномания — финское национально-освободительное движение, направленное на переход образованных слоёв финляндского населения со шведского языка на финский, придание последнему статуса государственного и, в конце концов, на создание мононационального финского государства. Наибольшего подъёма движение достигло в период романтического национализма, во второй половине XIX века.

2

Хартия вольностей.

3

Сир, если вы не хотите быть конституционным монархом, не подписывайте.

4

«Боже мой, мир полон дураков».

5

«Размышления о воссоединении старой и новой Финляндии».

6

Дух варварства и аристократизма.

7

Мы выражаем глубочайшие соболезнования вам и вашей семье в связи с постигшей вас трагической утратой.

Content

Михаил Михайлович Бородкин
Из новейшей истории Финляндии. Время управления Н.И. Бобрикова

Предисловие

Финляндский вопрос

I. Назначение H. И. Бобрикова генерал-губернатором

II. Воинская повинность

III. Манифест 3 февраля 1899 г.

IV. Улучшение быта русских

V. Русский язык

VI. Учебные заведения

VII. Преобразования

VIII. Выборгская губерния

IX. Министр статс-секретарь B. К. Плеве

Пассивное сопротивление

X. Смута

XI. Финляндские ходатаи

XII. Печать

XIII. Особые полномочия

XIV. Признаки замирения

XV. Убийство генерал-губернатора Н. И. Бобрикова

Примечания