Елена Звездная

Лесная ведунья. Книга первая

© Звездная Е., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Ловушку я ощутила сразу. Как ступила через порог, так и ощутила. Гостей-то еще раньше почуяла, из-за них мне в избу возвращаться и пришлось, а вот ловушку – только сейчас.

И вот что странно – я в избе к приему гостей ну от силы минут десять готовилась, а они за это скромное время нехилую яму выкопать умудрились. Да споро-то как! И филигранно. И формы такой… прямоугольно-намекательной. И я вот сейчас не поняла слегка, они меня ловить собираются или хоронить вознамерились?

И кто там копает со скоростью неимоверной-то?

Они что, взаправду погребальную команду наняли?!

Просто, кто ж еще так ямы копает?! Тем, кто фундамент для дому готовит али колодец какой роет, такая скорость не надобна, там основательность подхода в приоритете, а вот тем, кому на погосте последнее пристанище для бренных остатков требуется соорудить, да по-быстрому до захода солнечного управиться, те как раз по скорости первые. Ну и вид у ямы этой очень уж характерный и недвусмысленный. Из тех, что хотелось бы забыть, а еще лучше вообще не знать.

Постояла, подумала, снова силою магической к земле лесной потянулась. Да, все верно ощутила – ловушка была аккуратной прямоугольной формы. Точно копали не яму ловчую, а место упокоения посмертного. И вот как-то обидно мне стало. Не то чтобы я там очень уж суеверная была, но кто ж для поимки невесты могильщиков нанимает? У людей вообще хоть какая-то совесть есть?

Еще постояла, прислушиваясь к шелесту листвы, к шепоту ветра, к лесной нечисти, откровенно готовящейся потешиться, к животине, тоже не собирающейся отказывать себе в удовольствии развлечься, и к охотничкам, что на меня охотиться собрались.

«За третьим поворотом от могучего дуба копали. Да яму такую странную понавыкопали… – шепнул мне ветер. – И не одну».

Точно мастеров скорбных дел подрядили!

«Яда нету, одни сонные зелья», – добавил грибовик, высунувшись из-под пня.

Оно и неудивительно, жениться на умертвии охотников нету, так что яду и не ждала. Однако ж и спящую девушку к алтарю тащить тоже такое себе удовольствие, как по мне.

«Скоррррее уже!» – раскричались сороки.

Уже! Бегу и падаю! Нет, так-то вообще я собиралась поторопиться, но вот сейчас все настроение пропало. Гады они бессовестные, а не сваты с женихом! То ли дело вчерашние – и бусами заманивали, и вином, а уж сарафаны-то один краше другого поднесли, и сапоги с лаптями не забыли, даже совестно как-то обижать было, пришлось лучшую кикимору заместо себя отправлять. И что в итоге? Она предложила выпить прямо там же, на полянке, всех перепила и ушла гордо, а жениху ползком пришлось восвояси убираться. Слабый мужик нынче пошел. Кикиморы сказывали, раньше добрый молодец полбочонка не хмурясь выпить мог, а теперь с четверти замертво падает. Все никак не могу решиться кикиморам страшную истину поведать – бочонки-то в старину разов в десять меньше по размеру были, нежели нынешние. Технологии кузнецкие, дерево мореное и все такое – вот бочки и стали делать больше.

– И чего стоим, кого ждем? – поинтересовался возникший рядом кот Ученый.

– Нет, ну ты видел что удумали, а? – не сдержалась я.

– Он нет, а я видел, – каркнул с крыши Мудрый ворон. – Дело так было: они по плану одну ловушку вырыть должны были да недогляд случился – копатели сначала приняли на грудь, да так, что ровно стоять смогли, только на лопаты опираясь, а потом как разошлись – три лишние ямы закапывать пришлось, так они под шумок те три лишние закопали, а четыре новые выкопали. Сейчас пятую роют.

– Ироды! – Я аж за сердце схватилась. – Да где ж это видано, в моем лесу да погост устраивать?! Тут не место для последнего пристанища!

– Другое удивляет меня, – кот Ученый задумчиво почесал когтем под мордой, – сколько же заплатили им? Видать дорого. У копателей с погоста как оно – за могилу плата вечная, неизменная, пять медяков. И вот как получается – коли больше заплатили, у мужиков-то в голове оплачиваемое количество ям тут же складывается, дескать надо столько-то, и точка. Может, обождем? Уж самому интересно, что из этого уравнения выйдет-то.

– Все бы ничего, арифметика вещь увлекательная конечно, только вот они МОЙ лес копают! – напомнила я.

– Так закапывают же за собой, – выдвинул аргумент кот Ученый, мой наставник по части научной.

– Закапывают али не закапывают – без разницы. Лесу-то, почитай, все равно вред, – высказался Мудрый ворон, мой наставник по мудрости.

– Все, я злая! – заключила я, разворачиваясь и уходя в избу.

И такая злая была, что дверью хлопнула со всей дури… и зря я так, изба-то у меня древняя совсем, ветхая.

– Ой, и весело сейчас всем нам будет, – протянул, мурча, кот Ученый, думая, что не услышу.

– Главное, чтобы леший не вмешался, – вставил грибовик, судя по голосу, он уже из-за деревьев под лестницу переместился.

– Не вмешается, далеко он, да делом занят, – прокаркал Мудрый ворон.

В общем да, в нашей компании только один леший и мудрый, и умный, и сдержанный, и суровый, и вообще ему за нас, почитай, завсегда стыдно, но нас всех это почему-то никогда не останавливает.

– А чем пугать будешь, Весь? – повысив голос, поинтересовался кот Ученый.

– Собой! – рявкнула я.

– Сурово, – каркнул ворон.

– Ой-ой… побегу нашим расскажу, – спохватился грибовик.

– Сорок оповести, – начал мудро наставлять Мудрый ворон.

– Кикимор зови, – умно протянул кот Ученый.

«Книги пришли про любовь любовную и страсть страдательную. Забери, пока леший не увидел», – прошелестел на волне лиственного шума дуб Знаний.

Так и живем!

Одно радует – чаща Заповедная сейчас тоже с лешим, так что повеселимся. Уж так повеселимся, что не поздоровится. Причем не нам.

И завершив приготовления, я распахнула жалобно заскрипевшую дверь и шагнула из избы.

И хороша я была. Уж так хороша, что Мудрый ворон клюв от восхищения раскрыл, а с деревьев белки попадали.

Но все испортил кот.

– Ты нос забыла, – меланхолично зевнув, сообщил мой Ученый.

Как забыла?

Подняв руку, прикоснулась к лицу и поняла, что таки да – забыла. Пришлось возвращаться, а это очень плохая примета. Нет, я не суеверная – но сначала могильщики, теперь вот вернуться пришлось, не к добру как-то.

Вошла в избушку, подошла к зеркалу и обнаружила нос, забытый в пудре темно-зеленого цвета. Как упустила – ума не приложу, я же с него обычно всю маскировку начинаю. Что-то день сегодня… странный какой-то. И предчувствие странное. Не нравится мне все это.

Нацепила страшный крючковатый нос на место, лицо дополнительно от души зеленой пудрой припудрила, на руках перчатки в виде крючковатых пальцев с когтями поправила. На голове радовал мой лично взор косматый парик, поверх него шла остроконечная, черная, поганками поросшая шляпа. Поганки сама растила, и выросли они знатные, на зависть самым замшелым пням. Поверх стандартного грязного плаща, вконец страшный натянула. Так, на всякий случай. Я на него мухоморы и плесень лично крепила и магией зашивала, по плечам вообще здорово получилось – седой такой мох, с пауками. Пауки не живые, не изверг же я над живыми так издеваться, но так-то издали не различишь. Не часто я это все надеваю, но это ж надо было придумать, заявиться ко мне и в моем родненьком лесу ямы копать без спросу, без разрешения. Совести у них нет!

И подхватив клюку, я зашагала легко и весело навстречу неприятностям – ждут ведь, как же не прийти.

* * *

Не доходя до места действия, пришлось остановиться и не то чтобы дух перевести, а скорее, чтобы спокойствия хоть немного обрести. Сваты с женишком за дюжину могил заплатили, не меньше! Потому как разошедшихся копателей с погоста уже погнали взашей, но мужики попались ответственные и, отойдя шагов за двести от поляны, размялись, скинули кожухи, взялись за лопаты и…

Треснув клюкой оземь, мигом перенеслась к этим индивидам чрезмерной ответственной и повышенной работоспособности и восстала прямо перед ними, на пути вырывания очередной могильной ямы.

Дальше была беззвучная сцена. Я молча развела руками, намекая на то, что «Мужики, а вы не охамели?!». Мужики же посмотрели сначала на небо, удостоверились, что как бы не сумерки вовсе, а вполне себе утро, потом уже с удивлением воззрились на меня.

– Упыриха? – сиплым прокуренным голосом недоуменно спросил глава могильной бригады.

– Ведунья. Лесная, – сообщила я, пребывая в ярости.

– Такую не знаю, – признался главный копатель, почесав затылок. – Но голос молодой, звонкий, стало быть, девка обычная.

Это я-то обычная?!

– Токмо страшная очень, – добавил он же. – Сходи, умойся, что ли. А еще нос у тебя кривой.

Чуть клюку не обронила. А потом вспомнила – амулет голосоизменятельный активировать забыла. Нет, ну денек сегодня явно не задался.

В общем, амулет активировала, нос поправила и прямо спросила:

– Бежать хотите быстро или очень быстро?

И на сей раз от гласа моего даже листва затрепетала. А мужики ничего, переглянулись только, кожухи свои поподнимали, отряхнули старательно и обстоятельно, на себя надели, да и главный сказал:

– Зачем же бежать? Так и вспотеть недолго. Так дойдем, потихоньку-помаленьку. Потихоньку оно завсегда верней, чем по лесу сломя голову нестись. Да и лес ведь заговоренный, даже ведунья лесная есть…

И тут мужики, а было их семеро, на меня воззрились повторно. Сообразили, наконец.

– Брысь! – прошипела я, ударяя клюкой оземь и открывая им тропу короткую, что сразу из лесу моего вела.

А то мало ли, вдруг еще шагов через двести у них опять ответственно-копательный инстинкт проснется.

Но не тут-то было. Мужики взяли и… обиделись.

– Да ты чего, ведьма лесная? Мы тебе что, котейки приблудные, что ли?

– Хм, – нос опять поправила и добавила зловеще: – Ну это не я, это вы сами придумали!

И смело магией этих любителей дел лопатных под их изумленное междоусобное мяукание. Может, и не котейки, конечно, но до полуночи окромя «мяу» ничего сказать не смогут. Ибо нечего в моем лесу ямы копать да со мною же спорить!

И вот восстановив справедливость с копателями, я пошла разбираться с их нанимателями.

* * *

Вообще разбираться ни с кем не хотелось, хотелось к дубу Знаний, книги забрать да в избе схоронить, чтобы уж потом, опосля всех дел лесных, посидеть с чайком и свечкой, почитать на досуге, отдохнуть там.

Но, увы!

Так уж вышло, что у нас, ведуний лесных, имеется кодекс гостеприимства. Перекочевал он к нам не то чтобы очень давно, я лично вообще по сей день понять не могла, зачем оно нам все вот это, однако же кодекс обязывал принять гостей с почестями. Нет, никаких в избу пустить, накормить, в баньке попарить уже не было, не прошлый век, но вот уважение проявить, принять, дары как минимум посмотреть – этот кодекс обязывал. Жаль гостей больше не надо было кормить, а то я по первости и пирог из свежей зелени с гусеницами живыми да отборными, и земляной пирог с червячками довольными, и салат из мухоморов с поганками с большим удовольствием готовила. Червячки с гусеницами сами приползали, порой под шумок к ним и змеи примыкали: повеселиться это каждый завсегда рад, и не важно, насекомое ты или иное ползучее существо, чувство юмора оно всех объединяет. Но полгода назад правила приема гостей в Заповедных лесах изменились, только вот являться все равно было обязательно.

Ну я и пошла, куда деваться-то.

Шла мрачно и решительно, во-первых, за могилы было обидно, во-вторых, весь день мне, гады, испортили. И, в-третьих, не надо в мой лес лезть, когда у меня настроения нету! А у меня его уже нету!

«В кустах малины схоронилися», – прошептал мне ветер.

Это в тех, откуда самый лучший вид на могучий дуб, под коим ловушку вырыли? А, вижу-вижу, и яму, травяным настилом покрытую, и пень, откуда-то приволоченный, на коем бусы рябиновые, бусы черные каменные, бусы белые жемчужные. Не поскупились на подарки. И на ямокопателей не поскупились тоже… Ну да ладно, с могильщиками разобралась уже, теперь можно и на заказчиков позлиться.

– Кхе-кхе, – начала я, приблизилась к третьему повороту от могучего дуба. – Ой, чую-чую, духом человечьим пахнет…

И тут у меня глаза заслезились. Здесь духом-то человечьим не просто пахло – разило, да так, что и с ног сшибить могло! По ходу они тут не только могильщикам от души наливали, но и сами делу питейному оказались не чужды. Причем, судя по перегару, пить со вчера еще начали, то есть… Опытные, что ли?

Тут все дело вот в чем – у короля нашего Полесского, чтоб его приподняло да и бросило, и разов так двадцать, планы появились завоевательные. И так он к этому делу страстно подошел, что позаканчивался быстро мужик военный, вот король за невоенных и взялся. И коли старший сын – того в покое оставляли, на развод так сказать, в смысле для разведения, чтобы не кончились парубки-то, а то военных планов у короля было лет так на тридцать вперед, так что он на будущее думал сразу. А вот сыновьям вторым, третьим и так далее, тем следовало явиться по месту сбора и отдать дань отечеству, только знали все, что монарх у нас к делу военному неприспособлен, воинов своих не бережет, а еще скуп до неимоверного – порты и то под расписку отдает, а жалованье так вообще не платит. В общем, не желал люд честной идти на войну, ну никак не желал. Думал король, думал и вот что придумал: «А те, кто ведьм обученных в жены возьмет, от военной службы освобождаются».

Обученные ведьмы закончились очень быстро, и в основном путем переселения в иные, менее матримониально настроенные королевства.

И тогда король новый указ издал:

«А те, кто дев водяных в жены возьмет, от военной службы освобождаются».

Вообще расчет монарха был на то, что простой люд смекнет, что уж лучше на войну, чем такой брак, но король просчитался, и сильно. Потому как, с одной стороны, мужики предпочли русалок военным походам, а с другой стороны – водяным дело сие не понравилось, и пару недель король, решивший случайно в озере городском искупаться (ну случайно очень переброшенный через то озеро мост каменный прогнил и поломался, совсем случайно), радовал подданных двумя внушительными синяками на все лицо. Водяные ребята суровые, их вообще лучше не злить.

Закон про дев водяных изменен был в тот же день, пока еще глаз второй, которому меньше досталось, не заплыл у короля. Но потом-то его монаршество давай дальше думать. И вот ничему его жизнь не учит, вообще ничему, и издал он такой закон:

«А те, кто дев лесных в жены возьмет, от военной службы освобождаются».

А нас, лесных ведуний, мало того что мало совсем от природы существует, так еще и доброму большинству из нас лет за сотню как минимум. И, казалось бы – кому на старой карге жениться захочется, но, увы, желающие нашлись. Не из простого народу, те здравомыслием отличались, а вот вторые сыновья помещиков, баронов и прочей знати здраво рассудили, что жена не стена, можно и подвинуть, благо денег на полюбовниц хватает, и давай хватать дев лесных, даром что столетних.

И деваться-то нам некуда особо – кодекс гостеприимства тех, кто по правилам пришел, обязывал нас явлением своим уважить да дары хотя бы посмотреть, а дальше уже можно было от ворот поворот, за шкирку вышвырнуть прочь, клюкой погнать тоже можно… Но суть-то в том, что простой люд так прогнать-то можно было, но эти-то приходили с магами. И вот тут-то начиналось…

Ладно я, я злые намерения за версту чую, а обычным хозяйкам леса приходилось несладко. И дары бывали зачарованными, и бусы обращались кандалами, и платки падали сетью, ноги сковывающей. А дальше путь недолог – убежать из лесу Заповедного завсегда проще, чем в него зайти, если лесную ведунью схватить удастся.

Но это ведунью обычную, а меня лучше не злить. А они разозлили.

И я вышла из тени дуба, одним шагом, медленно и страшно. А за мной тьма лесная сгустилась, образ дополняя. Ой и страшна я была, а уж зла-то как!

И тут из кустов раздалось:

– А это точно морок или она и вправду такая страшная?

– Это морок.

Голос второго был надменно-презрительным – явно маг. Недовольный тем, что вынужден в этой затее участвовать, но явно плата была хороша, вот и сидит покорно, и даже отвечать соизволит. Видать, действительно много ему золота отвалили.

– А можете морок-то… ик… снять, а то зело страшная, а мне ж ее у алтаря целовать придется, – голос был совсем молодой, и язык заплетался.

– Я не раскидываюсь силой по мелочам, – раздраженно ответил маг, – и да – это, как я уже и сказал, просто морок.

– Чем докажешь? – раздался низкий баритон.

И он мне каким-то знакомым показался.

Маг выругался, помянув тварей Сумрака, и отчеканил:

– Лесные ведуньи тоньше раза в два. Они питаются травой, ягодами, плодами и кореньями. Данная же… особь, судя по объему плеч, определенно любит поесть. Так что морок, и без вариантов.

Травами да кореньями – ага, уже. Я, может, и пирожки уважаю, и булочки жалую, и в целом поесть очень даже люблю.

И подправив амулет, меняющий голос, я коварно прошамкала:

– А еще магов люблю, до хрустящей корочки прожаренных.

В кустах стало тихо.

– Она нас слышит? – вновь знакомый баритон.

– Нет, – но у мага определенно начали сдавать нервы, – это – лесная ведунья, она не способна…

– И еще как способна, – шепотком листвы малинника встряла в его речь я.

Стало совсем тихо.

– Ой чует мое серденько – не морок это, – заныл вьюноша явно женихательной сущности.

Презрительно фыркнув, маг вскинул руку, и раздался сухой щелчок.

Пахнуло озоном. В лесу как-то сразу посвежело, как после дождя. Тьма за спиной моей рассеялась, через ветви деревьев проглянуло солнышко и все восхитительные детали образа моего волшебственного подчеркнуло. Вообще все. От носа зеленого до зеленых кистей рук с черными загнувшимися когтями.

– Не понял, – потрясенно сказал маг.

Снова вскинутая рука, снова щелчок пальцами ухоженными, озоном опять пахнуло. Прям не погодка, а красота – я аж полной грудью вдохнула и, шляпу кокетливо поправив, протянула издевательски:

– Да что ж ты так надрываешься, милок? Красивая я, красивая. Красота прям неписаная, али не видно тебе? Так иди ко мне, родненький, зрение подправлю. Клюкою. С размаху. Сначала один глаз, опосля второй. Физическая терапия называется, очень штука полезная, тебе понравится.

Ухоженная рука с отполированными ногтями медленно втянулась в малинник.

– Это не морок! – в ужасе выдохнул маг.

Естественно не морок, я что, зря, что ли, нос себе этот лепила, пудру мшистую закупала пудом цельным? Я, кстати, вместе с пудрой соль себе купила, тоже пуд, так соли еще на три года вперед, а пудра уже заканчивается. Вот что за времена настали?

– Как не морок? – пробасил кто-то знакомый.

– Э-э-э… – раздалось в кустах потрясенное от явно прозревших и протрезвевших, и, судя по голосам, их там собралось больше, чем могилокопателей.

– П-п-папа, – проблеял явно женишок мой.

– Это какая-то неправильная лесная ведунья, – решил не терять авторитетности маг и потому сделал такое вот авторитетное заявление. – Вы мне оплачивали захват стандартной ведуньи, а эта…

«Магов любит, – зашептали ему кусты малинника, – особливо ухоженных. Ой, как любит. И не только есть…»

В следующее мгновение маг без слов рванул прочь, теряя на ходу белобрысые патлы, под которыми обнаружилась вполне себе внушительная проплешинка. А маг, не способный нарастить себе волосы, это нечто невероятное, и потому делаем закономерный вывод – от стрессу облысел, причем вот только что.

– П-п-папа, я передумал, я на войну пойду! – заявил кандидат в мои супруги.

Ну вот, совсем другое дело.

Коварно усмехнувшись, я носом повела, а нос у меня был ого-го – пятый по номеру, самый здоровенный в моей коллекции, почти в локоть длиной, и двигался он так, что самой в зеркало смотреть страшно было. Затем рукой когтистой косму зеленую поправила кокетливо да и голоском игривым прокаркала:

– Ой, а кто это там такой молодой да пригожий?

В кустах кто-то дернулся, икнул испуганно и задал стрекача не как маг, красиво виляя и проявляя явную сноровку в деле исчезновения с места возникших трудностей, а прямо напролом, через кусты и травы, невзирая на то, что тамочки, между прочим, заросли крапивы были, да еще дальше тоже росла малина дикая и не в меру колючая. Но будем честны – отборная! Сама сажала!

И загордилась собой по праву, когда раздались вопли сначала мага, который в малине опасности не заприметил, а потом и того, кто этого самого мага снес не глядя и рванул далее, продолжая орать, но все равно не останавливаясь ни на миг.

То-то же. А то, понимаешь ли, приходют без спросу, без приглашения, могилы всяческие копают, планы поженительные строют. И никакого тебе уважения к хозяйке леса Заповедного.

Однако вот мне все же стало любопытственно – кто ж там так споро улепетывает, ни крапивы, ни малиновых кустов не убоявшись?

Прикрыв глаза, ударила клюкой оземь да в птицу вспорхнувшую перенеслась на миг, глазами ее свысока взглянула – улепетывал сын барона Коварда. Первый парень на деревне… тьфу ты, в смысле в городе. Плечистый, румяный, волосы что пшеница спелая, глаза как васильки луговые, девки от вида его сами к ногам его падали, да только вот незадача – наследником Осол Ковард не был. Был он сыном младшим, а соответственно наследства лишенным, и потому светила ему либо служба в армии королевской, либо – «А те, кто дев лесных в жены возьмет, от военной службы освобождаются». Вот для таких я и наряжаюсь так, что опосля мужикам уже и черт не страшен. Зуб даю, накладной который, что от сегодняшней встречи с «прекрасною девою лесною» уже поутру баронов сын сам радостно в армию сбежит.

– М-да, – раздалось в тех же кустах озадаченное от барона, – у меня теща и то симпатичнее будет.

– Моя в сравнении с этим вообще красотка, – с видом знатока заявил его верный оруженосец, он же и глава стражи.

Приятно, когда твои старания так высоко ценят! Просто у барона теща – ведьма. Как есть ведьма, и нос у нее, в отличие от моего, вовсе не накладной.

Отпустила я птицу верную, снова в тело свое вернулась. Оценила обстановку задумчиво да клюкой оземь ударила. От удара моего схлопнулась ловушка, сгорели сонные травы, сватушками запасенные, да к моменту, когда голодное магическое пламя рычать перестало, уже неслись прочь «охотнички по невесту», мчались во весь опор, едва поднявшегося мага снова снесли, но баронского сына все равно не обогнали – быстро бегает парень, этот даже в пехоте не пропадет. В итоге маг убегал последним, теряя волосы, амулеты, сапог один и даже кинжал. А мне такого добра не надоть – вернула все, украсив цветочками и добавив записочку: «Вертайся назад, милый, ужо я тебя пацалую…»

Опосля такого маг совершил знатный рывок и красиво обогнал Осола Коварда – оба были хороши, на ветру словно грива и хвост развевались волосы да ошметки изорванной одежды. Загляденьице!

Под дубом со смеху катался грибовик, довольно усмехался кот Ученый, каркнул издевательски вслед «сватам» Мудрый ворон, сойки пересмешницы с сороками переругальщицами гнали войско женихательное до самой опушки леса. Один не в меру добрый волк пытался вернуть магу мое послание, видать, думал, там что-то для мага важное, а потому невдомек ему было, с чего вдруг этот, к которому лесной зверь со всей душой, между прочим, отнесся да помочь решил, вдруг завопил и побежал вообще быстрее ветра.

Славненько вышло, прям душа порадовалась.

Постояла, с улыбкой насмешливой поглядела вслед убегающим и вдруг ощутила, что по самой кромке моего леса Заповедного обоз идет. Идет крадучись, но правила соблюдая – одной ногой по тропе, хоть и тайной, но той, что путникам посвященным открыта, второй – по границе человеческих земель. Шагают, покоя леса не нарушают, веток не ломают, оленя, на тропу вышедшего, не тронули… контрабандисты, значит.

Коснулась дерева ближайшего, открывая заповедную тропу, да и пошла прямиком к гостям незваным, но уважительным и к моему появлению определенно готовым.

* * *

Обоз вел Савран, сын Горда-кузнеца, он знал меня и как вести себя знал тоже, а потому, едва я шагнула на тропу перед обозом, тут же подал сигнал всем остановиться, стражам луки опустить, мечникам мечи в траву кинуть, пленникам не двигаться.

– Здравствуй, госпожа ведунья лесная, – засуетился Савран, раскладывая на траве кошель с золотом, кинжал костяной, зеркало ручное, в серебро закованное, мешочек с жемчугом морским – дорого откупался, ой и дорого. Слишком дорого.

Странно это.

– И тебе не болеть да здравствовать, Савран-купец, – вновь активировав амулет искажения звукового, произнесла грубым страшным голосом, вглядываясь в клеть с невольниками.

Хотя как сказать «невольники» – тут практически все и всегда по своей воле были. На услужение они шли. К западу от леса моего Заповедного через море Кипенное лежали земли жен суровых, что и нож, и меч держали уверенно, да мужчины их не меньшей суровостью отличались и о покорности речи среди мужей не шло. Среди жен тоже. Потому и возил Савран живой товар туда, где платили за него высокую цену, где юноша становился мужчиной мягким да покладистым и жил в роскоши, не трудясь от зари до зари на пашне или у горна, да и в армию на убой идти уже не надобно было.

И казалось бы, выгода всем и во всем. Но поменялось все после новых указов короля. Его-то понять можно – такие, как Савран, отбирали лучших – молодых, здоровых, крепких, что и в нашем королевстве требовались как воздух, особливо ввиду военных амбиций правителя.

– Все рабы по воле своей, госпожа ведунья, – с поклоном сказал Савран.

Да голос его дрогнул.

Лжет, стало быть.

Странно, совсем странно. И откуп слишком дорог, и лжет мне Савран вообще впервые, и самому ему этот факт неприятен очень. Савран – купец честный да совестливый, а вот сейчас, почувствовала я, на душе у него груз тяжкий. И нечисто явно дело с рабами, надо бы проверить.

– По своей воле, говоришь? – переспросила я да и шагнула к обозу.

Странно, за последние пять месяцев первый обоз, что до моего леса дошел, так-то их обычно на полпути ловили да разворачивали. С чего тогда этих не тронули, а?

– По своей! – воскликнул торопливо Савран.

Да поздно было, заподозрила уже ведьма неладное.

– По своей? – переспросила, мерзко подхихикивая.

И саму от мерзости голоса передернуло – хороший у меня амулет искажения звука, самое то для зеленомордой старушенции с зеленым самоподвижным носом, но от смешка магического даже мне порой жутковато становится.

Горбясь больше для порядку и образу, меньше за счет того, что так видно было лучше, прошла вдоль обозов с тканями да украшениями. Дошла до клети с вьюношами да и начала просматривать каждого в отдельности. Хороши молодцы – статны, высоки, плечисты, на меня глядят с любопытством и настороженно, но мысли у всех светлые – о будущем в достатке, о женщине, что на себя заботы трудовые возьмет. А еще о том, что в Замории женщины красотой славятся, и о том, что за каждого Савран хорошие деньги их семьям оставил, он честен в этом плане, и не придется парням теперь на войну идти, на погибель верную… Да только, отчего же вас, молодцы, до самой границы-то пропустили? Да еще не самоходом разрозненным, а вот так, обозом цельным? Странно это. Ох и странно. Савран умен, троп много знает, но даже для него это слишком большая удача, чтобы быть просто случайностью.

А потом я увидела его.

Впрочем, нет, его самого не сразу. Сначала тень, мрачную клубящуюся тень несправедливости чудовищной, что нависала над ним будто туча грозовая, что отравляла его, словно яд смертельный, что порвала его душу и сковала руки. Несправедливость стала приговором его. Несправедливость жуткая, даже в груди что-то сжалось болезненно.

А мужчина… Самый страшный из всех оказался. Худой, изможденный, шрамами многочисленными покрытый, и даже взгляд на меня не поднял, словно в целом утратил интерес ко всему окружающему да безразличие обрел как у покойника. Будто труп уже, только жив вот еще, да вряд ли его это радовало. И сдается мне, наложил бы он на себя руки давно, только в отличие от остальных пленников – рабский ошейник на нем уже был, и не простой, а активированный, стало быть, и амулет подчинения имелся.

– Пропусти нас, госпожа лесная хозяйка, – взмолился подошедший Савран, – корабль ждет, да и юношей от участи страшной спасаю, ведаешь ведь.

Ведаю, да. Многое ведаю. Ведаю даже то, что за мужчиной этим, на умертвие походящим, беда идет. Беда страшная, беда гибельная. И кровь прольется. Много крови. Беда… я на губах ее вкус ощущаю, как чувствую и вкус смерти стоящего рядом со мной сына кузнеца. Смерть ты везешь, погибель свою, Савран сын Горда, да родным твоим кончину страшную в дар чудовищный уже оставил.

Но и сам пленник опасен. Уж не знаю чем, навроде как гибель его ждет да гибель скорая, и сил у него с каплю дождя моросящего – едва-едва на вдох-выдох хватает, а менее опасным мужик от этого почему-то не кажется. Да и за жизнь свою заставит заплатить дорого, уж не ведаю как, но чую отчетливо – этот заставит.

И может, стоило бы оборвать жизнь раба этого здесь и сейчас, нетрудно ведь: ядовитые шипы призвать, удар незаметный нанести – и не будет той опасности, что раб с собой несет, да только… несправедливость и так над ним. Жгучая, жуткая, невыносимая несправедливость. И не знаю я, в чем обвинили его да за что приговорили, но подкуплены были судьи, солгали свидетели – не было вины на рабе этом. Не было ее.

И что же выбрать – беды избежать малой кровью или исправить несправедливость? Истинная лесная ведунья выбрала бы убийство. Да только я не просто лесная ведунья, я – ведьма. А ведьма завсегда за справедливость стоит.

Иэх, была не была!

– Пропущу я тебя, Савран, – проговорила, в раба вглядываясь, – и пропущу, и на тропу тайную выведу, так что у корабля своего через час будешь, да только… я, знаешь ли, женщина, мужчину хочу.

И пленники, что с интересом меня разглядывали, в едином порыве назад отпрянули, явно не горя желанием становиться моими мужчинами. Всех проняло – даже этот, с глазами, застеленными пеленой ненависти, голову поднял да на меня так посмотрел, что идея с шипами ядовитыми единственно верной показалась, единственно правильной.

– Помилуйте предки! – испуганно отшатнулся от меня Савран.

– Хе-хе, – мерзко шепелявя, похихикала я.

И передернуло пленника. На меня он теперь смотрел не с ненавистью – напряженно скорее, словно почувствовал, какого «мужчину» старая карга выбрала.

– Да как же?! Я неволить не смогу, а самолично не пойдет никто, госпожа леса хозяйка, – растерянно пролепетал Савран.

– Этот пойдет. – Я указала крючковатым пальцем с жутким черным когтем на пленника. – Ты мне амулет подчинения дашь, он и пойдет. Не так ли, Савран?

И взгляд перевела на сына кузнеца. Думал торговец недолго – с шеи снял амулет да мне протянул с поклоном. Я же кулон концом клюки подхватила, но даже ей, моей верной помощнице не по себе стало – амулет рабский из дерева делают, из кожи, из меди в крайнем случае, но чтобы из закаленной стали с серебром?! Поднесла я амулет этот поближе, разглядывая внимательно, да и оторопела на миг, покуда осознание приходило жуткое. Ох, Савран-Савран, это ведь не просто амулет подчинения, это артефакт, волю ломающий. Вот она где беда! Вот от чего столько людей-то погибель ждет! Вот почему соврал мне купец!

Подняв взгляд от артефакта, посмотрела на бледного купца и сказала едва слышно:

– Что же ты, сын Горда-кузнеца, на сделку с совестью пошел? Ради чего, купец?

Побледнел он сильнее прежнего да и выдал как на духу:

– Из-за матерей, что просили сыновей своих от войны уберечь. Из-за товара, что портился на складах, а все дороги закрыты уж сколько месяцев. И когда пришли ко мне люди от короля да пообещали пропустить через посты все беспрепятственно, только лишь за то, чтобы я раба, на смерть осужденного за убийства многочисленные, через границу вывез да за лесом твоим оставил, согласился я. Выхода-то другого не было, госпожа хозяйка лесная.

Покачала я головой отрицательно, на купца глядя укоризненно, да и сказала так, чтобы только он и услышал:

– Это артефакт, Савран. – И клюку подняла чуть выше, к лицу мужика поднеся ближе, чтобы разглядел хоть сейчас, если уж раньше не сподобился. – Не простой он, и цена ему – весь твой обоз, и с живым товаром, и с неживым. И нужен ты тем людям был, только для того, чтобы лес мой Заповедный миновать, а как пленника сдал бы, там бы и ты полег, и все твои обережники с пленниками. Савран, те, у кого денег да магии на такой артефакт хватает, свидетелей не оставляют. Не простое ведь серебро, и роспись на нем не простая. Разве станут подобный надевать на обычного осужденного? Что ж ты, сын Горда-кузнеца, не углядел странности такой?

Пошатнулся Савран.

В лице переменился.

Дернулся было к обозу да так и остановился, на меня с надеждой взираючи. И понять его можно было – одна надежда у него оставалась, всего одна… на меня, вот и надеялся теперь. Только сделать я для него мало что могла, за пределами леса Заповедного нет у меня силы. Да и как ведунье лесной не пристало мне вмешиваться в дела людские, но ведунья из меня, как из поганки гриб белый, если уж честно.

– От одной беды я тебя уберегу, Савран, – сказала, всматриваясь в дальние границы леса своего, – открою тропу заповедную, лес пройдешь быстро да выйдешь не у Выборга, где ждут тебя, а южнее – у самого порта.

Купец не поклонился даже. Стоял белее мела, на меня глядел с ужасом да одними губами и прошептал:

– Семья моя, жена, ребятишки, родители… люди верные… Ты, госпожа, сказала «от одной беды уберегу», стало быть, от других уберечь не можешь?

Умен был Савран, да только задним умом все мы умные.

– Не от всех потерь уберечь я в силах. Дело уже сделано, Савран, за твою ошибку кровью заплатят многие. Но время пока есть, да и ты, думаю, обоз провел быстрее, чем ждали от тебя. Так что человека одного из обоза домой отправь, жену твою, ребятишек пусть сюда привезет да и тех, кто причастен, тоже – пропущу через лес беспрепятственно, той же тропой, что и весь обоз. В порту их жди, на том же месте, куда с тропы моей сойдешь. А самому тебе домой вертаться смысла нет, Савран, убьют тебя еще по дороге.

Шатался Савран, как сильно выпивший, горе с ног его сбивало. А все же сумел вопросить:

– А родители? Батька с матушкой?

Руку страшную в перчатке когтистой протянула, ладонь купца, от прикосновения вздрогнувшего, сжала сочувственно.

– Мужайся, сын Горда-кузнеца, смерть там, я ее чувствую.

Сгорбился Савран-купец, понял он все.

Вот так в один миг и становятся дети взрослыми, задыхаясь от боли и понимая, что больше ты не сын или дочь, и мир уже никогда не будет прежним.

– Мужайся, – повторила тихо, – сотворенного не вернуть, ты сам муж и отец, ты своей семье нужен.

Отступил купец на шаг, поклонился до самой земли-матушки, произнес с горечью да честно:

– Век благодарен буду, госпожа леса хозяйка.

– Поторопись, время идет, – никогда не умела благодарности принимать.

Савран поторопился и, направляясь к тому, кого домой послать собрался, на ходу дал приказ своим мужика моего выгрузить. Но тут заминочка вышла – охоронники не успели в клеть войти, как парни сами подхватили пленника и передали с рук на руки. Судя по всему, ходить мужик не мог…

А едва его на траву усадили, я клюкой махнула, открывая тропу заповедную каравану да другую тропу заповедную для помощника Саврана. Может, и успеет, может, и спасет, да сдается мне, что не всех, и предчувствие опасности не отпускает… А значит, быть беде. Все-таки быть.

Ну да беда – не завсегда смерть, так что как в лес мой войдут, по ситуации смотреть буду.

* * *

Когда исчезли среди деревьев и обоз, и помощник купца, назад отправившийся, медленно подошла к пленнику, которого усадили да прислонили спиной к стволу дерева, видимо, чтобы не упал. Подошла я близко, страха во мне не было – это мой лес, тут я сила и власть. Да едва приблизилась – усомнилась в безопасности своей. Слишком уверенно смотрели на меня фиолетово-синие, как небо перед грозой, глаза, слишком явной была усмешка, таившаяся в уголке губ.

– Что, ведьма, коли сама рожей не вышла, то и мужика себе под стать выбрала – самого завалящего? – язвительно спросил он.

– Ну, допустим, как мужик ты мне и даром не сдался, – ответила я задумчиво, – но про себя верно сказал – вконец ты завалящий, небось уже и под себя ходишь.

Синие глаза сверкнули яростью.

И не то чтобы знакомство мы правильно начали, а все равно на душе приятно стало – знай наших, зазнайка невольничья.

– И кто же я тебе теперь? Раб? – вопросил властным да повелительным голосом мужик.

– Охраняб, – поправила я, задумавшись, откуда же у невольника голос такой взяться мог. – Охранять меня будешь, – продолжила насмешливо. – А то, знаешь ли, развелось тут в последнее время желающих под венец меня повести без спросу да без согласия, а я, может, девушка переборчивая, мне по любви надоть. Вот и будешь ты мой верный охраняб, вверяю тебе свою честь девичью.

По мере моих слов глаза у раба спасенного становились все шире и шире, пока явно привычный для него язвительный прищур вовсе не исчез. Судя по всему, мужик, как, впрочем, и все, был искренне убежден, что от квитка моей чести девичьей только поганка и осталась и на нее уже вряд ли кто позарится, но… Но он был раб, а я теперь его хозяйка, так что будет по-моему.

– А за службу… – смирившись с неизбежным, начал было раб.

– А за службу твою верную, не буду к тебе как к мужику приставать, – предложила я.

– По рукам! – мгновенно согласился он.

Видать, лобызаться со мною для него было хуже смерти, оно и неудивительно – страшна я. Ух и страшна! Я как маску, перчатки и нос надену, сама себя в зеркале боюсь, так что неудивительно, нет.

Другое удивляло меня – от чего ж я опасность чую от мужика этого, что даже ходить не в силах? На вид слабый совсем, одни кости, жилы да кожа, чуть ли не на издыхании последнем, а угрозой веет, да такой ядреной, что чащу Заповедную призвать хочется и жизнь его оборвать решительно. И может, правильно то было бы, да только… несправедливость чудовищная над ним все так же висела тучей мрачною, а я как-то по справедливости все делать привыкла.

И вот стою я, под носом накладным собственный зачесался, никак с пудрой переборщила, и думу думаю. Оно как – коли мужика к себе беру, надо бы лешего позвать, с ним посоветоваться да к Силе Лесной обратиться, у нее дозволения спросить, но точно знаю – и лешенька против будет, и Силушка Лесная запретит. И мне бы как ведунье лесной поступить полагается, по протоколу, но не могу я так. И скрыть все тоже не выйдет – коли я раба этого в избенки рыбацкие отправлю, помрет он там, как бы ни хорохорился, так что надо в мою избушку его и лечить пусть и бедового, но болезного. В конце концов живет же у меня домовой приблудный, уже года два как живет, и ничего, пока никто ничего не заметил. Правда, цельный мужик это не тихушный домовой, да делать нечего.

На том и порешила, точно ведая, что влетит мне теперь что от лешеньки, что от Силы Лесной. А еще от беды неминучей, что в лес мой следом за мужиком этим придет, и мне это известно. Ну да кто с бедой ко мне придет, тот сам виноват, я ему не лекарь.

А мужика спасать надобно, он без меня и до полуночи не доживет.

– Подняться сможешь, охранябушка мой? – ласково вопросила я. – Али плечо подставить хрупкое, женское?

На плече росла поганка, так что мужик такой вариант даже не рассматривал, и хоть тяжело ему было, а поднялся… С шестого раза поднялся, уж думала помочь, но ничего – встал, шатаясь аки камыш на ветру да за ствол древесный из последних сил держась.

– Что ж ты за него как за родного цепляешься-то? – не смолчала я. – Может, все ж ухватишься за плечо мое нежное, а там, глядишь, и до лобызаний дойдем?

Мужик только зыркнул злобно, а говорить ничего не стал – сил просто не было, все на подъем ушли, а может, понял он, что не хочу я приказывать. Могла бы, достаточно слово сказать да к кулону подчиняющему прикоснуться, но в том-то и дело, что не амулет это был, а артефакт, и волю ломал он необратимо, от того я не хотела его использовать, а мужик… Мужик, видимо, понял это каким-то своим, звериным чутьем.

И точно понял.

– Спасибо, ведьма, – сказал вдруг.

– Да не за что, охранябушка, – усмехнулась я, – давай, милый, два шага – и дома будем. Сдюжишь?

Он только кивнул в ответ.

А я клюкой дважды оземь ударила да и открыла короткий экстренный путь к дому своему. Только вот не два шага тут было, а все пять. Но мужик ничего – первый шаг сделал, на втором пошатнулся и не устоял, третий прополз, к четвертому только рухнул, аккурат на ступеньки избушки моей. И все бы ничего, только все так же змеилась, клубилась, кралась за ним несправедливость зверская… и как помочь рабу своему, я не знала. Как излечить ведала, а вот как помочь беде его – нет.

* * *

На пороге моей избушки долго сидели мы оба…

Ну как сидели – я сидела, задумчиво подпирая щеку кулаком, и ждала Михантия, а мужик – он лежал кулем почти бездыханным, впрочем, про куль это я утрировала чрезмерно. Хорош был мужик… когда-то давно. Стать, разворот плеч, волосы черные, словно вороново крыло, а ныне с проседью на висках, руки… многократно ломанные, но видать до пыток пальцы были красивые, сильные, меч держали уверенно, да и не только его. Сильный был мужик… когда-то. А сейчас смотреть на него и то больно было.

Когда Михантий появился перед моим домиком, сразу и не понял, от чего это рядом со мной мужик лежит.

– Тяжелый, – сообщила я медведю, одновременно потянувшись за бочонком с медом, который на гостинец ему припасла. – Знаешь, поначалу решила, сама справлюсь, выглядит же как мешок костей, но тяжелый оказался, не поднять.

– Угуррр, – прорычал медведь сочувственно.

А я серьезно чуть не надорвалась. Думала, ну мужик и мужик, тут уж точно только кожа да кости, постелила ему в сенях, поставила отвары нужные на плиту, ужин в печку, а как пришла тянуть этого – ни в какую, даже с места не сдвинуть. Пришлось звать Михантия.

– Только ты осторожно, – попросила, поднимаясь со ступенек и отодвигаясь, чтобы медведю было где развернуться, – и так ему досталось.

– Угум, – подтвердил лесной зверь и мой закадычный приятель, берясь лапами за бессознательного мужика.

И тут случилось то, чего вообще никто не ждал – едва когти медведя бережно и практически трепетно сжали изможденное тело охраняба, как мужик вдруг мгновенно пришел в себя, оттолкнулся от ступеней ногами, опрокидывая на спину моего медведя и сноровисто падая следом, чтобы со всей силы локтем острым прямо мишеньке в живот треснуть.

– Ты что творишь, ирод окаянный?! – возопила я, хватаясь за клюку. – Не смей медведя бить, сволочь!

Ирод на меня взглянул, глаза его помутились, и мужик снова вырубился. Прямо на медведе и вырубился.

И вот после всего этого, когда Михантий тащил мужика в сени, я сделала вид, что не заметила, как медведь его пару раз о косяк приложил, и вообще кинул не очень бережно на матрас, свежим сеном набитый, да хоть пинать не стал, усовестился.

– Ну, может, у него инстинкт такой, шкуросохранятельный, – глубокомысленно предположила я, пытаясь оправдать нападение одного виновного мужика на одного невинного медведя.

Михантий очень скептически на меня посмотрел, показательно тяжело вздохнул да помычал неодобрительно. Не одобрял в смысле.

– Ничего, оклемается… наверное, – неуверенно сказала я, глядя на мужика, который сейчас больше на груду сломанных костей в мешке походил.

Медведь был со мной не согласен, логика и здравый смысл тоже, но какая ж ведьма мимо несправедливости жгучей пройдет? Правильно – умная. А это явно не я…

– Мед не забудь, – крикнула в спину уходящему медведю.

Тот поклонился благодарственно, бочонок прихватил и был таков.

А не особо умная ведьма осталась и со своим рабом, и с бедой надвигающейся, и с чувством опасности неминучей, и с цельной жгучей несправедливостью. Та зависла в углу облаком немого укора, напоминая, что пора браться за лечение охранябушки, а то ж до утра не доживет же.

* * *

Всю ночь я как самая умная просидела рядом со охранябом. Сначала вливала в него отвары пипеткой по капле, после часу ночи по две капли, к четырем утра по ложечке чайной каждые пять минут, в седьмом часу я вырубилась на моменте заливания в него отвара уже через носик фарфорового чайничка.

Оно, может, я бы и не вырубилась, но прошлую ночь одна не очень умная лесная ведунья всю эту самую ноченьку читала пошлый рыцарский роман, а на сегодня почитать уже было нечего, от чего спать хотелось неимоверно. И в какой-то момент, я только на секундочку глаза прикрыла, чайничек у рта мужика моего удерживая… А дальше не помню.

* * *

Проснулась я утром, спозаранку, часов было восемь, не больше, и разбудил меня низкий мужской голос:

– Девушка, что вы тут делаете?

С трудом разлепив ресницы, обнаружила, что мой охраняб уже очень даже пришел в себя, выпил все из чайничка, и из ведерка допил, и даже самовар, что стоял рядом опустошил тоже, а теперь будил меня, сладко спящую на его законном спальном месте, хотя я точно помнила, что сидела рядом на низкой табуретке, когда поила его, и вообще не помнила, чтобы перебиралась поближе к болезному.

Проморгавшись, поняла, что, во-первых, мужик слишком быстро как-то в себя пришел, во-вторых, я, не ожидавшая столь быстрого восстановления пленника, несколько была не в образе, а в-третьих:

– Сегодня же суббота!

– Суббота? – нахмурился мужик.

– Ну да, суббота, ярмарочный день! – воскликнула я, соскакивая с его постели.

Охранябушка поднялся тоже, но не столь резво… хотя одно то, что сам с первого раза поднялся, немного смущало. И вообще многое смущало, но не суть-то.

– Ты это, ложись, – приказала я, – ведьма скоро придет, а она ого-го суровая!

Раба это не напрягло.

– И до мужиков охочая! – добавила я.

А вот это уже напрягло, мужик мгновенно сел и принялся изображать бледный и болезненный вид. Но это не помешало ему задать крайне неприятный вопрос:

– А ты… кто?

– А я тебя отпаивать должна была, – практически не соврала я. – Но ты уже и сам все выпил, как я погляжу. Нужник-то сам найдешь?

На меня посмотрели так, что стало ясно – коли не найдет, то у меня тут два нужника появятся, в смысле этот если не найдет, то отстроит с нуля. Решительный такой индивид, явно со всеми проблемами привык справляться сам.

– Вот и славненько, – засуетилась я, из сеней пятясь в избушку, – а я побежала, ждут меня родители-то.

И юркнув в дом, споро схватила сарафан, натянула его поверх рубашки-вышиванки, в нее вчера сразу переоделась, как помыться смогла за пять минут в перерыве между ложечками вливаемого в мужика отвара. Волосы заплела в две косы, украсила лентами с рябиной, взяла корзинку, монеток мелких и, обувая лапти на ходу, попрыгала к двери.

Вот тут-то мы и встретились.

Моя голова и живот охраняба. Но так как живота толком не было, от столкновения стало больно… причем мне.

– Ох ты ж! – только и прошипела.

– Аккуратнее. – Мужик меня придержал, не дав упасть. – Что ж ты как оголтелая носишься?

– Так спешу же! – подавив вопрос о том, как он вообще ходит, выдохнула я.

Выпрямилась и мужика еще раз внимательно оглядела.

В общем… большой был мужик. И плечистый. И опасный такой, как волк-одиночка, которого серые всей стаей разом побаиваются, а еще мужик видел. Избу мою в смысле видел. Для других тут, как ни зайдешь – тьма беспросветная, а этот одним взглядом быстро все осмотрел, да так, что стало ясно, – видит он. И чашку на столе оставленную, и пирожок надкушенный, и книжку…

Книжка!

Я метнулась к столу, хватая томик, засунула в корзинку и обратно к выходу было подалась, когда до охраняба дошла одна только ему видимо ведомая истина:

– Стало быть, ведьме служишь.

Хм, интересное предположение.

– Стало быть – служу, – не стала я отпираться.

И невежливо вытолкав мужика из светлицы, дверь закрыла, а затем добавила:

– Ведьма сказала, тебе до заката есть ничего нельзя, только пить. И спать. И пить, и…

– И спать, я понял, – произнес мужик.

– Ну вот и хорошо, что понял, – улыбнулась ему я и, обойдя его, такого статного да широкоплечего, выбежала во двор.

А то ярмарка же сегодня, могу не успеть, да и леший ругаться будет, если вернусь слишком поздно.

Кстати, о лешем.

– И со двора не уходи, – крикнула мужику в целях конспирации, – лес для тебя опасен пока.

* * *

А вот для меня лес был домом родным!

Самым чудесным местом на свете, самым светлым, самым любимым! И я бежала навстречу новому дню, здороваясь с деревьями, лесными обитателями, нечистью, стадом оленей, матерым волком Хоеном, который сюда, ко мне в Заповедный лес, заходил порой просто побегать словно молодой волчонок, и мы промчались с ним вместе наперегонки до самого дуба Знаний. Тут волк отстал, не любят волки котов, хоть и ученых да магических, а все равно не любят.

– Все выучила? – вопросил призрачный кот Ученый, глядя на меня двумя фосфоресцирующими глазами прямо из дуба.

– Выучила! – Я достала книгу, с поклоном протянула ее дубу.

Дуб у меня был необычный, а по сути если уж честно, то сообщником в деле почитания романов любовных, приключенческих, юмористических и вообще. Любили мы с ним почитать, даром что я ведунья, а он дуб-дерево.

– А про что книжка-то была? – с нескрываемым подозрением вопросил наставник мой по учебной части.

Обыкновенно дуб устраивал подмену в лучших традициях мимикрии – на любовный роман он цеплял обложку учебника какого-нибудь, чем и маскировал нашу почитательную деятельность. И с одной стороны, ход был умным, но с другой – я опять забыла прочитать название предположительно учебника, так что затея начала трещать по швам.

– Эм… – промямлила я, сильно сожалея, что уже отдала книгу дереву, и нет возможности подглядеть название.

– Ты ж все выучила, – коварненько протянул кот Ученый.

– Так я содержание учила, – попыталась выкрутиться, – а не название.

– Ну-ну, – кот Ученый проявился частично, растянулся на ближайшей ветке и промурлыкал: – Тогда рассказывай, Весенька, о чем книженька-то была, что нового из знаниев тебе дала, чему научила?

Я посмотрела на дуб, дуб молча посмотрел на меня – у нас с ним сейчас было так много общего. Проблема в том, что дуб на новом языке читать не мог, и не важно, что он цельный дуб Знаний, дуб на то и дуб, чтобы старину помнить – вот на стародавнем он и читал, а на современном никак. От того романы ему я зачитывала вслух или пересказывала, если стиль и слог были так себе, в общем, помочь он мне сейчас вообще ничем не мог. А я не могла сдать нас обоих, и потому пришлось выкручиваться.

– Ой и много знаниев поведал мне учебник-то, – начала я, – а уж сколько мудрости жизненной, сколько…

На этом красноречие мне отказало. В целом романчик был так себе – про деву, что на протяжении всей книги размышляла, кого ей полюбить-то искренне и на всю жизнь. С одной стороны, она вроде как любила оборотня, да с другой стороны, у вампиров и жизнь подлиннее, и денег побольше. В общем, здравомыслящая девица сделала здравый выбор в пользу долголетия и сребролюбия. А оборотень от тоски выл на луну… пару дней, а потом новую деву встретил и закрутилось у них… В общем мы с дубом с самого начала симпатизировали деревцу, что в знак любви посадил для девицы оборотень. Серьезно, я хотела бы знать, как там дальше дело было у яблони, как росла, какой сорт яблок дала, как в целом жизнь сложилась? Яблоня в книге вообще самым интересным персонажем оказалась, она даже посреди зимы зацвести умудрилась. Но, увы, все закончилось банальнее некуда – свадьбой. Причем вампирской. А чем там все завершилось у оборотня я вообще не помнила. Однако я бы выкрутилась, не впервой же, только день вчера выдался, событиями сверх меры насыщенным, так что общий сюжет книги я припоминала с трудом, с очень большим трудом.

– Мм-м… как сажать яблони, – вымученно выдала я, стараясь не смотреть на кота, который саркастично взирал на меня, словно все давно знал, и ему просто нравилось меня мучить.

Ибо к совести он взывать перестал давно, осознав, что совести у меня нет. Но у него ее, между прочим, тоже отродясь не водилось!

– Веська, а там точно учебник был али как? – промурчал наставник.

Дуб аки идеальный подельник, мгновенно схомячил книгу.

– Точно! – прижав руку груди, клятвенно заверила я.

Ну а чего бы и не поклясться, коли доказательств обратного нет?

«С яблонькой что?» – вопросительно прошелестел дуб.

«Слили персонажа», – расстроенно сообщила я.

«Вот же ж» – посетовал мой сообщник.

«И не говори», – поддакнула я.

Кот продолжал внимательно на меня смотреть, я продолжала делать самый честный и невинный вид, а я с этим делом навострилась уже так, что не прикопаешься. И доказательств у наставника не было, так что…

Так что кот Ученый перешел к извечному.

– А к экзамену когда готовиться будем? – укоризненно начал он.

– Эм-м-м… – начала я придумывать очередное оправдание.

– Год до экзамена остался! – поучительно напомнил кот. – Год всего! А ты? Про любовь она книги читает!

– Про яблони, – вставила я.

– Про любовь! – не согласился кот.

– Про любовь к яблоням, – не сдавалась я.

И усатый гневно выдохнул, осознав, что пора переходить к более веским аргументам.

– Смотри, Веська, добегаешься до алтаря самого, вон, поговаривают, товарка твоя вчерась замуж выскочила! А все почему? А потому что охранительную магию не выучила… прямо как ты.

Если честно, я понадеялась, что он издевается. Посмотрела на наставника – но тот, похоже, вообще не шутил.

И я похолодела.

– Как выскочила? – спросила сдавленным шепотом.

Кот высунулся из дерева весь, потянулся призрачным телом, устроился на толстой ветке, скептически на меня посмотрел и сообщил:

– Да поговаривают, маг там был, и не чета тому плешивому, что прошлым днем через малинку нашу повышенной колючести рысаком породистым бежал сломя голову…

– Надо же, беда-то какая, – расстроенно проговорила я.

Вообще в сообществе нашем ведуний лесных интересоваться делами было не принято. В целом-то если честно, то не каждая ведунья и говорить-то могла, разве что только по-звериному, ибо преимущественно со зверями же и общалась, ведь во времена стародавние люди в Заповедные леса не совались да и вообще стороной обходили, кто ж знал, что все изменится.

– Так что учись, дева ты моя непутевая, – грозно начал наставлять меня кот Ученый. – Денно и нощно, без сна, без отдыху…

– Котя, я ж так свалюсь на третий день от недосыпу-то! – не сдержалась я.

– А что делать? – развел лапами он. – Суровые времена требуют суровых решений, Весь.

Да уж, вот и поговорили.

– А может, мы того… это… ну его, этот кодекс гостеприимства, к лешему, главное, не моему, а? – предложила я. – Переведем чащу Заповедную в боевой режим – никого не впускать, никого не выпускать, и будем жить себе спокойненько. Опять же – у меня запас пудры зеленой на исходе, я ее уже месяц ищу по всем ярмаркам, а ее днем с огнем теперь не сыскать, между прочим.

– Кодекс надо чтить, – не согласился с моим предложением кот, – иначе сама знаешь – придет Сила Лесная и никому не поздоровится, он у нас мужик, знаешь ли, суровый. Ну, если все еще мужик…

Да, с этим вот тоже с недавних пор возникли проблемы. Ранее был Дух Лесной и всем все было понятно. Но внезапно дух решил, что сила – оно и звучит красиво, и солиднее так, и теперь вот все, хоть убейся, но отзывался он только на «Сила Лесная», иначе никак.

– Еще не определился? – вздохнув, спросила я.

Кот развел лапами, демонстрируя, что понятия не имеет.

Просто это как-то так не совсем нормально, когда взываешь, выдавая что-либо наподобие: «Ой ты гой еси Силушка Лесная, будь так добр помоги с делом таким-то». «Силушка» и «будь так добр», или «так милостив»… Уже решил бы поскорее, нам-то, простым нечистям, как-то без разницы мужик или женщина, но определенности хотелось бы.

– Поговаривают, главный маг королевский лично за дело взялся, и куда он шагнет, там падают рубежи охранные Заповедных лесов, – сообщил наставник по учебной части.

– Вот оно как, значит, вконец неймется королю, – расстроенно подытожила я.

Кот важно кивнул.

И он и я, мы оба знали преотлично, что ведунья лесная из меня никакая. Кое-как живу-существую да лесом пытаюсь по наитию управлять. Если бы не леший мой, даже и не ведаю, что было бы. Так что прав кот Ученый, надо мне науками заняться, лесоведение закончить, правила ведуний наизусть заучить, а не с методичкой вечно бегать, да и способы защиты от магов отработать. Пока что везло мне – чаща Заповедная с гостями незваными сама управлялась, а я, коли требовалось, на силы ведьминские полагалась, но сколько еще везти будет? Делать нечего, придется засесть за учебники.

– И-эх, жизнь моя поганка, – вздохнула я.

Ближе к дубу Знаний подошла, трижды по стволу постучала, сочитальник мой выдал свиток берестяной да карандаш грифельный.

Полчаса под присмотром кота Ученого я список составляла. Хорошо хоть Мудрый ворон не прилетел, а то список стал бы вдвое больше. В первую очередь наставник потребовал, чтобы я трактаты по охранительной магии изучила, но тут я слукавила слегка, и помимо книг ведунических, еще и ведьминские в список внесла. А пользуясь тем, что кот ничего в профессиональном магическом языке не смыслил, добавила книгу по подчиняющим артефактам – так, на всякий случай. Просто мужика-то я спасла вот уже почти, до сих пор понять не могу, как так быстро вышло, а с теми, кто родных Саврана-купца погубил, разобраться все равно хотелось. Не терплю я несправедливости да злодейств непокаянных. В отношении себя стерпела бы, а в отношении других как-то не получается.

* * *

Написав весь заказ, в дуб Знаний отправила, с котом Ученым попрощалась да и пошла в Веснянки. Ярмарка сегодня только там, в Западянке через неделю, еще через неделю в Выборге, а опосля в Нермине. Мне было удобно – так я одну неделю была Весей из Западянки, которую папенька на ярмарку в Веснянки отправлял, в другую уже Зарей из Веснянок, которую бабушка слала на торжище, в Нермин я ходила сиротой, в Выборг падчерицей злой мачехи. Когда-то думала, зря я так, проще ж правду людям говорить сразу, а потом… нет, не зря. Ох не зря. Давно миновали времена, когда охраняло вече лесных ведуний, давно канули в Лету древуны и культ их Древесного бога. От всей старины полесской только мы, ведуньи, и остались, а в остальном…

Поначалу все казалось несерьезным – король взял и своего бога поставил, одного над всеми. Мы пожали плечами да и внимания не обратили – ну бог и бог, сколько их было и будет… да не тут-то было. Новый бог требовал храмов, жертв и… власти. Власти хотел и король.

И понеслось…

В один год, я еще девчонкой была, отменил король власть вече, отменил и сами народные собрания. В другой – приказал гнать служителей Древесного бога, высмеяв их поклонение идолам деревянным. А потом больше и дальше. Были те, кто против изменений восстал, но на сторону власти встали маги, и запылали в единый день все храмы Древесного бога. А мы, ведуньи, остались. Остались потому, что сама земля нас бережет, сам лес охраняет да вся нечисть лесная на защиту встанет, коли что не так. Но если… если ведунья за руку с мужчиной в храм нового бога войдет – нити силы рвутся, словно паутинка непрочная… Коварен оказался новый бог али сильны стали маги, кто его разберет. Однако все меньше нас. Мой вот лес вообще ослабел, без ведуньи оставшись, до сих пор восстанавливаю, и работы еще край непочатый. Ну да ничего, справлюсь… как-нибудь. Надо бы, конечно, по науке лесоведческой, но там книга такая – во сколько бы ни начал читать – все равно заснешь странице на второй так. И тут не поймешь – то ли книга заколдованная, то ли я умом не отличаюсь. Сильно подозреваю, что второе.

* * *

В Веснянки я вошла грустная из-за всех этих нерадостных дум.

Махнула приветственно дяде Зоргу, стоящему на воротах, да и смешалась с толпой, ныне странной какой-то. По обыкновению как – все вдоль прилавков ходят, к товарам прицениваются, с продавцами весело торгуются, а сегодня торговые ряды пустые были почти, весь люд честной на площади перед воротами собрался, чего-то обсуждали эмоционально очень. А чего?

Подойдя к бабе Урре, у которой я завсегда творог со сметаной покупаю, низко поклонилась старой женщине, но спросить ничего не успела, бабушка первая заговорила:

– Ох, шла бы ты, Веся, домой сегодня, да скоренько, – и без счету, без взвешивания, протянула мне творог, в тряпицу чистую замотанный.

– А что случилось-то? – с благодарностью принимая, тревожно спросила я.

– Маг случился, – прошептала одними губами баба Урра, – да охальник тот. По вечеру на сеновал увел девку Ванко-кожемяки, с утреца из его комнаты красная как маков цвет Кора, дочка Ветова, вышла. И сама понимаешь – он маг, закон ему не писан и отказу не принимает, а девкам бесчестье на всю жизнь-то оставшуюся. А ты ж, Весенька, девка приметная, мимо тебя точно не пройдет. Иди домой, и денег не надо, уходи от греха подальше.

И не успела она договорить все это, а я уже ощутила взгляд чужой, изучающий. Да такой, что одним этим взглядом явно любые двери открываются, в смысле смотрел маг, и уровень у него был не абы какой. И я отчетливо прочувствовала, как маг изучил взглядом и ноги мои, и все что выше, и косы, и профиль. И, видать, все ему понравилось, ибо решительно направился мужик на завоевание крепости, в смысле чести моей девичьей и всего, что к ней прилагалось. А прилагалось к ней многое. Ой и многое… столько всего прилагалось, что на месте мага я бы раз так сто подумала, прежде чем подходить, а он не думал – с ходу на приступ пошел.

Я почувствовала его прежде, чем мужик материализовался рядом, впритык практически, заставив испуганно вскрикнуть бабу Урру и отшатнуться от нас чуть ли не весь люд веснянский, явно к магическим явлениям не привыкший. А еще определенно не привыкший к тому, что мужик с ходу, с наскоку впритык придвигается, да так, что и мужу смелому не по себе станет, что уж о девице испуганной говорить.

Только вот адресом маг любвеобильный на сей раз ошибся.

– Извините, неуважаемый, – сказала, неприязненно мазнув взглядом по магу, стоящему настолько близко, что я дыхание его чувствовала, не говоря о масле нательном ароматическом, – я сейчас расплачусь, и вы сможете купить себе творога, раз вам ТАК СИЛЬНО надо.

И казалось бы – охолонись, маг, ведь дева что скромной да испуганной быть должна априори, явно и не скромная, и страху на нее черта с два нагонишь, но нет!

Стоило мне за кошелем полезть, как маг перехватил руку мою и шепнул, шагнув еще ближе:

– Не торопись, милая, сам расплачусь. И за творог, раз он тебе так нужен, и за все, что пожелаешь, красавица моя.

И он сделал пасс рукой, от чего на колени к бабе Урре свалился самый настоящий золотой. Учитывая, что творог два медяка стоил – это была не просто щедрость, это был перебор. Показной, демонстративный и наглый перебор.

Я постояла, глядя на бледную бабушку, после чего наклонилась, забрала золотую монету с ткани ее юбки, не чураясь, опробовала на зуб, задумчиво осмотрела, показно, демонстративно и нагло, и вынесла вердикт:

– А золотой-то не полновесный. Скупердяйничаете, господин маг.

И вернула монету бабушке Урре, добавив положенные две медные.

Затем, обойдя застывшего мага, отправилась дальше вдоль рядов, попутно укладывая творог в корзину.

А позади раздалось от бабы Урры:

– Гггосподин ммаг, ваша мммонета…

– Себе оставь! – рявкнул он.

И направился за мной, шагая решительно и зло. Догнал да заступил дорогу. Не поднимая взгляда, попыталась обойти – не дал, снова заступив путь. Попытка обойти слева тоже не принесла результата. Смирившись с тем, что день сегодня определенно не задался, я развернулась и пошла назад, намереваясь в конце молочного ряда на мясной свернуть. Сама я мясо редко ела, но теперь у меня дома появился мужик, а мужиков кормить же надо… Особенно таких, слишком быстро оклемавшихся. Ой, чую, хлебну я горюшка с ним, ох и хлебну.

И тут случилось неприятное.

В конце молочных рядов вдруг появился новый путь – и вел он явно не в мясные ряды, а куда-то, видимо, туда, где есть кровать и где сразу появится господин королевский маг… А драться с магом такая себе затея, не самая мудрая, потому как и лес мой далече, даже чащу не призвать, и как ведьма я магу не соперник.

Короче мне туда, на путь, в опочивальню направлятельный, точно не надо было.

Остановилась, не дойдя двух шагов до смены пути, затем медленно повернулась и впервые прямо посмотрела на мага.

Маг был… такой маг типичный. Высокий мужчина с черными, зализанными назад волосами, черными, подведенными черной сурьмой глазами, от чего взгляд казался пронизывающим, насмешливо приподнятой соболиной бровью и таким поганым выражением на морде, которое явно не сулило мне ничего хорошего… А еще маг стопроцентно ждал, что я сейчас сойду на тот самый магический путь, который завершится в его спальне. И вот ведь что досадно – сказать ему прямо, что он козел блудливый, я не могу, местные девушки не бывают столь прямолинейны, вступить на путь не могу тоже, я-то с него сойду, но и тем самым выдам себя с головой – с магического пути только ведьма сойти и может, но маг это обязательно почует и явится тотчас же, а в прямом бою он меня в два счета уделает.

– Что же ты остановилась, милая? – явно подначил маг. – Иди уже куда шла, раз не мил я тебе.

В своей силе маг был определенно уверен, все окружающие были точно уверены в том, что я теперь попаду к магу в постель, и мое мнение по данному поводу мага вообще не волнует, от того сочувствовал мне люд честной да помочь ничем не мог. А бабка Урра так вообще смотрела на меня с сожалением… Золотая монета так и блестела на ее юбке, не взяла бабушка денег маговских.

А денег у мага, судя по всему, было много…

И я улыбнулась.

Нет, обычно я, как и подобает девице, скромна, почтительна и вообще селянку завсегда изображаю прилежно, но хорошего понемногу. Хочешь поразвлечься, охальник королевский? Сейчас развлечемся. Причем исключительно за твой счет.

– Так за что вы там собирались заплатить? – поинтересовалась я, с вызовом приблизившись к магу и неласково сунув ему в руки корзинку.

Он мужик? Мужик. Вот и пусть таскает, а то мы туточки девушки хрупкие, нам не положено.

– Э-э-э… – Маг несколько раз моргнул недоуменно, но тут же собрался и лукаво гарантировал: – За все, милая.

Ну… он сам это сказал, за язык я его не тянула.

* * *

Спустя час мы уже смотрелись парой, как минимум прожившей лет двадцать в браке, и это был определенно не самый счастливый брак.

– Весенька, поверь мне как специалисту, это хорошее мясо, – шипел маг, указывая мне на идеальную говяжью вырезку.

– Мм-м, даже не знаю, Заратаренька, – капризно надула губки я. – Я-то тебе верю и в тебе ни капельки не сумневаюсь, а вот по поводу мяса есть у меня сомнения. А сомнения, они, знаешь ли, разъедают душу, и настроение, опять же, портится.

Заратарна эль Тарга от моего обращения перекосило в очередной раз, но мужик к настоящему моменту смирился уже даже с этим. Вообще любой бы смирился, если бы пришлось таскать огромную корзину, в которой скромно тулилась моя нехилая корзинка, со всякой снедью хрупкою, а уже в большой корзине имелись копченый свиной окорок, копченый говяжий окорок, копченый карп тоже приличного размера. И да – все это ни в коем случае нельзя было поднимать магией, а иначе: «Ты что, миленький, магия продуктам вредит, излучения же в ней всякие, потом продукты эти хоть бери да выбрасывай!» Так что Заратарн нес все сам, явственно скрипя зубами, и хоть мужиком он был не слабым, а все же пот на лице проступил да и от тела уже попахивало.

– Весенька, это хорошая вырезка! – начал срываться маг.

Надо же, наконец-то! Я уж переживать стала, что не доведу его до срыва нервного. Но дело это стало делом чести, опять же честной народ за меня переживал, а у бабушки Урры сердце слабое, так что не могла я в грязь лицом ударить, никак не могла. А вот мага по уши макнуть следовало.

– Да, но там жилочка. – И снова губки надула капризненько.

У мага задергался глаз.

– Заратаренька, не злись же ты так, а то морщинки будут, а ты маг, тебе лицо надобно хранить. – И я покровительственно похлопала его по щеке, надавав лещей попутно, чтоб жизнь сказкой не казалась. – Сейчас вот вырезку справную выберем, потом в тканевый ряд, а там и за бусиками зайдем, да? Я, правда, еще не решила, какие хочу…

И это стало последней каплей.

Разъяренный маг сорвал с пояса кошель с золотом, сунул мне в руки, махнул ближайшему вознице, загрузил в подъехавшую телегу мою и не мою корзины, сказал что-то извозчику, а затем, развернувшись ко мне, ухватил за подбородок и совершил то, за что его вообще казнить должны были бы на столичной площади.

– К закату придешь в мою спальню, Весенька! – И глаза его вспыхнули синим пламенем, закрепляя приказ магией.

Любая девушка на моем месте сама не заметила бы, как на закате ноги принесли бы ее в постель мага… и от осознания этого я оторопела.

– А вот потом будут тебе и бусики, и издевательства над королевскими магами, – уже без магии добавил Заратарн.

И ушел, оставляя площадь и меня в потрясенном молчании.

И если я была потрясена тем, что маг в открытую, не стесняясь и вообще не чураясь, магию влияния спокойственно использует, и народ был потрясен примерно тем же, то стоящий в постромках бык потрясен был совсем иным – в спальню мага на закате предстояло отправиться именно ему, да. И учитывая обстоятельства, один королевский маг решит, что просто слегка перенервничал, от чего преломил вектор направления магии, пребывая в ярости, а одна скрывающаяся ведьма коварно промолчит о том, что преломление было уже ее рук делом…

Но магия влияния! Посреди бела дня! На глазах у людей!!

Что происходит-то вообще?!

«Деточка, – раздался вдруг тихий голос за моей спиной, – кошель заговоренный».

Я обернулась. Вдали, у самых ворот, в деревеньку ведущих, стояла теща барона Коварда. Та самая, которая ведьма, да такая, что ей в отличие от меня накладной нос не нужен был. И та, кто обо мне знала, как и все, кто стоит на сумеречной стороне али на границе ее.

– Ведьма!

– Ведьма! Детей прячьте!

– Товар от сглаза прикройте! – раздались крики сельчан.

А я как завороженная пошла к ведьме прямиком, словно под магическим приказом находилась. А подойдя, словно марионетка какая, с поклоном отдала ей кошель. И услышала лишь для меня сказанное:

– Сильная магия, сама не справлюсь. Придется в храм подбросить.

Поклонилась еще ниже, потому что была благодарна искренне.

А потом вместе с возницей, который за мной ехал – ему ж уплачено было, – покинула деревеньку.

* * *

На опушке леса возница удивленно моргнул, увидев ожидающего нас здоровенного дядьку в льняной рубахе.

– Батюшка! – радостно поприветствовала я лешего.

Тот было чуть не оскалился, да вовремя вспомнил, что чары на нем, кивнул, подошел к вознице косолапо, забрал корзину с продуктами, и сказала я, ибо у лешего голос до костей пробирающий:

– Долго ты, доченька.

Я же и ответила:

– Спасибо что встретили, батюшка.

Артефакт, меняющий голос, штука замечательная.

Когда возница с быком, коему еще свидание с магом сегодня предстояло любовное, скрылся за поворотом, леший головой тряхнул, сбрасывая словно лоскуты дыма мое заклятие, укоризненно глянул и произнес своим жутким для людей, да привычным для меня голосом:

– Долго ты сегодня. И запах на тебе. И магия.

От его тона гневного белки с ближайшей сосны прыснули в разные стороны, сойка траекторию пути полета сменила да два грибовика быстро шурхнули под пень. Страшный у меня леший, очень страшный… особливо когда не в духе.

– Да и ты не скоро обернулся, лешенька. Случилось чего?

– Случилось, только не могу понять что именно. – Леший мрачно поглядел на меня из-под кустистых бровей. – Нечисть к нам валом валит. Чаща, как и сказано ей было, всех на границе задержала, на сей раз к ней претензий нет.

О, что-то новенькое.

– А я, Веся, всех пропустил, – добавил леший несколько растерянно.

А это вообще совсем новенькое что-то.

– Всех? – переспросила я, а на душе прямо кошки заскреблись, раня тревогою пробудившейся.

– Всех, Веся, всех, – подтвердил друг верный. – Кикимор теперь у нас прибавилось, лесовиков с три дюжины, уххры, ауки даже. От чего бегут – не ведают, но чуют, что нечисто дело. И я то чую тоже.

– И я, – скрывать не стала.

Нечисть к нам уже некоторое время все прибывала и прибывала. Поначалу в том я ничего дурного не заметила, объяснимо все было – я, ведунья леса Заповедного, в силу вошла, лес восстанавливаю, магия под кроны дубов вековых возвращается да в стволах елей, облака вершинами пронзающих, скапливается, вот и тянутся в места волшебные все, в ком есть магия земли-матушки.

Леший тоже так явился. Пришел в одну ночь ненастную. Злой, израненный, со спиной, стрелами утыканной, с телом, магическими мечами искромсанным, с ипостасью всего одной, древоподобной, других у него не осталось – погибли. Поначалу леший к себе не подпускал и говорить не мог, и вообще все пытался издохнуть в норе под дубом, но потихоньку, помаленьку выходила я его. Теперь вот даже говорить стал. А умирать времени-то больше не было, он – леший опытный, я ведунья вообще никакая, нужен он мне был, вот и решил жить, чтобы одну меня в беде не бросать.

– Лешенька, а нам места-то для всех хватит?

Это вот было самой большой бедой моей – математика. Надо ж было как-то рассчитывать квадратные сажени на недушу нечисти и вообще посмотреть, какие там нормативы, все никак соберусь подсчетами заняться.

– Хватит, Веся, хватит, – сказал соратник верный да и направился к избушке моей. – Лес наш долго пустым стоял, почитай на день сегодняшний заселено от силы две четверти всей площади. А вот чего не хватить может, так это пропитания. Ты от того столько снеди всяческой закупила?

И вроде рассуждения, совет даже в монологе этом, да только под конец вопрос коварный задал друг мой.

А мне врать ему не хочется, оттого тему перевела скоренько:

– В Веснянках королевский маг, – ответила, поспевая за широким шагом лешего. – Девок портит, ведет себя недопустимо, закон нарушает в открытую.

– Плохо, – подытожил леший. – А ведьмы что?

– Уже на месте, – тяжело было угнаться за ним, хоть и ходил косолапо, ноги так до конца и не восстановились. – Ульгерда в городе, не скрываясь. За ней должна подоспеть Славастена. Думаю, Изяслава на подлете. Разберутся, наверное, они ведьмы опытные.

А главное, защитники у них при власти, так что управу на Заратарна эль Тарга точно найдут. И не сомневалась же тогда, ни единой капельки сомнения не было да даже толики. Места у нас заповедные, а после падения Ясеневого леса так и вовсе чуть ли не последний оплот нечисти, так что за нас ведьмы постоят всей горой, обязаны постоять, Изяслава так и вовсе королевская ведьма, она свое слово завсегда скажет. А мне-то что, я лесная ведунья, мое дело маленькое – лес беречь, нечисть привечать да учиться дальше, а вот с этим вот тяжело мне, хоть вой.

Я и взвыла.

– К дубу Ученому? – правильно понял леший.

Кивнула. Взмахнув клюкой, открыла заповедную тропу, и пошли мы за новой порцией учебников, чтоб их! Вот раньше времена были – если позвал тебя лес, то все – сразу ты госпожа лесная ведунья, и идите все в далекое пешее. А теперь как – лес позвал, учись, голубушка, потому что коли назвался груздем, не вопи, что ты поганка, к обучению не склонная, вот совсем никак!

* * *

У дуба Знаний нас, как и полагается, встретил кот. А кот с лешим друг друга невзлюбили как-то, от того леший этот дуб зовет «Дуб Ученый», а собственно кота:

– Хворать тебе да почаще, кот дубовый.

Ученый кот зашипел и в долгу не остался:

– И тебе подыхать долго, леший приблудный.

– Леший не приблудный! – вступилась я за лешего. – А кот – ученый, а не дубовый! – вступилась и за кота.

Да толку с этого.

– И как призрачные блохи, не донимают? – язвительно вопросил леший, игнорируя меня.

Началось…

– А ты как, поганками не оброс? Не переживай, впереди еще все! – вставил кот, раздраженно выгибаясь спиной.

Молча прошла к дубу, постучала трижды да и получила ларец с книгами.

Открыла, просмотрела присланное – три книги по охранительной магии, одна по магии запирающей, по шрамам магическим было четыре трактата, каждый чуть не в половину меня весом – как прочитаю-то? По подчиняющим артефактам – одна методичка. По иллюзиям тоже всего одна книга, зато с вопросами к экзамену сразу, и сдавать придется через месяц дубу Знаний лично сначала зачет, а уже потом Силе Лесной на экзамене ответствовать. Ох и жизнь у меня, ох и жизнюшка…

А тут в довершение всего завыл ветер жуткий, потемнело небо, грянул гром, образовался в кронах деревьев суровый мужской профиль с носом орлиным, и Сила Лесная возьми да и спроси замогильным голосом:

– Кого в дом свой привела, ведунья?

Это вот уже «ой».

– М-м-мужика, – ответила, чуть список не обронив, с которым сверяла все присланные книги.

От слов моих оторопела Сила Лесная, удивился кот Ученый, а вот леший нахмурился да посмотрел неодобрительно. Леший-то, видать, уже знал все, ну оно неудивительно, мы с ним в лесу Заповедном равной силой обладаем, но леший мой был суров, однако же тактичен, понял, что рассказывать не хочу, и не стал в расспросах упорствовать. А Силушка Лесная хоть и тоже мужик, церемониться не будет, он вообще только карать-то и может, если уж честно.

А меня карать – то еще удовольствие, должна признать. Кто ко мне меня карать придет, тот сам в своей смерти безвременной и виновен, ибо нечего лезть куды не просют!

– И что? – перешла я в наступление. – Мне, может, в доме мужик нужон давно!

И тихо так стало вокруг.

– Небось о размножении задумалась? – язвительно поинтересовался кот.

– Может, и задумалась! – решила стоять на своем. – У нас, между прочим, явственный недобор лесных ведуний, и я, может, хочу поголовье увеличить. Имею право!

Кот чуть с дерева не свалился. У лешего показательно отвисла челюсть. Она бы, может, и не отвисла, но не восстановился он еще, от того иногда сбои и бывали.

Да только леший мне все потом выскажет, он у меня сдержанный, а вот Лесная Сила – вообще нет. И единым порывом ветра метнулась ко мне мощь лесов магических, зависла надо мной, очами зелеными горящими вглядываясь, и вопросила… в смысле вопросил сурово:

– А может, ты ведьма?!

– Да ни в жизнь! – отчаянно солгала я.

Лесная Сила отступила, подобравшись, будто кошка перед прыжком, собиралась было еще что-то спросить, да только леший с котом враждовать мигом прекратили, кот сиганул с дуба, обретая материальное воплощение в три раза больше обычного, и корзинку мою ухватил споро, леший – ларец с книгами, я пробормотала «Ой, дел столько, столько дел» и пошли мы скоренько от греха подальше.

Потому что и кот, и леший точно знали – ведьма я. Ведьма как есть. А кто еще иной тень несправедливости углядит? Да никто. Оттого и не признаешься Силе Лесной в истинных причинах содеянного, да и властитель лесов Заповедных в принципе только две причины признать может – размножательную и удобрятельную. И та и другая судьба охранябушки меня лично не прельщала вообще никак. Так что разговор прекратить – самым правильным было.

Да только Повелитель Лесов на мою беду беседу продолжить решил.

– Твоя правда – поголовье лесных ведуний сокращается стремительно.

От те раз!

– Однако ж человек? – продолжил дух лесной задумчиво, словно сам с собой разговаривал. – Человек – это проблематично. Может, лешего тебе хорошего прислать, Веся? Не калеченного, как этот, что для размножения не пригоден, а нормального?

Чуть не прокляла. Вот Силушку Лесную, оплот силы моей да лесного могущества, и чуть не прокляла.

Остановилась, вдох глубокий сделала, развернулась к морде мужской огроменной да и высказала:

– Леший – мой! Был мой, есть мой, мой и останется, другого не надоть мне! А мужика для началу подлечить надобно, на издыхании последнем он…

– Так давай закопаем, на удобрения пойдет! – оживилась мгновенно Лесная Силушка.

Пенек гнилой поганковый!

Но нашлась как выкрутиться:

– Коли сразу закопаю, на ком тогда искусство целительское оттачивать буду? Животных жаль, нечисть – тем более.

– Тут ты права, для экспериментов всяческих завсегда человеков лучше использовать, их-то не жалко, – согласился дух.

Кивнула, поддакивая.

– Что ж, загляну еще, самому интересно стало, чем дело кончится, – решила Сила Лесная.

И испарилась – вот он был, а вот его и нет.

А я к лешеньке повернулась, стоял тот уверенно, да взгляд отводил, на меня смотреть не хотел, гордый потому что, и жалость для него, как ножом по сердцу. Вот и не стала я говорить ничего, подошла только, за локоть его ухватилась, и пошли мы к избе, каждый о своем думая.

Но пока мы с лешенькой размышляли молча, кот Ученый решил вслух мысли высказать:

– Ну, раз мужиком назвала… – начал наставничек мой, – придется ребеночка-то заделать. А может, и не одного, девочки-то не с первого раза получаются, у некоторых поначалу семь сыновей бывают… Так что ты приглядись к рабу-то своему, забесплатно купленному, протянет ли он семь лет-то али лучше другого кого подобрать?

– Ага, аки котяру приблудного, – мрачно вставил леший, разом заткнув пасть коту Ученому.

И кот умолк, споткнувшись и чуть корзинку мою не обронив.

– Не буду я с ним размножаться! Страшный он да и опасный не в меру, – высказалась я. – Помогу, чем смогу, и пусть идет на все четыре стороны.

Леший только вздохнул тяжело.

Знала я, о чем он вздыхает. Между ведьмами и лесными ведуньями только на первый взгляд разница небольшая: и те и те о благе леса да нечисти заботятся, и тем и тем силы магические свойственны, да только… лесные ведуньи другие все ж, иначе думают. Лесная ведунья мимо пройдет, коли увидит, как волк косулю настигает, оттого что понимает – и ему питаться нужно. Лесная ведунья в лес чужого человека ради сохранения жизни людской не пустит – ибо люди это одно, а ее дело лес защищать. Лесным ведуньям в принципе окромя леса ни до чего дела нет, другие они, иначе думают, по-другому мир видят. А мы, ведьмы, к человеческому миру крепко привязаны. Мы мимо горя и беды не пройдем, и коли тень несправедливости увидим – вмешаемся. От того Лесная Сила нас и не привечает, врагов в нас видит, да только… у меня тогда выбора не было, и лес позвал, вот и маемся.

– Нравится, не нравится, – наставительно продолжил кот, – да только ты Лесной Силе в глаза врала, а ложь завсегда расплаты требует. Ты ж пойми, не выпустит его теперь лес, покуда…

И договаривать кот не стал.

А я говорить не стала, что если захочу – выпустит, никуда не денется. Правда, неясно, чем мне все это потом аукнется. И знала ведь – принесет этот мужик беды одни, но я же ведьма, я же не могу мимо пройти… теперь расхлебывать придется… как-нибудь.

* * *

На подходе к избушке накинула на себя иллюзию да и встала чуть позади лешего – ибо… ну плохо у меня с иллюзиями.

Но зато вовремя наложила – охраняб мой ждал меня у калитки… которую сам и сделал. Сидел на им же сколоченной скамье, усталый, вспотевший, злой аки медведь-шатун ранней весной и явно не меня ожидающий.

– Здравствуй, охранябушка, – ласково прокаркала я, изменив голос.

– Здравствуй, ведьма, – мрачно ответил он, вглядываясь в тропинку и поджидая явно не меня.

Ну в смысле меня, но ту, которую он девкой селянской считал, а не вот эту вот старуху с носом в аршин.

– Гляжу, потрудился славно, – протискиваясь бочком в открытую лешим калитку, заметила я.

– Дело раба о госпоже заботиться, – язвительно усмехнулся мужик.

Надо же, гордый какой. То есть раз вылечила меня, то я тебя ручным трудом отблагодарю, а в долгу не останусь, ведьма.

– Не тем отрабатываешь, – широко оскалившись, сообщил кот Ученый, вручая корзину оторопевшему от намека мужику и по своей поганой привычке истаивая прямо в воздухе.

Охраняб корзинку удержал, хоть немалого веса была она, я уж хотела попросить лешеньку подсобить, но сдюжил мужик. С трудом, а все же понес к дому, идя следом за мной и лешим.

В сам дом ему леший зайти не дал, корзинку забрал на пороге, а войдя, дверь за собой закрыл. Благодарна я ему за это была смерть как – моя иллюзия уже неведомо на чем держалась. Вообще странное дело – уплывала магия, как вода сквозь пальцы утекала, с чего бы?

– С тобой остаться? – прямо спросил леший, едва я кинулась надевать маску, плащ да нос с перчатками.

– Нет, не переживай, – заверила друга лесного.

– Медведя пришлю, – предложил он.

– А кормить чем? Весь мед вчера отдала. – Я развела когтистыми руками.

– И то верно, пришлю волка, – решил леший.

И махнув на прощание, ушел, растворяясь в лесу, едва листочки коснулись его шишковатого тела.

А мы остались. Я, охраняб, насущная потребность чем-то мужика кормить и книги.

Ох и жизнь я себе устроила, вот чем только думала, а?

* * *

За годы жизни в одиночестве я привыкла есть… иначе. Там пирожков купишь, там в деревеньке перекусишь, а дома ягоды, чай, бутерброды, творог со сметаной – и что девушке еще надо? Мне хватало. И было же все хорошо, так нет же – мужика завела себе!

Теперь корми.

– Охранябушка, – прокаркала противным голосом, – ты готовить умеешь?

За дверью и так было тихо, теперь тишина стала вообще мертвая.

То есть – нет.

– Ну, не серчай тогда, – пожала я плечами, пытаясь вспомнить, как в принципе суп-то варить.

Ибо в моем представлении мужик ел примерно столько же, сколько весил. Таким образом, покупок моих, щедро магом королевским оплаченных, дня на три хватит всего, а следующая ярмарка только через неделю. Проблемка-то, вот. И ее надо было как-то решать. Решила начать с приготовления супа – в нем воды много, значится мясо растянуть можно было дня на три, а там уже и до копченостей доберемся. В общем, неделю протянем как-нибудь.

– Охранябушка, воды принеси, да побольше, – крикнула мужику.

– Побольше это сколько? – раздался ироничный вопрос.

– Ну… – я попыталась на пальцах прикинуть, но так как с расчетами у меня не очень, пришлось взвалить это дело на мужика, – примерно столько, чтобы тебя можно было в котел погрузить, и воды еще на ладонь сверху должно быть.

Тишина в сенях, затем вопрос несколько недоуменный:

– Ведьма, ты меня что, варить собралась?

Даже обидно стало!

Я, между прочим, его перед самой Лесной Силой защищала, живота не жалея, а он… он…

– Человечиной не питаюсь! – гордо ответила этому, чтоб его дубиной стоеросовой пришибло.

– Точно? – скептически переспросил.

Подошла к двери – открыла дверь, пожалела шею. Ибо стоял охранябушка прямо за створкою, пришлось голову закидывать, а на ней теперь шляпа была и маска, а они тяжелые.

– Отойди! – потребовала грозно.

Отошел на шаг.

Я шляпу поправила, парик поправила, маску поправила и…

– Еще на шаг, – попросила тихонечко.

Отошел. Демонстративно всего на шаг.

Опять шляпу поправила, парик поправила, маску поправила.

А шея болеть не перестала.

– Так, Древун любит троицу, давай еще на шаг, – решила я.

Отошел.

Я снова шляпу поправила, парик, маску, шею размяла. И вроде ничего уже, не болела больше.

И вот опосля этого вид сделала гордый, взгляд надменный, голос грозный и выдала:

– Давай-ка, раб мой неверный… – начала я.

– Раб твой охраняющий, – поправил мужик, пристально и как-то даже изучающе разглядывая меня.

И мне под его взглядом странным как-то так неуютно стало.

– Ты вообще-то лежать еще должен как бы, болезный, – заметила осторожно.

– А я типа пес, как на собаке все заживает, – несколько с вызовом ответил охраняб.

– Самокритичненько, – не сдержалась я.

Мужик в ответ опасно глаза прищурил.

И вот она странность – лес мой, изба моя, сила на моей стороне, волк от лешего скоро прибежать должен, а неуютно мне под взглядом мужика этого завалящего, который хоть и стоит, даже руки на груди тощей сложил, но слабый ведь еще… Так от чего ж я опасность-то ощущаю? И желание такое – в избу отступить и дверь запереть?

– Слушай, а ты точно ведьма? – вдруг спросил мужик этот.

– Нет, я не ведьма. Я эта – ведунья лесная. – Да у самой от чего-то сердце екнуло. – А чего спрашиваем?

– Да так… странностей многовато, – ответил мой раб задумчиво.

– Ты просто, видать, раньше с лесными ведуньями-то не знался, – предположила осторожненько.

– Твоя правда, – согласился мужик. – Так, значит, не меня варить будем?

Нет, ну до чего… сволочь-то!

– А ты себя есть будешь? – поинтересовалась вкрадчиво.

– Вряд ли, – улыбнулся по-доброму как-то раб мой.

И от улыбки этой сердце вдруг замерло. А потом забилось быстро-быстро так, и на душе потеплело, сама не ведаю отчего.

– Ступай за ведром, охранябушка, – сказала тихо, – я мясо на рынке купила, его и сварим.

И отступив, дверь закрыла да спиною к ней прижалась, успокаиваясь. День что вчера, что сегодня выдался один другого насыщеннее, уж столько событиев, что немудрено и перенервничать. Да только по-настоящему взволновала сердце улыбка эта. Я в своем лесу человеческого тепла не видела, другой здесь мир, иные и обитатели. И мужик этот, жизнью искалеченный, несправедливостью изможденный, он был как все вокруг – как зверь лесной, что пришел для излечения. В сенях-то у меня и волки и медведи и даже рыси порой отлеживались, вот и к охранябу своему я отнеслась так же – болезный же, вылечить надобно. А он возьми да и улыбнись. По-человечески так. Словно солнышко проглянуло сквозь сумрак вечерний, последним лучом вызолотив все вокруг…

– Ведьма, тут два ведра. Одно серебряное, – раздался голос мужика за дверью. – Ты что, серебра не боишься?

– Я ж не упырь, не волкодлак и не нежить, – ответила мрачно, разом утратив и тепло в душе, и быстроту биения сердца.

– Ага, то есть ты ведьма, – заключил этот… шибко умный.

Я развернулась и двери распахнула разъяренно.

На сей раз просить мужика отступить на три шага не пришлось – он уже там стоял, невозмутимо ведра разглядывая. И взгляда от ведер не отрывая, пояснил спокойственно:

– С ведуньями лесными не знаком, тут твоя правда. Да только давай уж откровенно – вряд ли лесная ведунья знакома с методами убиения упырей, вампиров и волкодлаков.

И взгляд на меня поднял. Вопросительно-насмешливый такой.

Ах ты гад!

– Ладно, подловил, ведьма я, – отрицать не стала. – И тут дело такое, охранябушка мой распрекрасный, о коем тебе знать надобно – у ведуний-то потребностей в мужском внимании нет, а вот у ведьм… хе-хе…

Побледнел болезный мой, но за водой утопал с достоинством, зато усмехаться надменно перестал – и то хлеб.

А я в избу вернулась, самую страшную маску из всех натянула, а нос взяла поменьше – мой самый длинный обзору мешал слегка, перчатки надела с когтями поменьше, плащ почище, все ж готовить собиралась, да и пошла кухарничать, делать нечего.

* * *

Поначалу я мужика за водой не туда послала – в смысле я вообще никуда не посылала, он сам ушел, а как пришел, тут-то до меня и дошло, что не туда ходил. Он через лес, к ручью смотался, это шагов за триста пути. А мне водяной еще год назад родник во двор провел, теперь бочка с водой завсегда полная, и вода ключевая, студеная, вкусная. Но вот то, что студеная… не радовало. Ибо пойди умойся студеной водицей-то, спозаранку… то еще удовольствие.

– Охранябушка, любый мой, пригожий, – ласково сказала я, уж так ласково, что мужика передернуло, – напрасно труд на себя взял такой, ходить неведомо куда…

– К ручью, – не согласился с терминологией мужик.

– Хорошо, пусть будет «ведомо куда». Только смысл от того не меняется. Зачем ходил-то? Тут же вода в бочке есть, – перестала издевательски любезничать я.

– Так это же бочка, сколько лет этой воде уже?

Вот же ж.

– Она родниковая. Мне водяной родник приспособил, – сообщила мрачно.

– Ясно, – спокойно ответил охраняб.

Пошел да и вылил воду. А я запоздало о словах своих пожалела – котел-то у меня был, только я в нем зелья последний раз с год назад варила, а то и с два, и мыть его надобно было сейчас, а теплую воду с ручья раб мой нерадивый гордо вылил. И вот что мне стоило промолчать?

В общем, котел для зелий пришлось мыть магией. Я попыталась руками, но слишком холодная вода была, в перчатках хлюпать начало вообще мерзко, пришлось магией. Охраняб скептически наблюдал за моими манипуляциями… но не вмешивался.

Котел я в итоге кое-как вымыла, водой ополоснула, охраняб воды в него залил, совместными усилиями – я магией, он руками, взгромоздили над костром, всунув в таган, я в печи готовить не рискнула, я ее года два уже не чистила и в ней домовой приблудный спал, тихарясь от Силы Лесной.

Потом долго ждали, пока вода закипит.

Я так вообще не дождалась, сбегала в дом, бутербродов наделала, на тарелке вынесла, на ходу уже вспомнила, что перчатки, снятые на время нарезания хлеба да ветчины, обратно не надела, и пришлось сначала кричать:

– Охранябушка, а смотри, что это там?

А потом, пока он смотрел в лес, тарелку на скамью быстро поставить и бежать за перчатками. Надо бы еще пару сделать, а то надевать мокрые неприятно, а с большими когтями неудобно.

К тому моменту как вернулась, охраняб уже все бутерброды умял и теперь сидел на скамье, скептически глядя на меня и заодно сообщив:

– Там, в смысле в лесу, ничего не было.

– Да и тут уже ничего не осталось, – вздохнула я.

Подхватила тарелку и ушла в дом, новые бутерброды строгать – ну и аппетиты у некоторых, эдак я его точно не прокормлю.

Когда вернулась, меня ждали две вещи – закипевшая вода и вопросительный взгляд все еще голодного мужика. Молча отдала ему всю тарелку и угрюмо посмотрела на воду. В жизни супов не варила да никогда не думала, что это станет проблемой.

– По идее начинать нужно с мяса, – выдал умную мысль мужик, уминая очередной бутерброд.

Из ветвей растущей во дворе березки вылезла морда кота Ученого, и он с таким же умным видом заявил:

– Точно с мяса.

Леший умных советов не давал – просто принес мне кулинарную книгу, видать в Веснянки за ней сходил, да отослал примчавшегося было волка, значит, сам рядом будет.

– Вот сердечное тебе спасибо! – искренне поблагодарила я.

Леший, молча кивнув, растворился.

А кот-ехидна остался. На ветке растянулся и промурлыкал:

– Ну давай, осваивай, что ли, кулинар-р-рную м-м-магию.

Это он мне так намекнул на то, что у меня там еще учебники неоткрытые остались и надо бы за учебу браться, а не супы варить. Но, если честно, между супом и учебниками я бы выбрала… учебники. Читать-то я по крайней мере умею.

– Слушай, ведьма, я уже поел, – решил вдруг сжалиться надо мной охраняб.

– Точно? – с надеждой вопросила я.

Мужик уверенно кивнул, доедая последний кусок последнего бутерброда. Я вздохнула, не скрывая облегчения, кот уржался так, что свалился с ветки на землю и исчез уже оттуда.

– Ну, раз поел, моешь посуду! – гордо решила похозяйничать.

Мужик выразительно посмотрел на единственную все-таки чистую практически тарелку и на идеально чистый котел с кипящей водой. Потом с усмешкой на меня, мол, мыть-то нечего.

– М-да, проблема, – была вынуждена согласиться я.

– Может, компот сварим? – даже не знаю почему предложила я.

Тяжело вздохнув, охраняб ушел в дом. Вернулся с мясом. В общем, если он и был согласен на компот, то только компот из мяса.

– У тебя хотя бы соль есть? – поинтересовался мужик, разделывая мясо на пне неизвестно где обнаружившимся топором.

У меня, кажется, вообще топора не было, где он его взял?

– Какая-то ты странная ведьма, – разрубая говядину на куски, вскользь заметил охраняб.

– Что значит странная? Я старая женщина, давно живу одна, разучилась готовить! – возмущенно заявила я и ушла в избушку.

Тоже мне, нашелся тут мужик без странностей. Сам вон ходит и отпускает саркастические замечания, хотя должен был бы лежать в беспамятстве, а странная тут почему-то я.

* * *

В избушке напустила туману, зажгла свечи, сняла плащ, маску, нос и перчатки, накинула на себя иллюзию – знаю, что они у меня не очень, но в тумане кто разглядит. Чаю мятного успокоительного заварила, творога себе набрала со сметаною, ветчины для бутербродов не осталось – мужик все съел, – и засела за учебник по иллюзиям.

Два раза заходил охраняб.

Первый раз искал соль. Не нашел, забрал полупустую солонку со стола. Второй раз искал перец или специи «хоть какие есть». Высунувшийся из печки, сонный домовой указал ему на неприметный шкафчик у окошка, прикрытый занавеской. Надо же, занавески стирала в прошлом месяце, а шкафчика так и не видела раньше. В шкафу обнаружилась соль, труха из перца и что-то еще, от чего читающая я расчихалась, пришлось открывать окно и проветривать.

– Ведьма, не хочу показаться неучтивым, но у тебя глаз сполз на подбородок, – выходя из избы моей, сообщил охраняб, – левый.

Кинулась к зеркалу и обнаружила, что мужик у меня очень даже тактичный – про правый глаз, сползший на щеку, даже говорить не стал. Долго восстанавливала иллюзию, частично вообще по учебнику. А и ничего бы не сползло, если бы тут некоторые не шлялись!

Злая, я выглянула в окно на «шляющихся» да и замерла…

Мужик мой котел крышкой накрыл и оставил компот мясной, видать, настаиваться, а сам сейчас стоял у бочки, сняв рубашку, и обливался водой из ведра. Полуобнаженный, мокрый, смуглый, со жгутами мышц, которых под рубашкой было не видать, зато сейчас хоть бери пересчитывай, худощавый, но жилистый. И я бы, может, начала бы считать, так, из любопытства, да только тут охраняб мой спиной к избе повернулся – и меня как молнией поразило!

На его спине было клеймо!

Чудовищное клеймо с жуткой, страшной, прожегшей кожу до мяса меткой!

И следовало бы в ужас прийти от вида самого клейма, да оторопела я от осознания страшного – клеймо ставили наживую!

Наживую!

Клеймили человека, который был в сознании и сопротивлялся, видать, до последнего, потому что края метки ровными не были, глубина прожига оказалась неравномерной… Да где же такое видано? Разве ж можно вот так вот, живого человека-то?! Да и я хороша – не посмотрела, не проверила, уложила его на спину, на самое место-то болючее и еще не везде затянувшееся коркой живительной.

И это вот тоже странно – клеймо такое заживляют тотчас же. Ибо чревато смертью клейменного от шока болевого. А тут… никто ничего не залечил.

А потом я увидела и другое – всю спину широкую покрывали черные молнии проклятия. И я такое только в книгах видела, когда пыль в библиотеке наставницы с томов древних смахивала. Иначе, может, приняла бы то за татуировку какую, но нет – татуировки так не делают, это было проклятием. Да не простым, а лишающим сил, концентрации, внимательности… разрушающим проклятием. Человек простой с таковым узором на спине не прожил бы и суток, а вот маг…

Мой охранябушка оказался магом.

Запечатанным магом. Тем, кто подвергся самой страшной каре, которой только мог подвергнуться магически одаренный. Да как же это? Даже если представить себе, что маг он действительно, что не ошиблась я и печать проклятия определила верно, то как и каким образом этот маг заклейменный не в тюремной камере оказался, а в обозе Саврана-купца?

А может, ошиблась я? Все же столько времени прошло, а я тут в лесу своем Заповедном все с романами книжными да делами рутинными, вот и поглупела слегка, вот дурное и чудится там, где его нет?

Но проверить следовало.

И давно я к заклинаниям магическим не прибегала, а вот сейчас использовала.

– Prisma magnificatio…

И перед взором засияла увеличительная призма, только вот сфокусировалась почему-то не то чтобы на спине, а… в самом ее низу.

– Права была Леся, мужика тебе надобно, – сообщил высунувшийся из печи Тихон.

– С вектором преломления ошиблась, – прошипела я, чувствуя, как краснею.

– Хм, – издал мой приблудный домовой, которому в лесу было вообще не место. – Так, а зачем магию использовала? Не проще ли было бы взором соколиным воспользоваться?

Нет, не проще. Взором соколиным да даже и орлиным я не увидела бы того, что могла увидеть как ведьма.

– Тихон, иди, отдохни там, подремли, – попросила напряженно, с трудом заклинание удерживая.

Давно, ой и давно я магией не пользовалась, от того и призму обычную ворочать было столь же тяжело, как и валуны прибрежные. Аж в жар бросило… а потом в холод.

Это было не простое клеймо! И даже не клеймо, магию лишь запечатывающее. Это был знак Аравена! Дверь – как его называли маги. Это когда мага не просто запечатывали, а силу его полностью отбирали. Самый кошмарный сон для любого мага, мне о том еще Тиромир сказывал, в те времена, когда… я ему верила. Что ж, сейчас я могла бы даже благодарность ему высказать, ведь теперь я точно знала, что вижу. Клеймили знаком Аравена. Четыре пары рун по всем сторонам света были слишком примечательны, такое раз увидишь, уже не забудешь. Три линии, сходящиеся в центре острой фигуры, на концах имели направляющие углы, да стерегли их от переизбытка магии ворота статичные, и зигзаг ворот поддающихся корректировке. Но самый главный элемент был неправильным. Там должен был быть ромб. Знак Аравена невозможно поставить без присутствия четырех архимагов. Просто невозможно. Но этот поставили. И четырехугольник казался треугольником, потому как точка преломления находилась в центре. В ней сходились линии магов, в ней был центр фигуры, а значит, четвертый архимаг был… Неужто стоял во время ритуала прямо рядом с алтарем, от того печать столь неправильная?

Призму уничтожила движением руки да замерла, на охранябушку глядя в ужасе. Не может такого быть! Не могло такого быть просто-напросто. Не мог бы он выжить опосля такого! Не мог… но вот стоит живой, водой ключевой обливается.

Так кто же ты такой, мужик, над которым клубится тень дикой несправедливости?

Он обернулся, словно услышал мой вопрос. Синие глаза полоснули по засмотревшейся на бывшего мага ведьме, заставляя понять то, что понять бы следовало раньше – он и есть четвертый архимаг!

От окна отпрянула, прикрыв рот рукой.

Он – архимаг! Вот отчего при нем магия моя таяла, как первый снег на солнце! Вот почему встал так быстро! И вот по какой причине видел все в избе моей!

Архимаг он!

Тот, кто силою своею превосходит и магов, и ведьм, да и лесной ведунье при встрече с архимагом не поздоровится, от того никогда, даже по законам, к гостеприимству обязывающим, не пропускаем мы их на свою территорию.

Архимаг…

Поверить не могу! Вот стою, вот смотрю и все равно поверить не могу! Может, все же ошиблась?

Ну да, помню знак Аравена, Тиромир мне про него подробно рассказывал, да только я не в учебник смотрела, а на самого Тиромира тогда, да так, что глаз от парня не отрывала. Но вот, поди ж ты, запомнила получше, чем иные уроки наставницы, чтоб ее!

И окно я захлопнула да на стул медленно опустилась.

На листке бумаги начертала знак Аравена так, как было правильно – ромбом. А рядом то клеймо, что кривым неравномерным ожогом изранило спину мужика сего гордого, сильного, да не сломленного даже опосля случившегося. И вот любой другой сломался бы, вообще любой – маги, узрев во сне кошмарном клеймление, месяцами успокоительные отвары пили, а охранябушка выстоял. Уж не знаю как, и какой это стойкостью обладать надобно, чтобы опосля такого да выжить. И не просто выжить, а силу свою сохранить вопреки всему, что с ним проделали.

Знак Аравена – это двери. И эти двери на охранябушке выжгли самым варварским способом – наживую, но свою магию он не отдал. Уж не знаю как. И не ведаю, сколько боли вытерпел, да только – не отдал.

Может, от того и не творят такого с архимагами? Архимаги сами творят, бывает, из магов осужденных силу выкачивают для себя али приспешников своих, но чтобы из целого архимага силу пытались вытянуть да каким-то заурядным магам передать? Немыслимо такое. Просто немыслимо.

Но вот она, печать страшная, вижу воочию!

А беда? Беда любой опытной ведьме была очевидна – архимаг он, а на него печать замыкающую наложили, на архимага целого. Словно знать не знали, ведать не ведали, что рано или поздно магия его проломит и печать, и оковы разума. И вместо вменяемого заклейменного – обезумевший неограниченный архимаг будет, да такой силы, что весь мой Заповедный лес одним движением руки сметет…

Убивать его надобно. Сейчас, пока сила его из-под печати не вырвалась, пока разум цел, пока еще можно убить. И будь на моем месте любая нормальная ведунья лесная – она убила бы не раздумывая, потому что вот он вот, водой ныне обливающийся, он – угроза всему живому на сто миль вокруг! И в какой миг магия его сломит и печать, и разум, оно же неведомо, так что надо бы убить не раздумывая, я ведь не только своей жизнью рискую, тут весь лес в опасности.

А еще я ведьма. Ведьма обученная, толк в магии ведающая, и от того, убив архимага этого, его силу я могу забрать себе. Всю его силу. Дверь-то уже есть, а я в своем лесу, в своей силе и даже в своем праве. И ошейник рабский с артефактом, волю ломающим, тоже у меня, а значит, и сопротивляться мне архимаг не сможет. Странно только, что не убили его ранее, опосля того, как ошейник на его шее защелкнули.

И если убью его да магию в себя впитаю, тогда по могуществу не будет мне равных. Даже с Силой Лесной потягаться смогу.

Мог ли знать о том раб мой нечаянный? Скорее не мог не знать! Не от того ли он, сняв рубашку, спиной к окну повернулся, словно предполагал – приглядывать буду да и увижу. Неужто настолько жизнь не мила?

И тут со дна постучали.

Не ко времени постучали, да делать нечего – схватила блюдце серебряное, по нему яблоко наливное пустила катиться и ответила на зов ведьминский.

Стучала Славастена. Она была древняя, опытная, опасная. Она вот как раз в силу вошла, мага убив, с тех пор даже Изяслава к ней прислушивается, и первая голову опускает при встрече.

Но я уже была вне иерархии ведьминской.

– Чего хотела-то? – раздраженно спросила я, снимая иллюзию и запирая дверь на засов одним движением руки.

Славастена же с иллюзией оказалась – а потому встретил меня ясный взгляд зеленых глаз, насмешливо изогнутые губы молодой девицы да рыжие косы, что Славастена носила не прибирая.

– Что ж ты такая грубая-то? – насмешливо поинтересовалась она. – Мала еще старшим грубить.

Может, и мала, да со Славастеной у меня свои счеты были, от того и извиняться не стала.

– Я вот о чем хотела спросить – твой бык-то? – насмешливо поинтересовалась вовсе не ведьма.

И взмахнув рукой перед серебром, показала мне картину неприглядную – как идет маг королевский к спальне своей, как изогнулись губы его в кривой коварной похабной ухмылке, едва шум в спальне услышал, как дверь распахнул магией, руками не прикасаясь, да от всей одежды одним движением избавился…

И дверь захлопнулась, прикрывая обнаженный магический тыл.

Затем раздался рев. Для начала мага, под конец быка… Причем именно бык ревел обиженно и оскорбленно…

– Да чего ж это деется?! – не выдержала я. – Да чего ж он со скотиной-то беззащитной творит, бесстыдник!

Скотина оказалась далеко не беззащитной, и в следующее мгновение мага вынесло из номера гостиничного вместе с окном. Заратар, смущаясь присутствия многочисленных зрителей, в полете попытался одеться и успешно одел… столб, дерево, окно, на котором летел, и кузнеца Ивана, со всеми вместе оторопело наблюдающего за действом. А себя маг так облачить и не смог – видать, летел слишком быстро, так что наземь упал в чем мать родила, на потеху мужикам и к смущению женской половины Веснянок.

А потом прямо со второго этажа на землю спрыгнул определенно оскорбленный незаурядным предложением бык. Он копал землю копытом, пускал пар ноздрями и гнул рогатую голову, демонстративно намекая, что он этого так не оставит и вообще очень даже лежачих бьет… Магу пришлось улепетывать обнаженным, одаривая на ходу одеянием всех, кроме себя. В результате его стараний столбы указательные, верстовые, извещательные да дорожные, а еще заборы бревенчатые местами в Веснянках еще никогда не были такими нарядными. И наряды были все как один – магические. С мантиями. Что не особенно расстроило местных жителей – мантии вполне годились, к примеру, на плащи, а рубахи со штанами да исподним предприимчивый народ аккуратно распарывал, и я точно знала, чем теперь будут заниматься хозяюшки в Веснянках долгими зимними вечерами – шить. Раньше-то все больше вышивали да вязали, а теперь точно будут шить.

Когда незаурядная парочка «орущий голый маг и требующий справедливости бык» исчезла за поворотом, Славастена свернула изображение, вновь продемонстрировав себя, и вопросительно вскинула бровь.

– Ну… – промямлила я, – так получилось.

– Да неужели? – издевательски переспросила эта… ведьма.

– Я же не виновата, что бык обидчивый попался, – попыталась оправдаться хоть как-то.

– А кто поверит тебе, ведунья? – И теперь не только издевка в голосе ее была, но и угроза.

Практически угроза.

Чуть не сглотнула нервно… не знаю, как удержалась.

– Сделаем так, Валкирин, – голос Славастены сладок стал, аки мед, – я тебя прикрою и от королевского воздаяния, и от мести мага этого, от тебя лишь одного хочу – не сегодня завтра по твоей территории обоз с невольниками пройдет – пропустишь. Пропустишь, и Саврану слова не скажешь!

Так значит, да?

Очень медленно подняла руку да и сделала то, о чем давно мечтала – показала фигу бывшей наставнице. Внушительную такую фигу.

И глаза Славастены вспыхнули зеленым огнем.

– Пожалеешь ведь, – прошипела она.

– Это вряд ли, – нагло ответила я.

– Я ведь тебя, дуру, пожалела тогда! – прошипела стремительно стареющая ведьма.

– Интересно, а с каких это пор попытка особо жестокого убийства именуется словом «пожалела»? – разъяренно спросила в ответ.

И остановила бег волшебного самовосстанавливающегося яблока, прерывая связь.

* * *

Посидела, сама не заметила, как задумчиво яблоко наливное сгрызла – на сутки, не меньше, отрезая себя от всего мира. Может, и к лучшему…

Потому что Славастена меня дурой назвала не зря. Но обиднее всего то, что… ну не поумнела я. Как-то вот вообще. И тогда вляпалась, и сейчас вот тоже вляпалась, да так, что выберусь или нет – неясно.

Из печи высунулся домовой, посмотрел на меня, догрызающую черенок от яблока, укоризненно, покачал головой и сказал:

– Ничему тебя жизнь не учит.

Даже отвечать не стала.

Поднялась, плащ на плечи накинула, капюшон на голову набросила, иллюзию на лицо и руки, захватила клюку со все еще висящим на ней артефактом, раба подчиняющим, и вышла на двор.

Охраняб мой ел, сидя перед сдвинутым в сторону котлом и горящим огнем костра. Сидел он в мокрой рубашке, некрепко держа тарелку, руки-то все еще были слабыми, но с грацией орудуя ложкой. Меня он не услышал, сидел спиной к избе, да и шла я босая, но каким-то образом почувствовал – замер.

– Не оборачивайся, – приказала, убирая иллюзию.

– Что так? – хрипло спросил.

Объяснять не стала, пригрозила только:

– Артефакт подчиняющий при мне.

Понял, сглотнул гулко.

Застыл напряженно.

Я медленно подошла вплотную, прикоснулась ладонью к рубашке так, чтобы мокрая ткань обрисовала клеймо – едва ли я рискнула бы прикоснуться к ожогу напрямую. А так, через ткань, провела пальцем, касаясь каждой из семи меток. Сначала тех, что ставили архимаги – ведьмой я была так себе, так что увидеть смогла лишь фигуры в капюшонах и ничего более. Трое магов, что собирались силу плененного отобрать, виднелись лучше. Двое из них были молоды, причем один показался мне знаком, но опознать не смогла, как ни старалась.

А вот последней я коснулась той точки, в которой сходились направляющие линии от магов и контролирующие от архимагов.

И словно молнией явилось-вспыхнуло произошедшее – охраняб мой на алтаре черном лежит лицом вниз, руки стянуты и путами магическими, и путами заговоренными, и путами стальными, а все равно дрожит-крошится гранит словно песок да стиснув зубы, сопротивляется до последнего архимаг мой. Кровь струится из уголка рта, кровь струится по спине обожженной, мясо опаленное дымится, боль глаза застилает пеленой тьмы накатывающей, но не сдается архимаг и сдаваться не собирается.

– Ну что, многое увидела? – насмешливо спросил охраняб.

Язвит он, гордый. Такой гордый, что хоть убейся, а мне жалко его так, до слез просто.

– Не бойся, вреда не причиню, – тихо сказала я.

– Не боюсь, – напряженно произнес он, – но где твои когти, ведьма?

Я вздрогнула. Мгновенно отняла руку. Поразмыслила над фразой его «Ну что, многое увидела?». Так, если подумать, то что должна была бы увидеть ведунья? Клеймо. Нормальная ведьма в принципе – тоже клеймо.

Так что сочувствие свое запихнула куда подальше и воинственно выдала:

– Так подпилила, когти-то. Мужик же в доме, вот и занялась собой. Это только начало, еще космы свои расчешу замшелые, кожу увлажню кремами омолаживающими и, глядишь, передумаешь ты служить мне охранябом и начнешь набиваться в полюбовники.

Полагала, что передернет его от омерзения, но он только усмехнулся.

А затем как-то очень странно протянул:

– Ты слишком хорошо вымыла котелок, ведьма. Он прямо сияет.

Меня пробрала дрожь. Очень медленно повернув голову, взглянула в сторону котла с похлебкой и увидела свое отражение – растрепанные волосы, виднеющиеся из-под сползшего назад капюшона, лицо девчачье испуганное, глаза, широко распахнутые, и ужас, который я, к стыду своему, не скрыла.

– Да меня даже сползший на подбородок глаз напрягал меньше, чем это, – хрипло признался маг.

Я поняла, о чем он: я ведьма молодая, в силу не вошедшая, то есть усиливаться за счет убиения магически одаренных еще могу. А тут вот он весь – в моей власти, с ошейником и артефактом, волю ломающим, и целый архимаг. Убивай не хочу просто!

И ведь что не скажи сейчас – не поверит. Выглядит все слишком уж – и караван встретила, и себе мужика забрала, и артефакт подчинения не забыла прихватить, и ошейник все так же на нем, и прикажи я на алтарь лечь – сопротивляться не сможет.

Почувствовала себя владетельницей целого архимага!

Рабовладелица уже звучит гордо, а я теперь и того больше – архимаговладелица!

Постояла, подумала. Решила, что оправдываться глупо, скрываться тоже уже смысла нет. Сняла плащ с себя, откинула на ступени, с клюки сняла артефакт – демонстративно надела себе на шею, чтоб знали некоторые охранябы – кто тут хозяин, и, отправив клюку прыгать в избу, обошла мужика и села рядом.

Посидела, подперев кулаком подбородок, посмотрела на огонь, затем искоса взглянула на мужика и спросила:

– И как суп?

– Похлебка, – напряженно ответил он, все так же сидя с неестественно прямой спиной. – Хочешь?

Кивнула, прикусив язык, чтобы не спросить: «А не отравлено ли. Свистнула домовому, тот принес еще тарелок и ложек, себе из котелка похлебки набрал и умчался в дом – он в этом лесу вообще гость незваный, потому у меня в домике и скрывается.

А вот мне архимаг сам похлебки набрал сполна, тарелку галантно протянул, пристально за каждым движением следя. А едва я за ложку взялась, насмешливо поинтересовался:

– И даже не спросишь, не отравлено ли?

– Я хотела, – честно призналась рабу, – но решила тебя не обижать.

– Спасибо, добрая госпожа, – язвительно ответил он.

Но несмотря на язвительность, взгляд его, на меня направленный, стал каким-то задумчивым, что ли.

Из дома выскользнул домовой за добавкой, поцокал одобрительно, хваля повара, и умчался обратно в избу.

– Твой первый су… в смысле похлебка? – спросила я, осторожно набирая варево в ложку.

Пахло вкусно.

– Практически, – мрачно ответил архимаг, у которого впереди была в лучшем случае смерть, в худшем безумие… ну, это он так думал.

А вот я точно знала, что вообще-то у него впереди была я, и надо бы ему как-нибудь на это намекнуть, только я еще не придумала как.

И вкус у похлебки оказался тоже потрясающим, я даже глаза прикрыла от удовольствия – вкусно. Давно я горячего такого не ела, соскучилась.

– Короче, сделаем так – готовишь теперь ты, – решила, набирая уже пятую или шестую ложку, я, кажется, после первой счет потеряла.

Маг скептически посмотрел на меня, усмехнулся и сказал:

– Ты ведь уже поняла, кто я. Повар из меня не лучший будет, я уже лет сорок как не готовил в принципе.

Чуть не подавилась, удивленно взглянула на него и честно призналась:

– Просто поверь, я готовлю хуже.

Подумала и призналась еще честнее:

– И ведьма из меня примерно такая же. Никакая в смысле.

Теперь аппетит пропал у мага, а взгляд его стал очень, просто очень напряженным.

Подтверждая его худшие предположения, добавила:

– Печать будем снимать.

– Дура, – тихо, но очень отчетливо произнес архимаг.

Пожала плечами, ничуть не отрицая.

И не удержавшись, спросила:

– Ты ведь клеймо неспроста мне показал, не так ли?

И на него посмотрела с улыбкою.

И вот знаю же, что сама по себе я так себе, а вот улыбка у меня светлая да приветливая, и люди обычно на улыбку мою улыбкой же и отвечают – а мужик мой лишь помрачнел сильнее. Затем кинул ложку в свою тарелку с недоеденной третьей порцией похлебки, отложил посудину, развернулся ко мне всем своим внушительным разворотом плеч и вдруг спросил:

– Тебе сколько лет, ребенок?

И я обиделась. Серьезно обиделась. За что он вот так со мной?

– Сам – дитя малое! – высказалась в запальчивости.

– Да уж постарше тебя буду! – не остался он в долгу.

Я помолчала, разъяренно глядя на доходягу этого, у которого гонору прямо как у архимага без трудностей в жизни вообще, да и… есть продолжила.

– Неладное я еще утром заподозрил, – сложив руки на груди, сообщил мужик. – Видишь ли, больно хороша ты для работницы старой карги. Такие ведьмы, как та, которую ты изображала, юных, ладных да пригожих держат лишь для одного – чтобы отобрать и молодость, и красоту, и привлекательность. Ну и жизнь заодно. Ты же спокойно в ближайшую деревеньку на ярмарку отправилась…

У меня чуть аппетит не пропал, но критику лучше порой дослушать, особенно конструктивную. Опять же информация новая, вдруг да пригодится.

– Продолжать? – учтиво полюбопытствовал архимаг заклейменный.

– Угу, – кивнула я, – интересно очень.

Он хмыкнул и продолжил:

– Я проверил оградку вокруг избы – никаких блокирующих заклинаний. Значит, ты у ведьмы не была ни в каком услужении, иначе держали бы тебя на поводке, коротком или длинном, уже не важно.

И на меня посмотрел выжидательно. А я что? Мне интересно было, так что я попросила:

– Ты продолжай, увлекательно очень.

Маг ничего увлекательного явно не находил и все же продолжил:

– Будь ты лесной ведуньей – ты убила бы меня мгновенно. Будь ты ведьмой опытной – использовала бы артефакт подчиняющий, не церемонясь. Но вместо этого ты принялась меня лечить… Странно, не находишь?

Пожав плечами, ответила:

– Оглянись, охранябушка, это лес Заповедный. Здесь больных да увечных привечают, а не убивают.

От слов про «больных да увечных» мужика передернуло, но стерпел. Уважаю.

Затем помолчал некоторое время и продолжил:

– Твоя правда – клеймо показал не зря. Ты вчера спасла многих, и не знаю, ведаешь о том или нет, но и врагов себе нажила не слабых. Глупость ты совершила, ведьма, да глупость твоему возрасту свойственна. Как и слабость, в силу неопытности.

И он взгляд перевел на костер.

Затем вздохнул и продолжил:

– Эта печать – знак Аравена. Я научу, что и как сделать. Силы у меня немерено, как-никак сильнейший архимаг на континенте… – он усмехнулся невесело, – был. Караван с рабами должен был прибыть на ту сторону только к концу ночи грядущей, и вот эта вот ночь у нас есть, чтобы сделать тебя сильнее.

– Путем твоего смертоубийства? – поинтересовалась невинно.

Маг мрачно глянул на меня.

А глаза-то у него синие, как небо летнее перед грозой. Красивые. Особенно когда злится.

– Обойдешься, тоже мне, самоубивец нашелся, – хмыкнула я.

И в глазах его темно-синих словно тучи сгустились. Красиво, точно как небо перед грозой. А я грозу завсегда любила, особенно вешнюю, но и летняя тоже пойдет.

– Ведьма, не дури! – прошипел архимаг жертвенный. – Ты понятия не имеешь, во что ввязалась.

– Как сказать, – не согласилась я.

И помешивая остатки похлебки в тарелке, заметила:

– Знак Аравена у тебя на спине, он же неправильный. Должен быть ромб, по идее-то…

Замер маг, на меня теперь глядел очень внимательно.

Но я молчала, и ему пришлось спросить:

– Откуда знаешь?

Могла бы правду сказать, но настроение от чего-то было шальное. С видом деловым вручила ему тарелку свою, руку в сторону костра простерла, глаза закрыла да и заговорила замогильным голосом:

– Вижу, ой вижу, слышу, ой слышу…

– Чувствую, ой чувствую, – издевательски продолжил архимаг.

И кто над кем насмехается?!

– Алтарь я чувствую, черный чернехонький, а на нем мужик лежит, весь как младенчик голенький…

Приоткрыла один глаз, взглянула на мага.

– Я был в штанах, – мрачно сообщил он мне. – И в обуви.

– Аки младенчик голенький! – решила настоять на своем я. – А вокруг все дядьки нехорошие в количестве шести штук. Трое архимаги, двое магов молодых да еще один… вижу, ой вижу, сейчас все увижу…

– Глаза побереги, шестым был магистр, – отставив тарелку мою и руки на груди сложив, произнес архимаг.

– Цельный магистр, ну надо же, а я и не заметила, – протянула я, открыв глаза и прекратив изображать гадалку базарную.

Раб мой архимагический смотрел на меня мрачно и напряженно, явно не ожидая от меня подобного.

Помолчав, тихо спросил:

– Ты ученая ведьма?

И не надейся, мужик.

– Прирожденная. – И я широко улыбнулась.

И архимаг застонал. Тихо, отчаянно, проникновенно. Его можно было понять – мы, прирожденные ведьмы, если шагнем на путь силы, мы ж ведьмы на всю голову. Нас хлебом не корми, дай поэкспериментировать. А в плане экспериментов мы те еще грибы-ягоды – сила проявляется хаотично и в основном под влиянием эмоций, результаты экспериментов нестабильные, сдерживающих факторов мало, и не всегда они сдерживающие. А еще мы правильные очень, я бы даже сказала – вконец.

– То есть будешь меня спасать, – обреченно заключил архимаг.

– Ага, – беззаботно созналась я.

– А мнение утопающего – дело самого утопающего, – невесело добавил он.

– Именно, – согласилась я.

Он почти взвыл. Понимаю, я бы на его месте поступила бы примерно так же. Ну или сбежала. Нет, я бы, наверное, сбежала… Но у него ни шанса. Во-первых, это мой лес, а во-вторых, у меня подчиняющий артефакт, а на нем рабский ошейник.

– Последний вопрос, – хрипло выдавил из себя архимаг, – кто меня вчера избил?

Я бы могла честно ответить, что медведь, но сдавать Михантия почему-то не хотелось, и поэтому заявила:

– Я.

Архимаг посмотрел на меня пристальным тяжелым взглядом.

– Врешь ведь, – высказал наконец.

– Воспользовалась твоим бессознательным положением в своих коварных целях, – заверила мужика.

– Угу, еще скажи, что сцедила из меня пару литров крови девственниц для своих магических экспериментов, – саркастично предложил маг.

А это была интересная идея, и я уже собиралась подтвердить его худшее предположение… как вдруг реальность изменилась!

И я на архимага смотрела, а видела иное. Дорогу темную, залитую светом наливающейся кровью луны, бегущую женщину с двумя детьми, держащимися за юбку матери, да с одним прижатым к груди, мужчин, бегущих вместе с ней и падающих один за другим…

Жена Саврана! И дети тоже его! И работники, да от чего-то без семей!

«Ворон!» – мысленно позвала я.

Мудрый наставник откликнулся криком, ему ответили те, кто над дорогой летал. И мне бы клюку сейчас, да не успею.

И подскочив, ударила ногой, переносясь мысленно в филина, что на ветке дуба у дороги сидел, его глазами взглянула да и увидела – две телеги, брошенные, с лошадьми павшими, и явно не обошлось в этом деле без магии. Повозку, опрокинутую да огнем объятую – и огонь тоже был магическим.

И людей, тех, что спасались бегством напрасным – не уйти им было, и тех, что настигали уверенно – знали, что победа на их стороне.

Но молча стоять да за гибелью людей наблюдать – это не мое!

И хотя до моего Заповедного леса оставалось две версты, не меньше, решение пришло быстро: взмах рукой – и дорога делится надвое, уводя женщину и детей в безопасность, пока только их, я не ведала, хватит ли сил на работников Саврана. Но и их в беде бросать не собиралась.

Глубокий вдох, и сила леса несется ко мне потоками живительными, наполняя, затопляя, отравляя…

Коли воды чашка – она жажду утолит. Коли воды море синее – и убить может, и мне о том известно преотлично, но и отступать не стану.

– Ведьма, ты что делаешь? – донесся до меня голос моего охраняба.

Его я не видела, но, протянув руку, сплела свои пальцы с его неожиданно сильными, стальной хваткой сжавшими мои, и позволила увидеть то, что вижу я.

И архимаг, мгновенно сориентировавшись, выговорил напряженно:

– Это не твоя территория!

А то я не знаю.

– Слушай, не… – начал было маг.

Хрипло выдохнув, выгнулась всем телом, вливая дыхание Заповедного леса в дорогу, залитую магическим светом, и зашептал ветер, вспороли твердь земли истоптанной шипы острые, и ядовитые лианы волной сплелись одна с другой, перекрывая преследователям путь.

– Лесная Ведунья! – послышался голос знакомый мне голос.

– Не ее территории! – вторил тоже кто-то… знакомый.

Я улыбнулась.

Есть яды, что не вредят животным, а вот людям…

– Что же ты делаешь?! – практически уже взревел архимаг.

А по захваченной мной дороге распускались-расцветали, источая яд, кусты дурмана, росли и наполняли ночь отравой тысячи соцветий, падали с испуганных лошадей преследователи, теряли сознание преследуемые…

И падала на землю я, очень надеясь, что не в костер.

* * *

В себя пришла неожиданно не на земле, что плохо – земля силу дает. А так очнулась я, едва дыша, взглянула в синие глаза моего охраняба и прохрипела:

– Чего держишь? На землю положь.

Мужчина, стоявший со мной на руках, отодвинулся от костра, и аккуратно опустил меня на траву. Отошел на шаг.

Вдох – меня выгнуло дугой, едва не ломая кости, выдох – и занывшая от боли спина касается всей поверхности почвы… боль отпускает. Одна боль. Та, что физическая… а вот другая терзает словно позабытый оголодавший зверь, вырвавшийся из клетки… «Не ее территории!»… да, голос я узнала. Не ждала, не гадала, что встретиться вновь доведется, а жизнь вот она как…

Медленно села, поджав колени к подбородку, обняла, посидела, покачиваясь, да и позвала:

– Лешенька…

Соратник мой явился мгновенно – вылез по плечи из земли, на которой сидела, посмотрел вопросительно.

– Какая из изб охотников у нас еще держится кое-как? – спросила с ходу.

– Из охотничьих – никакая, – ответил он, – ты ж охотников не жалуешь. Рыбацкие сохранились.

– Где? – уточнила я.

Леший, почесав шишковатый подбородок, вытащил из головы сучок и нарисовал схему у излучья Зорянки. Указал на третью избу.

Молча кивнув, подозвала снова свою клюку и, едва та прискакала из избы, взялась за нее да, не поднимаясь, оземь ударила – один раз – и заповедная тропа открылась женщине с детьми прямо к нужной рыбацкой избе. Второй раз – и проход в мой лес закрылся для тех их преследователей, кто еще жив остался… осталось много, оно и неудивительно, с ними был маг. Магистр. Один из лучших магов королевства. Третий удар клюкой заставил проснуться волков.

«Оттащите работников Саврана в охотничьи избы», – приказала я, касаясь каждого из раненых защитников магией своей – она и раны затянет, и меткой станет.

И вот после этого с чистой совестью рухнула обратно на траву – спать и сил набираться.

Сквозь сон услышала сказанное охранябушкой:

– Может… в дом ее отнести?

– Нельзя, – ответил леший. – Она ведунья этого леса, ей силу лес дает.

* * *

Проснулась я от того, что рядом воняло зверски. Воняло так, что глаза резало и дышать уже не хотелось вовсе. Хотелось сдохнуть, не просыпаясь! Но едва я попыталась отвернуться, как запах стал сильнее.

Подавив рвотный позыв, распахнула ресницы и потрясенно посмотрела на охраняба, который держал у моего носа какой-то ужас, в котором явно пребывали компоненты всех ароматов разложения, которые вообще могли бы быть.

– Нюхательных солей у тебя нет, пришлось импровизировать, – сообщил мне маг, все так же невозмутимо травя меня отнюдь не благовонием.

– Все, я проснулась! – заорала не своим голосом.

Даже клюка дернулась с перепугу.

– Точно? – уточнил охраняб, вскинув бровь и не убирая пузырек.

– Да точно-точно! – подскочив, отодвинулась.

И огляделась – вечерело уже. Надо же, почти сутки проспала. Но все равно мне мало было, после такого вмешательства на не моих территориях самое лучшее еще бы поспать.

– Я бы не будил, – ничуть не усовестившись деянием, произнес мой архимаг, – но у тебя серебряное блюдце с яблоком уже часа два трезвонит, а преследователи между тем уже пришли в себя и лес твой рубят.

– Что? – потрясенно переспросила я.

Сжала клюку да и рухнула обратно на траву, взмывая в небо черной птицею. Моим персональным наставником – Мудрым вороном. Ворон мой был древний, лет под триста, не меньше, но возраста не чувствовалось – летел легко. И также легко перемещался по всему периметру леса, используя свои Заповедные воздушные потоки. И у него же была внутренняя карта всей нашей подведомственной территории, впрочем, как и у меня, только вот Мудрый ворон в картах разбирался куда лучше.

«Ты Заповедный лес вчера по всему контуру увеличила», – взлетая над деревьями, сообщил мне наставник.

«Ой…» – только и сказала я.

«Чего пугаться? Коли сил хватило, то правильно сделала», – своеобразно так похвалил ворон.

И тут я просто не могла не спросить:

«А коли не хватило бы»

«Тогда и разговаривать было бы не с кем», – мудро ответил очень Мудрый ворон.

Однако.

«О сделанном не сожалей, в промахах не кайся!» – изрек наставник.

«И… что тогда будет?» – Интересно даже стало.

«Понятия не имею, – честно сознался ворон. – Но, согласись, звучит мудро».

«Согласна», – пришлось признать мне.

«И узри дело рук своих гордо, головы не опуская!» – добавил еще одну мудрость наставник.

И я бы смолчала, но мы как бы наверху, тут, если голову не опустишь, ничего ж не увидишь, и…

«А будешь умничать, верну назад и посоветую рабу твоему повторно тебя из обморока спасать». – Угроза была впечатляющей.

«Ладно, молчу», – сдалась я.

И ворон поднялся выше, почти под облака, позволяя мне увидеть, что Заповедный лес дошел до самых бревенчатых стен Западянки, и странные дела там творятся – люди выкапывают ростки деревьев в разросшемся лесу да вокруг домов своих сажают, самостоятельно и самовольно увеличивая территории моего леса. И понять-то их можно – с территории Заповедного леса налоги не взимают, животные у меня на людей не нападают, и в целом – безопаснее. Деревья, правда, рубить нельзя, если только не сухие, но ветки и валежник собирать можно – так что люди по-своему, по-простецки решили, что раз такое дело, то грех не воспользоваться.

Но то люди простые, а властьимущим это все ой как не понравится, ой и шуму же будет… В смысле удвоят теперь попытки меня замуж выдать. А учитывая, что рядом беспутный королевский маг околачивается, чую, что его и отрядят под дело это.

«На запад нужно», – попросила я наставника.

Тому и лететь не пришлось, повернулся лишь, изменив направление полета, и перенесся по заповедному потоку. И я все увидела… Рубить они начали основательно – за ночь подогнали из города даже не лесорубов – магические лесопильные установки, и теперь вот пытались пробиться через ядовитый кустарник, сплетенный покрепче иной корзины для переноски тяжестей.

«Серьезно взялись», – сказал Ворон.

Я бы кивнула, да он не услышит, а сил говорить не было – отсюда, с высоты птичьего полета, я смотрела на стоящих в отдалении красивую рыжеволосую ведьму и высокого светловолосого мага… не ошиблась я вчера. К сожалению, не ошиблась.

«Ближе не подлетай – заметят», – с ходу предупредила я ворона.

«Меня-то?!» – начал он, хорохорясь.

«Это Тиромир. Ему хватит силы и сноровки нанести выверенный удар даже по тебе», – сообщила я наставнику.

И покинула тело Мудрого ворона.

Открыла глаза уже в своем теле.

Лежать не хотелось – села, тяжело дыша, переутомилась вчера.

* * *

Некоторое время так и сидела на земле, пытаясь осознать, что увидела.

Потом вдруг поняла – спала я укрытой. На мне одеяло было, из дому принесенное, сверху шалаш с занавеской обустроен, видать от солнца.

В смятении посмотрела на архимага – тот кашеварил опять, в новом казане варя какие-то травы.

– Раков принесли, – сообщил он мне и добавил: – Русалки на рассвете заходили.

«Мужика почуяли», – мрачно подумала я.

Просто ко мне не приходили ни разу, водяной у них был главный, вот он да, захаживал по случаю и без, ну или я к нему.

– Леший был? – спросила у мага.

– Был, – кивнул он. – Я тебя будить не стал, сам разобрался. Баба с ребятишками в порядке, покормил мясной похлебкой, оставил им хлеба и творога твоего, не серчай. Мужиков кого подлатал, кого полечил, а кого и похоронил… Дороги они тебе были?

И взглянул испытующе да напряженно.

А глаза-то у него красивые, цвет такой удивительный… Почему-то подумала о том, что дождя давно не было.

– Отчего спрашиваешь? – поинтересовалась задумчиво.

Маг плечом повел могучим, худощавым, конечно, но все равно могучим, и сказал, стараясь эмоции скрыть:

– Так едва не погибла вчера, лес свой увеличивая аккурат на две мили по контуру всему. После магией пользовалась как не в себя. А в завершение всего старательно предприняла попытку самосожжения.

– Да, хорошо, что не в костер свалилась, – согласилась я.

Мужик посмотрел на меня с явным сомнением во взгляде, но тему развивать не стал и произнес лишь:

– Я так понял, что дороги они тебе очень. Люди эти. Родня? Знакомые? Сердцу близкие? Не хотелось бы, понимаешь, узнать, что случайно похоронил твоего возлюбленного и теперь выкапывать придется.

– А-а-а – протянула потрясенно. – Да нет, коли померли, чем уж помочь…

Вновь вернувшись к вылавливанию готовых раков, маг мой сообщил:

– На всякий случай, я там на могильных камнях их имена указал. Мало ли… Ты не скромничай, я же все понимаю, девушка ты молодая, красивая, по деревенькам окрестным явно часто гуляешь, а если дело молодое, то и до… чувств недалеко.

Это он про что?

– Охранябушка, я этих обережников даже в лицо знать не знаю, что уж про имена говорить! – воскликнула обиженно.

Просто… А что это вообще за намеки-то?

– В смысле? – Он выпрямился, крышку удерживая.

– Да в прямом, – плечами пожала. – Знать я их не знаю, ведать не ведаю.

Остолбенел маг.

Я ж продолжила:

– Женщина эта с детьми – жена Саврана. Мужики – из его охраны.

Архимаг молча вернулся к своей деятельности. Немного помолчал, а затем, доставая красных, готовых уже раков на крышку заместо блюда, – просто блюда у меня не было, – тихо уточнил:

– А Савран кто таков?

Грустно глядя на раба своего, тише, гораздо тише ответила:

– А Савран, сын кузнеца, купец он. Это тот, у кого я тебя позавчера купила в обмен на проход по моему Заповедному лесу.

И раки едва не упали на землю. Упали бы, но маг подхватил их в последний момент, удержал крышку и с поварешкой в руке, обвинительно воззрившись на меня, произнес:

– То есть они тебе никто!

Это был интересный вывод из всего мною сказанного. И неожиданный очень.

А еще сама от себя не ожидала, но почему-то начала оправдываться под взглядом разъяренным:

– Ну Савран-то мне знаком, так что… Не совсем они мне никто, вот.

Менее гневным взгляд раба моего не стал.

– Чего злишься-то? – спросила прямо.

– Да так, чрезмерно ответственно отнесся к своему новому положению, – ответил мрачно.

– Это к какому?

– Так охраняю же тебя отныне. Сама охранябом назвала, если не позабыла о том еще.

– Да помню я, на память пока не жалуюсь, – я поднялась, тяжело поднялась, на клюку свою опираясь – больно уж мир нестабильным был да пошатывался, – а ты… странный.

Сделала осторожный шаг… не упала – уже хорошо, а то, бывало, и ползком до избушки добираться приходилось.

– Чуть не ползаешь ты, а странный при этом почему-то я, – словно ни к кому не обращаясь, произнес мой чрезмерно ответственный охранник.

И остановилась я. Посмотрела на него устало, вздохнула тяжело и сказала как есть:

– Савран – мужик хороший. Честный купец, ответственный муж, человек порядочный. Уж сколько раз через мой лес проходил, а слова дурного сказать не могу – не то что зверя не трогал, но даже и ветки не ломали обозы его. От того и вмешалась я, беду учуяв. И помогла, чем смогла.

– Неудавшимся актом самосожжения? Занятная попытка помочь, – усмехнулся маг.

И тогда не сдержалась я да и молвила в сердцах:

– Тебе не понять.

И распрямился он, спина что палка ровная стала или стена каменная, прямая до невозможности, да голосом тихим переспросил:

– И отчего же это мне и не понять?

Посмотрела в глаза темно-синие, на стать величавую, на лицо, печать тревог хранившее, и все же сказала как есть:

– Ты – маг. Ты по иным правилам-законам живешь, иными мерилами мир измеряешь. Посмотри на себя – для тебя важен лишь ты да те, кто тебе дорог, вот и ко мне со своими мерками подойти пытаешься. Но не ровня мы. Ты маг – весь твой мир вокруг тебя кружится. А я ведунья – для меня важна не я, для меня важен мир.

Умолк маг, пристально на меня глядя – глаза в глаза, не мигая.

– Ты меня не знаешь, – произнес тихо.

– А ты не знаешь меня, – ответила в тон.

Усмехнулся, взгляд отведя.

А затем, вернувшись к извлечению готовых раков из бурлящего котла, негромко сказал:

– Когда амулетом подчинения пользоваться не стала, предоставив мне возможность подняться самому, я не мог понять, от чего ты это делаешь, но… был благодарен. Знал, что вероятнее всего убьешь меня, и все же… был благодарен. Ты права, ведьма, мы не ровня, но я постараюсь тебя понять.

– Мм-м… ну ладно.

Что ж тут еще сказать?

Вот ушла, стыдливо не оборачиваясь, в свой нужный сарайчик.

Удивилась сильно, оный не обнаружив, зато увидев другой, правее – новый, крепкий, не то что мой, готовый от любого порыва ветра рассыпаться.

– Э-э-э… спасибо тебе! – крикнула архимагу, заскакивая в нужное место.

– Это тебе… спасибо, ведьма, – едва слышно отозвался он. – За все.

* * *

Когда вернулась, умывшись да одежду сменив, охраняба своего на дворе уже не увидела, он из избы крикнул:

– Завтрак на столе.

Да как бы время ужина уже, но чего уж спорить-то.

Как оказалось, на столе были и завтрак, и обед, да вот еще и ужин поспел.

– Чай нагрей госпоже, – приказал, не оборачиваясь, охраняб мой, ломая здоровенных раков.

Домовой тишком выскочил из печи, подогрел чай для меня, двух раков слямзил со стола да и был таков. Маг на него даже не глянул. На меня не глядел тоже. А вот мне поглядеть было на что – стол стоял новехонький. Скамейки тоже. Кровать моя, там давно одна ножка отвалилась и я пенек приспособила, теперь тоже новехонькая стояла, загляденье просто.

– Итак, – едва я села за стол и принялась есть, начал охраняб менторским тоном, – значит, позавчера одна не шибко умная лесная ведунья влезла в дело, о котором точно знала, что влезать не стоит!

И он мрачно посмотрел на меня своими синими, очень синими глазами.

Мм-м… Ударился он головой, что ли, пока я себя в порядок приводила?

– Маг, – начала недружелюбственно, – не далее как четверть часа назад ты мне вроде как был это… благодарен.

Мужик взгляд мой выдержал и подтвердил ранее сказанное:

– Я благодарен.

Помолчал и добавил:

– Безусловно благодарен.

Помолчал и уже тоном иным высказал:

– Я был бы благодарен ведьме старой и опытной. Ни слова поперек не сказал бы ведьме юной, природной, реши она меня на алтарь возложить и силу мою отобрать. Я бы не сопротивлялся, даже если бы и смог.

– Но ты не можешь. – И я постучала пальцем по висящему на шее моей кулоном тяжким артефакту подчиняющему.

Маг хотел было что-то сказать, да промолчал.

– Мне вот интересно, – я принялась чай ложечкой серебряной помешивать, – сколько времени артефакту подчинения требуется, чтобы подчинить себе мага полностью? Сутки али двое?

Архимаг хрипло выдохнул:

– Трое полных суток.

– Мм-м, – я чаю прихлебнула, – и значит, когда ты в обозе Саврана был, время-то уже вышло?

Мрачная тишина была мне ответом.

– Ну, не хочешь – не говори, – беззаботно предложила я.

Усмехнулся маг да и спросил:

– А есть ли смысл рассказывать?

Посмотрела я на него поверх чашки, пар испускающей, да сколько ни смотри, мага я в нем не видела – человека скорее. Мужика надежного, практичного, хозяйственного, уверенного, правильного такого да красивого. Очень красивого. Он не был пригож как Тиромир, не был прекрасен как водяной, у него была какая-то другая, суровая, сдержанная, мрачная красота. И своя полная потерь история.

– Смысла нет, ты прав, – согласилась я, взгляд опуская.

– А что ты видишь? – спросил, как выдохнул, почти неслышно.

Опустила я чашку на стол, вновь помешала темное озерцо чая да и сказала как есть:

– Вижу предательство. Вижу приговор несправедливый. Вижу наказание, с обвинением несопоставимое. Вижу, что ты сопротивлялся до последнего и не сдался тоже до последнего. Вот тогда-то на тебя, видимо, артефакт подчиняющий и напялили. Три полных дня… Они явно должны были повторить задуманное спустя три полных дня, да только вмешался кто-то. Тебя, похоже, выкрали из подземелья королевского, знаю я, что там тюрьма особая имеется, та, что отрезает мага от силы да энергии. Да сокрыли тебя вроде как и на глазах, а вроде так, чтобы не приметил никто – среди рабов Саврана. Купца посулами да подкупом уговорили провести тебя через мой лес. А далее-то – убили бы их всех, чтобы не оставлять свидетелей. Ну и тебя, силу отняв. Как-то вот так.

Помолчал мужик да и подытожил:

– Увидела все как есть. Ни прибавить, ни убавить.

Еще помолчал и вопрос задал:

– Ты сильная ведьма?

Улыбнулась невольно. Маги, они всегда все об одном – о силе. На раба своего посмотрела с улыбкою, головой укоризненно покачала и высказала:

– Какой бы сильной ни была ведьма, против архимага у нее в прямом бою шанса нет ни единого. Да и против магистра не выстоять. И против мага боевого так же. Ты пойми, охранябушка, мы – ведьмы, сильны не силою своею, а умом, хитростью, коварством да изворотливостью. А вот как лесная ведунья я – да, сильна существенно.

И вот казалось бы, к чему все это, а вышло, к одной-единственной мысли он меня подводил:

– Но силу мою получив, ты и как ведьма сильнее станешь.

Укоризненно взглянула на него, головой покачала:

– И не мечтай.

Он взгляд мой выдержал и хрипло произнес:

– А ты не глупи. То, что наложили на меня – знак Аравена, – стабильно лишь на магах, а я – архимаг. И моя магия эту печать уже обойти пытается, я чувствую.

– Да, это проблема, – согласилась я.

Время поджимало, это точно.

Но из мыслей никак не уходило услышанное: «Не ее территории!» И то, с какой ненавистью это было сказано. А ведь когда-то любил, когда-то улыбаться начинал, лишь только взглянув на меня… а теперь ничего не осталось, одна лишь ненависть.

– Охранябушка, не серчай, но как задумала, так и сделаю, – выдохнула, загоняя в глубину души ту боль, что все еще была да как рана застарелая кровоточила.

– «Охранябушка», – повторил мое к нему обращение маг. – Так ласково. Ты со всеми так?

– Стараюсь, – отстраненно ответила. – Доброе слово оно и зверю приятно, да и самой на душе светлее.

Улыбнулась я магу хмурому, чашку теплую обняла ладонями и задумалась о своем, о девичьем… о лесорубках.

Хорошие были лесорубки. Без стону, без скрипу работали, механизмы все магией укреплены оказались, да так, что огоньки голубые по ним пробегали словно искорки. Да не новые. Как есть, не новые. Значит, взяли их у хозяев без спросу, без оплаты арендной. И потому ломать как-то… жалко. Уж не ведаю, из Выборга их пригнали али из Нермина, но и там и там люди жили хорошие, мастеровые гильдии работали справно да честно, а такую лесопильную установку покупали на века, чтобы служила и деду, и сыну, и внуку. Потому как цена у них была высокая, не каждой семье под силу, скидывались на нее по обыкновению несколькими родами…

– О чем задумалась? – вопросил охранябушка.

– О лесорубках, – юлить не стала.

– Тех, что лес твой рубят?

– Чащу, – поправила тихо.

Маг спорить не стал с формулировкою и сообщил:

– Многого сделать не смогу, но сломать сумею все и разом.

Вот тебе и «Многого сделать не смогу». Он же заклейменный! С печатью что нестабильная, так-то оно так, но все же имеющая место!

Посмотрела на него с подозрением, головой покачала укоризненно да и высказала:

– Ломать – не строить. А кто-то на эти лесопилки деньги годами копил, себе да детишкам своим в сытости и радости отказывая.

Нахмурился маг мой и уточнил мрачно так, совсем как лешенька:

– То есть ты размышляешь над тем, как лесопилки оставить невредимыми?

Кивнула задумчиво.

– Нет слов, – нашел все же слова охранябушка.

И как умудрился-то?

– Дерево могла бы заговорить, чтобы вернулось туда, откуда явлено было, – начала я размышлять вслух, – да только для таких лесопилок сосна используется корабельная, а ее ж с гор привозят.

Помолчал охранябушка да и предложил:

– Заговори так, чтобы к владельцам вернулось.

Пришлось признаться:

– Я так не умею.

Подумав, спросила с надеждою:

– А тебе такие заговоры ведомы?

Взгляд охранябушки непередаваемым стал, но ответ не заставил себя ждать:

– Нет.

– Ну, неудивительно, – я вздохнула тяжело, – ты же маг, а вы, маги, только разрушать и умеете.

И вот сказала правду же, но сама себя за болтливость укорила, только слово не воробей…

– Прости, я не со зла, – повинилась тут же.

– Не за что прощать, правду сказала, – медленно выговорил маг.

И вроде так-то оно так, но все равно виноватой себя чувствовала, ни за что ведь обидела.

– Не правду, – улыбнулась вежливо, – ты оглянись, сколько всего уж сделал-то – и стол, и стулья, и кровать мою.

Маг ответил улыбкою да и признался вдруг:

– Мне было в радость… хоть что-то сделать для тебя.

И на душе потеплело. От заботы его, что не словесной была, не показной, а такой вот, настоящей и ненавязчивой. И от улыбки едва заметной, теплой, человеческой. И видать, совсем я по человеческому общению соскучилась, вот и замерла как зачарованная, на охранябушку взирая.

И тут со дна постучали.

Я блюдце серебряное из сумы достала, с досадой некоторой на яблочко наливное самовосстанавливающееся взглянула, испытала сильное желание им закусить, еще на сутки всяческое сообщение со мной прерывая.

– И кто там? – вопросил охранябушка, взявшись за крупного рака и начав с хрустом ломать его.

– Лесопильщики, – пробурчала нехотя.

Тяжело вздохнув, охранябушка извлек белое мясо, протянув, без спросу мне в тарелку положил да и начал говорить размеренно, обстоятельно, остальных раков методично разделывая:

– Послушай меня, ведьмочка. Эту печать тебе не снять. А сам я снимать не стану, слишком велик риск, что закончится все полыхнувшим неистовым пламенем и от твоего уютного леса ничего не останется. Кроме того, ты по доброте сердечной, глупости наивной, веры в справедливость, юности свойственной, влезла туда, куда влезать не следовало.

Надо же, суровый какой.

– Ну влезла и влезла, с кем не бывает, – отмахнулась я, потягивая чай.

– С умными лесными ведуньями! – вынес вердикт… между прочим, раб.

– Кто бы говорил, – съязвила я.

У мага дернулась щека, но он, видимо, считал ниже своего достоинства обсуждать собственные ошибки, поэтому вновь перешел на мои.

– Но сейчас наниматели Саврана рубят не мой, а твой лес.

Пожав плечами, беззаботно ответила:

– Пусть рубят.

Маг вопросительно поднял бровь. Я все так же беззаботно ответила:

– Они рубят Заповедную чащу.

– Это намеренная повторная оговорка или ты хотела сказать – лес? – уточнил он.

Отрицательно покачав головой, от чего на лицо упали мои пряди нечесаные, заправлять за уши пришлось, пояснила:

– Я сказала то, что хотела сказать. Видишь ли, лес – это лес. Он добрый, проходимый, светлый и беззлобный. А есть чаща, охранябушка. Это как у волка – есть шерсть, приятная, гладкая, нежная на ощупь… а есть клыки и когти.

Несколько секунд архимаг мрачно смотрел на меня, затем все же снизошел до краткого:

– И?

Коварно улыбнувшись, не менее коварно сообщила:

– И я бы не советовала лезть руками в пасть к волку. Ох, и не советовала бы. Особенно к злому. А они разозлили.

– Волка?

Отвела взгляд и молвила тихо:

– Меня.

И тут со дна постучали снова. Настойчиво очень да столь яростно, что я гнев наставницы бывшей, даже не принимая вызов, явственно почувствовала.

– Охранябушка, – позвала я, досадливо на суму с блюдцем поглядев, – а знамо ли тебе, кто тебя из темницы королевской выкрал?

И на мага посмотрела вопросительно.

– Отчасти, – уклончиво ответил он.

– А побеседовать с похитителями желаешь? Али слово сказать недоброе?

Промолчал.

– Ну нет так нет.

Я на охраняба выразительно посмотрела, палец к губам приложила, призывая к молчанию, и расположила блюдце серебряное так, чтобы видно было только меня да стену темную за моей спиной. И лишь опосля пустила выросшее за ночь наливное яблочко, отвечая на вызов.

Поговорить жаждала, как я и чувствовала, Славастена. На сей раз на ведьме иллюзия была да и грим нужный – от того взглянули на меня зеленые глаза, щедро сурьмой подведенные, ярко выделяющиеся на фоне бело-фарфоровой кожи лица в обрамлении черных прямых волос. И зла была бывшая наставница неимоверно – по темным волосам искры зеленые пробегали, мерцающие очи колдовские подчеркивая.

– Значит, в силу вошла, да? – прошипела Славастена.

И охраняб мой от звука ее голоса напрягся так, что даже дышать перестал. Да, знал он, кто руку к его похищению приложил, определенно знал.

– Ну вошла, дальше что? – спросила нагло и зевнула невольно, оттого, что спать хотелось очень, перетрудилась я с расширением территории леса Заповедного.

Поспать бы мне еще…

Да тут Славастена зарычала, почитай, что зверь лесной раненый:

– Где архимаг, тварь?!

Я, спокойно себе пьющая чай, чуть не подавилась от такого. Не ждала, что вечно сдержанная да хладнокровная наставница до крика бешеного опустится. Может, покусал ее кто? А бешенство, между прочим, заразно, и мне такой заразы не надобно. Не забыть попросить лешего, чтобы всех лис проверил на всякий случай.

А ведьма продолжила:

– Тебе что было сказано, оборванка беспутная? Саврана пропустить! Пропустить!

– Так пропустила же, – делая вид, что не обидно ни разу, спокойно сказала я.

И пока Славастена воздух ртом хватала, издевательски добавила:

– Только сделала я это днем ранее, Славастена. Да на моих условиях.

И победно отсалютовав бывшей наставнице чашкой с чаем, сделала маленький глоток, ощущая непередаваемый вкус сделанной гадости. Если бы Славастена могла проклясть меня через серебряное блюдце, она бы это сделала, действительно сделала… но она не могла, ибо ведьмой не являлась, от того и оставалось ей лишь скрежетать зубами, и скрежет вышел славный.

– Где архимаг, тварюга? – повторила она, подуспокоившись.

– Вспоминаем твою первую фразу… – безмятежно протянула я.

А первой фразой ведьмы было: «Значит, в силу вошла, да?».

– То есть ты убила моего архимага?! – взревела ведьма.

– Ага, – абсолютно невозмутимо соврала я.

«Убитый» заметно сглотнул, напряженно глядя на меня.

– За артефакт, подчиняющий, спасибо отдельное, – мило улыбнулась, явственно издеваясь над бывшей наставницей.

И по лицу вечно молодой Славастены пошла рябь, от ярости неимоверной наставница и слова выговорить не могла, и ни вдохнуть, ни продохнуть. Видать, дорогой ценой ей мой архимаг достался, ох и дорогой.

– А то, знаешь ли, – продолжила рассудительно, – он бы без него и наземь бы не лег и сопротивлялся бы, а так вообще никаких проблем и целый архимаг – мой. Кстати…

Я сняла с шеи артефакт подчинения, разместила на раскрытой ладони и на глазах у потрясенной Славастены медленно подула на магическую вещь. Тяжелый серебряно-стальной предмет под дыханием полновластной ведуньи лесной медленно истаял и уже лишенными силы серебряными ручейками пролился на пол… точно так же поступил ошейник на моем охранябе, но к чести мужика он не издал ни звука. Молча стерпел.

А вот Славастена захрипела, выгнулась от боли, взвыла диким зверем, подтверждая, что артефакт был ее работой. Исключительно ее… и сейчас при гибели ее творения, она испытывала боль, причем отнюдь не моральную.

– Не люблю серебро, – стряхивая с руки последние капли, равнодушно произнесла.

Ведьма по ту сторону блюдца хрипела, отчаянно пытаясь не рухнуть на сыру землю-матушку.

– Знаешь, в чем проблема твоя? – глядя в ее наливающиеся неистовой ненавистью глаза, сказала я. – Ты не ведьма.

Это было самым страшным оскорблением в сторону любой из ведьм, но это же было истинной правдой в отношении Славастены… жаль, об этом знала только я.

– А кто поверит тебе, Валкирин? – прошипела моя бывшая наставница.

И осознание собственной безнаказанности придало ей сил. Выпрямилась Славастена – глаза горят, лицо белое, улыбка презрительная, во взгляде насмешка издевательская. И обиднее всего то, что… права она. Никто мне не поверит. Она-то всесильная ведьма-наставница со своей школой ведьм, как все думают – истинная, ученая, в силу полноценно вошедшая, а я… я дура наивная и ренегатка-отступница, позорно сбежавшая да еще и жизнь юного мага загубившая. И боль резанула по сердцу, вскрывая раны застарелые, не зажившие, те, про которые забыть пыталась всеми силами… И мне казалось, что забыла уже, да вот беда – напомнили.

– А ты права – никто, – с горечью признала я ситуацию.

Усмехнулась Славастена, подбородок горделиво вскинула, снисходительно на меня воззрилась да и молвила:

– Валкирин, девочка, ты послушайся совета мудрого да доброго – отдай силу. Отдай по-хорошему. И тогда цел твой убогий лес останется, слово даю.

– Убогий, говоришь? – медленно переспросила я.

– Убогий, – уверенно подтвердила Славастена. – Не знаю, ведаешь ли, но мы лесопилки со всех окрестных городов согнали. Хорошие лесопилки, качественные, магические – да сверх того Ингеборг их усилил, а ты его силы знаешь.

Усмехнулась я невесело. Вот значит как. Что ж, понять Славастену можно было – я раньше тоже не ведала, на что лес Заповедный способен-то. В нашем ведьминском восприятии он был чем-то вроде заповедника для нечисти да живности всякой, и ведьмам было предписано о лесах магических заботиться да ведуньям слабоумным всяческую помощь по мере надобности оказывать. От того и считали маги да ведьмы лесных ведуний существами слабыми и теряющими силы невеликие с уничтожением леса Заповедного.

Но это было заблуждением.

– Славастена, – я на наставницу бывшую взглянула спокойственно, подхватила наливное яблочко да, подбрасывая и снова хватая его, произнесла угрожающе, – а теперь я тебе дам совет добрый. Беги, Славастена. Со всех ног беги.

И позвала мысленно: «Леся».

Чаща давно на месте была, давно приказа ждала – Заповедная завсегда нападение чувствует, да без приказа никогда не нападает.

«Взять!» – приказала я.

И откусила от яблока, пристально глядя на содрогнувшуюся наставницу.

Содрогаться ей было от чего – одновременно со мной откусила и чаща… Все лесопилки, все телеги с пилами и лесоповалочным материалом, всех лошадей да быков тягловых – всё. Людей только не тронула, отшвырнув терновником шипастым. И полетели мужики вида угрожающего прямиком в Славастену да поспешившего спасти мать Тиромира. Прикидывающаяся ведьмой вскинула руки, пытаясь лавину тел человеческих остановить. Да много их было, столкновение оказалось неизбежным, и все что смог сделать Тиромир – прикрыть матушку телом могучим, плечами широкими. Так что всем досталось. С проклятиями и стенаниями начали подниматься охороннички, с трудом встал Тиромир да подал руку Славастене… Но сидела в ужасе та, что ведьмой прикидывалась, и смотрела на чащу, потрясения не скрывая.

Леся же, впервые получившая возможность силу свою продемонстрировать, потянулась показательно да облизнула условным языком жуткую клыкастую пасть и ощерилась издевательски.

– Что… Что ЭТО? – с трудом молвила Славастена.

И взгляд ошарашенно перевела на блюдце сверкающее.

Улыбнулась я насмешливо, яблочком надкусанным отсалютовала да поинтересовалась:

– Еще раз продемонстрировать, али с первого все поймешь?

Побледнела наставница бывшая да среагировала быстро:

– Ингеборг, портал!

Вспыхнул родимый тут же, и поспешно скрылись в нем и Тиромир, ничего не понявший, и Славастена, все осознавшая. Остались счастливая и довольная Леся, а также испуганные и потрясенные тем, что бросили их на растерзание, наемники да работники, со всех городов окрестных согнанные. И вот работников мне было, откровенно говоря, жаль.

Глаза прикрыв, перенеслась к чаще моей Заповедной да голосом страшным, из стона древесного, из карканья воронов, провозгласила:

– НА ПЕРВЫЙ РАЗ ПРОЩАЮ. И КОЛИ СКОТИНУ ДА ИНСТРУМЕНТЫ ВЛАДЕЛЬЦАМ ВОЗВРАТИТЕ, ЖИЗНЬ СОХРАНЮ. А КОЛИ НЕТ…

«Леся».

И вмиг моя чаща спеленала терновником одного из тех наемников, что вчера за женой да ребятишками Саврана гнался неистово, не собираясь пощадить даже детей. Страстные объятия, хруст ломаемых костей, и рухнул наемник замертво.

А Заповедная отступила, обнажая невредимую животину да инструмент весь с телегами и лесопилками. И работники действовали споро – быстро все собрали, быстро опушку леса Заповедного покинули. Наемники куда менее сноровистыми были – долго стояли, не решаясь границу перейти. Потом пнули парнишку из новоизбранных, и тот помчался за телом павшего предводителя. Бледный весь, трясущийся… Где-то видела я его, кажется… Вроде в Западянке…

Выдох – и открылась Заповедная тропа да прямо к деревеньке этой. А тело предводителя наемничьего отряда я и так вышвырнула, то было не сложно. Парень же, постояв в раздумии с мгновение, бросил наручи, доспех ржавый да меч кривой и побёг, слезы вытирая, прямиком в родное село.

Я же в тело свое вернулась, глаза открыла да на мага напротив напряженно сидящего взглянула.

Не стал молчать охраняб мой, произнес тихо:

– Не знаю, что ты сделала, но точно знаю, что они вернутся.

Ответить ему не успела – сверкнуло блюдце серебряное да отразило лицо Славастены, от ярости перекошенное.

– Вот значит как, – прошипела наставница бывшая. – Что ж, мои аплодисменты, Валкирин, с силой архимага ты управляться научилась быстро, даже слишком. Но на моей стороне Тиромир и Ингеборг. А знаешь, кто ты?

– Ну, просвети, коли желаешь, – равнодушно предложила я.

– Ты, – Славастена подалась ближе, заполняя всю поверхностью блюда серебряного своим страшным от ярости лицом, – ты – воровка! Ты Саврана подговорила, у вас ведь, как выяснилось, отношения давние, и я не уверена, что только деловые. Вот он и выкрал архимага, на смерть за убийства осужденного да по закону клейменного. Выкрал и тебе привез. А ты и воспользовалась!

Хм, интересная теория.

– Я объявлю тебя вне закона! – прошипела Славастена.

– Ой, серьезно? – притворно испугалась я. – А кого именно, Славастена? Меня, ведунью Заповедного леса, которая и так вне всех законов, или ученицу, что была под твоей защитой, а ты ее… скажем так, «не защитила»?!

Она зарычала и выговорила, как выплюнула:

– Свидетелей не осталось, Валкирин. А Ингеборг сообщит королю то, что скажу я. И Изяслава подтвердит каждое мое слово! Это когда ты сбежала, тебя никто не трогал да и смерть Кевина тебе простили, все же мальчишка сам сглупил. Но теперь… Теперь, Валкирин, против тебя выступят все маги королевства! Все, слышишь?

Я ухо прочистила демонстративно да и ответила равнодушно:

– Да слышу я, слышу. Зачем же так орать-то?

Оторопела ведьма, так и осталась со ртом открытым да лицом, яростью перекошенным.

– Прощай, Славастена, – просто сказала я, не желая в принципе ее и слышать, и видеть, и слушать, и все прочее.

– Уничтожу!!! – в бешенстве заорала она.

Я прервала связь.

Затем медленно сгрызла яблоко, мрачно глядя в серебряное блюдо, ныне отражающее лишь мое лицо.

«Свидетелей не осталось, Валкирин. А Ингеборг сообщит королю то, что скажу я!»

Слова бывшей наставницы отдавались в ушах отдаленным эхом. И, к сожалению, я знала, что так все и будет. Ингеборг подтвердит любую ее ложь, а король поверит своему верному архимагу, так что…

– Этого я и опасался, – вдруг тихо произнес маг мой.

Пожав плечами, со вздохом ответила:

– Я знала, что за тобой придет беда. Я же ведьма – я чувствовала все.

– Так от чего вмешалась? – спросил, гнев сдерживая.

– Потому что ведьма. Я не могла иначе, – просто ответила ему.

Маг ответ не принял и, пристально глядя на меня, произнес:

– Я знал многих ведьм, и ни одна из них не стала бы уничтожать то единственное, что давало бы ей власть надо мной.

– Значит, я… другая ведьма, – ответила, поднимаясь.

– Уже понял! – с неожиданной злостью произнес он.

– А злишься отчего, охранябушка? – пряча блюдце серебряное в суму холщовую, спросила спокойно.

Вдохнул маг, выдохнул, на меня посмотрел да и промолчал. А я залюбовалась им невольно. Красивый мужчина. Уверенный, спокойный, ответственно принимающий ситуацию, а не обвиняющий в ней, к примеру, меня. Интересно, все маги, потеряв магию и получив клеймо, силу запечатывающую, становятся вот такими – человечными? Что-то подсказывало, что нет. Это мне просто такой вот уникальный экземпляр достался. Что ж, я порадовалась. Всегда радостно помочь хорошему человеку, пусть даже после этого он и станет магом…

– Знаешь, забавно, но когда ты старухой ехидной прикидывалась, слово это «охранябушка» бесило неимоверно, а сейчас, когда знаю, что ты от чистого сердца говоришь, на душе каждый раз теплеет.

Улыбнулась ему да и повторила то, что раньше сказала:

– Доброе слово и зверю приятно.

Улыбнулся в ответ маг. Да помолчав, спросил прямо:

– Одного не могу понять, ты в силу раньше вошла или же… – примолк на мгновение, затем сам головой мотнул, отгоняя мысль, что можно было как-то иначе могущество обрести, и спросил уже строго: – А кого на алтарь возложила?

И от моей улыбки ничего не осталось.

Посмотрела я на охранябушку пристально да нерадостно и напряженно. Ибо что тут ответишь? Правду сказать про то, что силу лесных ведуний недооценивают? Но стоит ли? Это сейчас, пока он практически человек, он от чистой души спрашивает, но как магия вернется, что будет тогда? А ничего хорошего.

Так что промолчала я.

А архимаг молчать не стал и новый вопрос задал:

– Славастена была твоей наставницей?

Грустно посмотрела на него и снова не стала отвечать. Что толку говорить, если и так все ясно.

Но маг явно считал иначе:

– Я слышал историю о том, что воспитанница Славастены сбежала за сутки до свадьбы со своим любовником. Следы любовника нашли… а вот следы ведьмы нет.

Молча кивнула, подтверждая, что слышал он обо мне.

И вот, казалось бы, о чем тут еще говорить-то? Да, всем было известно то, что рассказала Славастена, вот и сейчас так же будет. Абсолютно точно так же. И меня всегда вот что поражало – никому и в голову не пришло поразмыслить над мотивом побега. Сбежала с любовником, и точка. Каждый видит лишь то, что желает увидеть, и в этой истории все увидели то, что желали. Никто даже не подумал о том, что безумно влюбленная в своего жениха девушка сбегать бы не стала. Зачем ей это?

Но оказалось, что я была не права, потому что, пристально глядя на меня, архимаг тихо спросил:

– А был ли любовник?

Надо же, охранябушка заподозрил неладное. Единственный из всех.

Я вздохнула тяжело и едва слышно ответила:

– Был друг.

И больше я не смогла сказать ни слова. Даже если бы хотела – не смогла бы. Просто не смогла бы. О таком не говорят, о таком горько плачут в тишине своего сердца. Только плачут, потому что сожалеть уже поздно.

– Это расследование закрыл я, – вдруг произнес охранябушка. – Я подтвердил тот факт, что Кевин сбежал с тобой по своей воле. По своей воле отдал тебе свою жизнь. Я даже нашел то место, где его поглотил лес. Но… чем больше я тебя узнаю, тем меньше верю в то, что ты убила этого наивного мальчишку.

Медленно опустилась я обратно на стул, молча на мага посмотрела.

Проблема была в том, что я… убила.

– Не хочешь говорить об этом? – понял он.

– Не хочу… – лгать не стала.

Маг, сидящий напротив меня, смотрел синими, пугающе синими глазами и наконец произнес то, о чем, видимо, хотел спросить с самого начала:

– Почему лес поглотил его тело?

Как много было в этом вопросе… недосказанного. Я улыбнулась невольно, пожала плечами да и спросила:

– А почему ты не сдался и не принял смерть после наложения печати?

Теперь умолк охранябушка.

Так и сидели мы друг напротив друга молча.

И может, дольше просидели бы, да дел еще было невпроворот, и я поднялась, начав убирать со стола.

– Оставь, сам уберу, – хрипло сказал мужчина.

Не отреагировав, продолжила складывать тарелки и услышала вопрос:

– Сколько умерло?

– Трое, – ответила.

– Что делать с остальными будешь?

Спокойно пояснила:

– Отпущу, как и всегда. Это Заповедный лес, он всех принимает, всем помогает, но никого не держит. За женой с ребятишками Савран вернется через два денька, думаю, покинут они королевство. К мужикам сама схожу сейчас, подниму на ноги кого смогу да Саврану дам знать, где искать обережников. Если захочет – пойдет к ним. А нет… так я ему не судья.

– Ты ему не судья? – эхом отозвался архимаг. И гнева не скрывая, высказал: – По его вине люди погибли, а ты ему не судья?!

Остановилась у печи, повернулась и спокойно сказала:

– Это наемники, охранябушка. Знали, на что шли, знали, за что деньги берут. Не Савран бы тебя повез, так другому поручили бы – это ясно как день. Это понимаю даже я, и они тоже поймут. От Саврана зависит лишь одно – заплатит он им сверх меры али нет. Но у него теперь жена с детьми, а возвращаться им некуда, жизнь придется строить заново, так что раскошеливаться ли – ему решать, он мужчина, он глава семейства.

И я начала собирать еду, ту, что отнесу жене Саврана. В избах рыбацких многое есть – чайник да чай, сахар кусковой, соль, перец, крупы – за тем строго следят. Что взял – назад должен положить, а коли нет возможности, деньги кладут, так что я опосля докупаю. Охотничьи домики вот запустила совсем, ну да и к лучшему, не хочу, чтобы зверье мое стреляли, волкам и так впритык хватает, увеличилось поголовье волчьей стаи в последние годы… Много чего увеличилось в этом лесу за последние годы, сегодня вот и лес ко всему прочему увеличился.

* * *

Собравшись, я надела плащ, взяла корзинку с едой, клюку подхватила и попыталась набросить на себя иллюзию… Вот именно, что попыталась! На руку свою посмотрела – тонкую, с белым запястьем, на пальцы с ногтями, коротко стриженными, снова магию призвала… А она возьми да и утеки! Вся как есть! Вот только что была между пальцами, а тут оп – нет ее! Ни капли! Ничегошеньки! Вообще ничего!

Оторопело на руки уставилась, еще более оторопело на мага… да так и застыла. Потому что ведьму наколдовать я наколдовала. Хорошо так наколдовала. Так что и морда вся зеленая, и нос ого-го, и бородавка на носу с поганку размером, и зубы желтые редкие страшные, и подбородок острый, и все как полагается… одна проблема – плечи излишне широкие, руки на груди сложились мрачненько, выражение наколдованной морды – зверское.

– Ой, – только и сказала я, глядя на своего оведьмившегося охранябушку.

– Хорош? – скептически поинтересовался он.

– Да загляденье просто, – мгновенно соврала я.

И взмахнула рукой, убирая иллюзию. Хорошо, что на нем убирала – на нем и сработало.

– Ты всю мою магию начал поглощать ускоренно. Видимо, когда людей Саврана лечил, печать повредилась. Не колдуй больше пока, – попросила, раздраженно направившись за маской и перчатками.

Не люблю я их, с иллюзией удобнее, ну да как есть, так есть.

И под взглядом, явно неодобрительным, натянула да закрепила нос, пудрой зеленой обильно лицо покрыла, на голову парик с черной шляпой напялила, перчатки когтистые натянула да и направилась на выход.

– До моего возвращения сидеть в избе тихо, отсыпаться, сил набираться и ничего не мастерить, не строить! – скомандовала я охранябушке напоследок.

– Серьезно? – издевательски спросил он. – Ведьма, ты на моих глазах уничтожила амулет подавления воли.

Удивленно моргнула, вопросительно посмотрела на мужика.

Маг холодно пояснил:

– Меня здесь больше ничего не держит!

– А-а-а, – догадливо протянула я. Пожала плечами и посоветовала: – Еды возьми на дорогу. И у меня там шкаф за печкой – в нем где-то было несколько мужских рубашек и штанов, тоже возьми. Бывай, охранябушка.

И развернувшись, подхватила корзинку и вышла на двор.

За закрытой дверью, когда я уходила, оставалось тяжелое молчание. То ли осознал, что с печатью деваться ему некуда, то ли раздумывал, что с собой взять в дорогу. В любом случае – это Заповедный лес, против воли тут никого не держат. Лесная Сила, правда, вмешаться может, но делает он это редко, да и в целом вряд ли потребует кого-то конкретного для продолжения рода избрать, ну и вообще – там видно будет. С проблемами надобно разбираться по мере их поступления.

С этими мыслями я ударила клюкой оземь, открывая Заповедную тропу, и шагнула к рыбацким домикам.

* * *

Жена Саврана поселилась в первом из трех домов на реке, оттуда доносился надрывный детский плач, а на ступеньках сидел грустный мальчик лет семи. При виде меня мальчик на секунду застыл, а затем поднялся, спустился с лестницы и низко склонился до земли.

– Здравствуй, матушка ведунья лесная, – подражая размеренному тону и манерам отца, уважительно сказал он.

– И тебе не хворать, – весело, девичьим голосом отозвалась я.

И с огорчением поняла, что амулет, меняющий голос, дома забыла. Вот же напасть какая. Малыш, не поднимаясь полностью, удивленно на меня глянул – но нет, перед взором его была все та же жуткая старушенция с длинным носом и поганками на плаще. Глазам ребенок явно доверял больше, чем ушам.

– Идем, – стараясь сделать голос старчески дребезжащим, сказала я, – с маменькой поздороваемся.

А малыш вдруг возьми да и скажи:

– Не до нас мамке сейчас, Митятка гибнет.

И на лестницу я взбежала, даже клюку позабыв – та не обиделась, поскакала следом. А я ворвалась в избушку рыбацкую, глянула на девочку лет четырех, держащую таз с холодной водой, бледную, дрожащую, и только потом на вздрогнувшую при моем появлении жену Саврана – малыша она обтирала холодной водой, умница, от того и орал он. Но даже с порога видно было – жар не спадает.

– Умная ты мать, жена Саврана, – с порога начала я, торопливо сдергивая перчатки с когтями и фальшивой зеленой кожей.

Ибо осторожность осторожностью, но тут ребенок гибнет, не до маскировки сейчас.

– Матушка ведьма лесная… – только и прошептала потрясенная женщина.

А вот девочка с огромными зеленющими глазами проследила за падением моих рук ложных на пол, и не ведаю, как миску-то с водой удержала. Позади меня в избу вошел мальчик.

– Сестру покорми, – сказала я, указав ему на корзину, которую тоже клюка подхватила. Говорю же – замечательная клюка у меня.

А сама торопливо к ребенку направилась. Жена Саврана поднялась, уступая мне место, и я, сев на краю постели, осторожно приложила ладонь к горячей головке. От чего жар такой? Слишком сильный жар для простуды обычной, слишком сильный для нервного потрясения, что пережил, а в остальном – здоровый малыш был, шести месяцев от роду, крепкий. С чем же организм его сейчас отчаянно боролся, так жестко пытаясь выжечь заразу?!

– Не болел ведь, – смещая руку на грудь затихшего при виде моей жуткой маски ребенка, сказала я.

– Нет, не хворал, – подтвердила жена Саврана, напряженно следящая за каждым движением моим.

Я кивнула, принимая ответ, и спустила руку ниже – на животик. Спустила да и вздрогнула – яд там был. Яд!

– Не своим молоком вчера накормила, да? – уже зная ответ, спросила я.

И ответ зная, и что молоко то не только это дитятко пило – то-то слишком бледным мне старший Савранов сын показался…

– Подойди, наклонись, – приказала я женщине.

Та приблизилась осторожно, поклонилась, я ловко ладонь на ее лбу разместила. Так и есть – жар. Пока не явный, но это только пока.

– И ты молоко то тоже пила, – очень тихо сказала я.

Жена Саврана выпрямилась да и стала белая, как саван. Что ж, от смерти их всех один шаг и отделял.

Женщина пошатнулась, опустилась на пол обессиленно и прошептала бледными губами:

– Свекровь-матушка принесла поутру. Сказала, молоко в священном храме благословенное, от всех хворей и невзгод поможет…

Значит, вот почему нет у Саврана больше ни матери, ни отца-кузнеца… Жаль, хорошие люди были. Очень жаль, да печалиться времени нет, нужно живых спасать.

Я клюку к себе поманила, а едва прискакала та, тихо приказала:

– Лешего позови.

Она кивнула и поскакала приказ выполнять. Не то чтоб я сама лешего позвать не могла, но он супротив спасения человеческого будет, а так хоть немного времени выгадаю, опосля спорить уже сил не останется.

Дети на ускакавшую клюку волшебную смотрели со смесью живого интереса и благоговения, а вот жена Саврана глядела только на меня. В глазах ее дрожали слезы, губы были белыми, как у мертвеца, а спросить она боялась. Понимаю, о таком спрашивать страшно. Говорить страшно тоже, но я сказала:

– Тебя и старших спасу, а Митяя… не знаю.

Опустив голову и едва не взвыв, женщина отчаянно взмолилась:

– Детей, детей спаси сначала!

Укоризненно поглядев на нее, спросила:

– Ну спасу я детей, а кто о них позаботится? Детям мать нужна.

И она сникла. А затем тихо, едва-едва слышно, словно ветер донес издали, прошептала:

– А Савран?

– Коли вернется – в Заповедный лес пущу, из Заповедного леса куда нужно выведу, как оправитесь. Я не всесильна, женщина, – так же тихо ответила ей.

– Уля, – поправила она.

– Я не всесильна, Ульяна, – приняла своеобразное знакомство. – А теперь не мешай мне.

И я закрыла глаза, осторожно вторгаясь в тело ребенка.

Яд был в нем. Окрасил мертвым гнилостно-серым цветом стенки крошечного желудка, пытался прорваться в кровь, но кровь горела жаром спасительным, организм старался сжечь заразу из последних сил. Однако шансов у малыша не было… А у меня? Даже и не ведаю. Один из десяти, в лучшем случае. Коли вчера бы лес свой по периметру не увеличила, сил может быть и хватило бы на исцеление ребенка, но не увеличь я лес, и ребенка этого здесь сейчас бы не было… И все же не отступлю, не смогу я так.

Дверь распахнулась слишком резко – леший так не приходит. Не он и пришел – уверенную поступь мага моего приблудного я различила, даже головы не поворачивая.

И когда он, пройдя в дом, поставил на пол деревянное ведро с ключевой лесной водой, лишь спросила насмешливо:

– Что, рубашек не нашел? Али по ночи в путь снаряжаться страшновато стало?

– А я теперь свободный человек, ведьма, хожу где вздумаю. Рубашки нашел, спасибо.

Даже отвечать не стала. Мои силы сейчас на ребенка шли. Помочь смогу или не сумею, время покажет, но прежде чем за мать его браться и сестру с братом, хотя бы боль снять да жар снизить немного – силы ребенку еще потребуются.

Архимаг постоял рядом, постоял, да и не выдержало сердце любопытное:

– Что с ребенком? Почему леший мне ведро всучил, а сам в лес кинулся?!

Тут уж я удивилась.

Держа ладонь на животике младенца, повернула голову, удивленно на мага поглядела, тот ответил напряженным взглядом синих глаз.

А в следующее мгновение видеть охранябушку я перестала, взглянув на лес глазами Мудрого ворона.

Наставник по мудрости сидел на верхушке самого высокого в лесу дуба, весьма мудро держась вдали от событий опасных, и показывал мне, как в той части, где маги и Славастена ранее на лес посягали – горит он. Лес мой Заповедный! То-то лешенька ведро магу всучил, а сам помчался деревья спасать – как-никак его вотчина да и подопечные тоже его – там подлесок был из одних саженцев, мы их год растили, а Леся в пылу сражения может и повредить.

– Ведьма, в чем дело? – раздался голос мага, и меня тряхнули за плечо.

Мотнула головой, намекая, что слышу отлично, орать на ухо не надобно, и позвала чащу. Заповедная не дремала от слова вообще, и ныне, под отвлекающий маневр своего псевдогорения, азартно кралась под землей, собираясь атаковать находящихся в неведении и абсолютно уверенных в своей безопасности магов. И в безопасности уверенных, и в победе. Да, Славастена всегда была скора на расправу, вот и в наступление пошла сразу и с ходу. Рядом с моей бывшей наставницей, торжествующей и наслаждающейся видом масштабного пожара, возвышался ее любимый сынок Тиромир, красный плащ добавлял ему статности, чуть в отдалении стоял могучий Ингеборг, последнему для статности ничего не требовалось, даже одевался всегда просто, свое положение да силу не подчеркивая. Вот уж с кем бы я никогда не хотела бы связываться, да только лучше уж сделать и жалеть, чем ничего не сделать и потом всю жизнь локти кусать от досады. Ингеборг был опасным противником. Могущественным, сильным, рассудительным, опытным, предусмотрительным и коварным.

Я догадывалась, что пожар – его рук дело. Причем использовал он вовсе не магию. Уж не знаю, как догадался, что с магией в лес Заповедный лучше не соваться, но поджог был организован надежно и просто – двадцать бочек со смолой земляной да спиртом очищенным подожгли и в лес метнули катапультами подогнанными. Еще четыре десятка бочонков взрывоопасных ждали своей очереди…

Не дождутся.

Моя чаща Заповедная была противником не менее опасным, чем Ингеборг. И куда как более коварным.

Бочонки она перехватила в полете, пламя пригасила, оплетя тлеющее дерево лианами влажными да доступ воздуха перекрыв огню, коему без воздуха не разгореться было ну никак, и вот сейчас кралась под землею, собираясь близко познакомиться с теми, кто на лес напасть решился.

И все бы ничего, но едва чаща нанесет удар, магию и силу для рывка она возьмет у меня! И это правильно, силу взять Леся могла либо у меня, ведуньи лесной, либо у леса напрямую. А я вчера лес увеличила, ослабив существенно, и коли чаща моя сейчас у леса силенок позаимствует, для многих старых деревьев эта ночь последней станет. Подобного я допустить не могла.

Но и смерть семьи Саврана допустить не могла тоже.

Придется совмещать… из последних сил. Надеюсь, лешенька меня не прибьет за это вот все.

И распахнув глаза, я, одну руку держа на ребенке, вторую протянула над ведром с ключевой водой, которую маг принес, и торопливо, быстро, вливая свою силу, всю, что еще была, всю, что только могла, начала читать заговор.

«Здравствуй при встрече,

Здравствуй при прощании,

Здравствуй в разлуке,

Здравствуй по возвращению».

И не успела!

Чаща ударила, когда я произносила последнюю фразу. Ударила лихо и радостно, со всем торжеством настигшего врагов праведного мстителя. Она вырвалась из-под земли в виде дракона, из лиан черных сотканного, кровожадно оскалилась оторопевшей магической семейке, раскрыла условную пасть и дыхнула огнем, возвращая все бочонки неповрежденными да целостными. И вмиг погас фальшивый огонь в лесу, да запылал самый что ни на есть настоящий позади тех, кто на лес мой напал. И пламя бушевало, взрывая бочонки один за другим, горели катапульты, метались во тьме охваченные пламенем люди, торжествующе ухмылялась Леся. И было от чего – случившееся являлось только началом, потому что чаща моя зловредная разошлась не на шутку и собиралась мстить жестко, изобретательно и масштабно.

Только вот у меня сил на масштабное отмщение уже не было.

Рывок чащи Заповедной меня опустошил в миг единый, да так, что на краю постели не удержалась я, на пол рухнула, лишь в последний момент равновесие сохранив.

– Ведьма, что ж ты?.. – встревожился архимаг, едва я на пол, на одно колено опустилась.

На оба не могла, если уберу ладонь с ребенка – он погибнет.

Вот только и чащу звать, когда на младенце руку держу, не самое верное дело – чаща у меня детей любит. В прямом смысле. Жуткой материнской любовью. Этой только волю дай – так заберет дитятко себе, причем и молоком поить будет, и растить, и даже баловать. И не отдаст. Пока дите не вырастит, вообще отдавать отказывается! Меня поначалу тоже все пыталась опекать, веточки с моего пути убирать, камешки двигать – чтоб не дай матушка сыра земля, не ударилась я, не ушиблась, не споткнулась… Да и сейчас… недалеко ушла. От того и в лесу спать не люблю – иной раз прикорнешь в сосновом бору, дабы сил поднабраться, а просыпаешься от того, что укачивают тебя на импровизированных руках да колыбельную поют… к примеру волчью. Волчьи колыбельные у Леси были излюбленными, однако пела она их своеобразно, и потому от песен этих просыпались в ужасе даже волки.

Но делать нечего.

«Стой!» – взмолилась я, призывая чащу.

Зловредина остановилась, оглянулась на меня, словно бы через плечо на букашку мелкую и тут засекла дитятко! В следующее мгновение имитация ехидного дракона просыпалась на магов жутко колючим терновником, и даже Ингеборга защитное заклинание не спасло, но Лесю все это уже не волновало от слова совсем – Заповедная мгновенно оказалась в рыбацкой избе.

И проросший из пола росток, через секунду сплетением десятка лиан, склонился над постелью, имитируя условно обнаженную девушку. И это была очень условная девушка, потому что свитая из ивовых прутьев и покрытая листочками чаща в принципе девушку напоминала разве что изгибами. И вот это чудище, восторженно приоткрыв условно губы, с нескрываемым энтузиазмом склонилось над младенцем.

– Так, вот давай без этого! – потребовала я. – У него вообще-то мать есть!

Леся дернула плечом, демонстрируя все, что думает об этой матери, и протянула загребущие ручонки к младенцу.

Вообще исстари лесные древуны да ведуньи получались именно так – чаща подбирала брошенных в голодные годы младенцев, растила их, отдавая все тепло своей истинно женской материнской души, и вырастали такие дети как бы на грани миров – лесного и человеческого. Но голодные времена миновали, детей более в лес на смерть никто не приносил вот уже много лет, вот чаща и тосковала, а потому оберегала вообще всех детенышей, которые ей попадались. То и дело периодически приходилось отбирать у нее оленят, медвежат, волчат, зайчат, а в последнее время даже птицы прилетали на эту излишне материнским инстинктом одаренную жаловаться.

– Не смей! – приказала я чаще.

Та выпрямилась, витые ивовые руки на груди сложила и с вызовом в пустых глазницах посмотрела на меня. Намекая на – а почему бы и нет?!

– У этого ребенка есть мать, – повторила я очевидное.

Чаща в ярости топнула ногой, не желая соглашаться с этим очевидным. Постояла, зло сузившими глазницами разгневанно взирая, и вдруг хлопнула себя ладонью по лбу, словно вспомнила о чем-то, запрыгала радостно, указала на меня, затем на стоявшего в некотором оцепенении мага, сложила ладони вместе недвусмысленным жестом, даже подвигала, имитируя явно зачатие, после чего обрисовала живот на себе, указала на меня – ну чтобы если кто не понял, обозначила, что речь о моем животе, и радостно запрыгала снова.

Даже у меня челюсть отвисла, что уж об остальных говорить.

– Господи помоги, – прошептала жена Саврана и добавила: – мужику.

«Мужик» промолчал, но выражение лица у охранябушки стало непередаваемым, а вот мальчик, проявив удивительную для его лет осведомленность, со вздохом произнес:

– Да, не повезло вам, уважаемый.

Архимаг очень выразительно посмотрел на меня.

А я поняла две важные вещи. Первая: Лесная Сила – сплетник хуже торговки базарной. И вторая: я попала. Еще я поняла, что очень зря давала чаще почитать книгу о человеческой анатомии… дочиталась. И главное, не возразишь же сейчас никак.

– Хорошо, если забеременею, так и быть, возьму в няньки, – сдалась я.

Зловреднющая чаща, даром что Заповедная, радостно с разбегу обняла оторопевшего архимага и вымелась из избушки – понеслась ликвидировать последствия атаки на лес.

Когда за ней дверь захлопнулась, охраняб очень тихо произнес:

– Ведьма, а ты не могла бы объяснить мне, что это сейчас было?

– Чего не могу, того не могу! – с ходу сделала я заявление.

И выдохнула с облегчением, едва появился соратник надежный.

– Лешенька, ребенка держи, будешь поить водой ключевой, – приказала я.

Леший тяжелой громоздкой массой ввалился в избу и сменил меня на посту удержания одновременно разных степеней контроля магии.

– Ребенка мог бы поить и я, – произнес вдруг архимаг.

– Не мог, – возразила, тяжело поднимаясь, – тебе нельзя использовать магию, особенно возле меня и еще более особенно – сейчас.

И встав над ведром с водой, я простерла над ним уже обе ладони и зашептала:

«По небу ветрами,

По земле ногами,

По ночи светом,

Дождем летом.

Вдохом полным,

Выдохом легким,

Криком рождения,

Счастьем свечения…»

И вода в ведре начала светиться легким зеленовато-бирюзовым сиянием. На самом деле страшные вещи творю – сплетаю воедино ведьминскую магию и магию леса, за такое меня бы и из ведьминого круга и из лесу выгнали не глядя, но суровые времена требуют суровых решений.

– Начинай, – приказала я лешему.

И из ведра потянулся первый ручеек, маленький, чуть ли не каплями, в сторону ребенка. Я не следила – знала, что леший проконтролирует, чтобы каждая капелька попала в рот малыша. И продолжила, нарушая вообще все правила и используя древнемагическое заклинание:

«Нэйсаэмэр!

Ассарда геанар,

Аруна аргевар,

Дейшар нэквахар,

Дайсун аграхар!»

Неодобрительный взгляд лешеньки спиной почувствовала, потрясенный мага – тоже. Догадываюсь, о чем он сейчас думает. Что быть такого не может. С подобной легкостью переключаться со стихии на стихию были способны только архимаги, оттого и противников равных по силе у них не было – но, тут такое дело, жить захочешь и не так заморочишься. Я была слабой ведьмой. И необученной ведуньей. И девушкой, когда-то влюбленной в мага, от того и знавшей некоторые из его заклинаний – помогала любимому к экзаменам готовиться, вот невольно и запомнила. В целом я была никем во всех трех областях магии, но с миру по нитке и все такое – я научилась выкручиваться.

Вдох, глубокий, и магия покидает меня вместе с выдохом, наполняя ведро с ключевою водою.

И ведро забурлило, вода в нем практически вскипела от магии, а я приказала жене Саврана:

– Подойди, встань на колени между мной и водой, да чашу возьми для себя.

И едва Ульяна подошла, приказала:

– Пей.

Я видела слезы в ее глазах, видела мольбу. Она словно вся, всем телом просила «Детей, детей сначала!». Но я не могла. Первой следовало спасать мать. Такова жизнь.

– Пей! – приказала повторно, притянув магией чашку и швырнув ее в руки женщине.

И она начала пить. Захлебываясь слезами и рыданиями, пить, старясь не смотреть на своих детей. А мне оставалось лишь следить, чтобы скверна, ныне черным пятном пожиравшая ее желудок, была уничтожена… Одна проблема – скверна уходить не желала.

Кружка, кружка, еще кружка, и еще…

Женщина уже едва ли могла пить, но каждый раз я, стараясь не смотреть на то, сколько воды осталось в ведре, повторяла:

– Еще.

И она пила. Однако глупой жена Саврана не была и видела, как все меньше и меньше воды остается в ведре. Видела и понимала – ее детям практически ничего не останется.

– Я могу еще воды принести, – тихо сказал мне подошедший архимаг.

– Да и леший бы мог, вот только у меня на большее количество воды сил не хватит. Это ведро рассчитано конкретно под мои возможности, – хрипло ответила ему.

Ульяна вздрогнула, услышав сказанное, подняла на меня заплаканные глаза, но мой приказ был неизменен:

– Пей!

Тьма покинула ее тело, когда от ведра оставалось меньше четверти.

– Все, – сказала я.

И женщина метнулась на улицу – вода волшебная, пока пьешь не ощущаешь, а как волшба схлынет… Рвало жену купца знатно, но никто из нас на такие мелочи внимания не обратил.

– Мальчик, – позвала я.

Сын Саврана насупился, он был смышленым ребенком, все уже понял и даже решение принял, сказав:

– Пусть Луняша первая.

У четырехлетней девочки шансов выжить было меньше… но я просто не могла об этом сказать.

– Или пьешь, или я тебя вместе с Луняшей в котел засуну, сварю и съем! – прорычала я.

Но мальчик медлил и тогда я добавила:

– Луняшу съем первую!

Не знаю, подействовало бы это или нет, но тут вмешался архимаг. Он подошел к пацаненку, присел перед ним, сравнявшись в росте, и сказал как взрослому:

– Луняша и твой братик маленькие, яд в них распространился сильнее, поэтому после исцеления им понадобится помощь. Ты матери помочь сможешь, а Луняша?

Мальчик судорожно вздохнул, прогоняя детские слезы, для которых считал себя слишком взрослым, видимо, и сказал:

– Хорошо.

– Пей быстро, чем быстрее – тем меньше воды понадобится, – солгал ему маг.

Надо будет запомнить на будущее, что когда у него вот такое выражение лица – охранябушка врет, причем врет нагло и уверенно. Но я лишь на миг обернулась – мне для дела нужно было, чтобы сын Саврана пил, он и принялся. И каково же было мое удивление, когда хватило всего половины кружки.

– Стой, – тихо сказала, вглядываясь в ребенка.

Скверну смыло абсолютно мизерным количеством воды, что странно. Сколько ж яду он проглотил – глоток, два?

– Молоко ты не выпил, да? – осторожно спросила у мальчика.

Ребенок опустил взгляд на мгновение, затем кивнул головой на стоящего рядом мага и выдохнул:

– Нет. Ему оставил. Чтобы не хворал.

Вот так вот!

Искоса взглянув на охраняба, подумала, что так стыдно ему, наверное, еще никогда не было. Просто вот врешь и врешь в лицо ребенку, а он, оказывается, тебя помнит еще рабом и вообще тогда спасти хотел.

– Гхм, – прочистил горло архимаг.

– А ведь явно говорили тебе в детстве – врать плохо, – наставительно поиздевалась я.

Маг метнул на меня злой взгляд и пошел за Луняшей. Девочка все это время сидела на стуле, сжавшись и, кажется, даже не шевелясь – только испуганные глазенки моргали. Луня не сопротивлялась, когда мужчина подхватил ее на руки, и когда поднес к ведру, но едва наполнил кружку и подал ей, девочка замотала головой отрицательно, отступила на шаг и ротик ладошками прикрыла.

– Пей! – сурово по-мужски сказал ей брат. – Пей, мамка без тебя жить не захочет.

Ох, солнышко, ваша мама без никого из вас жить не захочет – с грустью подумала я.

И пользуясь тем, что жена Саврана все еще была на дворе, сняла с головы шапку ведьмовскую и маску зеленую, улыбнулась девочке и спросила:

– Хочешь стать красивой-прекрасивой?

Малышка удивленно моргнула.

– Вот я раньше была страшная-престрашная, а потом выпила воды волшебной и вот! – Я гордо поправила волосы.

– Нечесаная, – убрав ладошки от ротика, заметила малышка.

Замечательная какая малышка… все замечает.

– Так, а расческа сломалась, – соврала я.

Маг многозначительно хмыкнул, намекая, что не один он тут детям нагло врет.

– Так я свою дам! – всполошилась Луняша. – У меня гребень костяной, папка из заморской страны привез! Все-все расчесывает! Тебе поможет!

Теперь стыдно стало мне, да.

– Договорились, – шмыгнула носом, расчувствовавшись, – а теперь пей давай.

На Луняшу ушло две кружки. В итоге воды в ведре оставалось совсем на дне, когда я повернулась к ребенку. И чуть не выругалась.

Потому что поил дите не леший, поила чаща, которая за громадой лешего вполне успешно пряталась и сейчас вливала в ребенка не только эту ключевую воду, но и молоко! И где только надоить успела?!

Причем заметив, что я ее засекла, чаща моментом спряталась за лешего и, теперь не отсвечивала от слова никак – не выдавая себя ни единым листочком.

– Молоко откуда? – прошипела я, едва архимаг вынес Луняшу на двор, а мальчик убежал за ними – малышку мутило, и я точно знала, что будет ее еще и тошнить.

Чаща осторожно выглянула, протянула руку и от нее ко мне мгновенно выросла лиана, коснулась моей щеки и передала зрелище: «Орущая баба, окосевшая коза и убегающая в лес с крынкой молока голозадая чаща».

– Могла бы и прикрыться! – заметила я.

Чаща удивленно на меня уставилась, мол «а что такого, все так ходят».

– Ну я не хожу! – возмутилась я.

Безразлично пожав плечами, моя Заповедная зло-вредина вернулась к попыткам отбить чужого ребенка. Есть такая фраза «могила исправит», так вот – в отношении чащи эта истина не работает!

– Лешенька, просто убери ее отсюда, – попросила я, напяливая маску обратно.

Потому что потом сил на это не будет.

Заповедная попыталась было ерепениться, но леший молча поднял ее на руки, молча понес к двери и так же молча передал на руки пытавшемуся войти архимагу. В следующий миг у мага сильно вытянулось лицо, и я не могла винить его за это – у кого хочешь вытянется, если кто-то залезет к нему в штаны лианой, на предмет проверки осеменительных способностей.

– Можно я ее сожгу? – очень тихо спросил охраняб, к его чести стоически переносящий вторжение в свое интимное пространство.

– Нельзя, она бессмертная, – обрадовала я.

Архимаг развернулся и молча вышел. Леший закрыл дверь.

А я вздохнула и занялась ребенком.

* * *

Из избушки меня выносил леший. Как и всегда – перекинув через плечо. Леший у меня вообще был свойский и никогда особо не церемонился, поэтому у меня и капюшон, и шляпа были на завязочках с самого его появления в моем Заповедном лесу.

Нес меня леший, как и всегда, в лес под какую-нибудь сосну, под сосной я быстрее всего приходила в себя после осушения. А сейчас меня целительство выпило досуха, я даже не имела сил сказать хоть что-то жене Саврана. К счастью, и не пришлось – в доме возмущенно заорал уже совершенно здоровый младенец, и женщина поспешила к ребенку.

Это было последнее, что я видела.

К сожалению, не последнее, что услышала.

– Куда ты ее? Эй, с тобой говорят. Стоять!

И тут леший развернулся, так что меня порывом ветра едва не снесло, и прорычал:

– У-хо-ди! Беда от тебя, беда с тобой, беда за тобой!

И архимаг застыл.

А леший понес меня дальше в лес, отнес до сосны, уложил под нею, снял маску и перчатки, сел, как умеют только лешие, в позе пня замшелого, на меня посмотрел, вздохнул тяжело и мне не сказал ничего.

Я бы вот ему что-нибудь сказала бы с удовольствием, только не могла. Лежала, раскинув руки, и просила сосну поделиться со мной силой, моей-то не осталось. Сосна была старая и вредная, делиться не хотела и вообще послала бы подальше, не сиди рядом со мной леший – ему не перечили. А то сегодня ты ему скажешь «нет», а завтра тебя дровосеки, «случайно в самый центр Заповедного леса забредшие», срубят… Леший у меня такой – случайно-мстительный.

– Зазря ты охраняба моего обидел, – сказала я, едва говорить смогла.

– Зазря ты его в лес привела, – ответила мне лесная нечисть.

– Так если я привела, то мне и обижать, – заявила лешему.

Глазастый пень посмотрел на меня, вздохнул и не стал ничего больше говорить. Ни когда я почти заснула, ни когда подняли меня с земли теплые руки, а не лапы лешеньки, да и понесли в сторону дома.

* * *

«Пришли…» – донес до меня ветер.

«Две ловушки поставили», – добавил шелест листьев.

«Вино принесли, на пне разместили-и-и-и», – добавил подвывая волк.

Я проснулась и села, открыла глаза. Через ткань, заслонившую меня от солнца, пробивались назойливые лучи, лес гудел и шумел – радостный, дневной, приготовившийся к новому развлечению, я лежала у себя во дворе перед избушкой, рядом, в кресле, которого у меня раньше не было, сидел мой раб и с невозмутимым видом читал мой учебник по охранительной магии.

– Чего проснулась? – нерадостно спросил он.

– Дык ловить меня пришли, – сообщила, поправляя встрепанные волосы.

– Мм-м, – отозвался охранябушка, – а я думаю, с чего все всполошились.

– Развлеченьице, – усмехнулась, поднимаясь.

И устояла с трудом. В смысле с шестом – ухватилась за палку, одну из четырех, которые маг установил для того, чтобы надо мной полог устроить.

– Спасибо, кстати, – поблагодарила его.

– Пустое, – отмахнулся архимаг. – Так что – чай, завтрак или издевательства над неближними?

Недоуменно взглянув на него, признала, что:

– Все три пункта вызывают живейший интерес.

Маг улыбнулся краешком губ, поднялся и ушел в избу, у которой даже дверь скрипеть перестала, то ли смазал, то ли новую сколотил, с него станется. Вообще на удивление рукастый архимаг мне попался. Насколько я знаю магическую братию, эти без магии и пальцем не шевельнут, а охранябушка не такой… надо бы кстати имя его узнать.

С этими мыслями я, придерживаясь за заборчик, сходила в нужный чуланчик, от него, придерживаясь уже за стенку, добралась до бочки с родниковой водой. Умывалась долго, опосля взяла расческу, кое-как волосы расчесала, а тут и охранябушка с завтраком подоспел.

* * *

По лесу шли быстрым шагом, я с завтраком, жуя на ходу, и охранябушка с моими маскою, перчатками и плащом.

– Я не понимаю, – довольно терпеливо для человека его положения, пусть даже и в прошлом, начал бывший архимаг, – для чего и зачем так развлекаться?

– Потому что это – раз-вле-че-ни-е! – по слогам как маленькому объяснила я.

– Ведьма, тебе больше развлечься нечем? – вопросил маг.

Ну, вообще-то было чем, но я соврала и сказала:

– Нет.

– Так поучилась бы, – сурово, поучительным тоном произнес охраняб.

А вот это было уже обидно.

– Ты лазил по моей избушке, – обличающе-возмущенно высказалась я.

– Домовой сдал твою учебную ведомость, – в свою очередь «сдал» домового маг.

– Да? Она нашлась? – сильно удивилась я.

Вообще ведомости и тому подобную отчетность ввели маги, будь они неладны. Это поганое веяние подхватили ведьмы, у которых до этого срок обучения был не сильно ограничен, а потом и Лесная Сила подсуетилась, хотя, между прочим, у лесных ведуний и ведунов срок обучения вообще ограничений не имел! Бери себе и хоть лет сто сдавай все зачеты с экзаменами, и не жизнь была, а сказка… была-была да и вышла вся.

– Слушай, охрянябушка, – очень ласково начала я, – вот снимем с тебя печать, и иди куда хочешь со своей отчетностью, а я, между прочим, лесная ведунья, хочу учусь, хочу не очень!

Вот, а то, понимаешь ли, учить он меня вздумал.

Маг только стрельнул синими глазами, сжал челюсти и говорить больше ничего не стал. И правильно, а то подошли уже совсем близко.

Я откусила от ломтя с хлебом кусь побольше, и пока жевала, натянула маску, шапку с париком, поправила поганки с мухоморами в накладных волосах, архимаг мой запечатанный галантно помог надеть плащ, а следом и перчатки.

После началось самое интересное.

Я взяла клюку, ухватилась покрепче и, закрыв глаза в своем теле, открыла в теле затрепетавшей на ветви сойки.

Ловушку готовили знатную.

Одну в другой.

Так под пнем, на котором сейчас стояла бутыль дорогого вина из королевских винокурен, вырыта была яма. Но вот падать в нее мне не довелось бы в любом случае – стоило лишь подступиться к пню, как я встала бы на траву, прикрывающую сеть… А вот сеть уже была примечательная, я бы даже сказала дюже интересная – сама по себе прочная, новая, она была прикрыта магией иллюзии, а значит, где-то рядом тут был маг.

Но сойка его не видела!

Рывком покинув ее тело, я переместилась в ближайшего черного ворона, и вот тогда разглядела весь масштаб заготовленной пакости.

Во-первых, тут был барон. Тот самый. Странно, что его теща не предупредила, старшему своему зятю, помнится, Ульгерда сделала внушение по всем правилам, а барон вот что-то распоясался. Все с тем же вторым сыном, причем вид у Осола был вовсе не радостный, он засел в кустах и выговаривал хмельному отроку:

– Девка она ладная, это я тебе со всей уверенностью говорю. Красивая даже девка. Волосы рыжие до талии, груди во! – Барон обрисовал окружности, до которых и коровьему вымени было далековато. – Кожа белая, аки молоко молочное.

И тут рядом со мной раздалось заинтересованное:

– Ну что там?

Дернув плечом, ответила, чтобы отвязался:

– Груди мои великие обсуждают и молоко молочное.

Поняла, что сказала, открыла глаза уже в своем теле, взглянула на охранябушку, тот скептически воззрился туда, где груди-то особо и не было, если уж откровенно.

– Вот не надо на меня так смотреть! – прошипела, сжимая клюку.

– А может, мы тебе вымя бутафорское приделаем? Чтоб ты запросам, так сказать, соответствовала, – с абсолютно серьезным лицом предложил охранябушка, и в синих глазах заискрились смешинки.

И может, и стоило бы стукнуть его, да посильнее, но пользуясь тем, что под маской не видно, лишь улыбнулась радостно. Ведь когда душа болит, смех – это первый шаг… к выздоровлению, а выздоравливать магу придется долго…

– Тебе приделаем, – мстительно пообещала я, – будешь у меня дублером.

Архимаг вскинул бровь, и улыбка скользнула уже по его губам.

А я, вновь сжав клюку, рывком перенеслась в тело ворона.

Сеть была обычная, новая, видать, только купленная, но в ней помимо иллюзии было и что-то еще, что-то, что вызывало настороженность. Какой-то знак. Он мерцал под сетью, неощутимый даже для ведьмы или ведуньи, но черные вороны птицы особые – они многое видят, позволяя увидеть и мне.

– Что там? – Маг прикоснулся к моему плечу.

Не открывая глаз, вычертила острием клюки на истоптанной тропке знак и ощутила, как перехватил мою руку на последнем штрихе охранябушка.

Постоял, все так же крепко мою ладонь удерживая, и произнес:

– Это Знак Ходоков.

Глаза открыла мгновенно. Потрясенно глянула на архимага, вмиг помрачневшего, судорожно вздохнула и только спросила:

– Как?!

Маг не ответил. Да и не требовалось – сама все поняла. Ступив в сторону с тропы, тяжело опустилась на пень замшелый и сидела теперь, нервно кусая губы. Это уже не просто охота на меня, как на жену была, тут цель иная четко прослеживалась – им нужен был мой лес. Точнее – Заповедная чаща и ее сила. А для чего – долго думать не надо, королевство ведет войну, на войне гибнут крестьянские сыновья да так, что вон в наложники массово подаются, а баронеты готовы даже чудище лесное в жены брать, так что дело ясное – нужна армия. И такая, которой нет у Подгорья с коим наш король воюет, потому что там магов хватает, ведьмы имеются, а вот Заповедных лесов ни единого. Только вот ранее никто не считал чащу чем-то воинственно-серьезным… До вчерашнего вечера. Когда моя Заповедная такой отпор Ингеборгу дала, что королевскому магистру и не снилось даже в самом кошмарном сне. Это что же получается, я сама же свою чащу и подставила?

Охранябушка подошел, сел передо мной на корточки, маску с меня снял да и взглянул вопросительно своими синими, как летнее небо перед грозой, глазами. Он тоже понимал, что происходит что-то паршивое, но не понимал всей сути.

– Знаком Ходоков накрывают обычно кладбища, если поднять их хотят, – проговорил он, переводя внимательный взгляд с моих глаз, на губы, которые я уже до крови искусала. – Объясни, зачем им это здесь, в Заповедном лесу?

– Из-за Заповедной чащи, – тихо ответила я.

Вскинув бровь, охранябушка с заметным сомнением поинтересовался:

– На кой им эта развратница?

Я вспыхнула и от слов, и от обиды – нечего мою чащу обижать, она не развратница, просто детей любит!

– А потому что ты за бревном леса не видишь! – высказала возмущенно.

Архимаг нахмурился, демонстрируя, что действительно не видит. И вот смысл на него обижаться?! Он ведь правда не знает. Да и никто бы не знал, если бы я не сглупила. Эх, сама виновата, да что уж теперь…

– Заповедная чаща – это защита Заповедного леса, – начала терпеливо объяснять я, – и моя защита.

– И? – все так же не понимал он.

Тяжело вздохнув, устало ответила:

– И если на меня Знак Ходоков наложить, она примет удар на себя, и распределит так, чтобы всем терновым кустам досталось по капле – она чаща, она действует инстинктивно, а если на каждый охранный куст по капле яда, это ведь мелочь по ее мнению. Так что она распределит…

Договаривать я не стала, ему и не требовалось. Архимаг не зря был архимагом, он все понял:

– И они получат неуязвимую армию из подчиненных, способных меняться, передвигаться на корнях и атаковать терновых кустов?

– Да, – прошептала я, – и плюсом – эти кусты будут невосприимчивы к магическим атакам и даже пламени. Чаща, при необходимости, сумеет защититься и от первого, и от второго.

Зря я со Славастеной связалась. А пуще того, зря с Ингеборгом, чтоб его. И ведь знала, что добром это дело не кончится, но чтобы все так обернулось… о том и не подумала даже, а теперь вот она, расплата страшная.

Охраняб долго смотрел на меня, а затем глухо спросил:

– Но для того, чтобы управлять чащей, им сначала нужна ты, так?

Я кивнула.

Собственно скрывать смысла не было – ловушку они на меня очень наглядно расставили.

– Так, – маг поднялся, постоял, нехорошо глядя в сторону ловушки, после чего выдал: – раздевайся.

Я как сидела… да так и осталась сидеть.

– Да раздевайся, говорю, – потребовал мужик, который еще недавно на ладан вообще дышал.

А теперь вот взял и… натянул мою маску на себя. Неожиданно так. Молча сняла перчатки, потом встала, помогла охранябушке с плащом. Плащ был ему короток, пришлось порезать его край на живописные лахмотья, а сапоги мужские маскировать мхом, но в целом, когда закончили, чудище лесное, в смысле ведунья леса, стало на голову выше, в плечах поширше, шагом поувереннее.

– Клюки мне не надо, палку похожую подыщи, – потребовал он… она. Хотя он, а что бывали ведь и лесные ведуны, очень даже хозяйственные.

Вот и этот хозяйственно приказал:

– Следи за руками, как только махну – спускай на них зверье мелкое, можно птиц, только живых.

– Да я мертвыми управлять и не умею, – пробормотала растерянно.

Жуткая зеленая маска с хищным крючковатым носом по идее не могла передавать эмоции, но на охранябушке передала, да еще как – я себя просто полным неучем почувствовала.

А «лесная ведунья», окинув меня насмешливым взглядом, двинулась на моих захватчиков.

Глядя ему в спину, я подумала, что надо бы, во-первых, поправить один из мухоморов, он почти отваливался уже, пришить бы покрепче, а во-вторых, какой рукой махать будет? Как махать будет? Не условились же конкретно!

Но и спрашивать было неловко.

Опустившись на пень обратно, я тихонечко позвала для начала лешего, спокойнее мне с ним, затем кота Ученого, просто если не позову, он мне не простит, а вот Мудрый ворон прилетел сам, он всегда заварушки чувствовал.

– Ой, что сейчас будет, – грызя ногти, простонала я.

Моя бравая команда тоже не знала, что сейчас будет, так что интересно было всем, но смотреть послали ворона – у него зрение получше, так что ему и смотреть. А нам видеть, потому как повязаны все единою силою лесною.

И тут леший выдал:

– Там, в подлеске, под оврагом, еще два мага торчат и артефакт-поглотитель.

Мы бы переглянулись, но уже следили за происходящим глазами ворона. А Мудрый ворон, нагло не оправдывая свое звание мудрого, вместо того чтобы свысока, поодаль смотреть за всем, ну чтобы у нас полная картина происходящего имелась, взял да и, слетев вниз, устроился на плече хмыкнувшего охранябушки.

– Ты, друг, случаем, не ошибся? – мужским низким голосом поинтересовался маг у ворона.

– Вороны не ошибаются, – важно ответила ему не самая умная птица в мире, предоставляя нам теперь не четкое изображение с высоты птичьего полета, а подергивающуюся при каждом шаге охраняба картинку.

Леший вздохнул и спросил у меня:

– Может, курицу заместо ворона заведем? Все полезнее будет.

– Точно, – неожиданно согласился с извечным соперником кот, – по крайней мере, яйца нести станет.

Мудрый ворон нас слышал и мстительно сузил глаза – вороны вообще существа мстительные, особенно мудрые. Чувствую, хана теперь и коту, и лешему.

Но хана пришла не к нам!

Хана наступила ворогам!

Первое, что сделал маг, едва к нему, вышедшему на поляну, кинулось пятеро «загонщиков», с ног до головы обвешанных защитными амулетами, – причем буду откровенна, даже я бы с такой экипировкой не справилась, – лишь лениво крутанул клюкой, словно бы разминаясь, и…

И у нас у всех отвисли челюсти, пасти, рты, а у ворона, который перелетел на ближайшее дерево, даже клюв!

Магия?

Да какая ко всем чертям магия?! Охранябушка расшвырял загонщиков как котят, причем троих аккурат в заготовленную ловушку, а двоим попросту переломал ноги, после чего остановился в окружении стонущих и посыпающих проклятиями и с каким-то даже высокомерием оглядел ближайшие кусты.

Как выяснилось, остановился не зря.

Секундная задержка, всего лишь секундная, и из-за кустов, которые давно подпилили и держали исключительно для маскировки, выступил отряд! Отряд! Человек в сорок, которых я вообще не видела и не увидела. Да и в целом едва ли что-то смогла бы сделать с ними сама, без призывания Заповедной чащи, что тоже было бы не слишком умным поступком ввиду имеющейся тут ловушки.

У меня даже слов не осталось! Заявились неведомо как на территорию МОЕГО леса! Пусть на полверсты всего продвинулись, но это МОЙ Заповедный лес, я бы знала, сколько тут находится посторонних, я бы…

И тут охранябушка сделал пасс рукой.

Мы все застыли, глядя на него. И почему-то показалось, что мужчина под маской вдруг скривился, явно чем-то недовольный.

Полсекунды, и он вновь махнул.

Мы сидим.

Охраняб щелкнул пальцами…

Мы нахмурились, особенно я, потому как – ну вообще нереально щелкнуть пальцами при условии, что они в перчатке, к которой еще и когти приделаны.

Архимаг повернулся и выразительно посмотрел на ворона.

– Слушай, мне кажется или он сейчас знак подает? – спросил вдруг кот Ученый.

Точно! Вспомнила! Сказал же языком человеческим: «Следи за руками, как только махну – спускай на них зверье мелкое, можно птиц, только живых». И как только позабыть умудрилась?!

И я, раскинув ладони, нараспев произнесла слова призыва:

«Как роса поутру,

Как звезды по ночи,

Как ручьи в реку,

Так, зверье лесное, ко мне мчи!»

И затрещали мелкие ветки под сотней ног, зашелестели листья на деревьях и кустах, пропуская зверье лесное да птиц свободных, а после стихло все!

И вот сижу я на пне, леший тишком рядом стоит, кот давно ко мне на руки забрался и… мы на зверье лесное смотрим, оно на нас, мы на них.

– Не туда позвала, – уведомил кот.

Ну, в чем-то он был прав.

Я снова раскинула руки да и запела:

«Как роса поутру,

Как звезды в ночи,

Как ручьи в реку,

Так, зверье лесное, к охранябушке мчи!»

Олени смерили меня презрительными взглядами, волки посмотрели так, что с ходу стало ясно – мы еще встретимся, где-нить зимой темной, но точно встретимся, а птицы решили нас с лешим и котом сильно удобрить, видимо заботясь о нашем росте, но им не повезло – леший всех нас прикрыл стремительно увеличившимся в размерах лопухом, и этим срулям в полете пришлось ретироваться несолоно хлебавши, в смысле на нас не нагадивши.

Но в любом случае все помчали куда было сказано.

Не так споро, как в первый раз, но очень вовремя прибыли – охранябушка танцевал с шестом как даже не знаю кто, но я лично точно так не умела. И клюка в его руках становилась орудием, причем крайне опасным орудием, я бы даже сказала многофункциональным. Он одной этой клюкой отбивался от стрел прямо в полете, от копий, от мечей что обычных, что кривых по восточному типу, да даже некоторые щиты проламывал на раз!

В целом я не уверена, что в данном случае зверье лесное спасло охранябушку. Мне, напротив, показалось, что прибыли они аккурат во спасение нападавших. Ну и слегка были шокированы кратким приказом архимага:

– Гнать прочь! Не убивать.

И самое что интересное – вот мне волки завсегда перечили, порой вообще гордо игнорировали, а тут вожак рыкнул согласно да и помчался на гостей незваных. И гнали они гостей этих, ох как гнали, даже троица с переломанными ногами по-пластунски поползла наутек.

А вот маг весь интерес к бегущим утратил в то же мгновение – он развернулся, подошел к сети и теперь внимательно следил за тем, как Знак Ходоков оплетает трех жертв, словно паук в кокон муху закручивает. И эти трое – они еще орали, когда черная паутина сети сковала их по рукам и ногам.

Недолго это длилось – минуты не прошло, как опустился архимаг на одно колено, ладонь к земле приложил, да и зашептал что-то свое, ведьмам неведомое, и слова его в свете солнечном красноватой огненной вязью заискрились, заискрились да и упали, поджигая дары, для меня принесенные, сеть рыбацкую, магией напоенную, и тех троих, что жизнью своей за чужой грех расплачивались. В общем, и эти трое выжили да и кинулись наутек со всех ног… рук… ползком… подвывая от ужаса.

* * *

Когда охранябушка возвернулся, мы смотрели на него… как на бога. Мы все. Даже олени вернулись, и волки с ними, и птицы больше в полете не гадили, – мы восхищались. Мы восторженно взирали, как он пришел, как молча снял с себя нос, маску, перчатки, плащ с неспешностью воина, что уже завершил бой и даже не вспотел в процессе…

Архимаг стоял в лучах солнца и светился… светился… светился…

И это было так прямо ОГО!

Прямо совсем.

– Ведьма, – маг сдул прядь упавших волос с лица, – я так понимаю, суть нашего соглашения меняется?

– В смысле? – удивленно моргнула я.

Синий насмешливый взгляд и издевательское:

– Ты гарантировала, что не будешь приставать ко мне как к мужчине.

И маг усмехнулся, выразительно глядя на меня.

Ореол поблек мгновенно!

– Ах ты… – начала было я, поднимаясь.

– Ну вот, совсем другое дело, – хмыкнул он, – успокоилась? Ты знаешь, образ восторженной дурочки явно не твое. Ну что, пошли домой?

Гад магический!

Я шла вслед за своим, между прочим, рабом, который насвистывал что-то веселое, перекинув мой плащ через плечо, и клюку тоже забрал. И выглядел он даже не то чтобы победителем – самым победительным победителем из всех!

А по сторонам от него, иногда забегая вперед, так же гордо шли волки. И птицы летели сверху и да – не гадили. И даже олени держались хоть и поодаль, но все же рядом. И только мы с котом, лешим и вороном как идиоты плелись в конце процессии.

– Нет, ну вот как это называется? – возмутилась в итоге я.

– Это называется – мужик, – ехидно подсказал Ученый.

– Архимаг, – добавил Мудрый.

– Исчезли! – прошипела я, этим двум предателям.

– Да чего ты так? – улыбнулся во все клыки кот. – Хороший же мужик, чаща Заповедная одобряет.

В этот момент мой верный друг леший молча взял наставника по уму за шкирку двумя пальцами и зашвырнул так далеко, что кот впечатался в дерево и принял умное решение оттуда не возвращаться. Ворон же не зря именовался Мудрым – он совершил очень мудрый поступок и ретировался сам.

Мы с лешим продолжили идти с чувством глубокого морального удовлетворения.

Минут на пять нас хватило, а дальше не до удовлетворения было.

– Это что ж деется-то? – выдохнула я.

Ученый кот тут же выскользнул из ближайшего дерева и, зашагав рядом с нами, мрачно произнес:

– Недобрые дела, вовсе не добрые.

– Оно понятно, что недобрые! – В момент боя-сражения я как-то не сообразила сразу, но сейчас, когда азарт и восхищение военными талантами моего мага схлынуло, картина вырисовываться начала вовсе паршивая. – Не знаю как вы, а я… не почувствовала я их! Показательное вторжение только, меня к соблюдению законов гостеприимства вынуждающего, а сколько в лес проникло, кого, как? Ворожбу, опять же, не заметила.

Мои друзья-соратники тоже приуныли, и стало ясно – и леший не ощутил, и кот, и даже ворон.

– Совсем ничего? – остановилась я, в каждого растерянно вглядываясь.

С меня-то лесная ведунья так себе, говоря откровенно, третьесортная ведунья с меня, если не похуже, но леший у меня опытный, а кот и ворон так вообще – один Ученый, второй Мудрый и все трое этот лес лучше меня чувствуют.

– Я – нет, – сообщил кот Ученый.

– Даже не призаметил, – покаянно каркнул Мудрый ворон.

Ну, это вообще не дело.

Глаза прикрыла, всей грудью воздух вдохнула и впустила в себя магию леса моего Заповедного, ощущая весь его. Каждую травиночку, каждый куст, каждое дерево… да даже сухой валежник почувствовала. И вот сейчас я явственно увидела и следы ног многочисленных, траву истоптавших, и сколько кустов вандалы-губители погубили-порезали, и как с пня, на котором грибы, между прочим, росли справные да вкусные, грибницу огнем смахнули, чтобы так сказать «дары» расставить. Но даже сейчас, когда видела то, что ранее не ощутила, двое в отряде на полсотни незваных гостей оставались невидимыми да неощутимыми. Один и тени, почитай, не отбрасывал, сливаясь почти с местностью. Второй… второй магом был. Но Ингеборг ли? Этого я сказать не смогла.

– Что видишь?

Леший спросил из вежливости – видел он точно то же, что и я. Да ровно как и я, в отличие от наставников моих по мудрости и учению, лес мог восстанавливать. От того возвращались сейчас кусты загубленные к корням своим, поднималась трава истоптанная, а вот грибницу ни мне, ни лешеньке вернуть к жизни было не под силу.

– Двое в тени остаются, – сообщила я соратникам. – Один точно маг, судя по всему, вероятно, даже магистр, сам силуэт скрыт маревом заклинания, но, судя по тени, плащ на нем был магический, а вот второй… Второго разглядеть никак не могу, даже тени не отбрасывает. Не то что-то с ним.

Постояли мы, помолчали, обдумывая.

И тут:

– Может, ведьмак с ними был? – предположил леший.

Я глаза распахнула, на лешего посмотрела, да и… прав он был. Коли ведьмак, это многое бы объяснило, например то, что я ворожбу в собственном лесу не почувствовала, а иначе от меня целый отряд скрыть было бы никак невозможно. Да только откуда ему взяться-то, ведьмаку? Славастена в свое время все пыталась сына своего ведьмаком сделать, но тут дело в чем – только ведьма родить ведьмака и способна, а она… не ведьма она. Не ведьма вовсе.

– С Изяславой поговорить нужно, – решила я.

– Думаешь, не ведает она? – спросил Ученый кот.

– Думаю, что нет.

И я пнула веточку с тропинки. Изяслава – хорошая ведьма была, правильная, да только имелся у нее один недостаток – влюбилась она. И не в кого-нибудь, а в самого короля, и с тех пор… Оно как – ведьмы должны независимость хранить, а коли полюбишь, да так, чтобы всем сердцем… То и вышло в итоге, что сама королевская ведьма перед Славастеной голову опускала. Обидно. И то еще обидно, что и коли не знает Изяслава, это еще не значит, что она, узнав о таком, станет дело расследовать. Для короля сейчас победа важнее жизни, а для нее важнее жизни сам король, так что…

– Все равно сообщить нужно, – сказала еще решительней. – Так по правилам поступить следует.

* * *

Как до дому дошли, охранябушка зверье лесное послал лесом… в смысле отпустил милостиво, а я задумчиво мимо прошла, поднялась по ступеням скрипнувшим, в избушку вошла, за стол села, серебряное блюдце достала, яблоко.

– Ты что делаешь? – поинтересовался вошедший следом маг.

– С начальством говорить буду, – призналась со вздохом, взявшись за расческу и пытаясь причесать до более менее приличной прически лохмы свои.

И уйти бы этому героическому мужику, но нет, в проходе стоит, свет затмевает.

– Это с каким? – ехидно поинтересовался архимаг. – Чай Лесная Сила не по блюдцу с тобой разговаривает.

Молча на дверь ему указала да и пустила яблочко наливное, запасное, по блюдечку крутиться, призывая, преодолевая сопротивление пространства, связывая меня с той, кто сейчас пост Верховной занимала.

Изяслава ответила не сразу.

Уже и блюдце зазвенело, и я ждать устала, и даже охранябушка плечом к дверному косяку привалился, тоже подустав стоять столбом в проходе, и лишь после ожидания долгого из блюдца раздалось удивленное:

– Весенька?

Вот только по обращению возраст инициированной ведьмы и вычислить можно – ласково-уменьшительное, как с маленькой разговаривала. Но я и была для нее совсем маленькой, мне-то что, едва ли двадцать стукнуло, ей – сто двадцать, о чем король в свои пятьдесят с небольшим едва ли догадывался. Изяслава была красива. Огромные темно-зеленые глаза с черными длинными ресницами и пристальным кошачьим прищуром. Двигалась ведьма с грацией хищника, практически врожденной – Изяслава в силу вошла, убив оборотня-людоеда, а потому грация у нее и была хищная, опасная, завораживающая. Почти восемьдесят лет Изяслава главенствовала над ведьмами в нашем Полесье – сильная, расчетливая, решительная, на расправу скорая и в то же время правильная, справедливая, честная.

А потом влюбилась.

Как девчонка юная. В результате взошел на престол не старший сын и наследник князя, а младший – оболтус и бабник… ну судя по слухам. Сама я судить не могла, меня тогда еще не было. Но что сказать точно можно было – влюбилась ведьма, влюбилась, да так, что ни жить, ни спать без княжича не могла. Любила Изяслава страстно, слепо и безответно практически. В итоге молодой княжич поиграл-поиграл да бросил, увлекшись очередной красавицей, а Изяслава поначалу от тоски сохла, а потом тоже бросила… все королевство к его ногам. Вот так и стал беспутный Казимир королем. В целом сначала князем, но титула князя ему показалось недостаточно и он самопровозгласил себя королем. Изяслава поддержала.

Ведьмы тогда ни одна супротив ничего не сказали, решили, что так оно и надобно. Что заглянула Изяслава в самое будущее, что беду от королевства отвести хотела или еще что-то в том же ключе. Доверяли мы, ведьмы, друг другу, вот в чем проблема. И я доверяла. Ни мысли про то, что Изяслава любимому из корысти любовной лишь помогает, никогда не возникало.

Никогда.

До сего дня.

А сегодня вдруг возникла… эта мысль.

Я поначалу и не поняла-то, откуда она вообще появилась, мысль эта тревожная, да на Изяславу смотрела растерянно, недоуменно, сконфуженно, только вот сердце билось все быстрее и быстрее…

Что-то было не так.

Совсем не так.

Не знаю что.

Я взгляд на мгновение опустила, и нахлынула на меня вновь решимость информировать руководство о внештатной ситуации. А ситуация-то была внештатнее некуда. И ведьминский кодекс в подобном случае был непреклонен – я обязана была поставить в известность главенствующих ведьм. Без вариантов. Выложить все как есть, а дальше уже пускай там наверху разбираются. Мы, ведьмы, своенравные, конечно, но лишь на первый взгляд. А по факту существует строгая иерархия и не менее строгие правила.

Но едва я взгляд подняла да вновь на Изяславу взглянула – как опять почуяла неладное. Что-то было не так. Только вот что?

Ведьмы делятся на четыре типа, и у каждого свои плюсы да минусы имеются, свои слабые и сильные стороны.

Прирожденные ведьмы – то есть «от рождения». Это те, что от матери али от бабушки силу особую унаследовали. Существует дар силы, что передается каждому поколению, то есть от матери к дочери, но бывает дар переходит и через поколение – от бабушки к внучке. Считается, что с прирожденными проще всего дело обстоит – способности слабые, да не всякая их у себя выявит, многие до самой смерти знать не знают, ведать не ведают, что особенные они и дар у них имеется. Но у рожденных ведьмами и своя сильная сторона есть – они видят истину, не терпят несправедливости, слова их воплощение обретают, заговоры их болезни да хвори изгоняют, моленья земля-матушка слышит, а проклятия приговором становятся.

Второй тип – ученые ведьмы. Когда-то в старину такие ведьмы получались из тех, кто шел в обучение к особо сильным прирожденным ведьмам, тем, что свои способности осознали да развили. Тогда-то и появились такие понятия, как Старшая ведьма, та, что учит, та, что наставляет, та, что ведает тайны земли. Ученые ведьмы в отличие от прирожденных знали, что делать, как делать да как содеянное исправить. Именно они сформировали представление о ведьмах в народе. Именно они создали Совет Ведьминский, кодекс, правила да законы для всех нас, одаренных особой силою. Ведьмы ученые стали теми, кто вышел из тени, сорвал покровы тайны с нашей братии да гордо выступил против всех разом. Они бросали вызов магам, они не боялись властей, они строили школы ведьминские, где обучали новых ученых ведьм, они были силой, с которой и королям приходилось считаться. Они стали основой… но на этом не остановились.

Инициированные ведьмы – стали следующей ступенью развития нашего ведьминского сообщества. Инициация могла проходить разными путями, но от того пути, который выбран был, и зависели способности самой ведьмы. Инициация путем ритуала жертвоприношения не одобрялась никем из ведьм, но почти все Старшие ведьмы избирали именно этот путь. Он был простым, давал точные результаты и предсказуемый эффект. Конечно, проще убить мага, оборотня или вампира и поглотить силы убиенного, чем тратить годы на медитации, выстраивание собственного источника силы, поглощения энергии земли да напитания лунным светом. Но прирожденные ведьмы выбирали сложный путь, потому что не могли, просто никак не могли убить ради усиления сил. Мы могли убивать ради спасения жизни, в бою, когда защищали, но убивать, чтобы получить силу и пройти инициацию, не могли. От того в итоге и произошло разделение на Старших и Верховных ведьм. Среди Старших еще встречались ведьмы, прошедшие инициацию путем убийства ритуальной жертвы, но вот среди Верховных – инициированными путем убийства были все. Инициированные ведьмы отличались высокомерием, жестокостью, силой, умом, вечной молодостью и являлись теми, кому в глаза боялись смотреть даже ведьмы. Опасными они были.

Но существовали и те, кто оказался опаснее всех прочих – стихийные ведьмы. До сего дня неизвестно, к какому виду они относятся. Были ли рождены с даром, как прирожденные, али обрели силу путем учения, как ведьмы ученые – не ведал никто. Стихийные ведьмы появлялись неожиданно, уровень силы своей не контролировали и потому могли уничтожить целое поселение, а хуже того – исправить причиненный вред не могли. Сейчас стихийных ведьм магам было предписано уничтожать. Сразу, с ходу, без вопросов. И за гибель стихийной ни одна ведьма на мага косо не взглянет вовсе… С некоторых пор Верховные позволили убивать стихийных ведьм даже магам… Как бешеных собак, коих уже не спасти, не вылечить… И от этого горько мне было до сих пор, никуда та горечь не ушла.

Но все же в основе своей ведьмы делились на две категории – рожденные и обученные. Между ними разница существенная – прирожденные силу имеют от природы, от земли-матушки, и потому они кажутся чудесными. Смотришь на такую ведьму и думаешь, что если прикоснуться к ней, произойдет что-то невероятное. У ученых ведьм не было этого волшебного чего-то, то ли ауры, то ли чувства, словами не описать. Но Старшие ведьмы, они ощущались близкими, как родная бабушка, что-то в них притягивало, что-то доброе и светлое, что-то родное. А вот ученые завсегда держались холодно и отстраненно, немного даже надменно, и смотрели свысока да снисходительно, и желания к ним прикоснуться не возникало вовсе.

Так вот Изяслава была рождена ведьмой, дар у нее был от матери. И хоть и стала она инициированной, убив обезумевшего бешеного оборотня, а все же оставалась, как и все прирожденные, светлой, близкой, почти родной.

Но сейчас я смотрела на нее и ничего не ощущала.

Изяслава сидела в королевском дворце, в своем кабинете. Женой возлюбленного, коего сделала королем, она не стала – не королевских же кровей и даже не княжеских, но терем, отстроенный в целый дворец, пусть и не самый достойный, стал ее домом. В резиденции королевской у Изяславы была своя башня, куда подниматься мог лишь король Казимир, и никто более. Из окон стрельчатых открывался вид на весь город, словно вся столица лежала у ног королевской ведьмы. Повсюду стояли полки с древними книгами, на столе за спиной Изяславы кипел отвар в реторте магической, там же подогреваемый тремя магическими свечами висел небольшой котелок, в нем бурлила темно-зеленая, в цвет глаз ведьмы тягучая жидкость, по виду – яд. Но пуще всего тревожил черный ворон, давний спутник Верховной. Обыкновенно он подле Изяславы завсегда был, то на плече, то на столе, к хозяйке поближе, а ныне оказался заперт в клеть птичью, да пуще того – его лапка была прикована к жердочке.

А с чего бы ведьме своего друга верного, что ни одно столетие уж с ней рядом был, в клетке-то запирать да еще и сверх того приковывать насмерть?

И на Изяславу я посмотрела уже не как ведьма, что и возрастом младше и умом скуднее, и не как та, что предана до последнего вздоха, о нет – на Верховную ведьму я взглянула как на противника и ворога, потому как другом она мне более не была.

– Что происходит, Изяслава? – прямо спросила, не став лукавить, не найдя в себе сил притворяться.

И темно-зеленые, красивые как у кошки глаза Верховной мгновенно сузились. И исчезла, словно сметенная порывом ветра, коей вмиг задувает огонек свечи, вся приветливость и ласковость, и обращение доброе.

Изяслава тоже не стала лукавить и притворяться и теперь взирала на меня изучающе, пристально, взглядом плохим, опасным.

– А ты, Валкирин, говорят, в силу вошла, – произнесла она недобро.

И вся кровь у меня от лица отхлынула, а сердце сжалось от боли. Изяслава знала. Все знала. А вот от кого узнать-то получилось, тут даже к гадалке не ходи – Славастена постаралась, окромя нее больше некому. Только вот подругами наставница моя бывшая да Верховная никогда не были. Изяслава служила королю, преданно и истово, от того власть имела немалую. И сейчас размышляя судорожно и нервно, я вдруг догадалась, кто стоял за несправедливым приговором моего архимага. Изяслава. Больше некому. Уж на что рассчитывала, мне неведомо, но охранябушку клеймили в столице и держали после клеймения в темнице магической, а такая только в королевской тюрьме имеется. Значит, погубить архимага да силу из него всю повыкачать было целью Изяславы. Зря я так бездумно артефакт, волю ломающий, уничтожила, ох зря – следовало бы сначала понять, кто его изготовил, тогда бы… тогда… А смогла бы я тогда поверить, что Верховная ведьма, прирожденная ведьма решилась на несправедливость чудовищную, на приговор жуткий да на зверство такое? Нет, не поверила бы. Я и сейчас на Изяславу смотрю, и сердцем все чувствую, а поверить… поверить так сложно.

И страшно.

Потому как коли Славастена все Верховной поведала, то в рассказе том лжи было наполовину с правдою, а может, правды не было и вовсе. И долго думать не надобно, чтобы понять, что в похищении заклейменного архимага из темницы королевской Славастена обвинила меня. Это ведь так удобно – обвинить во всем меня, а самой ловко избегнуть наказания.

Матушка-земля, что же теперь будет?

Что не скажу – не поверит ведь. Свидетелей нет, веры мне нет тоже – с моим-то прошлым. Но хуже всего то, что… Изяслава на несправедливость такую пошла. Приговор несправедливым был. Чудовищным и несправедливым. А мы, ведьмы, мы же за справедливость всегда, особенно те, что рождены ведьмами. Нам практически невозможно супротив природы своей идти, а тут что получается? Что же это вообще получается?! Я ведьма прирожденная, от того и увидала сразу жгучую, жуткую, невыносимую несправедливость в приговоре тому, на ком вины не было. Изяслава должна была увидеть то же, что и я, и вмешаться. Но она не вмешалась. А значит… не увидела, не почувствовала, не заметила. Могла ли прирожденная ведьма такого не заметить? Нет. Не могла. Никак не могла… Тогда что же получается?

Маг тихо в избу прошел, бесшумно за стол напротив меня сел да в глаза взглянул. А опосля руку протянул, и ладонь мою похолодевшую своей рукой накрыл. Он ничего не спрашивал, с жалостью на меня, побледневшую да растерянную, не взирал, утешать не пытался… он просто был здесь, рядом, и разделил со мной эту чудовищную боль от понимания не менее чудовищной истины.

И ужас ситуации потерял свою остроту.

Вроде и вот она кошмарная истина и страшное понимание того, что теперь у меня во врагах не только Славастена и Ингеборг, но и все королевство фактически… но я смотрю на охранябушку, в глаза его синие, спокойные, и от его присутствия как-то спокойнее на душе. Увереннее. Надежнее.

И отступил страх перед Изяславой – был-был, да весь вышел.

– Вошла, – вызывающе подтвердила я ложь, Славастене сказанную.

Верховная усмехнулась криво и зло.

– И не дрогнула рука-то раба безвольного да беспомощного убивать? – поинтересовалась она.

Язвительная Изяслава… Даже не ведала, что она такой может быть.

Изяслава всегда была нашей гордостью да примером для каждой ведьмы. Как прирожденная ведьма, она не смогла оставить в беде глухую деревеньку на северной границе, когда на жителей напал обезумевший зараженный бешенством оборотень. Было ведьм четверо, да три по сути своей являлись обученными, а не рожденными, от того, соотнеся риски, предпочли взлететь на метлах своих, понимая, что супротив обезумевшего оборотня им не выстоять. А Изяслава людей не бросила. Сражалась как могла, все силы истратила, все амулеты на ней погасли в тот день, но сумела продержаться до появления магов. Оборотня добили совместными силами, но даже маги предпочли дальний бой ближнему, лишь Изяслава не убоялась, не отдалилась на безопасную дистанцию, она же и нанесла последний удар, всадив в сердце оборотня ручную косу, которой пользовались ведьмы для сбора трав. Так и в силу вошла, сама того не ожидая и не планируя. Вот такой была Изяслава – решительная, сильная, смелая, справедливая…

Была…

А теперь в глазах зеленых кошачьих пустота и холод, в голосе язвительность да издевка, а верный друг ворон, что в том страшном бою рядом с ведьмой своей был да сражался, перьев не жалея, теперь не соратник, а пленник, сталью скованный-прикованный, в клетке запертый.

Ужасно это. И страшно. И неправильно. И… кажется, я начала понимать, откуда взялся ведьмак.

– Не дрогнула, – тихо ответила, пристально на Верховную ведьму глядя. – А должна была?

Презрительно усмехнувшись, Изяслава ответила:

– Должна была бы, если бы ты ведьмой была, а так… Права оказалась Славастена, не ведьма ты и никогда ею не была.

Обидные слова, несправедливые и обидные.

И обиделась бы, да только мелочь тут одна имелась:

– А давно ли ты сама ведьмой перестала быть, Изяслава? – мрачно спросила я.

И побледнела Верховная, лицо цветом словно полотно стало. Потому что я истину сказала – будь ведьмой она, она бы увидела – и правду во мне, и обиду незаслуженную, и то, что я ведьма. А раз не увидела… значит больше не ведьма.

Но раньше-то ею была. Истинной, прирожденной, инициированной. А такая силу потерять не могла, зато могла… отдать. Добровольно. Тому, с кем была связана кровными узами. И такой человек имелся – у Изяславы от короля Казимира родился сын. Сын. Тот, в котором текла кровь ведьмы, и соответственно тот, кому ведьма могла отдать свою силу. А силы у Изяславы было немерено. И если права я, тогда неудивительно, что этот ведьмак в мой лес целый отряд провел незамеченным.

– Кто ведьмак, Изяслава? – голос мой до шепота упал. – Кому ты силу свою отдала?

Ненависть в глазах зеленых вспыхнула, и лишь она мне была ответом.

Но на том разговор не окончился.

– Ты мерзкая, подлая, трусоватая и лицемерная дрянь, Валкирин, – прошипела Изяслава, каждым словом раня мое сердце. – Мне следовало прислушаться к словам Славастены еще тогда, когда ты бросила сына ее перед самой свадьбой да с другом жениха своего сбежала, как потаскуха последняя. Но я тебя недооценила, Валкирин. Думала, что ты дуреха малолетняя, сбежала по глупости, а ты оказалась тварью расчетливой, и смертью одного мага не насытилась – целого архимага себе из королевской темницы выкрала. Интересно как. Впрочем, помнится, ты туда частенько к женишку своему бегала, охранники тебя жалели да и пускали, думали ты влюбленная по уши без нареченного и дня прожить не можешь, а ты, оказывается, темницу изучала пристально. Что ж, видимо, изучила, раз архимага выкрасть сумела. Поздравляю, план удался. Аплодисменты требуются?

Промолчала я, хоть и больно было до слез.

– Не знаю, зачем тебе все это понадобилось, – продолжила Изяслава, глядя на меня как на таракана омерзительного, – но одно я тебе гарантирую – ты сдохнешь до того, как научишься силой заполученной пользоваться. И ты, и весь твой лес!

Сглотнула я нервно, да и спросила все же:

– А лес-то тут при чем?

Верховная ведьма постучала по столу пальцами с длинными, выкрашенными обсидианово-черным цветом ногтями, взглянула мне в глаза и сказала холодно:

– Чаща твоя Заповедная, как выяснилось, штука весьма полезная. Казимир мой поражение за поражением терпит, я все думала, чем помочь-то, а тут такой подарок судьбы. Как говорится, с паршивой овцы хоть шерсти клок, да, Валкирин?

И улыбнулась она мне так, что в душе похолодело.

Молча я руку протянула да связь прервала.

Упало на стол яблочко наливное, потускнело блюдце серебряное.

Закрыла лицо ладонями я, не в силах даже разрыдаться от глупости своей да от понимания того, что теперь будет.

– Ведьма… – начал было маг, да осекся и позвал по имени: – Веся?

Промолчала, оглушенная болью, непониманием, обидой, предчувствием худшего… ситуацией всей.

Охранябушка поднялся, со скрежетом сдвинув стул, обошел стол, ко мне подошел, присел у моих колен, мягко отвел мои руки от лица моего бледного. Посмотрел на меня с тревогою, я на него… с горечью. Горько мне было и тошно, а еще страшно очень.

И хотел было что-то сказать маг, да не стал душу бередить. И осуждать за дурость не стал тоже. И корить за несдержанность. И выспрашивать, отчего с Изяславой связалась да зачем весь разговор затеяла.

Осторожно ладонь протянул, заправил за ухо выбившуюся из косы прядь непослушную, улыбнулся, пытаясь приободрить, да только от улыбки его шрамы, лицо покрывающие, стали лишь заметнее, и я себя гусыней глупой почувствовала. Да, мне тяжело и страшно сейчас, а еще больно, но ему-то больнее пришлось.

– Тебя долго пытали? – В отличие от мага, я тактичностью не обладала.

Даже совестно за свой вопрос стало.

– Это не важно, – тихо произнес охранябушка, – и значения не имеет. Не они первые, если уж честно.

Усмехнувшись невесело, спросила с горечью:

– Что, и раньше пытали?

– И пытали, и убить пытались, и в сражениях ранили. Всякое бывало. Но это не важно. – Маг смотрел на меня с сочувствием, с состраданием, с пониманием и что-то еще было во взгляде его темно-синих глаз.

Что-то такое, от чего, несмотря ни на что, мне почему-то становилось спокойнее.

И тут он взял и спросил:

– Зачем ты солгала, ведьмочка?

Промолчала я, насупившись, а маг продолжил:

– Ты пойми, одно дело архимаг Ингеборг и его ведьма с сыночком и совсем иное – король Казимир. Под его началом две сотни боевых магов. Две сотни, ведьмочка моя непутевая. Они и тебя, и лес твой с землей сровняют. Ты юная совсем, я как-то сразу даже не понял, насколько юная и наивная, а вот сейчас вижу. И потому говорю прямо – свяжись с Изяславой, скажи, что я жив. И что выдашь меня в обмен на договор о неприкосновенности тебя и леса твоего. А уж я сообщу всю правду, и о том, кто выкрал меня из темницы, и как, и для чего. И Ингеборг за все ответит, Веся, это я тебе гарантирую. Не уверен, что получится доказать вину твоей бывшей наставницы и ее сына, но Ингеборг за содеянное поплатится.

Несколько долгих мгновений смотрела я на мага, у колен моих присевшего. Смотрела я на него, смотрела да и…

– Ты точно маг? – Вопрос сам собой вырвался.

Просто ни один маг никогда не поставит жизнь другого выше собственной. И уж тем более сохранность леса какого-то там, пусть даже и моего Заповедного.

– Не маг, – помрачнел охранябушка, – а архимаг, и тебе это ведомо. Только вот я не понял, отчего вопрос такой прозвучал?

Вздохнула невесело, но сказала как есть:

– Уж прости за правду, но маги по-другому мыслят, себя завсегда на первое место ставят, свои интересы превыше всего ценят, а ты такое предлагаешь. Странно это.

Усмехнулся охранябушка и произнес с улыбкою невеселой:

– Что сказать тебе, ведьмочка? Я тоже насчет вашей братии несколько иного мнения придерживался, а на тебя сейчас смотрю и понимаю – не прав был. Либо ты особенная.

Пожав плечами, молвила тихо:

– Я не особенная, мы все такие в подавляющем своем большинстве.

Маг вздохнул да хотел было продолжить, но я не дала.

– Изяславе тебя не отдам, – сказала решительно. – И Славастене не отдам тоже.

– Не глупи, – наставительно посоветовал мгновенно посерьезневший охранябушка.

– Сам не глупи! – Я вдруг почувствовала себя неуютно как-то.

Маг касался моих колен, был так близко, что я его тепло чувствовала, а лицо, даже шрамами покрытое, взгляд своей красотой притягивало. Он весь, охраняб мой, был как оружие древнее – сдержанно-красивым, без показушной щеголеватости, а таким надежным, лаконичным, опасным. И глаза у него были удивительные, синие такие, красивые. И взгляд вдумчивый, оценивающий, пристальный, мудрый.

– Ведьмочка, если ты меня жалеешь, то напрасно, – спокойственно, но с нажимом произнес маг. – То, что в беду угодил – моя вина. Моя ошибка. И жалеть меня не нужно, уж поверь. Из нас двоих – опасен я. И не важно, есть у меня сейчас магическая сила или же нет ее – убивать я способен в любом случае и в любом состоянии.

Хотела было возразить, но вспомнила, как он Михантия моего чуть не прибил в состоянии, когда толком на ногах стоять не мог, а затем как сегодня сражался… и это все без магии даже. Так что по-своему мужик был прав, из нас двоих опасен был именно он.

И все же:

– Извини, – сказала, в глаза его мудрые глядя, – но я тебя не отдам.

Помрачнел маг, выдохнул резко, гнев сдержать пытаясь, да и высказался:

– А что же ты тогда делать будешь, Веся?

Вот что б я знала бы… Ну, бояться буду. Уже боюсь между прочим. Переживать буду… хотя что там буду, уже трясет от нервов-то. А так-то в целом…

– Охранябушка, – я к нему ближе подалась, так что чуть носом его носа не коснулась, да и высказала, – делать буду то, что и задумала – печать с тебя снимать. И вот как сниму, так и иди себе на все четыре стороны, держать не стану. А сейчас глазами не сверкай и вот о чем подумай – на тебе знак Аравена, и силушку из тебя выкачает тот, кто тебя заполучит. Ингеборг ли али кто другой из магов королевских – не так уж и важно. Суть в том, что я уже продемонстрировала возможности своей Заповедной чащи. Так что, кто бы силой твоей ни овладел, он в итоге ко мне придет. В мой лес и по мою душу.

И промолчал маг.

И вот угомонился бы уже, и так мне невесело, но он возьми да и выскажи:

– Свяжись с Изяславой. Скажи всю правду. Меня покажи, чтобы ведьма поняла, что я жив. И добавь, что Ингеборгу нет доверия. Остальное сделаю я.

Откинувшись на спинку стула, руки на груди сложила да и спросила:

– А что сделаешь-то?

Охранябушка в глаза мне посмотрел и лукавить не стал:

– Им потребуется новый артефакт подавления воли. Это трое суток как минимум. Мне хватит этого времени, чтобы устранить грозящую тебе опасность.

И так он это сказал, что я поверила. Да и как не поверить – клеймо наложили хуже некуда, печать магию пропускала, как дурно возведенная плотина, грозящая вот-вот рухнуть под напором воды, и тогда…

– Да ты никак вознамерился дворец королевский изничтожить с собой заодно? – спросила потрясенно.

Промолчал мой маг, но взгляд не отвел, а во взгляде том решимость была стальная. И поняла я, что права… во всем права.

– Нет! – И решимости у меня было не менее чем у мага, а может даже и поболее. – Не бывать тому! Уж прости, охранябушка, а только погибель людей невинных тоже, знаешь ли, не вариант.

– Другого нет, – напряженно произнес маг. – Так что сделаешь по-моему.

И поднялся было, с таким видом, словно вообще вот прямо сейчас собирался идти и сдаваться ворогам всяческим. А я на него смотрела и… и завидовала. Решимости его. Смелости. Готовности до конца идти. Завидовала, от всей души.

Сама я так не смогла.

Столкнувшись с обманом подлым, я сбежала. Просто сбежала словно виновная. Да и побегом своим только подтвердила ложь Славастены. Глупая я была, сердце влюбленное от предательства кровью обливалось, боль разум туманила, и хотелось мне тогда только сбежать, скрыться, от всего спрятаться. Так-то оно и вышло. И сбежала, и скрылась, и спряталась. Однако от прошлого не уйти, вот оно меня и настигло всего два года спустя…

Так стоит ли дальше молчать? Или пора перестать быть той испуганной ведьмой, что трусливо спряталась в лесу ото всех проблем да спустила обидчикам чудовищное?

– Спасибо тебе, – сказала тихо.

– Не за что. – Маг мой воспринял благодарность как согласие с решением его.

Но это было не так.

– Спасибо за то, что помог принять решение, да за то, что сил придал, – внесла я ясность.

И руку протянув, коснулась я плода лесной яблони, и зарумянилось яблоко вновь, засияло, силой наполненное.

– Что делать надумала? – встревожился архимаг.

– Недоброе, – не знаю, зачем ответила ему, могла бы и не отвечать. – Недоброе, да верное, справедливое. Давно следовало, очень давно, а я все боялась-пряталась. Больше не стану!

Синие глаза охраняба полыхнули гневом, взгляд был предостерегающим, и словно в воздухе читалось: «Не лезь в это, дура».

Но я отступать была не намерена.

А потому закрутилось вновь наливное яблочко по серебряному блюдцу, завертелось стремительно, разрывая пространство и путы магические, и от ведьмы к ведьмам понеслось истинное:

«Славастена – маг, ведьмой никогда не была. Изяслава ведьмой быть перестала, силу свою ведьмаку передала, вероятно, сыну. По наущению или от шантажа мне неведомо. Я, ведьма Валкирин, слово мое верное, я правды требую!»

И рухнуло на стол мое наливное яблочко!

Мертвым рухнуло!

В ответ на правду мою, меня на смерть обрекли!

Покрылось трещинами серебряное блюдце да едва не впилось в меня осколками серебряными – охраняб не дал, схватил блюдце да в окно вышвырнул, от того заклинание убиения и не сработало.

А я так и осталась сидеть, ошеломленная, потрясенная, опустошенная… Изяслава али Славастена? Кто убить меня попытался? Да и как такое возможно-то?

– Веся! – разъяренно проговорил мой маг.

– Ведьма… – потрясенно прошептала я.

– Да какая с тебя ведьма? – не на шутку разошелся мужик. – Недоучка малолетняя ты, а не ведьма!

Ух и страшен он был, когда злился.

Да я не про то вообще.

– Я не о себе, охранябушка, – сказала задумчиво, – заклинание убиения силы такой могла наложить только очень-очень-очень сильная ведьма. А это не Славастена и не Изяслава. Кто-то из Верховных, кто-то, кто знал обо всем. Знал и желал меня заткнуть. Ты обрати внимание, заклинание сработало, едва сказала я имя свое да слова заговоренные «я правды требую».

Нахмурился архимаг, спросил прямо:

– И много у тебя врагов среди ведьм?

Раньше мне казалось, что нет. Во враги свои я могла лишь Славастену записать, а теперь выходит сложнее все.

По факту дело мое было верное, да вот только предшествовали ему два неверных – трусливо промолчала я, в лесу Заповедном скрывшись, о том, кто такова Славастена по сути, и трусливо я скрыла то, что жива. Кто знал меня, все поверили – сбежала глупая Весяна, прямо перед свадьбой своей сбежала, променяла славного могучего златоволосого мага Тиромира на слабого да неприметного Кевина и сбежала с полюбовником аккурат перед свадьбой. Дура девка, такую глупость утворила, и махнул на меня рукой весь ведьмовской мир. А ведь могла тогда правду сказать, могла бы. Пусть не все поверили бы, а все равно – каждая прирожденная ведьма ощутила бы, что несправедливость висит надо мной – страшная, темная, чудовищная. Ульгерда вон почувствовала, теща нашего барона, сама ко мне пришла, с избушкой помогла, слезы вытерла, а я и рада была, скрылась от всех интриг да проблем, и на душе легче стало.

А теперь каково тебе на душе, ведьма?

Паршиво мне теперь на душе было. Тогда, казалось, никому не нужна я, с глаз долой да из сердца вон, а выходит вот оно как… Заткнуть меня пытались, да не получилось. Я все сказать успела.

– Веся?! – голос охраняба охрип.

Я лицо закрыла ладонями, посидела, успокаиваясь, да и ответила:

– Правду сказала. Да всем и сразу. Слова мои каждая ведьма услыхала. И не только ведьмы – всей нечисти каждое слово стало известно…

– Дьявол! – в сердцах выругался маг мой.

– Дьявол это не проблема, – я руки от лица убрала, вздохнула тяжело, – дьяволам-то до меня дела нет никакого. А вот Лесная Силушка это уже да, это проблема. И она же сейчас явится… в смысле он…

Охранябушка мой стоял, прямой как скала, гневный, как шторм морской, и лишь одно спросил:

– Зачем, Веся?

Улыбнулась невесело и ответила:

– Решила поступить правильно. Хоть раз. И вот сейчас… буду за это огребать. А ты это – из избы-то не выходи, ладно?

И тут как громыхнет небо и задрожит все, словно земля разверзлась, а опосля над всем лесом рокотом прошелся рык разъяренный:

– Ведьма!

И главное, голосом, когда гневается, исключительно мужским говорит!

Выглянул из печи испуганно мой нелегальный домовой, на столе кот Ученый материализовался, из пола вылез наполовину леший, на раму оконную, избегая осколков от стекла разбитого, сел Мудрый ворон, встревоженно смотрел на меня архимаг, а я… сидела и с мыслями собиралась.

То, что погонит меня из Заповедного леса Сила Лесная, это я знала. Точно погонит, глупость я сделала, спорить не буду. И врала ему, в глаза глядя прямо, да только и он не всегда правду молвил, и вообще это он с половой принадлежностью определиться никак не может, то духом-отцом его зови, то силой-матушкой. В общем…

– Веся! – пуще прежнего возопил Силушка Лесная. Да так, что удержавшиеся куски стекла вниз рухнули, а печка моя пошла трещинами.

Эдак он мне сейчас всю избу поразрушит, а мне потом что, в норе живи?

Но выходить все равно было боязно, и я еще контраргументов не придумала.

– И вот что теперь делать будем? – нервно хлеща хвостом, поинтересовался мой наставник по части учений.

– Врать, – мудро посоветовал Мудрый ворон.

Я испуганно на друга верного, соратника самого близкого взглянула, лешенька вздохнул глубоко, аж избушка зашаталась, да и решил:

– Соберись. Плечи расправь. Нос кверху. Ворон мудрый совет дал – отпирайся до последнего. А я рядом ежели что.

– Я в печи, – сказал домовой и затихарился.

– Я к домовому, давно в печи не бывал, – по-умному поступил кот Ученый.

– Тоже в избе посижу, хорошо тут у тебя, спокойно, – добавил Мудрый ворон.

Такие вот у меня наставнички.

– Веся, – позвал леший.

И как я на него посмотрела, так и напомнил:

– Сила Лесная это тебе не ведьма прирожденная, он правды не увидит.

И вот в этом-то резон был.

Встала я решительно, волосы по-быстрому перезаплела, сарафан отдернула да и на порог пошла, гордо нос держа кверху.

И как вышла, сильно об том пожалела – от гнева Силушки Лесной такая пылища поднялась, что насилу удержалась, чтобы не чихнуть.

Дубы вековые стонали, сосны, что вершинами до облаков доставали, трепетали аки былинки, птицы потревоженные взмывали в небеса, от беды подальше, разгневанное лицо Силушки Лесной как никогда было на прежний облик похоже, и теперь морда, отдаленно череп монструозного оленя напоминающая, рогами внушительными пугала не меньше, чем гневом своим.

– Ведьма! – рявкнула на меня проявленная пасть.

Пташка мелкая, коей сильно не повезло в этот момент как раз тикать без оглядки, была сметена ветром и пострадала бы, об стену избы моей треснувшись, но я перехватить успела да аккуратно по ткани сарафана на ступени спустить.

– Спасибушки, – прочирикала синичка.

И ускакала под лестницу.

Мы с Силой Лесной за делом тем проследили молча, а опосля вернулись к противостоянию грозному.

– Ведьма! – обвинил меня во всех грехах смертных Дух Лесной.

Грозно так обвинил, уверенно.

Но я совет лешеньки усвоила.

– Ну согрешила по молодости, спуталась не с той компанией, с кем не бывает? – спросила с вызовом. – А так если уж по сути смотреть, то я на ведьму-то и не доучилась даже! Вот!

Огромный сотканный из листьев да веток древесный призрак Духа Лесного призадумался, копытом призрачным под подбородком с бородой из мха серебристого почесал да и вопросил:

– Значит, ведьмой ученой хотела стать?

– Да передумала, – решила я стоять на своем, – у них там, знаешь ли, то одни экзамены, то другие, то практика, то курсовая, то еще что-то – замаялась.

Из столба высунулся кот Ученый, показал большой палец, мол «молодец, так держать». Ну, я так и собиралась.

– Значит, замаялась. А с лесом-то моим потом тоже замаешься? – вкрадчиво поинтересовалась Сила Лесная, облик свой меняя.

Страшен лик Силы Лесной, да только я и пострашнее вещи видела, а бояться… устала я бояться. И потому смело смотрела на суровое лицо, что из крон могучих дубов выступало зелеными очертаниями, смело и сказала:

– Это МОЙ лес! МОЯ чаща! Мой дом! Леший мой! Кот Ученый мой! Мудрый ворон мой!

И я могла бы дальше продолжать, но Лесную Силу просто так не проведешь.

– Домовой тоже твой? – гневно вопросила она.

И вот вроде как Сила Лесная это «она», а лик и голос мужские, страшные, никакого в них сочувствия, никакого понимания.

– И домовой мой! – А признаваться так признаваться. – Ежели дом есть, то и домовому, стало быть, можно быть!

Призадумалась Лесная Сила. Взглядом смерила пристальным, нехорошим, изучающим да и высказала:

– А архимаг заклейменный тоже твой?

А вот это уже «ой», потому как если скажу да, то и его погонит прочь Лесная Сила, как есть погонит, уж кому как ни Силе Лесной знать, как опасны заклейменные архимаги, а потому… промолчала я, но взгляда не отвела, головы не опустила.

Сила Лесная обзавелась рукой-ветвью дубовой, снова подбородок почесала задумчиво да и продолжила:

– Ведьмы решили, что ты в силу вошла, заклейменного архимага убив, но вот он живой-невредимый стоит за спиной твоей, и магии в нем не должно быть, а как-то портал уже смастерил, охранябушка твой, да готов при первом намеке на опасность, спасти и тебя, и помощников твоих.

Я обернулась удивленно – права была Сила Лесная, стоял там охранябушка. И правой рукой, кончиками светящихся пальцев, удерживал портала плетение, а каким образом создал его – и не ведаю. Но у портала этого имелись даже исходные точки – одна сияла на мне, одна на домовом, что из-за двери выглядывал, одна на Мудром вороне, одна на коте Ученом, одна на лешем… на архимаге точки не было, себя он спасать не собирался.

– Хорош мужик, – протянула вдруг как-то странно и пугающе Сила Лесная, – права была чаща Заповедная, самое то для тебя.

И стало мне нехорошо тут же!

Просто знаю я, чего чаща Заповедная хочет пуще всего на свете, ох уж и знаю, не первый же мужик в избушке обретается, она мне поначалу и рыбаков, и охотников подсовывала, причем от чистого сердца старалась, зараза размножениелюбивая.

– Нет! – вот сразу и без разговоров. – Нет, и слово мое последнее!

Сила Лесная молча изогнула бровь, от чего дуб, ликом ее выступавший, застонал даже. Жалко дуб, я вообще жалостливая на свою голову, зато инициативная и изворотливая.

– Все экзамены сдам! Курсовую! Зачеты! За месяц сдам, как есть за месяц! – предложила быстренько.

Призадумалась Сила Лесная.

– Ни во что вмешиваться не буду, никуда ни ногой, только о благополучии леса Заповедного печься стану! – и на обещания я тоже была горазда.

Но Сила Лесная не лыком была шита.

На меня посмотрела пристально, на архимага за спиной моей, снова на меня да и молвила слово недоброе:

– За неделю. За неделю все сдашь, а коли нет… хороший мужик, Весяна, правильный, матерый да сильный. А тебя, ведьма, пусть и ученая, от желания во вселенскую справедливость вмешиваться только пузо и убережет. Неделя, ведунья, неделя.

И исчезла она, Сила Лесная, а я… как стояла на ступеньках, так и села туда же, и лицо руками закрыла, и хоть вой.

Рядом домовой пристроился, на нижнюю ступеньку сгорбившись леший сел, Мудрый ворон на его плечо слетел, кот на перилах материализовался.

– И что делать-то будем? – спросил кот.

– Действовать, – руки я от лица убрала, а щеки-то все равно были пунцовые аки маков цвет, не меньше.

– В каком направлении действовать? – каркнул Мудрый ворон.

– В двух. – Я обняла колени, посидела, глядя вдаль, да и обозначила пути-решения: – Наставник мой Ученый, для тебя задача – найди, как печать снять. Книги мне нужны да ритуалы, всего-то семь ночей у нас, действовать быстро надо. Леший, родненький, знаю, ты можешь – найди путь в Заморье да такой, чтобы мигом сработал, как печать снимем – охранябушку туда перешлем. Мудрый, для тебя задача особая – всех птиц поднимай, ястребов, соколов, орлов, за врагом следить надобно, особенно прикажи искать мага, что в небо не смотрит никогда, выдать себя не желает – ведьмак это.

И тут не Сила Лесная, вовсе не она, проклятущая, а архимаг этот, позади меня стоящий, тихо спросил:

– Веся, ты что делать собралась?

Напряженно спросил, тяжело дыша да плетение свое все еще удерживая. И вот как он его держит – ума не приложу.

– Да дело нехитрое, – отмахнулась я, – днем буду учебой да лесом занята, ночами тобой. Ты уж прости, охранябушка, но за неделю я все не сдам, это и последнему пню замшелому понятно, так что путь у нас один – я с тебя печать сниму, неделя короткий срок, но уж извернусь-постараюсь, а опосля тебя леший в Заморье перекинет, и оттуда, поверь, даже Сила Лесная возвернуть не сможет.

Архимаг помолчал, затем едва слышно спросил:

– Народ, вы что удумали? Силу Лесную обмануть? Да вы хоть соображаете, с чем дело имеете?

Кот на него оглянулся, фыркнул да и ответил:

– А нам не в первый раз обманывать, разберемся. А ты ручонки-то свои от нашей ведьмы держи подальше, мужик, учти – Заповедная чаща-то далеко, а мы близко, отгрызем, если надобно будет.

– Или отклюем, – задумчиво каркнул Мудрый ворон.

– Отпилим, – добавил леший.

– А вы бы прежде чем угрожать, вспомнили бы, что охранябушка, между прочим, самоотверженно собирался вас всех спасать, – напомнила сурово.

Никого это не смутило. Ворон, даром что Мудрый, глядя на архимага, выразительно провел крылом по шее, кот, даром что Ученый, проделал то же самое когтем, леший тоже собирался, но глянув на меня, жестами разбрасываться не стал. А домовой извлек мою ведомость из-за пазухи да и пригорюнился… практически пустая та ведомость была, совсем пустая. Я при всем своем желании за неделю все не сдам, хоть в лепешку расшибись.

– Ученый, за книгами будем видимость академической деятельности создавать, – решила, поднимаясь. – Ворон, чего сидим, кого ждем? У тебя дело есть. Леший, и ты, навродь, не без работы.

И я вскинула руку, призывая клюку. Та прискакала незамедлительно, еще и плащ принесла.

– А ты, охранябушка, спать иди, – бросила через плечо, плащ надевая. – У тебя ночь впереди долгая, трудная.

– И без сраму, – добавил кот.

Под моим взглядом осекся, пристроился рядом, и пошли мы к дубу Знаний.

* * *

Дорога вышла невеселая.

Для начала кот Ученый задал вопрос, что и мою душу бередил:

– Веська, а ты уверена, что он маг?

Промолчала я, а наставник молчать не стал:

– Сила Лесная верно подметил – маг этот нас всех спасать собирался, а о себе даже не подумал. Может, он особенный какой? Магистр там али архимаг?

– А это не важно, маг-магистр-архимаг, в основе все одно – слово «маг». Магистр от собратьев отличается уровнем магии, что может в себе концентрировать. А архимаг – тем, что к одной стихии не привязан, и использовать может одновременно все. Ветер, вода, огонь, земля, – все ему подвластно.

– И только в этом отличие? – Кот задумчиво рядом шагал.

– Да, только в этом, – подтвердила уверенно.

Уж кого-кого, а магов я знала хорошо.

– Тогда с чего бы ему пытаться нас спасти? – Наставник мой остановился.

Остановилась и я.

– Не знаю, – правду сказала.

– Какой-то не такой он, – заметил кот, – человечный, что ли.

– Это пока, – я зашагала дальше, – пока печать не сняли. А потом станет такой же, как и все они.

Кот подпрыгнул, завис в воздухе призрачным отражением и поплыл рядом, предложив:

– Так может, ну ее, печать эту? Прав Лесная Силушка – хороший мужик.

Вздохнула только тяжело да и пояснила как есть:

– Это печать Аравена, только наживую ее ставили. Оттого криво, косо и неверно сделано было дело это злодейское. И понимаешь, наставник мой Ученый, коли не снять печать эту, она рванет, огнем все на многие версты вокруг выжигая.

Кот от таких новостей свалился.

А потом и ворон Мудрый новостей не лучше подкинул нам.

Ворон работу свою исполнил быстро, вот и выяснилось, что в окрестностях не два мага, а четыре – королевский маг Заратаренька, уже от меня и быка пострадавший, Тиромир, Славастены сын… некогда затмевавший для меня даже солнца свет, Ингеборг – архимаг, он же королевский советник, и принц Анарион. Его я узнала не сразу, но головы вверх именно он и не поднимал.

И едва передал мне это Мудрый ворон, так я и остановилась.

А потом с тропы сошла, к дереву устало прислонилась, глаза закрыла и, переметнувшись в тело ворона, взглянула на принца ведьминым взглядом. И увидела. Головы принц не поднимал, умен был или обучен справно, да только я ведьма, мне хватило отражения в воде, когда нагнулся, чтобы лицо ополоснуть, отражения в стекле, когда в дом старосты входил, да отпрянувшей прислужницы, что взгляда ведьмака испугалась.

– Принц Анарион – ведьмак, – сказала я разом и коту, и лешему, ну и ворону естественно.

И стало мне ясно если не все, то многое – бастардом был Анарион, именно что бастардом, король-то был женат и наследников имел еще до Изяславы. Но когда Верховная к его ногам все королевство бросила, снизошел до безумно любящей, сына ей подарил милостиво.

А сыновей у короля-бабника было как опят после дождя, куда ни кинь взгляд, везде найдутся. Но сына полюбовницы король признал, от того у Анариона и имелся титул принца, однако принца не наследного и правом на корону не обладавшего… Не в этом ли кроется причина, по которой Изяслава сына ведьмаком сделала? Ведь не было магии у парня, еще совсем недавно ее не было. Да только и ведьмаком быть удовольствие малое – чужой ты и среди нечисти, и среди магов, и среди людей. Везде чужой. А чтобы своим среди ведьм стать, это в силу войти нужно, да в такую, чтобы на одну ступень с архимагами подняться и…

И тут стало мне не по себе.

– Думаешь о чем? – спросил кот, высунувшись из дерева над моим левым плечом.

Я сползла по стволу дерева вниз, на траву села, клюку верную рядом положила и прошептала:

– Я разворошила осиное гнездо.

Сверху спикировал Мудрый ворон, на земле стоять отказался, перебрался на клюку, кот рядом с ним материализовался, оба на меня смотрели выжидательно. А что сказать, я и не знала. Как слова подобрать? Я из тех, у кого скоро дело делается, да не скоро сказка сказывается, а тут ситуация – ни в сказке описать, ни в легенде рассказать.

Но начала кое-как.

– Жила была ведьма, и полюбила она короля, так полюбила, что все для него, все заради него, и сына родила ему пригожего, красивого, богатырь, а не сын, только… Она – ведьма, родись девочка, может, и стала бы ведьмой, а сын никак. И вот какие у мальчика перспективы? Королем ему не стать, ибо бастард, магом не стать – ибо не маг, ведьмой тоже никак, мужик же… а вот если мать ему всю себя, всю силушку свою до капельки отдаст… тогда он ведьмаком станет. Не самым сильным, но ведьмаком. А у ведьмака шанс есть в силу войти, и от того, какую жертву принесет, от того-то уровень силы и зависит. И вот вопрос – что будет, если ведьмак такой на алтарь архимага возложит?

– Ничего не будет, – задумчиво изрек кот Ученый.

– Окромя пепла из ведьмака, – добавил Мудрый ворон.

– Так-то оно так, – согласилась я. – Архимаг-то по-всякому сильнее, не поспоришь с этим. Но что, если обвинить архимага в преступлении страшном? Что, если суд провести да доказательства предъявить? Что, если поверят доказательствам? Что, если архимаг тот осужден будет, и три оставшихся архимага да два магистра наложат печать на осужденного, а после закуют в рабский ошейник и из подчиняющего амулета артефакт, ломающий волю, сотворят?

Я посмотрела на ворона, тот нахохлился задумчиво, кот брякнулся наземь и тоже шерсть, пусть и призрачную, встопорщил.

– Но в этой истории не все так просто, – продолжила я почти шепотом. – Ведь в царстве том, в смысле этом, жила была другая ведьма. Не настоящая, фальшивая. Могла бы магом стать, но тогда мороки много – клятву королю принести нужно, обучаться долго, а опосля идти в услужение – не по ней это было, и стала она ведьмой. Как обманула всех, мне неведомо, но ведьмою стала. А в положенное время родила ведьма сына, и не от абы кого, а от самого архимага… королевского советника ближайшего, Великого Ингеборга. Хорррошего сына родила, – я усмехнулась с горечью да печалью – сколько лет прошло, а до сих пор больно. – И всем был хорош сынок: и красив, и здоров, и знатен, и даже маг, да только уровнем слабоват и для магистра, и для архимага, чем очень огорчал маменьку. Иного она для сына хотела, ох иного… И нашла пути-дороги черные, подлые, жестокие, да действенные. Одна ведьма прирожденная от нее чудом сбежала, так она другую нашла, и стал сыночек магистром. И остановиться бы ведьме этой, которая вовсе не ведьма, но что, если узнала она о готовящемся? Что, если выкрала из темницы закованного заклейменного несправедливо осужденного архимага? Что, если заставила Саврана скрыть того среди своих «невольников» и вывести из королевства через мой Заповедный лес? А в том, что Славастена артефакт, волю ломающий, изготовила, не сомневаюсь даже, по ней удар пришелся, когда уничтожила я его. А зря уничтожила, было бы что Изяславе преподнести в качестве доказательства.

И совсем сникла я.

Разворошила, как есть разворошила, да не одно осиное гнездо, а два! И Изяславе и Славастене мой охранябушка пуще жизни нужен был. А я глупость сморозила, сказала, что уже в силу вошла, намекнув, что путем его убивания, а потому… Теперь я главный приз. Я. И кто первый меня на алтарь возложит, Тиромир ли, который уже пытался раз, да не вышло, или Анарион, коему нет места среди живых, пока в силу не войдет? На стороне Тиромира только мать, но глупо было бы не учитывать, что Великий Ингеборг, конечно, служит королю, но какой отец не поставит интересы сына превыше королевских? Так что на стороне Анариона только лишь авторитет его матери, что я пошатнула до основания, да поруганный быком маг Заратар. Но ведьмаки народ опасный, да и принц-бастард не идиот – от моих птиц он скрывался успешно, и Заповедную чащу обмануть смог, и даже мое чутье.

– Весь, это, стало быть, если бы выгнала тебя Силушка Лесная и… – Ученый договаривать не стал.

– Мне бы пришел конец, – договорила бедовая ведьма за него.

Но тут вот еще в чем загвоздка имелась:

– Анарион – проблема серьезная. Он ведьмак, а значит, из всех супротивников моих именно он и сможет подчинить себе Заповедную чащу.

А ко всему в придачу, Мудрый ворон возьми да и скажи:

– У Изяславы друг имеется верный, ворон Вечный, что служит ей верой и правдой. Его опасаюсь.

– Можешь не опасаться, – вздохнула я тяжело. – Изяслава своего друга верного в клетке заперла да и сковала заодно, чтобы никому не смог ее тайну страшную поведать. Печальный конец у Вечного…

И мне бы в уныние впасть, но… Не до уныния, в общем. И я встала.

Иногда встать – оно самое первое дело.

Второе – сделать шаг.

Третье – идти вперед, забыв о боли, предательстве, несправедливых обвинениях…

Но где-то вспорхнула птица, поклонились справа олени, оскалились слева волки, уважительно сползла с пути Хозяйки леса Заповедного змея подколодная, и легче мне стало. Дело мое правое, правда на моей стороне, ведьм я оповестила, остались две сложные задачи, и одна приятная. Приятной займусь, как только со сложными разберусь, так уж учили меня сызмальства: «Сначала съешь лягушку», а уж после делай что хочется.

Хотелось многого.

И вот стоило только захотеть, как явилась она – самая главная лесная хотелка!

Условно голозадая Заповедная чаща возникла не сразу.

Сначала на моем пути подвешенные на край веточки обнаружились пинетки, детские. Я мрачно прошла мимо.

Потом шапочка, в кружавчиках, на младенчика… Я мимо прошла.

Потом пеленки тоненькие, из особого льна, красивущие… Прошла мимо.

А потом распашонка! Да такая миленькая, беленькая, в василечек синенький, мягенькая, нежная… И дрогнуло сердце ведьминское, руку протянула, потрогала.

И напрасно я это сделала!

Ибо чаща моя Заповедная та еще затейница, а потому на пути далее появились картинки срамные. Очень срамные. И навроде вот что можно сотворить из ветвей ивовых срамного-то? Но чаща смогла! Да так, что в девице, предающейся процессу зачатия, вполне угадывались мои черты, а в мужчине, тем же процессом с девицей занимающемся, черты охранябушки. И чем дальше я шла, тем…

– Да сколько можно уже?! – воскликнула в сердцах.

Все картинки тут же с тропы поисчезали, аки щупальца втянувшиеся в лес, а вот чаща, поганка, выглянула из-за ближайшего дерева, руками развела, мол старается, делает как лучше, чего гневаюсь-то?

– Знаешь, ты бы лучше делом занялась! – досаду скрывать не стала. – У тебя сегодня чуть ведунью из-под носа не увели, в Заповедный лес целый отряд проник, и вот ведьмака ты не почуяла, а отчего все? А отвлекаешься на ерунду!

Чаща поникла. И даже листочками прикрылась, пошла рядом, голову опустив. Кается. Она обычно недолго кается, но всегда с последствиями, а потому каялись сейчас мы обе, и она, и я. Я, потому что знала: теперь чаща точно что-нибудь да утворит, а она… потому что думала, что бы еще такое утворить.

И тут на самую кромку леса Заповедного ступил кто-то. Да не кто-то, а ведьма.

Остановилась я, остановилась чаща, замер ветер, шумевший кронами высоких дубов.

Насторожились зря, ведьма руку к ближайшему дереву протянула и прошептала: «Весяна».

Ульгерда!

Я подняла клюку, ударила по земле, открывая тропу заповедную, и вышла к самой опушке леса, туда, где с холма открывался вид на город Даной, угодье нашего барона. А на краю леса сидела на старом замшелом пне Ульгерда.

Ведьма она была прирожденная, обученная да инициированная, та, что силу получила в бою неравном. А сражалась, видать, с нежитью да взяла слишком много от убиенной, цену заплатив страшную, а потому зеленой стала кожа Ульгерды, черными глаза, длинным и жутким нос – поначалу пугала она меня до икоты, а сейчас я уже ничего, привыкла.

Ульгерда встретила меня грустной улыбкой и тихо сказала:

– Из лесного сумрака не выходи, в тени останься, следят за мной.

– Спасибо за совет, – поклонилась я да и осталась в тени леса, ощущая тревогу, что становилась все сильнее с каждым мгновением.

Старая ведьма сидела сгорбленной спиной к городу, поникшей головой ко мне, рядом с ней лежала верная метла, а в крючковатых пальцах шевелилась черная поганка. И Ульгерда молчала, глядя на свои пальцы. Молчала недолго.

– Я знаю, кто ты, – тихо произнесла она, – и знала с первого дня, как увидела, знала – несправедливо обидели тебя, страшно предали, да только в тебе была лишь боль, но не было гнева. Я старая ведьма, Весяна, старая и умная, я из тех, кто помнит, что такое ведьмы.

И на меня она взглянула внимательно, словно не в глаза – в душу смотрела.

Отвечать я не стала, молча села на землю, крепко держа клюку в руках. На ветке рядом сидел Мудрый ворон, из самого дерева выглядывал Ученый кот, Заповедная чаща устроилась позади ведьмы и… корчила рожи. Ну корчила! Как есть корчила! Говорить чаща не способна, пока что может только передавать видения да упражняться в пантомиме. И вот сейчас, эта… зараза размножательнолюбивая, демонстрировала мне, каким образом у Ульгерды три, целых три дочери образовалось! На пальцах показывала. А выражения лица – это была явная попытка передать, что Ульгерде дело размножательное очень нравилось, однако странно было изображать любовный экстаз страшной длинноносой ведьмы. И чащу хотелось стукнуть. Клюкой стукнуть, хотя нет, клюку жалко, а вот камнем каким… нет, камнем жестоко.

– Весяна, ты меня слушаешь? – спросила вдруг Ульгерда.

А я поняла, что она уже что-то говорила, но я прослушала, на лицедейку Заповедную заглядевшись – та что только не вытворяла. Однако стоило Ульгерде оглянуться, как развратная чаща мигом обернулась скромным кустиком.

– Нет, не услышала слов последних, – повинилась я, – прости, пожалуйста, и повтори, коли не сложно.

Ульгерда неодобрительно покачала головой и сказала:

– Слова твои до всех ведьм дошли. До кого не дошли… тем я послание отправила.

– Благодарствую, – уважительно склонила голову.

И даже чаща прониклась, сползла побегами лиан в траву, внимательной хищной кошкой подкралась ближе к Ульгерде, та и не заметила – Заповедную чащу заприметить не просто, если она не хочет, чтобы ее заприметили.

Да только, едва зараза моя к ведьме подкралась, как травяная шерсть встала дыбом. Опасность!

И уже напряженно я на Ульгерду посмотрела, вгляделась в глаза ее темные, после посмотрела на руки… поганка, та, которую теребила ведьма судорожно, она все больше становилась. Неявно, небыстро… но я лесная ведунья, я такие вещи вижу.

Заметив взгляд мой, Ульгерда усмехнулась криво да и сказала:

– Принц у нас гостит, ненаследный, Анарион. Зятек мой расстарался, все для гостя дорогого сделал, а гость отплатил…

Черной неблагодарностью отплатил гость!

И теперь ведьма держала в руках погибель!

– За что? – вздохом ветра спросила я.

Усмехнулась ведьма, плечами пожала, однако все же сказала:

– У девочки моей дети красивые, два сына и дочка. Да только сыновья в отца пошли, место свое знают, выше головы прыгать не станут, а Уна в меня, ведьма, прирожденная ведьма, добро и зло сразу видит. Посватался к ней принц, думал, девка от счастья летать будет, да только ведьма если и летает, то на метле, отказала она ему. Ведьмаку отказала… Ведьмаку… А он ей розу подарил на прощание. Как тебе роза, Весяна?

Вот за это и не любят ведьмаков.

– Дай, – сказала я и руку протянула.

Ульгерда вскинула голову, посмотрела на меня с сомнением, что в здравом уме пребываю, и вопросила:

– Ты умом тронулась, Веся?!

Улыбнулась и напомнила:

– Я не тронулась ничем, я же не только ведьма, я еще и лесная ведунья. Дай.

Осторожно, недоверчиво передала мне поганку проклятую Ульгерда, зашипела моя личная поганка – Заповедная чаща, весело подмигнула ей я. Я ведьма, это да, но и ведунья лесная, это тоже да, а потому магия мне ничем не вредит, а вот я повредить могу, очень даже могу – в этой условной «розе» имелась магия ведьмака.

И мне бы расцеловать Ульгерду сейчас за то, что помогла мне, сама того не ведая, но благодарить сердешно и сама ведьма была готова – уберегла я ее от смерти, ведь на себя она взяла и проклятие ведьмака, и его последствия. А последствия были… гадкие. Я крутила поганку и считывала – заговор на бородавки, да не абы какие, а черные, гадкие, болезненные. Заговор на облысение… что для девицы любой беда-беда горе горемычное, но на случай, если и обезображенная внучка Ульгерды кому-нибудь да приглянется, в поганке этой еще и заговор на бесплодие присутствовал. А вот это уже жестоко, нечеловечески жестоко.

Я вот, например, так не смогла. Все оставила – заговор на бородавки и облысение, и несколько мелких проклятий на неудачу добавила, а вот заговор на бесплодие не смогла. Хотя оно может и зря, не стоит таким, как Анарион, размножаться, ох и не стоит, наверное. Ну да не мне судить, я не бог, не земля-матушка, не могу я такой грех на себя брать. Говорят, люди не меняются, но все бывает… Так что не могу.

Два касания, и вместо поганки в руках моих букет цветов лесных. Ландыши, фиалки, незабудки, листья клевера, заячья трава. Милый букет получился. Одного не хватало.

– Ульгерда, нет ли у тебя случаем кожи змеиной? Откуда-нибудь издалече, да чтобы кожа была сброшена, а змеи уж и не было бы в живых давно.

Ведьма, настороженно взирающая на букетик в руках моих, призадумалась крепко, подол юбки подняла да на башмаки свои посмотрела. Хорошие были башмаки, а на них для крепости вставки из кожи питона.

– Не уверена, что своей смертью помер, – сказала я.

– Своей, – улыбнулась Ульгерда, – а если и не своей, мы про то не узнаем. Шкуру же я нашла, сброшенная она была, и давно это было, в мою весну.

Улыбка у ведьмы стала грустная.

Весна у ведьмы – это не молодость, мы и вовсе не стареть можем, весна – это пора, когда распускались чувства, когда сердце наполняла любовь.

И вот сидим мы, я, молодая еще, девчонка почитай, и она, старая опытная ведьма… а весна прошла уже у нас обеих. Мою погубили, недолгой она была, да растоптали жестоко. Ульгерде повезло – любил ее муж, больше жизни любил, и жили они, радовались в браке счастливом, и… а впрочем, мое ли это дело.

– Ботинки снять придется и сжечь, – предупредила я да потянулась к коже змеиной.

И пока горели огнем синим ботинки ведьмы недалече, сама Ульгерда с интересом следила за тем, как обрывок кожи змеиной в моих руках превращается в два разнородных предмета – алую шелковую ленту и прядь каштановых светлых, почти рыжих волос.

А после я протянула руку моей личной поганке Заповедной. Та, все еще обретаясь в сплетенной из изумрудной травы кошке, вытянула лапку, прикоснулась к моей руке. А я старалась не улыбнуться, когда передавала ей образ Анариона, стать, поступь, плечи широкие.

– Нравится он мне очень, подарок передай, – попросила я чащу.

И тут произошло невиданное – моя зараза лапку отдернула и головой кошачьей отрицательно покачала. Я чуть букетик из рук не выронила, а Заповедная чаща, моя Заповедная чаща нахмурилась, по-кошачьи глаза прищурила, на задние лапки поднялась, обеими передними к руке моей прикоснулась да и выдала мне образ. Охранябушка! Без рубашки. И тот, между прочим, не просто так красовался на радость русалкам, которые толпой в три штуки уселись у меня на дворике, а окно рубил! Окно рубил! В моей избе! Окно!

– Да что ж он творит-то, ирод окаянный?! – вырвалось у меня.

Чаща этого тоже не поняла, но зато показала мне другое – там русалки толпой в три хвоста сидели и волосы расчесывали костяными гребнями, да все как на подбор – золотоволосая, шатенка и с волосами цвета воронова крыла. И щебечут-щебечут, а маг мой, тощий, поджарый, все рубит и рубит! Избу мою рубит!

– Так, все, неси подарок ведьмаку, – потребовала я.

Чаща на меня посмотрела с сомнением, внутренним взором на русалок… сравнила. Тяжело вздохнула, забрала букетик и помчалась нести его принцу. Потому что, по мнению чащи, и она этого даже не скрывала, русалки куда привлекательнее меня были. По ее мнению, мне в плане архимага рассчитывать было не на что, и она согласилась свести меня с индивидом похуже – с принцем!

Проводила ее гневным взглядом, потому что… я и не рассчитывала на архимага, мне вообще никто не нужен, но обидно же! И куда водяной смотрит, почему у меня во дворе русалки сидят?!

– А ты гневаешься, – заметила проницательная Ульгерда.

– Русалки распустились, чаща не слушается, лес Заповедный разрастается, ведьмак непроученный шляется, маги королевские налетели, Изяслава стыда да сил лишилась, Славастена – остатков совести! Есть с чего гневаться-то.

Ульгерда кивнула, но продолжала смотреть на меня пристально.

– А, говорят, леший у тебя знатный, – заметила словно невзначай.

И тут я чуть не сболтнула, что к лешему русалки и на триста саженей не подойдут, он у меня суровый да неприветливый, вот только… не такая уж я и дура, чтобы правду сболтнуть неосторожно.

– Хороший леший, – сказала сдержанно, – и мой.

Ульгерда понимающе улыбнулась, голову склонила.

Понять ее я могла, часто лесные ведуньи с лешими неразлучны становились, да только никому и никогда не скажу я, что мой леший человеком оборачиваться не способен больше. Искалеченный он ко мне пришел, что смогла, я сделала, но что я могла, ведунья необученная? Не станет мой леший человеком никогда, и не родятся от него дети, от того и бесится моя чаща, вот именно с этого бесится, не иначе!

– Спасибо тебе, – вдруг сказала Ульгерда.

Благодарить ей было за что – та гадость, что она на себя взяла, ей бы не ботинок стоила, а жизни – Ульгерда стара.

– Не за что, – улыбнулась грустно, – к ведьмаку у меня свои счеты, он на мою чащу позарился, в лес мой гостем незваным пришел, а ты мне шанс отомстить принесла, сердечная благодарность тебе.

С сомнением посмотрела на меня ведьма, да спорить не стала: магия леса – моя вотчина. Ульгерда же вздохнула глубоко, улыбнулась и вдруг сказала:

– Словно годков двадцать с плеч. Я к тебе попрощаться залетела, опосля путь мой к источнику лежал, думала, не доживу до суда ведьмовского, да ты мне жизнь подарила, хоть и не признаешь этого.

И поднявшись, ведьма метлу взяла, на меня посмотрела и сказала:

– Хорошая ты ведьма, Весяна, правильная. Береги себя.

Когда улетала босоногая Ульгерда, я сидела все там же, в сумраке леса, задумчиво глядя ей вслед. Надо же, никогда не думала, что ведьма на метле может выглядеть… забавно. А оказывается, когда пятки голые из-под подола юбки гордой ведьмы выглядывают, очень даже потешно смотрится.

И да, я правильная ведьма. Правильная. И поступила правильно. Я и сама это знала, просто когда это и Ульгерда сказала, на душе стало светлее.

Потянувшись к ближайшему лопуху, я собрала все капли росы, что еще пряталась в стеблях травы, наполнила лист лопуха маленьким, казавшимся ртутным озерком да и принялась наблюдать. Наблюдала я городок нашего барона, в который, видать, после вручения «подарка» переселился Анарион из баронской усадьбы.

Видеть я могла не все, только то, что чаща моя видела, а она перемещалась, по большей части под землей, так что сад позади двора гостиного, в котором на траве растянулся ведьмак с девицей легкого одеяния, и сам был полугол, я видела отрывками. Сад с ведьмаком – земля сыра. Сад – земля. Сад – земля, крот. Крот попался вежливый, очень извинился перед чащей, спросил, может помочь чем надо. Чаще помогать не надо было, но… у крота кротиха оказалась беременна.

«Не смей!» – потребовала я у чащи.

Да какой там, эта поганка уже остановилась и в красках расписывала, какой у нас замечательный лес! А как червяков-то под землей много, прямо косяками ходют! В красках, потому что это говорить чаща не может, а вот показывать очень даже. Она и показывала! Особенно крота впечатлил косяк червей под землей! В процессе переговоров в саду раздались характерные стоны, но даже они не отвлекли чащу от главного, поганка прорыла ход в мой лес для крота и его будущего семейства!

Но на этом дело не закончилось – потом чаща высунула листик на поверхность и с интересом стала следить за происходящим. Следить было за чем – к ведьмаку еще одна девица присоединилась, и теперь у него было сразу два объекта для размножения. А чаща моя такие процессы очень даже любит и уважает, интерес у нее был к размножениям излишне повышенный.

Я же краснела аки маков цвет, закрывала лицо руками, подсматривала через растопыренные пальцы, и в какой-то момент смущение было вытеснено совершенно изумленным:

«И так можно?»

«Так тоже можно?!»

«Ого, и даже так?!»

«Ну, ничего себе!»

А потом чаще все это надоело. Моя зараза спустя четверть часа, не менее, уяснила для себя главное – размножательного во всем действии нет ни капли. В смысле ни капли нужного семени не пролилось из ведьмака, а потому все вот это пустая трата времени. А тратить время в таком ответственном процессе чаща считала абсолютно безответственным. Так что сердобольная выскочила из земли одним плавным движением, став девой… голозадой, увы, одеваться она все так же не считала нужным, величаво подошла к остановившейся, но уже довольно далеко зашедшей в разврате компании, и вручила оторопевшему ведьмаку, который некоторыми местами даже поник от изумления, мой букет. Потрясенный принц оторопело воззрился на букет, но на этом испытания для его психики не закончились – чаща моя разошлась вовсю!

И началось. Тычинки и пестики. Зерно и почва. Осеменение во всех его видах и формах! Чаща молча, но выразительно читала нотации ведьмаку и вещала, что негоже это брать зернышко и совать его в лунку, потом вынимать, совать и вынимать. В ее исполнении это было оригинально – впереди лошадь с сохой, позади крестьянин с торбой, сначала разбрасывающий пшеничные зерна, а потом, как умом скорбный, судорожно собирающий все, что раскидал, обратно в торбу. В подобном контексте разврат ведьмака приобретал вид весьма скудоумного действия.

И вот после всего этого чаща презрительно воззрилась на девиц, а затем обрисовала ведьмаку мои очертания. На этом не остановилась и сотворила из зелени мой облик… сильно польстив моей внешности. В исполнении чащи у меня была грудь раза в три больше имеющейся, талия раза в два меньше, попа… одеждой обременять мой облик эта зараза не стала, так что ведьмаку предоставили возможность полюбоваться крутыми очертаниями бедер, а опосля, еще раз презрительно оглядев всю компанию, чаща гордо удалилась под землю. Вслед за ней исчез и скудоумный пахарь, сплетенный из веток ивовых, и лошадь, и соха… осталось только вспаханное «поле». Не то чтобы большое, но все грядки с земляникой пали жертвой образовательного процесса.

И остался ведьмак, с букетиком. Ошарашенный. Я бы даже сказала потрясенный. А потому не сразу заметил, как… расцвел.

Зато я заметила и растерялась.

Принц Анарион цвел! В прямом смысле этого слова! Не знаю, что Изяслава на него наложила в качестве защиты, но вместо того, чтобы начать покрываться бородавками, ведьмак начал цвести! Ромашками! Ромашки выскакивали бутончиками на его лице, носу, руках, груди, везде в общем, и распускались! А потом упала прядь черных волос… и еще одна… и еще…

Ошарашенный ненаследный принц в ужасе смотрел, как на его руках расцветают ромашки, как падают вокруг него лохмы волос, и не видел, что на стремительно лысеющей голове тоже распускаются ромашки…

На этом видеть ведьмака я перестала, потому что чаща вот только теперь свалила из сада, так что далее я могла лицезреть только землю, под которой поганка лианистая перемещалась. Взмахнув рукой, вернула воду на травинки, у коих позаимствовала, и осталась ждать чащу. Хотя явно зря.

Но все равно почему-то просидела, пока Заповедная не явилась, восстав передо мной гневной лесной девой, и даже руки на груди воинственно сложила, потому как… дошло до чащи, для чего я букетик ведьмаку передавала.

– А давай без нотаций, – поправляя капюшон, попросила я. – И особенно без пантомим.

И на этом я поднялась и пошла обратно к дубу Знаний. Чаща шла рядом, мрачная, насупленная, злая. Потом вдруг подотстала и вернулась лишь, когда я уже к дубу подошла, где меня ждали леший, кот и ворон. И вернулась чаща неожиданно довольная, я даже не поняла, с чего бы такая радость, но тут зловредина Заповедная протянула ко мне руку ивовую и продемонстрировала три пряди – золотистую, рыжую и черную… И жалко мне стало русалок.

А потом мне стало жалко меня, потому что кот уже все, что нужно, у дуба назаказывал, и теперь меня ждала груда книг, да настолько внушительная, что сюда тележка требовалась, в руках все не унесешь!

– Да чтоб это все к чертям провалилось! – воскликнула в сердцах.

Зато чаща расцвела от счастья и…

– Так, прекрати это паскудство, – потребовала я, едва она начала мне на пальцах показывать, что надо делать, чтобы вот это все не учить.

* * *

Домой возвращались все мрачные и злые – чаща достала. Как есть достала! Я ее посылала за тележкой раз десять, но каждый раз эта поганка возвращалась с какой-то гадостью не толкательноспособной! Нет, как молоко для ребенка воровать, так на это она горазда, а как нормальную тележку у крестьян позаимствовать, так это нет! Она притаскивала только то, что прогнило до такой степени, что и на растопку не годилось! Ну не хотела чаща, чтобы я теряла время на образование, ее исключительно размножение интересовало, чтоб ее.

В итоге пришлось звать на помощь кого ни попадя.

Итого, к избе моей вышли суровые, мрачные, злые… а некоторые вроде меня еще и вспотевшие. А я всего восемь книг тащила. Основную массу на себя леший взял, две книги нес наставник по Ученой части, одну наставник по Мудрости, часть между оленями распределили, хорошо хоть зайцев встретили, те помочь взялись.

Охранябушка мой, тоже явно притомившийся за день, как раз на огне суп варил, но, увидев нас, все равно встал, ко мне подошел, освободил от тяжести неимоверной, а я уже такая уставшая была, что чуть не рухнула, только и хватило сил на хриплое:

– Спасибо.

Архимаг взглянул сурово, вздохнул и спросил:

– А тележку для этого всего взять не додумалась, да?

У меня даже слов не нашлось, чтобы ответить.

– И что, все это читать будешь? – скептически поинтересовался маг.

– Хуже – учить, – вставил кот Ученый.

И все на меня посмотрели, с сомнением так, и вообще в мои умственные способности явно веры никакой не имея. И я бы, может, тоже на себя так же посмотрела, только вот забыли присутствующие, что учить я ничего не собиралась, это вообще тактический ход был по обведению Лесной Силушки вокруг пальца.

– Веся, сдай меня ведьмам, не мучай себя, – решительно посоветовал маг.

– А ты точно маг? – прищурив глаза, с нескрываемым подозрением вопросил кот Ученый.

И теперь все смотрели на охранябушку, даже я. Все-таки какой красивый мужчина. Притягательный. Уверенный, решительный, умный, мужественный… смотрела бы и смотрела.

И тут маг посмотрел на меня.

И смутилась я отчего-то, сделала вид, что вообще его не разглядывала, по сторонам смотреть начала, потом я на избу свою глянула да и… оторопела. Изба моя выросла! Не маленькая и замшелая теперь была, а чистая, светлая, с окнами… и без котелка моего, самого большого, самого хорошего, такого нужного, что я его еще ни разу не использовала, настолько его берегла! Я… но не охраняб мой. Он в нем что-то варил! Мой лучший котелок!

– Ирод окаянный! – Я клюку, подпрыгавшую ко мне, подхватила и бросилась к костру. – Ты чего наделал-то? Я этот котелок пуще всего хранила-берегла!

– Угу, домовой мне так и сказал. – И архимаг к избе свежевыстроенной направился. – Говорит, уже с год как купила для надобности срочной, только вся надобность пока в вытирании пыли выражалась.

– Да я пылинки с него сдувала! – возмутилась окончательно.

– Это ты паукам будешь рассказывать, – кинул маг через плечо, – тем самым, которых мне оттуда изгонять пришлось безжалостно. И знаешь, как по мне, так они там за целый год вполне неплохо обжились.

Язвим, значит!

– Да что б тебя! – выругалась не сдержавшись.

Вообще я в этом котелке собиралась опробовать ритуал по призыванию дождя, котелок был как раз нужного размера, но с тех пор как купила, дожди шли исправно, вот и не пользовалась. Но планировала! А для заклинания призыва грозы котелок должен был быть идеально чист… Но, приблизившись к костру, поняла, что чистым ему уже не быть никогда. В котелке булькало что-то вязкое, сосной пахнущее и вот гарантированно не отмывающееся!

– Не трогай, – вернувшись из избы, сказал архимаг, – обожжешься еще. С тебя станется. И суп не трогай, сам налью. Иди лучше руки помой. И не в бочке, студеная вода ведет к артриту, так что я тебе справил рукомойник, там вода солнцем прогревается.

Остолбенела я.

А затем спросила с подозрением:

– Охранябушка, я тебе что, дитя малое?

Невозмутимо пожав широкими плечами, маг ответил:

– Нет, Веся, на мой непредвзятый взгляд, ты хуже дитя малого. Дитя малое, знаешь ли, исключительно из принципа в войны с ведьмами не ввязывается. А ты ввязалась.

Тут уж даже леший за меня оскорбился, от чего трещать начал. Он всегда трещит, когда в ярость приходит – у него мускулатура древесная, а поверх деревянная же кора, вот она и трещит, когда лопается.

– Охолони, пожалуйста, – попросила я, за друга верного испугавшись, – печать сниму, и уберется отсюда… умный такой.

И тут случилось страшное – я же к казану со смолой подбежала, а я ведьма, а охранябушка, он же архимаг, а печать, она же криво наложена, а изба – маг же ее с применением магии строительствовал…

Скрежет раздался, когда его никто не ждал.

Я замерла, стремительно осознавая, что вся моя изба сейчас рухнуть может, и уже планировала мягко отступить подальше, да мне не дали! Охранябушка размышлять даже не стал – тарелки бросил, меня схватил и бежать до самой изгороди, а через нее перемахнул даже не глядя.

Зато мне поглядеть довелось на все дальнейшее!

Грохот, всю избу сотрясший! Смола, которой бревна смолили, обратно в казан плюхнулась, окончательно его изгваздав! Бревна задрожали, рухнули и покатились по двору, снося все на своем пути! Крыша вниз свалилась!

А потом стихло все.

И только пыль, оседающая медленно, костер протестно шипит, затушенный пролившимся супом, у супа выхода не было, на него бревно наехало, да основательно причем.

И, в общем… лежу на руках у охранябушки, смотрю на него выразительно, а маг меня держит, на разруху взирает и зубы сжимает чуть не до скрежета. Красота, идиллия.

И злой вопрос лешего:

– Маг, это что сейчас было-то?!

Охраняб мой промолчал, только желваки под смуглой кожей дергались, выдавая ярость, причем злился мужик на себя, исключительно на себя, и оно как бы правильно, да только:

– Лешенька, ты не гневайся, – попросила друга верного. – Охранябушка и сам не рад, чему уж тут радым быть, весь денечек, почитай, работал зазря.

Жалко мне его было, скрывать нечего. Руку протянула, по щеке погладила, я лешего так часто успокаивала, просто во всех остальных местах можно было себе занозу загнать нехилую, а лицо леший полировал каждое утро, так что там не кололось. Да только леший от моего прикосновения так не вздрагивал и голову резко не опускал, и взгляда синего, пронзительного, у лешего тоже не было, и сердце у лешего не начинало биться так, словно вырваться из грудной клетки хочет…

– Ты не печалься, не тужи, охранябушка, – улыбнулась я сочувственно. – Печать тебе наложили плохо, нечеткая она, нестабильная. Видать, сражался ты до последнего. – И тут сочувственность моя сбой дала, и я коварно добавила: – Из принципу явно сражался, ты ж у нас хуже дитя малого.

Помрачнел синий взгляд, а я себя прямо-таки отмщенной почувствовала. Да и продолжила разглагольствовать:

– На алтаре, обессиленный, и то ужом извивался, ну чисто из принципа, вот и не вышло у них с раза первого-то. Догадываюсь, дальше-то…

Про дальше говорить явно не стоило. Я как-то слишком поздно это поняла, и совестно стало за слова жестокие.

Но охраняб мой взгляда не отвел, на меня не гневался, лишь тихо произнес:

– Все равно сопротивлялся. И ты права, ведьма, сражался до последнего. Одного архимага за Грань отправил, второму недолго еще ходить, третий вот… жив пока. А теперь скажи мне, что это сейчас было?

Стыдно мне сейчас было, вот что.

– Прости, – прошептала, покаявшись искренне.

– Забудь, – произнес сдержанно.

Я с рук его соскользнула, сарафан отдернула, клюку, рядом маячившую, перехватила, на дом полуразрушенный посмотрела, на охранябушку злого, напряженного, на друзей верных и вымолвила:

– Силен ты, охранябушка, очень силен. И сила твоя рвет печать магическую, терзает ее, словно волк голодный зимой. А я ведунья лесная, со мной рядом магия твоя дополнительную силу обретает. Да только ничего хорошего в том нет – сначала печать твоя падет, а потом и разум.

Маг ничего не сказал, лишь смотрел на меня глазами синими, стылыми, обреченными. Видать, знал про разум-то, ну или догадывался.

– Не печалься, охранябушка, – попросила, перехватывая клюку свою поудобнее. – Ну, печать и печать, с кем не бывает? Снимем.

– Как? – выдохнул маг.

– Как-нибудь. – Не было у меня ни ответа, ни плана. – Но точно снимем.

И ударив клюкой оземь, прошептала заклятие:

– Где на свет родился, там и пригодился!

Такое себе заклинание, его местные давно подхватили и превратили в поговорку, имея в виду совсем иное, да и про людей, а заклинание то было древнее, и живым оно подходило едва ли – в единый миг обратились бревна трухой прогнившей, ветром взмыли над кронами могучих дубов да и понеслись в те места, где спилили их без жалости да в сплав по реке пустили, а оттуда, ибо более неоткуда, русалки их и принесли.

Не русалки, а несушки какие-то.

– Ведьма, хорошая же была древесина, – тихо сказал охранябушка.

– Хорошая, – согласилась я, – да не в моем лесу рождена, не в моем ей и гибнуть. Ты остальные бревна с досками где брал?

– Леший принес, – говорил маг холодно, зло говорил.

– Вот впредь к лешему за древесиной и обращайся, – посоветовала я и пошла в избу…

В то, что от нее осталось.

Поднялась тяжело по ступеням, прошла в дом, села на лавку у печи, осмотрелась. Хороший вид был. Вообще из любого места, где вместо четырех стен, одна-одинешенька осталась, вид хороший. Панорамный такой. Просто вот смотри и радуйся! Правда, одно бревно обзору мешало, конечно, но досадовать на него смысла не было – все, на чем крыша сейчас держалась, это последняя выжившая стенка и это самое бревно, замшелое, конечно, но крепкое.

Домовой высунулся из печки, огляделся, крутя вихрастой головой, исчез, а вскоре протянул мне тарелку с бутербродами. Взяла молча, сгребла бутерброд с тарелки, остальные на лавку поставила да и принялась вечерять, ужинать в смысле. Хороший вышел ужин. На свежем воздухе оно завсегда так – любая еда вкусной покажется.

– Ну, чего встали? – спросила у книгоносителей. – Проходите, ужинать будем.

– Чем? – вопросил кот.

– Чем бог послал, – решила я.

Леший окинул охранябушку внимательным оценивающим взглядом.

– Лешенька, я лесная ведунья, но даже как ведьма честно тебе заявляю – каннибализм не есть добро и участвовать в нем я отказываюсь.

Леший с магом переглянулись, осознали, что делать нечего, да и направились к избе.

* * *

Охранябушка внутри, если можно выражаться «внутри» по поводу одностенного здания, пробыл недолго. Походил, осмотрел остатки моей избы, проверил, хорошо ли держит крышу бревно замшелое, а опосля ушел.

Вообще ушел.

Без него книги заносили. После недолгих размышлений сложили все на печи, я этой печью все равно никогда не пользовалась, в ней же домовой жил. Потом я зверей отпустила, а затем, стараясь не замечать косой взгляд домового, за клюку взялась да и посмотрела, где мой охранябушка. А как увидела, с трудом на ногах удержалась – маг тащил здоровенный котелок, судя по тому, как сжимались травинки, соприкасаясь с поверхностью покрытой, котелок тот горячий был, а на нем, на крышке, снедь стояла – круги колбасы копченой, сало просоленное, сыр белый, под полотенцем стиранным, хлеб едва из печи.

И затрясло меня от ужаса, вмиг охватившего!

Ударила клюкой оземь, сокращая путь охранябушки, да и осела на ступени, чудом сохранившиеся, а саму трясет, даже руки дрожат.

А маг почти не удивился, когда прямо из лесу на двор мой ступил. И мимо меня прошел, неся тяжесть такую без труда совсем, и, только поставив котелок на пол в остатках моей избы, назад вышел, ко мне подошел, сел передо мной на корточки, в глаза заглянул и спросил:

– Ты чего такая бледная, ведьма?

Огреть бы его. Вот прямо клюкой этой и огреть, но меня так трясло, что боюсь, это не я клюку сейчас держала, а она меня поддерживала.

– Ведьма, – маг посуровел, – ты чего?

А может, хватит у меня силушки-то, врезать ему, а? Но нет, сил не наблюдалось, плакать только очень хотелось, от облегчения, что ли.

– Весенька, – от волнения архимаг даже побледнел, – чего ты волнуешься? Я в деревню сходил, дров наколол, скотину от хворей полечил, людей некоторых, селяне и отблагодарили, только просили котелок назад вернуть. А, и да, кузнец за руку восстановленную благодарен очень был, пообещал, что ножей тебе сделает, ритуальных, как полагается.

Вот тут уж я взвыла.

И клюку бы выронила, но та стоять рядом осталась, а меня трясло уже, да так, что не передать.

– Охранябушка, родненький, ты что творишь? – вопросила голосом дрожащим. – Я понять не могу, тебя при рождении головушкой обронили или ты опосля приговора несправедливого умом тронулся?

Маг отшатнулся, затем вскочил, гневный, яростный.

А я, я все понять не могла.

– Ты мне прямо скажи, – продолжила слабым голосом, – ум-то у тебя есть али вышел весь?

– Ведьма, ты меня оскорбить пытаешься? – глухо вопросил он.

А я смотрю на него да и думаю – как сказать-то, чтобы дошло наконец?!

– Охранябушка, – я тоже встала, да на ступеньку, так что росту мы теперь были почти равного, – я лесная ведунья, понимаешь ты? Для всех в округе я бабка старая, карга страшнючая, питаюсь поганками да лягушками, понимаешь? Ты, скудоумный мой, что людям-то сказал, когда за еду работать взялся?!

Маг оскорбился, по поводу «за еду работать взялся», но ответил:

– Сказал, что раб, у ведьмы лесной служу.

– Ой дураааак, – простонал кот Ученый.

Ему маг ничего не сказал, лишь на меня посмотрел. А я… а что я. Как стояла, так и села. Посидела, поглядела вдаль, на лес, подышала, успокоилась, а затем тихо, но жестко сказала:

– Слушай меня внимательно, охранябушка. Перво-наперво, у люда окрестного даже сомнения не должно возникнуть в том, что питаюсь я пиявками с болота и поганками с пней замшелых, иначе, знаешь ли, на мои вылазки в ярмарочные дни и внимание-то могут обратить, а мне то внимание и даром не нать – я за пределами леса почти беззащитная, понимаешь ты это?

Промолчал, нахмурился и кивнул.

– Теперь далее, – посмотрела на него сурово, – ты, конечно, маг, и стремление твое людям помочь оно похвальное, тут спорить не буду. Только, охранябушка, неужто не осознаешь, что чем чаще магией пользуешься, тем сильнее повреждения твоей печати? А в нынешнем состоянии – рванет печать, и даже леший, а он у меня опытный, не представляет, что будет. Одно только сказать могу наверняка – ума лишишься в тот же миг и станешь ты безумным бесконтрольным архимагом, а это, скажу я тебе, такое себе удовольствие-то.

Сильнее нахмурился охранябушка мой, на меня посмотрел исподлобья да и сказал:

– Ты же голодная осталась. Из-за меня.

Простонала отчаянно, на него поглядела устало, да и сказала как есть:

– Я не дитя малое, маг, я ведунья лесная. Уясни это наконец!

А затем воздуха побольше набрала, да и самое страшное высказала:

– Охранябушка, лес мой не покидать! Пока печать не сниму, шагу из лесу не сделаешь!

– Серьезно? – оскорбился он вдруг. – Да недавно вроде говорила, что никто не держит, рубашки навынос предлагала да и шагать куда глаза глядят.

Тут спорить не стала, ибо было такое, вот только:

– Ты о ведьмах многое знаешь, как я погляжу. А о ведьмаках ведаешь ли?

Замер маг.

– Может, и позабыл уже, а может, и не понял, но принц наш, если уж быть откровенной, своеобразная ведьма, – я поднялась, – точнее, ведьмак.

Руку протянула, пылинку несуществующую с плеча широкого смахнула, в глаза синие посмотрела да и прямо сказала:

– А ты у нас жертва, охранябушка. И видишь ли, я всех убедила, что ты уже умер, упокоился на жертвенном алтаре во имя моей силушки, а ты… Из лесу выходить более не смей, понял?!

Договаривать не стала, сошла вниз по ступеням, ушла к ограде, постояла, все так же в лес глядя, успокоилась, потом вернулась.

Маг стоял, опираясь спиной о стену последнюю дома моего, кот, даром что призрачный, с мурчанием ел суп, который всем радушно домовой разливал, даже леший попробовал, и только мы с охранябом остались стоять, друг на друга глядя и еду игнорируя.

– Веся, – тихо произнес охранябушка, – ведьмак многое может?

Я молча руку к лесу протянула – и взметнулась листва прошлогодняя, поднялась, почти что до верхушек деревьев и рухнула вниз, потревожив птиц вечерних. Архимаг лишь мельком глянул на лес, затем посмотрел на меня непонимающе.

– Он в мой лес целое войско провел, а я и не почувствовала. Так что сам себе и ответь, многое ли ведьмак может, – слова с моих губ сорвались шепотом.

И ушла я в остатки избы.

Руки ополоснула по дороге, поднялась по ступенькам, скинула плащ на то место, где раньше была вешалка, стараясь никого не задеть, добралась до лавки, села, получила от домового тарелку супа да есть принялась без аппетита совершенно.

Внизу, у избы, стоял архимаг. Руки на груди сложены, взгляд на меня направлен, синий лед в глазах, скулы резче обозначились – злился он.

– Изяславе перечить не стоило тебе, – произнес он, не заботясь, что не только я – все слышат.

Плечами пожала, еще ложку супа проглотила, на небо глянула да и ответила:

– Утро вечера мудренее, охранябушка. Давай ужинать, потом поспать не помешало бы тебе, а поутру, по утренней зорьке, и решу, что делать буду дальше.

– А лучше порешить его сразу и спать спокойно, – мрачно предложил леший.

– А вот это не советую, – устало посмотрела на друга верного. – Я против и как ведьма – потому как несправедливо это, и как ведунья лесная. Лешенька, он архимаг с печатью, частично сломанной, но силой активной, и от меня он все время невольно подпитывался, да так, что вот магичить уже может преспокойно, так что от смерти его весь наш лес сгореть может. Вот ты как, хочешь без леса нашего Заповедного остаться?

Леший есть перестал. И кот перестал. И Мудрый ворон передумал мясо клевать. И только домовой ел себе и по мелочам не тревожился.

– А если уйду? – спросил маг напряженно.

– А давай! – предложила разгневанно. – Только ты учти, охранябушка, печать твоя нестабильная, силушка так же, а за пределами леса моего Заповедного тебя ждет Славастена с сыночком своим Тиромиром да Изяслава с ведьмаком Анарионом, а промеж них верный слуга короля архимаг последний Ингеборг, да только вот я бы на него не ставила – Анариону он клятву принес, как принцу, а Тиромир сын ему, так что для кого из них двоих он тебя на алтаре убьет, еще неведомо, но вот то, что убьет – это я тебе гарантирую. А коли ты чудом каким из лап его вывернешься, то путь твой жизненный все равно недолог – печать, охранябушка, все одно сорвется – это дело времени. Так что, открывать тебе тропу заповедную? И подскажи уж сразу, куда конкретно открыть, в какую сторону-то?

Архимаг удар принял достойно. Пошел, умылся, руки ополоснул, к нам поднялся, кот пододвинулся, место освобождая, охранябушка рядом со мной сел, домовой ему супа набрал, мяса положил побольше, я хлеб протянула, ворон – ложку.

Сидим, вечеряем.

Хорошо, спокойно.

И тут нежданно-негаданно Сила Лесная объявилась.

Ветром шумным, древесным скрипом, птичьим криком, и проявилось лицо из листьев дубовых, из гнезд птичьих.

– А гнезда-то положь, где взяла, – попросила я.

Сила Лесная одумалась, гнезда назад вернула, лицо, правда, без бровей осталось, но ничего, переживет.

– А я смотрю, ты, ведьма, ремонт затеяла, – молвила сила, все тем же мужским голосом.

И вот как к ней относиться-то, до сих пор не пойму. Зато одно могу сказать – ранее-то я за ней язвительности не замечала, да и являлась она хорошо если раз в полгода, а теперь такая честь и все мне одной.

– Так свежий воздух для процесса учебного самое то, – ответила, поразмыслив. – Опять же вид хороший, к созерцанию побуждающий.

Силушка Лесная недоверчиво прищурилась и спросила:

– Маг избушку сломал, да?

– Да, – подтвердила невесело.

Силушка Лесная вздохнула тяжело, кивнула и посоветовала:

– За учебу принимайся, ведунья, али за размножение – самая пора настает, не теряй ночь понапрасну.

И усмехнувшись похабно, исчезла среди деревьев, как не было ее, только птенцы расшумелись в гнездах потревоженные. Вот нельзя было без позерства никак, да?!

– Что б тебя! – прошипела нервно, и аппетит весь пропал как и не было.

А может, и не было, кто его знает.

Отдав почти полную тарелку домовому, встала, из-за скамьи выскользнула, не потревожив лешего, прошла к печи, за ней, в мешковине схороненная, тетрадь лежала толстая. Изымала с трудом, стена-то была последняя, и вроде крепко держалась, но мало ли, осторожность не помешает. Открыла на странице первой, взглядом по нервным строчкам пробежалась, прочла до зубовного скрежета знакомое:

«День первый. Лесная ведунья из меня вышла так себе. Не ахти даже, я бы сказала. Спалила ветки и случайно одну старую ель. Ночевать в лесу плохо. Палить деревья тоже плохо. Заповедная чаща зараза. Лесная Сила – гад непонятной половой принадлежности. Все плохо. Утоплюсь».

Тетрадь закрыла. Подумала о том, что время прошло, а ничего не изменилось.

Решила, что за истекшие три с половиной года вообще ничего не изменилось.

Захватила полотенце, ушла топиться.

– Ведьма, ты куда? – встревожился охранябушка.

– К водяному, – ответила я.

– Размножаться? – ехидно поинтересовался кот.

От Силушки Лесной заразился ехидством, не иначе.

– Топиться! – не оборачиваясь, буркнула я.

И ушла.

* * *

На реке сегодня было неожиданно тихо. Я даже остановилась, озираясь недоуменно, но рыба плескалась, в заводи рядом кувшинки цвели, кикиморы помахали приветливо, так что вроде как все в порядке. Но пока до заводи шла, все понять не могла – что ж не так-то?!

Дошла, вещи свои сложила на кусту ближнем, рубашку исподнюю не снимала, уже ученая, это я по первости сюда нагишом сунулась, просто не знала еще про водяного, а Водя был тем еще охальником.

И вот только я, мыло душистое захватив, в воду ступила, как засветилась та, аки папоротник в короткую летнюю ночь, и хоть луны не было на небе, а лунная дорожка возникла да и повела, серебрясь на воде, прямо к валуну огромному, где возлежал дивный молодец. Плечи у него – косая сажень, волосы – цвета спелой пшеницы, торс да руки мышцами бугрятся, взгляд томный, призывный, улыбка в полумраке сверкает ярче месяца…

– И тебе не хворать, – сказала неприветливо, спускаясь в воду.

И где ж такой выискался, я по сей день не знала. В столице, в озере близ школы ведьминской водяной был обычный – с зелеными волосами, мутными глазами, скверным характером и вечно недовольной миной на опухшем лице. Стандартный в общем. А Водя – нет. Он был уникальным.

– Весянушка, что ж ты невесела? Что ж рубашку на куст не повесила? – низким хриплым голосом провокационно вопросил водяной.

Глянула на него исподлобья и даже отвечать не стала. Водяной сразу смекнул, что дело нечисто, а потому в дальнейшем возлежал на валуне молча, пока я чистоту наводила. Вымылась, как есть, в рубашке, волосы промыла, ополоснула, а потом поплыла к водяному, он пододвинулся, освобождая место, руку протянул, помогая на валун взобраться и сесть.

– Ну, что опять? – спросил, когда дрожать от холода перестала, потому что он мне валун подогрел.

– Водя, а ты печать магическую снимать умеешь? – спросила просто так, ни на что не надеясь.

Непростой это был водяной, очень непростой, так что у него многое спросить можно было.

– Печать магическую? – вопросил водяной, почесав подбородок. – Снимал.

Я, резко голову повернув, воззрилась на него с надеждою.

– И как? – вопросила, едва поняла, что теперь водяной молчать вздумал, и без дальнейшего вопроса говорить не станет.

– А заводь видишь? – тихо спросил Водя.

Я огляделась. Заводь была приличная, да только сейчас я заметила, что на яму она больше похожа, чем на старое русло реки или же залитый луг. Просто, видать, давно яма эта появилась, по склонам уже деревья росли не один десяток лет – два-три скорее, по берегам камыш вездесущий, а то, что вода тут была чистая – так на дне родник, оттого и мыться здесь было хоть и приятно, но холодно.

– Любил я ее, – вдруг признался водяной.

– Печать? – не поверила я.

Водя глянул на меня глазами лунного цвета, усмехнулся и выдавил нехотя:

– Эльну, чародейку.

Наклонился вперед, руку протянул, прикоснулся пальцем к воде, и пошли по той круги, да не простые, а мерцающие, и в кругах тех ожили воспоминания.

– Давно это было, – начал рассказывать Водя, – давно… словно и не было уже. Там – он кивнул в сторону реки – стояла башня чародейская, прямо посреди реки стояла. От нее к берегу мост вел, да только цельным он не был – обрывался, прямо над тем местом, где из воды валуны виднелись. Чтобы те, кто пройти решил, на воду не надеялись, и точно знали – коли упадешь, уже не выживешь.

– Как это? – не поняла я.

И водяной показал. Башню-крепость посреди реки, мост от башни к берегу ведущий… да только берег тогда ближе был, река не столь полноводной и широкой, и на берегу том вторая крепость, и были они как пара. Та, что посреди реки – изящная, белокаменная, а та, что на берегу – из темного камня, монолитная, внушительная. И мост от одной башни к другой, что обрывался на середине, да так, что не перепрыгнуть – шагов десять пустоты было между двумя половинами моста.

– Чародейская академия, – пояснил Водя, указав на светлую башню, – та, что изолирована, она для непосвященных, аки тюрьма, из которой живым не выбраться. Впрочем, тюрьмой и была эта башня чародейская… А вторая уже для состоявшихся адептов.

Я с одной башни на другую взгляд перевела, но ничего не поняла.

– Чародейская? – переспросила с сомнением.

Да и как тут не переспросить – не было у нас чародеев испокон веков! Я о таком и не слышала.

– Чародейская. Смотри внимательно, покажу, что было, – сказал Водя, и стала та башня ближе в отражении водяном, словно подлетели мы к ней.

Да увидела я на самом верху чародеек. Странные они были – волосами все как одна седые, хоть и юные совсем, от семи лет и до двенадцати, не более, но седые. И сидели все на полу, перед каждой низкий каменный столик, а на столике том яблоко, змея в банке мертвая, и птица, за одну лапку привязанная. И кричали те птицы, и пытались вырваться… да куда ж вырвешься, если крепко привязан.

И ходила меж теми седыми юными чародейками взрослая, возраста не определить, и двадцать ей могло быть, и семьдесят, а волосы как у всех – лунно-серебристые, неестественные.

– Я… – начала было.

– Смотри, – сказал водяной.

Смотреть было на что – одна из чародеек, та, рядом с которой стояла учительница, протянула ладонь над яблоком, и оно скукожилось, чернея на глазах и оставляя после себя лишь серебристое облачко, собравшееся сверкающим туманом под ладошкой девочки. Движение – и вот облачко смещается да сверкает уже над тельцем мертвой змеи. Чародейка опускает ладонь ниже, и трупик вспыхивает, поглощая сияние, начинает шевелиться, вскидывается и атакует из последних сил пытающуюся вырваться птицу. Сверкнули ядовитые клыки, забилась пташка, теряя жизнь серебряными каплями… а те вниз не падали, поднимались вверх, впитываясь в ладонь чародейки, от чего седые волосы на голове ее заискрились серебряным сиянием.

Что-то говорит главная чародейка, и повторяют упражнение все ученицы, да только у одной из сидящих в отдалении вдруг вырывается птица да испуганно мчится к окну. Лопается стекло на ее пути, выпуская окончательно на свободу, вскакивает виновная в случившемся.

– Ее звали Эльна, – грустно сказал водяной.

Движение руки – и время ускорилось, промелькнуло одним мгновением, и вот сидит на камнях у подножия башни девушка в темно-серой мантии. Ручки ее худенькие, кожа бледная, волосы лунного цвета в косу собраны, в светло-голубых глазах слезы, стекают они по лицу и падают в воду.

– У чародеек на последнем испытании выбор небольшой – или ты убьешь, или тебя. – Водяной протянул руку, словно хотел погладить лунные волосы, но пальцы лишь коснулись воды, поколебав ее и изображение. – Она убивать отказалась. Наотрез отказалась.

И наверху, в той башне, где учились девочки, послышались крики, показались вспышки света, да начали падать сверху камни, книги, стекла… и тела таких же хрупких девушек с волосами лунного цвета…

– И ее заклеймили, – почти прошептал водяной. – Ее силу должна была поглотить наставница, сразу как пройдут испытания, и в башне останутся лишь сильнейшие… Но я не смог проплыть мимо.

И события прошлого начали раскручиваться, как пружина, все ускоряясь:

Разговор Води, тогда не в пример стройного и юного, с тихо плачущей девушкой.

Его вопрос, ее кивок, и чародейка, сбросив мантию, в исподнем скользнула в руки к водяному.

Попытка главной чародейки помешать, и волна, окатившая башню, и пыл разъяренной… гадины.

А затем этот валун, тот самый, на котором сейчас сидели мы с водяным, девушка, лежащая на нем на животе, и Водя, касающийся дрожащими пальцами страшной печати…

Яркое сияние взрыва…

– Я хотел помочь, – прошептал Водя, – я лишь хотел помочь… Если бы я только знал…

Вот так я и поняла, почему водяной у нас такой магически одаренный.

– А до того, как печать наложили, забрать ее не мог? – тихо спросила я.

– Она не слышала. Не видела. Не чувствовала. Говорят, слепые слышат лучше, чем зрячие, видать, так оно и есть – я звал ее, часто звал, но лишь когда печать наложили, когда лишили ее магии, только тогда она услышать смогла.

Водяной с остервенением плеснул рукой по воде, на меня посмотрел и с горечью спросил:

– Хочешь узнать, отчего печать снял? Отчего не оставил как есть?

Спросить хотела, но не решилась бы, ни за что бы не решилась, такое горе было в его взгляде.

– Она не хотела слепой жить, – прямо сказал водяной.

И соскользнув с валуна, исчез в воде. Пошел плавать, пока эмоции не схлынут. Это только с первого взгляда Водя веселый охальник, а внутри… там внутри души его, как и в моей – потери да боль непроходящая. Никто не знает, что на душе у смеющегося человека… никто, кроме тех, кто от отчаяния тоже спасается улыбкой.

Я не окликнула его, осталась сидеть, обняв ноги и устроив подбородок на коленях.

«Хочешь узнать, отчего печать снял? Она не хотела слепой жить». – Я вот все сидела и слова эти обдумывала.

Нравился мне охранябушка. Очень нравился. Таким, какой есть – человечным. И как бы ни сердилась на него, за отношение ко мне как к дитю несмышленому, а впервые с тех пор, как в лесу этом жила, человеком себя почувствовала. И думать о том, что уйдет он из жизни моей, было грустно, но… Водя сказал то, что я и сама понимала – маг без магии жить не сможет. Не захочет. Не сумеет.

«Она не хотела слепой жить»…

– Сидишь? – Водя вынырнул рядом.

Поддержал тепло валуна, чтобы я снова не замерзла, да посмотрел пытливо.

– Сижу, – скорбно призналась я.

Водя забрался обратно, устроился рядом и спросил:

– Чего твоя чаща разошлась?

– Территорию охраняет, – пожав плечами, ответила я.

– Да? – удивился водяной. – А волосы моих русалок ей для чего понадобились?

– А пугала ставить будет, – неловко пошутила я.

Водяной нахмурился и спросил:

– Отчего у русалок взяла? Почему не у кикимор?

Тут в него откуда-то сбоку прилетела жаба. Брякнулась на голову, по волосам сползла водяному на лоб… обидчивые у него кикиморы. Но тут уж сам виноват, я в их дела водные не лезу, мне своих хватает.

И к слову о моих делах.

– Водя, а что стало с чародейской башней, одной и второй? Где они?

Водяной с лица осторожно лягушку снял, отпустил плыть свободно, на меня посмотрел и сказал недрогнувшим голосом:

– Лежат. На дне. А мою реку, сама понимаешь, не осушить, не исчерпать.

Исчерпывающий ответ, ничего не скажешь.

– Водь, а книги-то достать можно? – спросила с надеждой.

Магические книги они защищенные, им ни огонь, ни вода не вредят.

Водяной поразмыслил и спросил:

– Тебе все?

Все вряд ли, их отмывать замучаешься, а магией не рискну сейчас – не нравится мне печать охранябушки моего, ох и не нравится. Вроде и опознана она, да как выясняется, все с ней не так, и лучше уж вблизи не магичить.

– Мне, Водя, те нужны, которые про печать магическую, – прямо сказала я.

Водяного я уже знала, он был из тех редких представителей нечисти, что умел учиться на ошибках своих, продумывал и искал выходы, а потому, вот зубом клянусь тем, который фальшивый, что искал он и книги, и то, в чем ошибся, печать снимая. И права была, водяной мрачно на меня посмотрел и спросил:

– А что мне за это будет, Веся?

Начинается.

– Тебя хочу, – прямо и без обиняков заявил Водя.

Из ближайших кустов высунулась рука, колючками покрытая, да кулаком тут же погрозила. Чаща была категорически против наших отношений с водяным. Просто от водяных, так уж случилось, только водяного родить и можно, а это вам не зверюшки, это, с точки зрения моей Заповедной поганки, совершенно не нужная вещь в хозяйстве, так-то.

– Извини, друг сердешный, не в этой жизни, – уж даже не знаю в который раз, сказала я.

В камышах ехидно захихикали кикиморы. Вообще Воде не стоило намекать, что патлы кикимор для чучела куда лучше подойдут, чем волосы русалок, так что кикиморы теперь будут гарантированно мстить. Просто водяной им не хозяин. Кикиморы – народ свободный, могут в воде жить, могут в болоте, а могут и вовсе в лесу, а там на их стороне чаща всеми ветками и колючками, так что зря Водя так, очень зря.

– Хорошо. – Водя злой был, но держался, потому что знал – чаща моя сволочь зловредная и злопамятная, она при желании и до его волос добраться может, а уж в том, что русалкам теперь путь на сушу заказан, так и вовсе можно было не сомневаться. – Тогда поцелуй.

Из кустов в водяного полетел камень здоровенный. Водя – мужик тренированный, перехватил в полете, отправил обратно – чай не лягушка, можно и пошвыряться. Чаща тоже рассудила, что камни жалеть смысла нет, и зарядила в водяного целой глыбой каменной. Водя перехватил. В полете. Магией. Подержал, вздохнул страдальчески, назад вернул и на меня посмотрел.

– Хорошо, – я соскользнула в воду, – с меня поцелуй.

И соскальзывала я в воду, а оказалась вдруг в объятиях крепких, тесно прижатая к груди мужской, и нет – не был это водяной, вовсе не он был. У водяного и руки мягче, и тело… тоже мягче, а охранябушка весь твердый, как из стали выкованный, да и держит крепко, аж не продохнуть, а еще взгляд у него злой, матерый, опасный.

– Ведьма, – голос хриплым был, – я бы на твоем месте такими обещаниями не разбрасывался.

И даже возразить не дал, поднялся рывком да и пошел по воде, утонув в ней лишь по колено, а тут глубины было в три роста человеческих, я точно знала, ныряла как-то за книгой оброненной.

И водяному, едва из воды вышли:

– Позже поговорим. Без свидетелей.

Тут уж у меня челюсть отвисла, да только архимаг клюку мою подхватил, магией подхватил, оземь ударил и путь открыл прямо к избушке!

Так что когда дар речи ко мне вернулся, не было уже ни заводи, ни Води, ни даже чащи Заповедной в кустах. Был маг. Маг меня в избу занес, на ноги поставил, полотенце протянул, развернулся и ушел. Да недалеки переходы были – в угол ушел, сел там, на стул уцелевший, учебник взял со стола, и… к чтению, видать, вернулся.

– Охранябушка, – заматываясь в полотенце, проговорила я, – а что это вот сейчас было-то?

– Мм-м? – Он оторвался от книги, меня взглядом синим окинул, вновь к чтению вернулся и ответил голосом злым: – Чаща твоя примчалась, изобразила мне процесс зачатия головастиков, потребовала остановить разврат, сообщила в красках и иллюстрациях, что сама три года уж поделать ничего не может, и вся надежда у нее на меня только. И да, у меня есть вопрос.

– К-к-какой? – потрясенно спросила, прижимая полотенце к груди.

Архимаг усмехнулся и спросил:

– Чешуя не мешает?

– Н-н-нет, – ответила неуверенно.

– Ясно, – маг перевернул страницу, – значит, чаща у тебя не только сволочная, но еще и тугоумная. Спать ложись, ведьма.

А такого уже ни одна ведьма не стерпит.

– А ты мне не указывай, охранябушка! – прошипела я.

Маг голову вскинул, на меня посмотрел пристально и вдруг сипло произнес:

– Простите раба своего, госпожа.

Даже негодовать после такого не захотелось. Постояла, глядя на охранябушку, который смотрел так, словно приказаний ждет и вообще раб он мой, развернулась и ушла за печь, вымолвив:

– Называй лучше ведьмой, мне так привычнее.

– Как вам будет угодно, госпожа ведьма, – раздалось вслед.

Аж передернуло! Вот заладил-то!

* * *

Ложилась спать с влажными волосами, сушить их магией при архимаге с нестабильной печатью я не решилась. Пугала меня и сила его, и то, что контроль над ней охранябушка теряет рядом со мной.

Последний взгляд мой был на месяц.

«В полночь», – приказала я месяцу.

И провалилась в сон.

Снился мне лес. Он всегда мне снился – лесная ведунья спит, да не так, как постороннему думается. Я спала как трава, как деревья, как земля – дремота, не сон, ведь сон – работа. Лес, он ответственности требует, особенно если это Заповедный лес. И я спала лишь телом, а сознанием бродила по лесу, отслеживая потоки силы, проверяя ручьи, улыбнувшись перебравшейся к нам сегодня семье кротов, заметила, что на одном из холмов земля оползать начала, вслед за ней деревья могут рухнуть, надо бы вмешаться завтра…

И вдруг сон мой стал сном!

И я увидела себя с костяным кинжалом в дрожащих руках… Я увидела себя, стоящую на коленях над тем, кто ради меня готов был отдать жизнь.

«Нет…» – Ветер срывает хриплый шепот с губ, ветер срывает горькие слезы.

«Да, – тихий голос Кевина, – нас никто не спасет, Валкирин, никто. Один удар, ты сможешь».

Валкирин – та, что выбирает мертвых. Имя, что дала мне Славастена… лишь спустя годы я узнала его значение. В ту страшную ночь – уже знала.

«Один удар, Валкирин, быстрее».

«Веся, – поправила я, – меня зовут Весяна. Меня так назвала мама…»

Его улыбка, полная нежности и грусти.

«Один удар, Веся… Весенька… Весна моя, не дай им забрать меня».

Удар, острый нож в теряющем жизнь теле молодого мага, и слезы падают на его лицо, когда я, склонившись, прикасаюсь губами к его губам.

Его последний поцелуй…

Мой самый первый…

И яркий свет в глаза.

* * *

– Что с месяцем? – услышала вопрос, заданный мужским голосом, едва распахнула мокрые ресницы.

Не сразу поняла, где я, что со мной и почему на краю моей постели сидит матерый, измотанный жизнью мужчина, а потом вспомнила.

Села, слезы вытерла, на месяц глянула, тот, верный друг, луч убрал, свое дело выполнив.

– Спасибо, – прошептала я месяцу.

А вот затем посмотрела на архимага да посмотрела вопросительно – кровать тут, между прочим, моя была, а его матрас за печкой, ввиду отсутствия теперь у меня прихожей.

– Это… моя кровать, – напомнила несознательному.

– Ты плакала, – прозвучало в ответ.

– Бывает, – улыбнулась грустно. – Мы, ведьмы, существа эмоциональные. Спать ступай, охранябушка, не перечь мне.

В последних словах сталь. Архимаг спорить не стал, поднялся, голову склонил, аки раб опять, и ушел к себе спать, да лег, повернувшись спиной ко мне и прикрывшись почти с головой. Видать, обиделся, да не моя печаль в том, мне лес спасать надо, мага этого спасать надо, королевским магам отпор дать, а потом как-то еще с Лесной Силушкой договариваться… еще не знаю как, потом придумаю.

Одеваться долго не стала – плащ простой неприметный на плечи, капюшон накинула на голову, туфельки легкие матерчатые, верная клюка в руке, и шагнула я от избушки сразу к нестабильному холму в лесу.

Там уже ждал леший, он моего леса хранитель, он со мной одни сны видит.

Постояли, глядя на холм, подумали. Поразмыслить было о чем – коли вмешаюсь я сейчас, то деревья, могучие великаны, коим еще стоять бы лет сто, а то и двести, погибнут. Да только холм источник подземный разрушает, и рвется он на поверхность, а вода здесь дело нужное – молодым деревцам подмога, мелким зверям питье.

Долго с лешим решали, чего делать-то будем, как и дубы сохранить, и источнику путь на поверхность дать. И вот, казалось бы, волшба – дело нехитрое, со стороны оно может и так, а на деле сидим с лешим, на земле формулы вычерчиваем, давление воды и силу корней высчитываем, да рассчитать надо так, чтобы и волки сыты, и овцы целы. Решили. Дело сладили.

Сил, правда, истратили больше нужного…

* * *

К водяному я пришла, пошатываясь.

Постояла, на ветру качаясь аки камыши по берегам заводи, оттого, видать, Водя меня не сразу и заметил.

– Случилось чего? – спросил встревоженно, выныривая с глубины.

– Д-д-деревья да холм ук-к-крепляла. – Языком едва ворочать могла.

Ну да отойдет скоро, лес он великая сила – одной веткой отбирает, другой дает, так что под сосной посижу и в норме буду.

Водяной покивал головой понимающе, вновь на глубину нырнул, вернулся с сундуком, всплеском волны отправил его к моим ногам. Сундук был таков, что на нем и спать можно было бы при желании – крышка плоская, в старину такие сундуки делали, и служил он частенько и хранилищем, и кроватью хозяевам. Да только этот сундук был не простой – не ведаю, сколько лет ему было, но веяло тьмой, холодом могильным да привкусом крови на губах.

– Зачарованный, – подтвердил догадку мою водяной. – Сам пытался открыть – не вышло.

Кивнула, говорить сейчас трудно было, только позвала лешего мысленно да клюкой оземь ударила.

* * *

Под сосной возле избушки я сначала полежала, посидеть не вышло. Полежать долго тоже – охранябушка пришел. Постоял, на меня посмотрел, ушел. Думала, спать пошел, оказалось нет – прислал ко мне домового с чаем и бутербродами. Надо же, оказывается, хлеб еще остался, я думала, весь съели.

Когда перекусила, архимаг все же не выдержал, снова пришел. Постоял. Посмотрел на сундук, на меня, вопросил:

– Ведьма, это не сундук, это чародейский хран зачарованный. Его не открыть. Попытаешься – и все, что в нем есть, заклинанием уничтожится.

– Не учи ученого, – высунулся из дерева кот Ученый.

Охраняб на него едва ли поглядел, на меня смотрел предупреждающе.

– Спать иди, – послала я его. – С сундуком сама разберусь, не маленькая.

Однако маг даже не дернулся, вздохнул, сдерживая негодование, и хотел было что-то еще сказать, да не успел – я руку к сундуку протянула, дерева мореного коснулась… и осыпалось трухой то дерево, остался лишь каркас стальной да замок нетронутый. Охраняб потрясенно на меня поглядел и произнес только:

– М-да.

– Я же ведунья лесная, забыл? – спросила с улыбкой.

Отвечать он не стал, нагнулся, каркас оставшийся от сундука поднял, книги вытряхнул на траву, а опасное хранилище подальше отбросил. Затем, на колено опустившись, быстро книги перебрал, каждую в руках подержал, будто искал чего. Да только не искал – охрану он с них снимал. Чародейские книги, они часто зачарованы, и тому, кто откроет, мало хорошего принесут, да только архимагу такое оказалось нипочем. С каждой книги чары снял, после встал и ушел обратно к избе, оставляя меня сидеть в задумчивости.

– Силен, – вслед ему заметил леший.

– Двух архимагов сам убил, – тихо сказала я.

– Странный, – добавил задумчиво друг верный. – Имя не спрашивала?

Я отрицательно головой покачала. Не спрашивала и не собираюсь – охранябушка сейчас аки зверь раненый, ему помочь надобно, а не имя спрашивать. Да и по факту-то:

– На всем континенте всего один архимаг есть, к коему ненависть каждая ведьма испытывает, да заслуженно. Но он империи служит, в королевство наше бы не сунулся, мы для него сошки мелкие.

– Хм, а что за архимаг такой? – редко леший любопытство проявлял.

– Агнехран, – я за книгой первой потянулась. – Жуткий тип. Глаза его темные, как глубины моря синего, волосы черные, как вороново крыло, огонь перед ним преданным псом стелется, нежить даже нападать не решается, города да деревни опосля него трухой осыпаются, а ведьмам он первый враг.

И тут друг мой верный на меня взглянул вопросительно. Опосля вслед магу ушедшему и снова на меня.

– Не-е-ет, – даже головой покачала отрицательно, – тот архимаг Агнехран дом бы строить не стал, скорее горло бы мне во сне перерезать попытался. Жуткий тип, говорю же.

Леший суставами потрещал в задумчивости да и ушел в лес – я дерево укрепила, но следить за ним лешему теперь. Долго следить, до тех пор, пока под корнями исполина не пробьется на поверхность родник, но и на том не все еще, проследить надобно, не размоет ли вода почву, верно ли мы все рассчитали.

Я же, снова жестоко эксплуатируя месяц, приступила к чтению – чародейский язык я знала плохо, но он был подобен языку магическому, а вот его уже… я тоже знала плохо. Но мы, ведьмы, народ настойчивый, так что я с энтузиазмом взялась за дело.

* * *

К спящему архимагу подобралась бесшумной кошкою под утро, скользнула пальцами по покрывалу, осторожно оттягивая, да только…

– Ведьма, ты меня домогаться решила? – вопросил неведомо как проснувшийся раб мой.

– А то, – подтвердила бодро. – Размножение, оно, охранябушка, куда проще обучения.

– Ну-ну, – хмыкнул маг скептически.

Но не мешал, и то хлеб.

Стянув до пояса покрывало, я рубашку задрала по самую печать, хотя по-хорошему снять бы ее, рубашку в смысле, ну и печать тоже.

Посидела, посмотрела, попросила:

– На живот перевернись, будь так добр.

Охранябушка взял да и перевернулся. На спину. Мне же досталось крайне сомнительное удовольствие встретиться взглядом с синими, такими синими, что почти фиолетового оттенка глазами и взглядом недобрым.

– Ведьма, – тихо произнес маг, – уймись. Эту печать не снять.

Унялась бы, да только:

– Мужик, либо я печать сниму, либо ты мне тут пол-леса снесешь и не заметишь! О себе не думаешь, о природе подумай!

Маг выслушал молча, но как высказала все, со спокойной насмешкой произнес:

– Есть третий вариант, ведьма. Ты меня убьешь и войдешь в силу, став инициированной. И вот тогда у тебя появится шанс противостоять всем магам короля Казимира. Один удар, Веся, всего один, и все проблемы будут решены.

У меня от слов его руки опустились. Села на край лежанки его, посмотрела с тихой тоской и едва слышно вымолвила:

– Однажды я эти слова уже слышала, охранябушка. Да и удар тот нанесла, себя навеки проклиная. И знаешь что? Не решилось ничего. Ничего, охранябушка. И коли был шанс все вернуть, я бы тогда тот нож ритуальный изломала голыми руками…

Посмотрел недоверчиво, но в глазах уже промелькнуло, проявилось подозрение.

– Кевин Ланнерон?

И вроде тихо сказал, а для меня слова его громом небесным прогремели. Как приговор.

Усмехнулась невесело, кивнула, подтверждая страшное, да и повторила просьбу:

– На живот перевернись.

Но архимаг даже не пошевелился, лишь смотрел на меня, а что было во взгляде его – леший разберет. Я не вглядывалась, я отвернулась и, запрокинув голову, на месяц посмотрела… не до слез мне сейчас, совсем не до слез.

– Быть того не может, ведьма, – что-то не так у мага этого было с голосом, говорит вроде тихо, а пробирает до костей, – не сходится. Я по вашему следу шел, я следы заклинания видел, я… Вас лес поглотил. И раз ты стала лесной ведуньей, значит, ты ученая ведьма и…

И он осекся.

Вспомнил, стало быть, слова мои.

Вспомнил и понял:

– Но ты не ученая, тебя лес призвать не мог, ты действительно прирожденная… Твою мать!

Резко повернувшись, посмотрела на него с яростью и прошипела:

– А вот мать мою не трогай!

– Остынь, ведьма, это было ругательство, – холодно произнес архимаг.

Я-то остыну, тебя, сволочь, сейчас спасу, потом из лесу своего вышвырну, потом остыну!

– На живот! – прошипела, с трудом ярость сдерживая.

Маг молча перевернулся.

Мне же пришлось снова рубашку задирать, но мучить меня архимаг не стал – стянул рубашку одним рывком через голову, лег, предоставляя мне всего себя, и лишь когда я к коже его притронулась, не к самой печати, а к черным молниям наложенных проклятий, тихо сказал:

– Ты же обманула меня, ведьма.

– Смотря в чем, – не стала оправдываться я.

Усмехнулся, затем произнес:

– Если ты прирожденная, значит, лес призвать не могла. Но лес вас поглотил, головой ручаюсь, а значит, силу свою ты на призыв потратила. Так? И это был вовсе не план Кевина Ланнерона, да, ведьма?

Я провела пальцем по черным отметинам да и не стала молчать:

– Охранябушка, родненький, умен ты больно. Так умен, что шанс у тебя есть, хороший такой шанс… стать богаче на парочку проклятий сверху тех, что уже имеются. Не зли меня, маг, просто – не зли!

Злить не стал – лежал молча, дышал осторожно, стараясь не шевелиться даже, а я, устроившись удобнее, проводила пальцем по черным молниям проклятий, незримо повторяя рисунок каждого из них. И уже почти закончила, когда неугомонный этот вдруг высказал:

– Лечишь ты хорошо. Слишком хорошо и для ведьмы, и уж тем более для ведуньи лесной. Хорошо лечишь. Лучше целителей.

– Ой, а я посмотрю, ты у нас не только умен, а еще и на комплименты горазд. Ох, охранябушка, ой смутил меня старую, – протянула язвительно.

– Молодую, – возразил маг. – Очень молодую. Слишком молодую для того, чтобы настолько овладеть целительским ремеслом. И это притом, что у тебя даже дара нет целительского.

Я замерла.

Хотя и не стоило на таком моменте останавливаться – больнее ему будет потом. Вот только, даже не догадываясь, сам архимаг сейчас причинял невыносимую боль мне, вскрывая старую рану каждым из слов.

– Замолчи! – не попросила, скорее потребовала.

Замолчал… жаль, что ненадолго.

– Его вылечить не смогла, да, ведьма? – тихо спросил маг.

Вскочила, сама не ведаю как, развернулась, сбежала вниз по ступеням крыльца, дороги не разбирая, ушла в лес, без клюки родимой даже.

Шла куда глаза глядят, потом сил не осталось – рухнула на колени, рукавом закрывая крик и всем телом сотрясаясь от рыданий.

Не смогла…

Все сделала, что умела, что не умела, сделала тоже… Два месяца его мучила, к смерти не отпускала, а спасти… не смогла.

И захлебываясь слезами, не услышала тихой поступи, лишь замерла, когда укутал одеялом, когда обнял, прижимая к себе, когда произнес сокрушенно:

– Прости меня, Веся, прости. Нужно было заткнуться.

Нужно было.

Но говорить я этого не стала, лишь спросила:

– Как ты меня нашел?

Маг молча положил передо мной клюку.

Помолчал и добавил:

– Прости.

Вытерев слезы, тихо ответила:

– Дело прошлое.

Я поднялась, маг поддержал.

И убрал руки прежде, чем я успела попросить об этом.

* * *

В остатки избушки вернулись молча. Я сходила к бочке, умылась ледяной водой, постояла, глядя на лес… Лес меня и защитил, и вылечил. Лес мудрее нас. Он бережет, он хоронит, он скрывает… Хорошо мне в этом лесу было. Так если подумать – я даже счастливая живу в нем. Мне здесь и хорошо, и спокойно, и это дом мой теперь, да только страх появился, что уничтожить и его могут. Но позволю ли? За первый свой дом я сражаться не могла, мала была еще, из второго «дома» сбежала, а третий дом для меня вот он. Мой лес. Мои леший, кот, ворон и чаща, пусть и зловредная. Так что не позволю! Никому не позволю!

Когда в дом вернулась, маг за столом сидел, опять с книгой.

– Спать ложись, охранябушка, скоро рассвет, – сказала я, в постель укладываясь.

Взгляд архимага не увидела, скорее почувствовала, да в ответ смотреть не стала… не сегодня.

– Веся, я могу спросить?

– Ведьма, – поправила я, – называй меня так, мне привычнее, тебе проще.

– Мне не проще, Веся.

Ну, твое дело, значит. Я отвечать не стала, укрылась почти с головой. Но охранябушка мне попался упорный и настойчивый.

– Прирожденная ведьма ведь слабее ученой, я правильно понял?

Да что ж ты все не уймешься никак?!

– Правильно, – тихо ответила.

И зажмурилась, надеясь перейти в то состояние дремоты, в котором видишь лес и не видишь воспоминаний и снов. Да разбередил маг все, все, что болело на сердце, но уже, казалось бы, похоронено было под прошлогодней листвой, но нет – тлел еще тот костер, на котором сожгли мою мать.

«Ведьма!»

«Дочь ведьмы!»

«Смотрите, ведьма идет!»

Я слышала это с детства, с самого раннего детства, но однажды селяне перешли черту.

«Смотрите, опять эта ведьма до колодца идет! А бей ее! Бей ведьму!»

До меня и первый камень не долетел. Не знаю, как это вышло, до сих пор не знаю. Я навроде только голову руками прикрыла, но что-то случилось, и от скрещенных в попытке защититься рук ударила в толпу волна силы. Да такой силы, что снесла подростков, организовавших травлю, и взрослых, что стояли в отдалении, наслаждаясь моим унижением, и даже парочку домов сила тоже снесла.

И осталась я, со слезами застывшими в глазах, а повсюду прочь бежал народ, дети кричали, страх поселился, и тучи сгустились, страшные тучи, внезапно превратившие ясный день в серую муть.

Потом прибежал отец, тряс меня, ухватив за плечи, и все орал: «Ты что наделала, Веся?! Ведьма, что ты сделала?!» А я не ведала, что ответить. Только больно было от того, что и папа меня ведьмой назвал, ох как же больно от этого было. И спросить мне хотелось только одно: «За что? За что так со мной? За что так с матерью моей?»

– Весь, но прирожденных ведь много, – вдруг сказал архимаг. – Да почти каждая вторая, у тебя не должно быть силы, практически вообще никакой.

Ее и не было, до того самого дня. Ее не было…

– Знаешь, охранябушка, если тебя ведьмой с детства кличут, ведьмой и станешь, – едва слышно ответила ему.

А мама ведьмой не была. Это я потом, когда у Славастены в обучении находилась, уже точно выяснила, к отцу приехала и под нос ему сунула выписку из учетной книги. Мама ведьмой не была! А вот я ею стала. В тот самый день и стала, о чем было указано во второй выписке – всплески силы всегда фиксировались ведьмами, так что все было наглядно и других доказательств не требовалось.

Отец выписку прочел, на меня посмотрел, пошатнулся. Мачеха кинулась, воды принести, а отец… он только и смог, что сказать: «Прости меня».

Не простила.

За себя, может, и простила бы, а вот за маму – нет!

Молча вышла из дому, силой отшвырнув от себя брата, что кинулся на меня с вилами, да сестру с топором. На дворе постояла, ловя отовсюду перепуганные взгляды соседей. О да, теперь они меня боялись, я больше не была маленькой беззащитной девочкой, которую можно было безнаказанно обижать. Теперь я была ученой ведьмой, в дорогой одежде, приехавшей на дорогой карете, запряженной двумя вороными жеребцами, и с кольцом на пальце. Огромный черный бриллиант в обрамлении капелек прозрачно-белого бриллианта – признак моего статуса. И одно это кольцо стоило больше, чем вся эта деревенька, некогда затравившая мою мать только за то, что приехавший свататься к дочери старосты купец с первого взгляда влюбился в нее, сиротинку с окраины, безотцовщину.

Безотцовщина…

Дед охотником не был, но когда в лютую зиму в деревню пришел медведь-шатун, он бросился защищать… эту деревеньку и этих людей. И ни один охотник из избы не вышел, чтобы помочь ему! Медведь-то огромный был, испугались мужики. Дед победил, да только подрал его медведь, сильно подрал… до весны дедушка не дожил. Вот так и стала моя мама в десять лет безотцовщиной. С бабушкой они не жили – выживали. Без мужика в деревне не проживешь, а бабушка в другой раз замуж не пошла, не смогла она, не захотела. Вот так и вышло, что мама к семнадцати была не сосватана – приданого-то нет, а то, что милая да пригожая, это еще не повод венчальный венок предложить. И все же нашелся один парубок, из тех, что с охотничьими дружинами в лес на заготовку шкур уходил да по весне возвращался. И вроде сладилось у них, да только тут мой отче пожаловал. Он влюбился сразу, но и мама полюбила всем сердцем. И чего только не натерпелась от своей любви. Избу их с бабушкой поджигали, да не раз, в спину порой летели камни, а купец, что клялся жениться, со свадьбой вдруг затягивать начал. Купец, что с него взять? Когда первый порыв чувств прошел, он вспомнил о том, что брак с дочерью старосты – это выгодно. Купец был заезжий, у старосты можно было поставить перевалочный пункт да и возить товары в обход пограничников, без уплаты пошлины, а с мамы моей что было взять? Ничего. Да вот тут проблема образовалась – я уже под сердцем у матери жила.

То, что случилось дальше, узнать мне было очень тяжело, но я узнала. Одна из «подруженек» матушки прибежала на Святки, попросила погадать ей на жениха. Обычная забава – воск свечи вылить в блюдце с водой да по воску застывшему, по кляксе этой непонятной пытаться судьбу прочесть. И ничего колдовского в забаве такой нет, нет и ничего опасного, но только мама воск в чашу вылила, набежали деревенские да храмовники. Маму обвинили в колдовстве.

Меня спасло лишь то, что роды начались преждевременные. Так я осталась на руках у бабушки, а мама умерла в храмовой тюрьме. До вынесения приговора она не дожила, так что спалили на костре лишь ее окровавленное родами платье.

И во время этих событий мой отец находился в деревне.

Я была совсем маленькая, когда умерла бабушка. Помню только, что было мне тепло и хорошо, а потом вдруг стало холодно и голодно, и жить я начала в другом доме. Отец забрал. Плохо он ко мне не относился, прохладнее, чем к своим детям от мачехи, но не плохо. Плохо относилась мачеха, мои кровные брат с сестрой да селяне.

«Ведьма, дочь ведьмы»…

Я хорошо помню тот день, когда вышла из дома своего отца и стояла на дороге, глядя в небо. А деревенские, видать, поняли, что прокляну я их сейчас. И не ошиблись ведь.

«Сколько мать моя слез пролила, столько и вам не видать солнца ясного!»

Я сказала это громко, чтобы все слышали, и ответом мне был грохот небесный.

Когда я уезжала, в деревеньке Горичи шел дождь.

И спустя неделю – там все еще шел дождь.

И спустя месяц…

И спустя год!

Жалобы на меня до самого короля дошли, от него приказ к Славастене: «Угомони ученицу». Но прозвучало уже проклятие, как снять его, я не ведала, ведьмы подступились было, да только в результате вмешательства дождь лишь сильнее пошел.

Нет больше деревеньки Горичи, болото одно осталось.

Кто мог – уехал, кто не мог – ушел. Отец бросил свою жену, как только понял, что склады теперь держать в Горичах не получится, но и он кары не избежал – в родной стране его ждал неприятный сюрприз, брат его младший все имущество к рукам прибрал, и отец остался ни с чем. Знаю я это потому, что купец не постеснялся ко мне приехать и о помощи просить, мол, «прокляни брата моего беспутного, я же тебе не чужой, ты же дочь моя». Ну раз дочь, я и прокляла… отца, естественно. На неудачу.

А в Горичах все так же часто идет дождь, но каждое утро солнце светит на три могилки за селом, и цветут на них цветы круглый год в любую погоду.

«Весь, у нас вторжение», – сообщил вдруг леший.

«Ведьмак?» – мгновенно насторожилась я.

«Вроде он, – с сомнением ответил друг верный, – но не ведьмак теперь, а ромашак. Не взыщи, Веся, другого слова не подберу. Вторгся на самой опушке да сидит, ждет чегось».

Поговорить, значит, ведьмак хочет, да только я сейчас совершенно не в том настроении.

«Чащу позови, пусть ему лекцию прочтет еще раз. Она знает какую. А мне бы поспать, лешенька».

И я заснула, покойно и привольно, как может спать только лесная ведунья, без снов, без кошмаров, без воспоминаний.

* * *

Утром проснулась поздно и удивилась тому, что свет мне в глаза не бил и вообще полумрак повсюду. Села, огляделась, улыбнулась. Охранябушка за ночь раздобыл где-то ткань черную и занавесил все стены несуществующие так, чтобы свет не мешал мне.

Встала, потянулась, вышла из избы и заулыбалась уже всему – солнцу, утру, лесу, лешему, который держал бревно, коту Ученому, который давал советы, Мудрому ворону, который давал указания, и даже охранябушке, который бревно это пилил. А у костра русалки лысые обед готовят, из лесу медведь с кузовком грибов идет, и чаща моя зловреднючая лежит на солнышке, ногой в листочках покачивает, и морда у нее ну такая довольная, что ни словом сказать, ни песней передать.

Красота в общем!

– С добрым утром. Как ты? – спросил маг, выпрямляясь.

– Спасибо, хорошо, – ответила улыбаясь. – Лешенька, ты сильно занят?

Суровый мой сотоварищ посмотрел на чащу. Та поначалу сделала вид, что вообще ни разу намеков не понимает, но с лешим не забалуешь. Встала как миленькая, пошла бревно для охранябушки держать, но я ее взгляд на медведя перехватила, и вот клюкой поклясться могу – она сейчас Михантия припашет. Чаща у меня та еще поганка.

Посмотрела на русалок, те улыбались во все зубы, счастливые такие… лысые.

– Русалочки, милые, а где волосы-то? – не удержалась я от вопроса.

– Утра доброго, госпожа лесная ведунья, – ответили они разом.

Потом вдруг засмущались, глаза опустили, и только Фати, она самая смелая из них, сказала:

– Нам чаща-матушка все поведала, ну об том, почему ж вас все страшной уродиной кличут, уж не сочтите за оскорбление, госпожа. Да только волосы же сейчас не в моде, особливо у магов. Им чистенькие, без волосика-волосинки девушки нравятся.

Ну… чаща!

Глянула на чащу – та улепетывала, бревно теперь медведь держал, грибы мне кот нес, а охранябушка, видать, уже знал все, но лишь улыбку скрыть пытался, а говорить правду русалкам и не собирался никто.

Даже я.

– Мм-м… красиво, – проговорила невнятно.

– Маслом натерли головы, чтобы блестели! – гордо сообщила Этин.

Ну, чаща, ну ты у меня еще попляшешь!

Да только тут как раз леший подоспел, не то чтобы спешил, но подошел в самое время.

Я руку протянула, к его колючей щеке прикоснулась, и глаза закрывала уже, когда заметила – не пилил бревно больше мой охранябушка. Замер он, мрачно глядя на лешего. С чего бы это?

И глаза я закрыла, передавая другу верному все сведения о лесе, все, что во время сна заметила, все, что ему сделать надобно. Где подлесок прорядить, где муравьев угомонить, с каким волком побеседовать, а то повадился на оленят охотиться, мне Урог и раньше про него говорил, а вот сегодня сама увидела – волчара этот наглый, от стаи отбившись, караулил у водопоя не старых или болезных, а молодых оленят. Негоже это! У волков своя задача, а коли не выполняют – прочь из моего леса! В общем, дел было много. И славно так, что леший у меня теперь есть, поначалу все самой делать приходилось, я с ног сбивалась, все чаще где-нибудь под сосной спала, но может и к лучшему это, меня тогда только работа и спасала, берегла от дум страшных. И все же с лешим полегче стало, и я без него как без рук теперь.

Все передала, поручения дала, открыла глаза, улыбнулась другу верному, руку опустила.

– До заката управиться надо бы, лешенька, – попросила его.

– Я-то успею, а ты? – поинтересовался леший.

– Управлюсь. У меня выбора нет, вечером поспать нужно будет, ночь-то вся на охранябушку уйдет.

Леший повернулся да на охранябушку глянул недобро.

– Не злись, лешенька, – попросила его.

Тяжело вздохнул богатырь лесной да и исчез. Оно и верно, работы много сегодня, а я и так проснулась поздно. Быстро умывшись, волосы расчесала, собрала, на ходу хлеб с сыром сжевала, опосля нос нацепила, на лицо краску нанесла, брови поклеила косматые, бородавки самые страшные, плащ же не самый страшный – тот после охранябушки надо было еще починить.

Из избы вышла уже как полагается – страшная, мерзкая, жуткая.

– Лапти забыла, – сказал вдруг маг.

Ой, точно!

Метнулась обратно, переобулась, но когда спустилась по лестнице, маг заступил мне дорогу. Осмотрел внимательно и спросил:

– Магией пользоваться не стала. Выходит, опасаешься кого?

– Повод есть, – ответила я.

И чуть не помянула все поганки лесные разом! Модулятор голоса забыла.

– Да что ж за день-то такой! – пришлось опять бежать в избу, охранябушка почему-то за мной пошел.

Постоял в полумраке, пока искала нужный амулет да настраивала на каркающий резкий голос, делая распевку, а потом спросил:

– Что конкретно не так с магией?

Посмотрела на него досадливо, вздохнула и правду сказала:

– Мою ты поглощаешь. Да быстро. Так быстро, что иллюзия и та не держалась, глаза мои сползающие вспомни.

Маг кивнул, принимая ответ, и произнес:

– Ночью ты не переодевалась. Сейчас снова в «образе лесной карги». Людей каких встречать собираешься?

Посмотрела на него пристально да и совет добрый дала:

– В мои дела не мешайся, охранябушка. Это мои дела, не твои.

Промолчал, взгляд тяжелый, пристальный.

Затем вдруг сказал:

– А из охранительной магии на тебе что-то есть?

Да сколько ж можно уже?!

– Чаща! – позвала я.

Меня она везде услышит, даже если рядом нет, а уж зову не поддаться права не имеет. Вот и сейчас скользнула в избу стебельком вопросительным. И вот тогда я и нанесла удар, вымолвив.

– Чаща, родненькая, ты не поверишь – маг наш вообще ничего о зачатии не ведает.

Это было все!

Когда я уходила, в избе царила такая тишина, что была хуже рева звериного, но это ничего, мне все нравилось.

* * *

Дел сегодня набралось немало – лес-то мой Заповедный увеличился, от того и хлопот прибавилось. И металась я с клюкой из одного конца вверенной территории в другой, иной раз с лешим пересекаясь. Так, пока я с главным оленем разговаривала, вдали раздавался оправдательный скулеж волка-негодника – леший работал.

А ведьмак спал. Все там же, на опушке леса, нервно отгоняя от своих ромашек местных пчел. Пока гонял – я не трогала, а как прибить попытался, мгновенно чащу призвала. Теперь ведьмак выл отчаянно – он эту лекцию в третий раз смотреть вынужден был.

С лешим встретились у нового источника – пока все шло как надо, но только пока, вода все равно размывала холм. Постояли, подумали. Поняли, в чем промахнулись и где в расчет вообще закралась ошибка, – почву определили неверно, глина в ней была, да только на поверхности, а внутри песка больше… Нет, не удержу я дуб, рухнет он. И когда упадет, ох и дров наломает. Постояли, еще на холм посмотрели, подумали.

И тут Савран вернулся.

Как ступил на территорию моего леса, я ощутила сразу, остановился и он в замешательстве. Да, плохи твои дела, Савран-купец, ох и плохи.

– Саврана к жене проводи, – попросила лешеньку.

Тот кивнул, я осталась корпеть над расчетами. Вот нельзя дела лесные в спешке делать, знаю же, но нет – поспешили мы вчера, и вот он плачевный итог. Посидела, подумала, посмотрела на холм… ну его к лешему, простым путем пойду! Глаза закрыла, осмотрела лес, нашла бревно тонкое, муравьями проеденное, отобрала решительно, перенесла к холму да и сделала из него сток. Так чтобы от самого родника по поверхности и не через холм к его подножию.

К тому времени как леший пришел, я уже справилась, стояла, плащ отряхивала.

Друг мой верный скользнул призрачной тенью в холм, оценил работу, вернулся, на меня поглядел с сомнением.

– Лесная Сила за то не похвалит, – сказал леший. – У леса свои правила, свои законы, могла б суглинка намыть, камнями дно рудника устелить, а еще…

На этом леший замолк. Могла бы, да, а еще мог бы он верно состав почвы определить, но тут дело такое – из меня паршивая ведунья, а из него крайне ограниченный леший. Нет, раньше он был явно выше похвал всяческих, профессионал своего дела, да только… Так уж вышло, что ко мне леший пришел умирать. Насилу спасла, и спасла же, вот только ныне леший от сил своих прежних едва ли одной пятой владел, так что работаем с тем, что имеем.

Но леший о своих обязанностях вспомнил, сник.

Посмотрела на него, вздохнула да и не выдержала:

– Лешенька, а вот давай откровенно всю правду тебе скажу. У Лесной Силы правила есть, тут ты верно говоришь, есть и законы, и с этим спорить не буду, но от гор до Заморья – это самый большой Заповедный лес! Самый сильный, лешенька. А все знаешь почему?

Леший угрюмо посмотрел на меня.

– А все потому, – заявила решительно, – что действуем мы так, как считаем правильным. Правильно мы с тобой действуем, вот. И можно бы постенать, что и ты, и я не идеальны, но все у нас получается. Посмотри, три года миновало, а наш лес цветет и процветает, и зверья вдосталь стало, и ягод… А какой сорт земляники ты принес, как поспеет – на весь лес аромат разносится! Так что хорошие мы с тобой леса сохранники, очень хорошие.

Задумчиво почесал леший бороду, на меня посмотрел да и спросил:

– Хорошие, твоя правда. А вот надолго ли? Ты, Веся, рискуешь сильно, справишься ли, мне неведомо. Но знай, сейчас знай – для мага я остров нашел. Коли безумным станет – с него не выберется. Коли разум сохранит – сорванная печать повредит лишь валунам да скалам. Советов давать не буду, не мое дело, лезть не стану, просто запомни, что сказал.

– Запомню, – вздохнула я.

Совестно мне было, что вчера сорвалась на печали прошлого. О прошлом жалеть смысла-то нет уже давно, о будущем думать надобно, тут леший прав. Но вот что меня вдруг встревожило:

– Лешенька, а от чего Ясеневый лес-то пал?

Странное дело, когда узнала, опечалилась, конечно, а кроме грусти и сожалений иных мыслей не было, да и дел тогда было невпроворот. Нечисть, к нам хлынувшую, привечать пришлось, обустраивать, территорию леса увеличивать, правда не так, как в этот раз, по всему периметру, а лишь на болото протянуть подведомственные земли, да на взгорье, взрыгг да шуней в лесу ведь не поселишь, им горы нужны. Мы тогда с лешим с ног сбились, до смешного дошло – у селян свиней на развод закупали, кормить-то нечисть и живность чем-то надо было, а из павшего Ясеневого леса волков пришло в два раза больше, чем оленей. Ох и намаялись тогда. И что только не делали! Пшеницей да овсом холмы засевали, бурак да репу чуть ли не вручную сажали, заячью траву сеяли, и не только ее. И по правде – не было бы у меня тогда лешего, ни в жизнь бы не сдюжила. Но справились, сумели.

А вот о Ясеневом лесе тогда почему-то даже не подумали.

– Надо бы узнать, – призадумался леший.

И на меня посмотрел напряженно вдруг. Я знала, какой вопрос леший услышать не хочет: «От чего сгинул Подгорный Заповедный лес?» Но я не охранябушка, я задавать вопросы, от коих сердце кровью истекает, не стану.

– Ворона Мудрого пошлем, – решила, подумав.

– Стар уже, – не согласился леший. – Но сокола молодые на крыло встали уверенно, может, из них послать кого?

– Хорошо, – согласилась я, – только сначала ко мне пришли.

Переглянулись – и дальше за работу.

* * *

Лес, он огромный, сложный, за ним глаз да глаз нужен. Особливо когда поэкспериментируешь ради блага, а потом хоть головой о стену бейся. Вот как сейчас прямо.

– Просьбу я твою выслушала, Острый Клык, к сведению приняла, и о том я подумаю, но еще одно дерево мне попортишь – волкам отдам!

Свиньи, коих закупили мы на развод, долго сами не разводились, аккурат пока к ним кабаны из окрестных лесов не сбежались. Вот тогда дело и пошло – свиней развелось видимо-невидимо, да все бы ничего, если бы вот не он! Один конкретный кабан. А Острым Клыком прозвали этого кабана, который вымахал мне по пояс, не просто так – любил он клыки свои поточить. И говорила же ему – точи хоть об старые деревья, хоть об камни у реки, но нет, в молодые рощи повадился.

Острый Клык извинялся, даже желудей принес – сажай, мол, дубы новые, лесная хозяйка, прости меня, непутевого, да только… как точил клыки об деревья, так и буду.

– Клыков лишу! – пригрозила кабану.

Свин хрюкнул возмущенно, начал землю рыть копытом, пришлось объяснять как маленькому:

– А если я с тебя кожу сниму частично, аккурат поперек тела, как тогда запоешь?

Своей шкурой Острый Клык дорожил, отступил мгновенно, голову склоняя, и, помчавшись прочь, гарантировал, что больше ни в жись, никогда, ни за что, ни единого деревца…

Проводила его бегство печальным взглядом и начала раздеваться.

Плащ маскировочный на сук повесила, маску туда же, лапти с когтями вделанными скинула, осталась в одном исподнем, клюку даже отложить пришлось. Вообще, по правилам, я все это делать должна была иначе – сесть в роще израненной, клюкой нарисовать охранительный знак, а затем вдохнуть силу леса и выдохнуть ее в покалеченную кабаном остроклыковым рощицу. Но это по правилам, я знала о них, но и знала и о том, что, спасая жену Саврана, увеличила свой Заповедный лес и тем ослабила его. Взять силы у леса сейчас – это поставить под удар все те территории, что еще не укоренились на Заповедной стороне. А потому робкий шаг босой ногой, волосы, что струились по ветру, и вдох – я собиралась залечить рощицу своей силой.

Шаг, еще шаг, поворот, изгиб, руки в стороны разведенные, второй вдох на грани возможностей легких, поворот, падение на колени, прогиб назад и выдох до головокружения, до пульсации в висках, до ощущения легкости…

У меня не было в наставницах Старшей ведьмы, была лишь та, что ученой прикидывалась, а на деле магом оказалась. Потому долго, ох и долго постигала я суть ведьминскую, долго силу свою исконную, прирожденную пробуждала, но пробудила в итоге. Я настойчивая. Я упорная. Я та, кто выжить хотел да дом обрести.

Я та черная кошка, что гонят простые люди…

Я та белая ворона, что среди ведьм прижиться не сумела…

Я река, полноводная да стихийная, что черпать силу из самой себя способна…

Я женщина – дарить жизнь для меня столь естественно, как и дышать.

Вот и дышу я, усиливая головокружение, нагнетая чувство легкости, отпуская чувство боли, высвобождая магию истинной прирожденной ведьмы, что текла по венам в тот день, когда из девчонки простой я обрела стихийное воплощение, став самой опасной из всех ведьм в принципе.

Но сейчас, кружась в вихре силы призываемой, я себя опасной не чувствовала – пламя тоже опасно, но коли подойти правильно, огонь и согреет, и от раны избавит, и хворь прогонит, и печаль унесет.

Я научилась быть тем пламенем, что не уничтожает – а лечит.

И голос мой, взывающий к магии, зазвучал в израненной рощице.

«Все на свете как вода,

Одари меня, река!

Все на свете как земля,

Почва, пробуди меня!»

И две ладони ударяют по прошлогодней листве, едва падаю на колени.

Всплеск силы! Вихри, подхватывающие листву и превращающие воздух во взвесь из капель, листьев, травы и энергии!

Ладони сжимаются в кулаки – сила опадает вместе с мелким сором, капли стекаются одна в другую, создавая лужицы, те текут в ручейки, ручейки поднимаются по стволам покалеченных деревьев. Содранная кора возвращается на свое место, становится единой, обволакивает поврежденные участки, заживляет деревца.

Я контролировала весь процесс. Я была той водой, что соком обернулась древесным. Я была той землей, что силы дала да вещества питательные. Я была той корой, что наросла на деревьях израненных.

И пусть поступила как ведьма да ритуал использовала ведьмовской – но работало ведь. Всяко лучше, чем глиной места ободранные мазать да много дней гадать – выживут деревца али не выживут. Да, истинная лесная ведунья поступила бы именно так, позволив лесу самому раны свои залечивать, но я была ведьмой и предпочитала раны залечивать сразу.

Выдохнула силы последние да ощутила, что возвращается часть из них – залечила уж все, вот и возвернулись излишки.

Я поднялась легко, словно ничего и не было. Волосами расплетенными тряхнула, руки вверх потянула, тело разминая да направилась перепроверять работу выполненную.

Легко обошла рощу, проверяя, все ли удалось. Удалось все, даже лучше, чем надеялась.

Легкой походкой с улыбкой двинулась к своей одежде, уж думая о том, что сейчас вернусь в избушку свою, пить хотелось очень.

И замерла, ощущая, как перестало биться сердце, как улыбка стала застывшей маской, как душа проваливается куда-то очень далеко…

Возле одежды моей стояли двое. Один почти сливался с природой, и на нем обильно цвели ромашки, но его я не боялась. Пусть и ведьмак, да на моей территории, а значит, справлюсь.

Но вот второй напугал до одури!

– Ну, здравствуй, Весенька, – произнес королевский маг, привалившись плечом к березке ближней и насмешливо взирая на меня.

Заратарн эльн Тарг в моем лесу! Кто привел, даже спрашивать не надо. Ведьмак, больше некому. Как провел – тоже без вопросов. Я рощицу своей ведьмовской силой восстанавливала, а потому связь с лесом была временно прервана, от того и не ощутила вторжения. Вот же мерзость-то, а!

– Забавно как, – маг, одетый как с иголочки, глазами, подведенными черным углем, пристально оглядел меня с ног до головы, – все почитают тебя ведуньей лесной, а ты всего лишь ведьма в услужении, не так ли?

Не так. Но мне нравится твоя теория, Заратаренька, продолжай.

Он и продолжил, да только как-то не так.

– Красивый танец, – сказал с лукавой улыбкой.

Вот значит как.

Нарываемся, значит. Да причем внаглую.

Я руки на груди сложила и вопросила ласково:

– Заратаренька, одного быка тебе, как погляжу, мало было?

Магов взгляд желтизной сверкнул, выдавая ярость. И я улыбнулась коварненько.

– Кого на этот раз видеть желаешь, Заратарушка? – Издевалась в открытую: мой лес, ничего они мне тут не сделают. – Может, коня? Козла? Али тебе кого поэкзотичнее, медведя там? А хочешь, с водяным поговорю, у него в реке парочка кракенов завелась, древние, интересные… Самое то для тебя, Заратаренька.

Маг стоял молча. Глядел свысока, и не в росте дело. Свысока глядел, словно с высоты лет прожитых али знаний великих. Затем на ведьмака цветущего оглянулся и приказал:

– Исчезни.

Ведьмаку приказал. Принцу, пусть и не наследному. Маг! Ой, то ли я чего не знаю, то ли маг этот последний страх потерял. Надо бы найти, страх тот, чтобы магу хорошо не жилось.

Но ведьмак покорно исчез. Голову склонил, на которой ромашки весело цвели, на меня холодно взглянул, явно намекая, что разговор нам еще с ним предстоит, да и ушел… Натравить бы чащу на него в назидание, пусть еще одну лекцию про размножение ему прочитает, но успеется, сейчас королевский маг моей главной проблемой был.

А тот, едва одни остались, ко мне шагнул, да не один шаг совершил – все семь сделал, чтобы подойти и стать близко-близко, так что духи его ощущала в наполненном запахом листвы лесу. Наклонился, чтобы глаза в глаза, и прошептал:

– Послушай, ведьма, зол я на тебя, спорить не буду, провела так провела, поглумилась на славу, да только желаннее от этого стала. А потому я не мстить пришел, а предупредить – уходи отсюда. Сил у тебя немного, но достаточно – связь с лесной ведуньей разорвать сможешь легко. А после уходи. Лес этот уничтожен будет. И лес, и хозяйка его. Ни помочь, ни спасти ты не сможешь, поверь мне. Уходи, Весенька.

И хоть стоял маг передо мной близко-близехонько, да только казалось, он далек от меня сейчас, и разделяет нас не расстояние, а время. Словно древним этот маг был, да таким древним, будто не одну сотню лет на свете этом прожил.

Насторожило меня это, оттого и спросила:

– Неужто ты, Заратаренька, лес Заповедный уничтожить хочешь?

Маг усмехнулся криво, но ответил:

– Весенька, милая моя девочка, не лес моя цель, хотя уничтожаю я их давно, я лишь подсказал, что делать тем, кому это сейчас нужно. Кому чаща Заповедная для войны так надобна. И, поверь, они ее получат. Беги отсюда, милая, хочешь сама, а хочешь – помогу?

И кольцо с пальца снял, но не мне дал – знал, что не возьму, магические вещи брать себе дороже, а потому на веточку рядом повесил.

– Бывай, девочка, – улыбнулся Заратарн.

И портал призвал.

Да только и я ушами не хлопала – и кольцо его в тот же портал полетело, куда и маг исчез. Ибо ненадобно мне в лесу моем ничьих предметов магических!

А опосля я лишь одно слово произнесла:

– Чаща!

Моя зловреднючая поганка явилась тотчас же. Довольная, улыбкой светится, в руках картинки похабные – никак для очередной лекции готовила. Да только хватило ей одного моего взгляда, чтобы осознать – провинилась. Ох как провинилась. И вмиг утратив облик девы голозадой, расползлась кустом терновника, проверяя все границы подведомственной территории.

– Зла на тебя не хватает! – прошипела ей, с трудом сдерживаясь.

Чаща скукожилась да и исчезла – дел у нее теперь было завались, ведьмака выдворить, пространственные дыры от портала маговского залатать и в целом безопасностью озаботиться наконец, вместо заботы о размножении.

Я же быстро к вещам своим прошла, собрала все, клюке вручила и ею же тропу заповедную открыла для себя.

* * *

На краю обрыва простояла недолго – Водя, как и я, вторжение на свои территории чувствовал. Из реки вынырнул, на меня поглядел, понял, что дело плохо. С тяжелым вздохом рывком подплыл к берегу, на руках из воды выскользнул, на берег парнем вышел. Да, Водя не обычным водяным был, я об этом знала, и он знал – а больше никому ведомо не было. Обрыв этот – нейтральная территория, мой лес сюда не доходит, а царство водяного сюда же не поднимается.

Крохотный клочок пространства, где хозяйка леса да хозяин реки поговорить могут без свидетелей.

Водяной на берег вышел нагим, но, щадя мои чувства, достал длинную рубаху из-под камня и поднялся ко мне одетым.

Подошел, гигант с длинными золотыми волосами, постоял рядом, плечом к плечу со мной, тоже на воду глубокую посмотрел, а потом я спросила:

– Водя, а у тебя враг есть?

Хозяин реки глянул на меня непонимающе, но поспешать с ответом не стал, подумал хорошенько для начала, потом сказал:

– Весь, ты ведь уже знаешь – я чародеев и чародеек погубил. Да не всех. Враги есть, да только о силе моей тебе ведомо и лес Заповедный мне завсегда помощник.

Кивнула, все так же на реку глядя. Велика она, река-то. Велика, широка, могуча…

– А если падет мой Заповедный лес, Водя, тогда до тебя добраться смогут, так ведь? – выдохнула едва слышно.

И на сей раз водяной с ответом не спешил. Помолчал, затем спросил:

– Весь, о чем ты?

Повернулась к нему, шея заныла в тот же миг, пришлось просить:

– На колени встань, рослый ты мой, шею мою пожалей, больно же.

Опустился, подбородок его теперь на уровне моей груди был, но мне так легче. Шагнула к водяному, он обнял, нагнулась к губам его, обхватила лицо широкое ладонями, опосля встречи с древним магом ледяными от нервов, взглянула в глаза светло-синие, как река под нами, и выдохнула все, что знала – образы, запахи, слова, опасения, свои мысли. Да ощущения.

Ощущения отдельным потоком. Ибо как передать то, что почувствовала – древность мага королевского. И ведь не будь я опосля ритуала магического, я бы и не почувствовала. На ярмарке столько времени с Заратарном эльн Таргом провела, а не почуяла. Скрывал он это. Явно скрывал. Да не в то время ко мне приблизился, вот и ощутила возраст его древний. Слишком древний.

Выпрямилась, на водяного глядя напряженно.

– Надо же, – выдохнул Водя, – такое чувство, словно в склепе древнем побывал. Маленькая моя, испугалась?

– До ужаса, – призналась честно. – Холод могильный и я почувствовала. И вот оно что странно – ты, Воденька, тоже древний ведь, да от тебя могилой не веет. Что это было-то вообще?

– Дай подумать, – водяной все так же передо мной на коленях стоял, лоб хмурил, припоминать явно пытался.

И вроде припомнил.

Судорожно вдохнул, меня обнял крепче, прижал к себе сильнее и выдохнул, едва склонилась к нему, свое видение…

Оно обрушилось на меня сломанными крепостями чародеев, окатило брызгами ледяной разбушевавшейся реки, заставило задохнуться ощущением жизней, что поглотила стихия, и увидеть юношу… худощавого, потрясенного, застывшего на краю леса и тем сохранившего себе жизнь.

Парень был в черной мантии ученика, черные волосы собраны в низкий хвост, темные глаза подведены черным углем…

И я отшатнулась, вырываясь из сонма образов прошлого.

В себя пришла в объятиях уже поднявшегося Води, он обнимал и успокаивающе гладил по волосам.

– Это он, – только и смогла сказать. – Этот маг не маг вовсе, он чародей, Водя!

– Я понял, – ответил водяной.

Я прижалась щекой к его груди, слыша размеренное биение сердца водяного и не зная, что делать-то теперь? Заповедные леса уходили в прошлое, особливо опосля королевского указа, но так давно уже исчезать начали один за другим, что на нашей стороне моря их вот почитай и не осталось. Но то не казалось бедой – все течет, все меняется. Опять же вот мы с лешим постепенно приходим к выводу, что коли действовать по правилам, тем правилам, коим учили меня и его наставники наши, Лесной Силушкой взращенные, то ни к чему хорошему не приведет это. А потому не было у меня точного ответа, кто леса Заповедные косит один за другим. Да и как косит-то? Понять сложно. Лес всегда лесом остается, даже если хозяйку свою потерял, сразу-то и не видать. Лес как один организм, как пес – бросят его, он не сразу гибнет-то. Отощает, заболеет, быть может, но проживет еще сколько получится, а может, и даже лучше жить будет, хозяева-то разные бывают. От того хоть и грустно, что исчезают леса Заповедные, но кроме грусти ничего-то и не было, лес-то остается, только обычным становится.

А тут такое.

– Водя, он мне сказал, что Заповедные леса уничтожает давно… Это выходит, не сами леса гибли, совсем не сами?

– Выходит… что так, – сипло произнес водяной.

Молвил он с трудом, и понять его можно – тяжкий груз ведать, что за вину твою иным платить пришлось.

– Не вини себя, – сказала, что должна была сказать.

А легче от моих слов ни мне, ни Воде не стало.

– Еще вот что поняла, – проговорила задумчиво. – Заратар этот, судя по всему, ни со Славастеной, ни с Изяславой не сотрудничает особо. А скорее… использует он их.

– Откуда знаешь? – спросил тут же.

– Не знаю, но чувствую… объяснить сложно, – призналась честно.

Но вот чего говорить не стала, так это того, что будь Изяслава да Славастена ведьмами, и они недоброе почуяли бы, а так…

– Недобрые дела творятся, ох и недобрые, – вздохнула горестно.

От водяного отступила, но он за руку удержал – я и не против, к самому обрыву ведь отступила. Постояла на краю, на кручи водные поглядела. Река и лес, два друга рядом. Река лес поит, лес реку кормит – им завсегда рядом идти сподручнее, даже если нет в них магии. А уж если есть – сила наша в единении. Речная нечисть, она в основном в болотах живет да заводях, а им без леса никак, беззащитные без леса они. И в то же время – нечисть речная и есть армия водяного. Не рыбы, не лягушки, а нечисть магическая. Так и выходит, что и Заповедному лесу без нечисти речной не обойтись.

– Что делать будем, Водя? – спросила, все также на волны глядя.

– Знать не знаю, Веся, – ответил водяной и только руку мою крепче сжал.

– А узнать надобно. – Ох как хорошо понимала я это.

Водяной меня потянул прочь от края обрыва, я отошла, руку свою отняла да осталась стоять, глядя вдаль. Там, по ту сторону широкой реки, лес имелся гиблый, старый, не нужный никому. От того несло от него гнилью и затхлостью, водилась в нем нежить, давно разум утратившая, покрывались мхом деревья, погибал подлесок, без шанса к небу подняться, виднелись ходоки – некогда людьми были, теперь нелюди. Гиблый лес, погибающий… Но так если подумать, если вдруг отступить придется, лес этот вполне домом новым стать может. Так, на крайний случай. Работы в нем, конечно, не в пример больше, чем в моем родимом, но так, на будущее… надо быть ко всему готовой. Надо.

– Ты на тот лес не смотри, Веся! – потребовал водяной.

Да как же не смотреть-то?

– Водя, делать что-то надобно. – Я повернулась, в глаза его взглянула. – Коли мой лес под ударом теперь, долго ли продержится? Я у тебя о враге спросила, так у тебя он один – кто он, мы уже ведаем. А у меня врагов поболее будет! И ведьмы мне не помощницы отныне – я клич по всем ведающим кинула, суд будет над Изяславой да над Славастеной, страшный суд, Водя, и заслужили они, вина на них обеих, а исход один – ведьмы слабее станут! Все ведьмы! Так что мне отныне рассчитывать только на себя приходится. А у меня, Водя, враги нынче опасные – последний архимаг королевский Ингеборг, принц-ведьмак Анарион да магистр, что некогда своей желал назвать – сын Ингеборга и Славастены Тиромир. А окромя этих известных мне врагов, выходит есть и куда более опасный враг – Заратарн эльн Тарг. Справлюсь ли? Мне неведомо! Что, если не смогу? Что тогда будет?

Водя молчал. Он реки хозяин, я леса хозяйка – мы вместе, но и порознь тоже, слишком разные стихии у нас.

– Весь, а что бы сделала лесная ведунья? – тихо спросил водяной.

Пожав плечами, ответила:

– О лесе бы своем заботилась, о его сохранности пеклась и за границу опушки не глядела бы. Для истинной хозяйки леса забота одна – ее лес. И только.

– Хороший план, – заметил Водя.

Да только я несогласная была.

– Это плохой план, Водя, – проговорила уверенно. – Это очень плохой план. Во всех иных лесах лесные ведуньи были истинные, правильные, и поступали они «правильно», да только к чему привело это, ответь мне?

Ответа не требовалось, ответ мы оба знали.

– Тяжелые времена наступили, – я снова на старый лес глянула, – сегодня-завтра занята буду, маг у меня печатью заклейменный, с ним заботы неотложные, а к третьему дню мост мне нужен будет. Туда.

Водяной руки на груди сложил, неуступчиво посмотрел на меня и спросил:

– Сама пойдешь?

– Пойду! – сказала решительно.

– Глупость говоришь, Веся, – нахмурился Водя.

– От тебя, Водя, мост требуется, в остальном сама разберусь, не маленькая! – заявила гордо.

И развернулась, уйти собираясь, да и замерла – в десяти шагах от нас охранябушка стоял. Глаза синие, злые, челюсти сжаты, на скулах желваки дергаются нервно, и сам маг будто в ярости.

– Охранябушка, а каким ветром тебя нелегкая занесла? – спросила изумленно.

Архимаг хотел было что-то сказать, да не стал. От меня отвернулся, на лес посмотрел, произнес глухо:

– Чаща твоя исчезла поспешно, клюка сама в избушку вернулась. Думал, случилось что-то, да вижу ты не в опасности.

– Да что мне станется-то? – всплеснула руками. – Но ты подожди, охранябушка, будь так добр, с тобой пойду, и ты не заблудишься, и мне спокойнее.

Ответа его не ждала, обняла Водю на прощание и ушла к охранябушке, невеселая вся, да и думы мои были невеселы.

* * *

Да и, видать, от того, что голова иным была занята, клюку не взяла, так она в руке архимага и осталась, а я, растерянная, даже не воспользовалась ею, чтобы тропу заповедную к дому открыть. Шла, дороги почти не разбирая, и все думала, думала, думала… Правильно ли решила? Хватит ли сил свой лес удержать и чужой вылечить? Так иной раз и рассуждаешь, что лучше бы только ведьмой была али только ведуньей лесной, но я ни то, ни другое, я что-то среднее, оттого нет для меня проторенного пути, свой протаптывать приходится. И верный он будет али к погибели приведет, я не ведаю.

– Веся, дерево! – в который раз окликнул охранябушка.

Хороший из него охранник вышел, я бы уже пять шишек набила бы без него, он это и сам понял, в какой-то момент взял за руку и за собой повел. И как-то вдруг хорошо мне от этого стало, спокойно. И шла я, украдкой на мага поглядывая, а потом до меня дошло вдруг – он же маг! Даже не так – архимаг он!

Точно!

И как только раньше не подумала.

– Охранябушка, – я остановилась, он тоже вынужден был притормозить, – разговор есть!

Он замер. Повернулся медленно. На меня посмотрел. Еще раз взглянул тяжело и сказал:

– Ну давай, говори.

Улыбнулась ему радостно, клюку выхватила, оземь ударила да и потянула мага за собой на берег реки в низине, там, где река самая узкая становилась, где лес по ту сторону лучше всего виден был. И вот когда маг иной лес увидел, я на него, на лес, еще и клюкой указала, ну так, чтобы охранябушка точно понял, что я имею в виду, чтобы не ошибся, и торопливо заговорила:

– Охранябушка, родненький, ты много знаков магических знаешь, многое ведаешь… ты вообще архимаг же! А мне помощь нужна, охранябушка, очень-очень нужна! Лес по ту сторону реки видишь?

– Вижу, – мрачно проговорил охраняб, на лес даже не глядя. – Гиблый яр это, место известное да столь же опасное. Бывал пару раз, часть ходоков в лесу том – от моих отрядов остатки. Так чем, говоришь, я тебе помочь могу?

Выходит, что ничем. Я сникла. Просто если он в своей силе в том лесу людей терял, то сейчас, когда печать на нем, и говорить не о чем.

Постояла, на лес поглядела, вздохнула и решила:

– Ладно, что время попусту терять, и так его мало, а уже солнце к закату клонится.

И снова клюкой оземь ударила, открывая тропу заветную.

* * *

Когда к избе вернулись, оказалось, что теперь у нее три стены есть, четвертую только охранябушка достроить не успел, видать, как клюку увидел, без меня возвернувшуюся, бросил все да и на поиски отправился. Да напрасно все это.

И в такой я печали-тоске была, что до избы дойдя, села на ступени, и сидела, кусая губы и глядя перед собой взором невидящим.

Да только лесная ведунья не видеть не может – и я все равно все видела. Как Савран на колени перед женой падает, рыдая… Да, сын кузнеца, принес ты беду в дом свой и больше не видать тебе ни отца, ни матери, ни брата родного…

Видела, как изгнала чаща обозленная цветущего ведьмака из лесу моего. Ведьмак в ярости был, все пытался магию призвать да обороняться, но заговор на неудачу, это заговор на неудачу – девице гордой яму копал, а сам в нее угодил. Исхлестала его Заповедная, чтобы неповадно было в лес мой соваться без спросу, без разрешения.

Видела, как привел возница быка в лес мой, слезы утирая украдкой, привязал друга верного к дереву да и ушел прочь. Мужику делать ничего не стала, потянулась веткою к быку, коснулась головы его и увидала, что маг тот самый, что опаснее иных оказался, приказал вознице быка этого на скотобойню отвести, а мясо опосля принести в лес и раскидать волкам моим на поедание. Возница иначе рассудил – быка мне привел живого. Думал, что на смерть привел, но я жизнь зазря никогда не отниму. Да и скотины той, что заплутала, у меня в лесу изрядно. Оно как – коли добрый хозяин, я животину завсегда верну, а коли лютый да злой – такому скот в моем лесу вовек не найти. Это лес Заповедный для жестоко обиженных – дом родной. Скользнула веткой по шее быка, прахом обратила веревку да и открыла тропу к восточным лугам. Вечер уж был, коровы спать укладывались, но потянуло от них запахом тепла да сытости, встряхнулся бык, к своим потрусил радостно. Ну вот, одним быком в стаде стало больше. Снова клюкой оземь ударила, и возница, что уж почти из лесу вышел, замер, видя то, что позволила увидеть – как бежит его бык к стаду привольному, на жизнь сытую. Замер возница, шапку с головы стянул, поклонился поясно и сказал:

«Спасибо, лесная хозяйка».

«Иди с миром», – прошептала так, чтобы лишь он услыхал.

А потом сидела дальше и видела, видела, видела…

Лес жил своей сказочной жизнью. Носился по лесу кабан Острый Клык, дело он нашел себе презабавное – желуди отыскивал да нес к прогалинам и в землю закапывал, сажал он так новые деревца, вину свою загладить пытался. Ямку копал копытом, желуденок забрасывал, носом землю подсыпал и дышал, теплом своим согревая семя. Улыбнулась невольно, вдохнула жизнь в один из желудей, и на глазах у кабана тот пустил росток зеленый. Острый Клык от радости носиться начал, прыгать, задними копытами кульбиты выделывать. Смешной.

На юге неугомонного бельчонка отчитывала мама – тот высунулся из дупла, чуть кунице на глаза не попался, так что за дело отчитывала.

А вот у рыбацкой избушки в лес вышел Савран, шапку с волос стянул, на колени встал, нож костяной, особый, на траву перед собой положил. Вверял мне свою жизнь и голову.

«Мне-то зачем, Савран? – спросила шелестом травы, дуновением ветра. – Твоя ошибка, своей бедой заплатил за нее. Мстить не думай, не ровня ты им. Ты в этой игре пешкой был, тобой сыграли безжалостно, твоя глупость, твоя расплата. Домой дороги тебе нет, убьют без жалости и тебя, и бабу твою с ребятишками. И не тебе сейчас о смерти думать, Савран, на избу оглянись – если тебя не станет, что будет с ними? В лесу живи сколько потребуется, животных не трогай, рыбу лови на прокорм. Чем смогла, помогла тебе, Савран, дальше своим умом живи».

Тот помолчал и спросил:

– Стало быть, не нужна тебе жизнь моя, лесная ведунья?

Улыбнулась грустно, шумом листвы ответила.

«А что, Савран, хочешь стать едой для волков моих? Али готов плотью своей червей да мух кормить?»

Содрогнулся мужик, кинжал поднял.

«Вот то-то и оно. Живи, Савран, родных береги, жену не обижай, сыновей хорошими людьми вырасти, дочь по велению сердца ее отдай, на кошель жениха не смотри. На том и сговоримся».

Поднялся мужик с колен да и выдал:

– Дочь тебе отдам, хозяйка лесная, в услужение да в благодарность.

Хлестко ветка по щеке его ударила, громом слова мои прозвучали:

«Я твою жизнь не для того сохранила, чтобы ты чужой распоряжался! Дети – дар, а не собственность, Савран, запомни это!»

И вот зла у меня на него не хватает. Могла бы – плюнула под ноги!

Да хватит с него, и так столько времени потратила, а лес у меня большой, хозяйство мое огромное, работы видимо-невидимо, делать не переделать.

Сошла со ступеней, взяла клюку и, ни на кого не глядя: ни на русалок лысых, ни на домового, втихую поганки жарящего – любят домовые поганки есть, уж с чего не знаю, – ни на кота Ученого, которого русалки икрой задабривали, ни на охранябушку, что с Михантием снова за работу взялись, ушла в лес.

* * *

Ходила долго по ручьям глубоким, проверяя, не подмывают ли почву, по полянам и пастбищам, по кромке леса у воды, на яр Гиблый поглядывая, у болота постояла, с кикиморами парой слов перекинулась, потом прошлась по насаждениям Острого Клыка, кому жизнь дала, кому не стала. Жизнь вдохнуть – дело нехитрое, да только не всякое дерево в лесу выжить может. Свет солнечный – параметр ограниченный, за него война идет у могучих богатырей леса моего, одному отдашь рукой властною, так у другого заберешь нечаянно.

К избушке вернулась впотьмах. Постояла, шатаясь от усталости, на ноги свои посмотрела, на рубаху, которую токмо стирать теперь, вздохнула и уже хотела за полотенцем сходить да к заводи, чтоб помыться, да только окликнул меня охранябушка:

– Ведьма, там за избой времянка, в ней бочка, в бочке той вода не студеная, теплая, нагрел на костре, а не магией.

Удивилась я, поблагодарила рассеянно, да только хорошо б и с Водей увидеться.

– Прости, охранябушка, мне в заводи привыч… – и не договорила я.

Маг перебил, добавив:

– И полотенца там, во времянке, и мыло душистое, русалки принесли.

Надо же, от самих русалок мыло. Эти мне и мыло свое да ни в жизнь не принесли бы. У русалок мыло особое, из минералов да магии, от такого волосы растут блестящие да гладкие, и без гребня расчесать можно, а уж сверкают и в лунном свете, что уж про солнечный говорить. Вот только с чего щедрость такая подозрительная?

На русалок посмотрела пристально, девицы они коварные, коварно же и лысинки свои погладили, мол «Смотри, милый маг, какие мы красивущие, не то что эта ведьма волосатая».

И я решила – поутру к водяному схожу, а то и так за весь день намаялась.

* * *

Времянка – это сильно охранябушка преуменьшил, построил целую баню справную. И не бочка воды тут была – а ванна деревянная, круглая, из дуба, тепло долго держит, кольцом стали окованная, чтобы не разбухала, и вода в ней такая теплая да приятная оказалась… Скинула рубаху, исподнее тоже скинула, в ванную забралась, глаза прикрыла, чувствуя тепло блаженное… Сколько ж не мылась я вот так, в воде согревающей? Давно… очень давно. А ванна? Лишь раз я лежала в ней так, погрузившись по самый подбородок и чувствуя тепло, словно проникающее под кожу, заставляющее разомлеть, расслабиться, отринуть все тревоги и печали и улыбаться при мысли о том, что завтра я стану невестой и самый красивый парень в мире прикоснется губами к моим губам и назовет своей… Тиромир…

Тиромир, краше тебя не было никого для меня. Никого во всем свете! Никого на всей земле! Ты же солнцем для меня был, Тиромир, моим другом в сердце единственным… а стал врагом лютым, врагом безжалостным. Кто же знал, что все так выйдет…

Да дело прошлое.

Лес – он лечит, все лечит. Со временем, но лечит. Лес – это жизнь, и в этой жизни на смену павшему дереву всегда придет новое, а сгоревшая сосна опадет сотнями семян из раскрывшихся шишек. Лес лечит, вот и меня вылечил, от любви и от вины, от горя и надежд. И лес учит прощать. Я простила. Себя простила, а Тиромира никогда не прощу!

* * *

Из бани вышла грустная, не к добру все эти воспоминания накатили. На носочках, стараясь ноги не запачкать, прошла к избе, по ступенькам поднялась и вдруг почувствовала – не так что-то. И не пойму что, но не так. Что-то такое странное, из прошлой жизни явственно, я бы даже сказала что-то сомнительное, вот только что?

Постояла, подумала.

Вышла из избы, посмотрела на люд и нелюд притихший и поинтересовалась:

– А у всех все хорошо?

На меня все смотрели… странно. Маг только не смотрел, он молча ел и глаз от тарелки не поднимал.

– Мм-м… – неудобно как-то даже стало. – Охранябушка, миленький, ты в порядке ли?

Маг есть перестал.

– Все ли хорошо? – встревожилась не на шутку.

А русалки переводили взгляд с меня на него и обратно, от чего головы их лысые блестели в свете костра, кот ел, но судя по выражению его морды, что-то явно было не так. Домовой хихикал, но это, наверное, от поганок, надо сказать лешему, чтобы приглядывал за ним, а то переест же, тогда вообще шалить начнет.

И тут маг голос подал:

– Веся, оделась бы ты.

Я как стояла…

Так и стала красная аки маков цвет. Маг! Елки-иголки, он же мужик! Еще и аристократ явно! Юркнула в избу, в зеркало на себя поглядела. Красная, как есть красная, и не мудрено – в одном полотенце коротесеньком по двору разгуливаю! Стыдоба-то какая! И чем только думала?! А просто русалки тут чуть ли не в исподнем, кот он свой, домовой тоже свой, Михантий опять же зверь, ему вообще все равно… Но маг! Ох стыдоба…

Когда домовой пришел звать вечерять, я отказалась. Нет, есть хотелось, очень хотелось, но как вспомню…

– Извиняй, Тихон, не ко времени мне, заниматься нужно.

Домовой похихикал, и что-то мне подсказывает, что не только поганки тому причина, да и вышел. Но и минуты не минуло, как в избу поднялся маг. Прошел к столу, учебники подвинул небрежно и поставил передо мной поднос деревянный, небось сам и изготовил, на подносе были хлеб, сыр, похлебка мясная да морковь вареная. Но на этом дело не кончилось.

– Весь, я не знаю как у вас, лесных ведуний, но у нас, магов, книги обычно читают вот так.

После чего взял и развернул мой учебник.

То есть я все это время книгу вверх ногами держала…

– А у нас так принято! – Не знаю, отчего возмутилась, но возмутилась.

– Я так и понял, – насмешливо ответил маг.

И ушел.

И я-то думала, мне до этого стыдно было. Ошиблась я. Теперь стыдно было так, что и словами не выразить.

Ела молча. Молча и зло. В печи хихикал домовой.

Пока сердилась, сама не заметила, как все съела, но вот на «спасибо» меня не хватило. Умылась у зеркала, месяцу время загадала да и спать легла.

* * *

Едва в сон ведуний провалилась, обнаружила чащу на охоте. Охотиться моя зловредина очень любила, особенно на ведьмаков и магов. А уж ежели на двоих разом – у нее душа пела. Сейчас такая охота и шла. На севере леса Заповедного не цветущий, по причине того, что солнце село, ромашки закрылись, чертил письмена магические ведьмак. На западе тем же самым занимался маг, да не простой, а хорошо знакомый мне – Тиромир. Чертил сам, да рядом с ним сидел отец его – Ингеборг.

– Я ей устрою ведьмин суд, тварь подколодная! – шипел маг. – Я ей весь лес сожгу!

– Угомонись! – прикрикнул на него последний архимаг королевства. – Заратар один из сильнейших магов континента, его словам стоит верить – Валкирин не хозяйка леса, она лишь прислуга у ведуньи.

Как интересно…

И не только мне интересно стало, чаща и та прислушалась.

Тиромир же резко выпрямился, с ненавистью на отца поглядел и вопросил:

– А ты молчать будешь? Маму на суд поволокли, а ты молчать будешь, да, отец? Всегда молчал и сейчас промолчишь?

Архимаг молчать не стал, напротив – приказал магистру:

– Заткнись!

Посидел, глядя на сына, и добавил:

– Славастену не обвинят, доказательств у них нет.

Ха-ха три раза. Доказательств нет, это правда, но Старшим ведьмам доказательства и не нужны – несправедливость они видят. И злобу видят. И вину. И все, что им требуется, – слово ведьмы. Я долго молчала, очень долго, все время боялась, что Лесная Сила правду проведает, последствий для себя опасалась – но время страха прошло!

– А если доказательств нет, почему мать до последнего лететь не хотела? – прорычал Тиромир и палку отшвырнул, которой знак магический чертил, да не дочертил.

– А что доказывать? – вопросил Ингеборг. – Что прогнала девчонку негодную? В этом ее вина?

Ой дурра-а-ак.

А говорили, умен лучший королевский архимаг, видать, ошибались.

Или ошибочные сведения у архимага?

И надо же – я права оказалась.

– Отец, – тихо сказал Тиромир, – а что если мать… она не ведьма?

– Что?! – Ингеборг подскочил с бревна, на котором сидел.

Мм-м, сколько негодования! Бальзам для моих ушей.

И тут чаща проявила нетерпение.

«Обожди, разговор очень уж интересный», – попросила я.

Ну, поганка моя Заповедная как виноватая с радостью предоставила мне возможность послушать подольше, а сама к ведьмаку умчалась. Тот как раз стоял, широко расставив ноги и простирая руку над вычерченной руной, читал нараспев заклинание… призыва нежити.

Зря он так.

Хлестко вырвалась из земли колючая лиана.

Жестоко ударила по самому нежному у мужчины месту.

Взвыл на последнем слове заклинания ведьмак, да так громко, прочувствованно так, что воющий невдалеке на луну волк замолк, посрамленный, после вообще выть передумал и ушел. Просто ведьмак выл гораздо громче волка, основательнее, отчаяннее. Что говорить – птицы ночные и те умолкли, внимательно слушая. Смотреть-то было не на что – несчастный покрытый бутончиками ромашек ведьмак скакал по лугу, попирая собственный труд и нанесенные руны и держась руками за место очень интимное, из которого, кстати, еще предстояло повытаскивать все колючки, а зная мою зловредину, колючек там видимо-невидимо.

«Я… у меня нет слов». – Слов действительно не было.

Чаща ответила угрожающим «Будет знать, как в мой лес лазить», потом глубокомысленно добавила: «Все равно с него толку нет, объясняла-объясняла, а он сегодня опять с девками и совершенно бессмысленно!»

Нет, ну чаща, она такая…

«А с Тиромиром что задумала?» – Мне даже интересно стало.

Напрасно – через мгновение выть близ моего леса начали двое. Да как выли-то – волки, кажется, теперь месяц молчать будут.

Ингеборг же мотался от мага до ведьмака, тратя неимоверное количество порталов, а они у него на артефактах замкнуты, пытался помочь то одному, то другому магией целительской и не учел одного маленького нюанса – шипы Заповедной чащи, они магию впитывают и… увеличиваются в размере.

«Ну и зараза же ты!» – не сдержалась я.

Чаща от похвалы расцвела вся в целом и в отдельности тоже, так что когда Ингеборг магистра и принца приволок к лекарям, тем представилось поистине цветущее зрелище.

И я подумала – как же мне повезло, что время просыпаться пришло, вовремя очень оно пришло.

* * *

Проснулась, хихикая. Домовой решил, что, видимо, из-за поганок, и протянул мне из печи еще одну, потом долго обижался, пока я хохотала в подушку. Надо будет лешему рассказать, он оценит. Ох, ну чаща! Ну, затейница! А главное – у нее все четко по делу.

И тут из дальнего конца комнатейки раздалось:

– Рад, что тебе уже лучше, но может стоит еще поспать?

Смеяться тут же расхотелось. Просто чаща, она же иногда не только зловредная и злопамятная, а еще рассудительная… Что, если вдруг и охранябушку сочтет бесполезным в плане размножения?

И ей, конечно, можно запретить, но чаща это чаща…

– Послушай, охранябушка, – я села на край постели, поджав ноги и не покидая теплого одеяла, – а как ты относишься к идее, что некоторые мужские органы следует снабжать столь же надежной защитой, какой природа защитила… орехи, к примеру?

Спящий на полу маг рывком сел, посмотрел на меня с недоумением.

Его можно было понять.

Ему можно было солгать.

А можно было вообще ничего не говорить, но:

– Чаща моя только что сильно ведьмака и Тиромира в интимных местах покалечила, резонно сочтя данные органы у них бесполезными, – сообщила я охранябушке. – Ты бы поберегся.

Маг прищурился и тихо, очень проникновенно спросил:

– Ведьма, ты сейчас меня бесполезным назвала?

Охохонюшки.

– Охранябушка, – с постели я таки слезла, – не важно, каким я тебя назвала, главное – что чаща себе о тебе надумает. Ну да мое дело предупредить, решать сам будешь.

Из избы выскользнула, постояла, подставляя лицо теплому ветру ночному, со ступеней сошла вниз да и улыбнулась лешему, тотчас явившемуся.

Леший мой суров был да лицом пасмурнен, никак с Водей переговорить успел уже.

– И что ты скажешь мне, друг сердешный? – спросила с улыбкою.

Да только спокойствия не было в улыбке той, храбрилась я, храбрилась отчаянно, а ответ услышать страшно было. Потому что леший мой главный друг-сотоварищ, без него я и с этим лесом одна не справлюсь, что уж говорить о втором.

Но леший мой был надежный, опытный, понимающий.

В глаза мне посмотрел открыто, прямо, с ответом помедлил и все же сказал:

– Гиблый яр – место опасное. Нежить распоясалась, волкодлаков поболее волков будет, ходоки – те особую опасность представляют, да только права ты, Веся. Понимаю, что не умом думала – сердцем, а только так я тебе скажу – если и умом, то решение твое верное. С Гиблым яром делать что-то надобно, ведь коли падет водяной наш, и нам не устоять.

– Твоя правда, – была вынуждена согласиться я.

Потому как теперь, когда враг Води был мне известен, сомнений не оставалось – Заратарн ему мстить пришел, его уничтожать будет. Конечно, без леса моего чародею будет сподручнее, но что если и другие подступы к водяному есть? Заратарн не воюет – мстит, от того нельзя ни предсказать, ни предугадать, кто первым попадет под удар – я или водяной. А если водяной первым погибнет, то наш Заповедный лес долго не простоит – река, что сейчас нежити обезумевшей преграда, таковой быть вмиг перестанет, и что тогда?

– Решение верное, – сказал свое последнее слово леший.

На том и порешили.

Я в избу ушла, леший к водяному. Где мост ставить – это Воде думать. И как ставить – тоже ему.

* * *

Когда вернулась, маг все так же сидел на матраце своем, упираясь локтями в согнутые колени, и задумчиво смотрел на меня.

– Охранябушка, поспал бы ты, – посоветовала заботливо.

Но не послушался архимаг и спросил хрипло:

– Зачем тебе Гиблый яр, Веся?

А вот на это отвечать не стала. Хватит, доотвечалась уже вчера, сегодня ни сердце, ни душу бередить не буду.

– Спать ложись! – приказала повелительно. – Разбужу вскорости.

Маг молча упал на постель свою, вот только спать, кажется, и не собирался вовсе, лежал, закинув руки за голову, в потолок смотрел.

– Спать – не спать, воля твоя, а только давай без слов сегодня, прошу тебя, – сказала, проходя к столу.

Промолчал он, ничего говорить не стал, оно и к лучшему.

Запалив свечу, я устроилась за столом, укутавшись в шаль, и открыла первый из учебников чародейских. У меня от него голова болеть начала почти сразу же. Переводить приходилось дважды – с чародейского на магический, с магического на ведьминский. Одно радует – лесные ведуньи с языком не мудрили, на обычном человеческом говорили, и то хлеб.

Но кое-что мне в чародейских заклинаниях если и не нравилось, то было близким – их магия смесь чародейства и классической магии, моя тоже была смесью исконно ведьминской и лесной. Оттого и понимание приходило интуитивное, легче разобраться во всем было.

Так вчера нашла ритуал снятия проклятий. «Грохот небесный» или же «Шум грозы» – переводить можно было как хочешь, но суть одна – проклятие это оставляло следы черных молний на теле жертвы. Учебник был иллюстрированный, и картинка очень, я бы даже сказала весьма и весьма, напоминала те следы, что оставили охранябушке.

А потому я ритуал перевела, как прилежная ученица выписала, разбила на части, переписала на свой язык, продумала заклинания для каждого из этапов, да и магию собиралась применять свою – смесь ведьминских чар и сил ведуньи.

Вот только одна проблема – начать я вчера начала, а закончить не закончила. И боюсь, отольются охранябушке мои слезы вчерашние, ох и отольются… а как избежать этого, я не ведаю.

– Что не так, ведьма? – вдруг спросил маг.

– Да многое, – ответила, от тетради своей с записями не отрываясь.

Не то чтобы не распланировала уже все, просто выход искала. Как провести ритуал, боли не причинив лишней, ведь и не лишней будет много… Как обездвижить мага, чтобы не прервал ритуал, ведь силен же, ох и силен – от того и печать кожу чуть не до костей прожгла. И что делать-то?

– Ведьма, – маг поднялся, взял стул, что у стены стоял самым изумительным образом – изумляло меня то, что у меня теперь второй стул имеется, подошел, сел, ко мне подался, в глаза заглядывая, и сказал: – Веся, я уже понял, что ты девочка добрая. Слишком добрая, будем откровенны. Чрезмерно добрая. И не настолько глупая, как хочешь казаться. Веся, пойми – эту печать не снять. Не снять, понимаешь? Прими это как данность и давай думать, что я могу для тебя сделать, потому что ты для меня и так уже все сделала.

Внезапно подумала – а не старый он, этот маг. И не то чтобы сильно в возрасте. Матерый, поджарый, опытный, жизнью не битый – с жизнью сражающийся до последнего, да вот незадача – внезапно сдаться решил.

– Что сделать для меня можешь? – вопросила задумчиво. Усмехнулась и попросила: – Рубашку сними для начала. Потом спиной повернись. А дальше по ситуации, охранябушка.

Маг глаза прищурил недобро, лицо ожесточенным стало.

– А чего злишься? – поинтересовалась я. – Сам предложил помочь, вот и помогай.

Несколько секунд архимаг молча смотрел на меня, затем хрипло произнес:

– Печать не снять, Валкирин.

И гнев полыхнул уже в моих глазах.

– Не мое это имя. Не мной выбрано. Не мной названо. Говорила уже – ведьмой зови. И мне так привычнее, и тебе спокойнее.

Промолчал, только гнева в очах поболее моего стало.

Ох и упертый, хуже лешего.

– Охранябушка, – покачала головой укоризненно, – просила же, не говори со мной сегодня. Что в тебе такого особого, мне неведомо, да только ранишь ты словами, вскрываешь раны старые, уж зажившие почти словно острой бритвой вскрываешь, и от того, ни тебе, ни мне легче не станет.

Выпрямился, смотрит почти с ненавистью, но не из тех я, кто правды не ведает – не на меня он сейчас гневается, а на себя, за то, что понять меня не в силах. Маги это маги, у них разум завсегда на первом месте, а я ведьма – я слушаю сердце свое. Мы разные. Я понимаю это и принимаю как есть. А он маг, он меня понять не в силах, от того и гневается.

Резко выдохнул через сжатые зубы, прошипел:

– Хорошо, будь по-твоему.

И стянул рубаху через голову. А я изумилась до крайности, на спинку стула откинулась, руки на груди сложила да и смотрю на охранябушку, потрясенно смотрю. Отъелся у нас охранябушка, загорел сильнее прежнего, руки жилистые, рельефные, плечи широкие, и грудь не мага, но воина.

– А хорошо тебя русалки откормили, – протянула одобрительно. – Прям смотрю, не нарадуюсь.

Не нарадовалась недолго – взгляд соскользнул с мускулистой груди на плечо да там и замер. Потому как еще несколько дней назад, когда охранябушка мылся у бочки с водой, ни одна черная молния на плечи не налезала, а теперь… до груди протянулись теперь. Ох, не к добру твоя истерика вчерась пришлась, Веся, ох и не к добру!

– Да, проклятие набирает силу, – усмехнулся маг, прекрасно поняв, на что я сейчас смотрю.

Перевела взгляд с отметины на лицо охранябушки, заметила горькую усмешку. Видала я такие усмешки, у бывалых воинов видала, у тех, кто оставался на тропе прикрывать отступление соратников, и усмешка эта лишь об одном говорила – жизнь свою дорого продам, в смысле сопротивляться буду до последнего, в смысле «знаю, что подохну, но меч все равно не брошу».

– Откуда у вас, у магов, такое неистовое желание сдохнуть со смыслом? – спросила риторически, ответ мне был не нужен.

Мне нужна была спина.

– Поворачивайся, охранябушка, – попросила ласково.

А сама вернулась к чародейскому учебнику.

Полистала иллюстрации – поняла, что таки определила проклятие верно. Вчиталась в тарабарщину чародеев, уж думала, может пропустила чего, однако нет – все перевела тоже верно. И судя по тексту книги, проклятие наносилось в один прием, и было достаточно стабильным, здесь же мы имеем дело с растущим магическим объектом. Что печально. Для мага.

– Веся, – прошипел этот самый маг с печальными жизненными перспективами, – что ты…

И в тетрадь мою поглядел.

– Что тут?.. – вчитаться попытался.

Не вышло.

Нахмурился, вчитался еще раз. Тетрадь к себе подгреб, развернул и снова вчитаться попробовал. Сильнее нахмурился и спросил:

– Ведьма, это кодировка такая или…

– Или, – безмятежно подтвердила я.

Да, почерк у меня поганый, это я знаю.

Придвинула тетрадь к себе, пробежалась по строчкам взглядом, прикусив перо и еще раз прикидывая схему предстоящей работы.

– Весь, почему ты такая? – вдруг спросил маг.

– Какая? – спросила, едва ли раздумывая о вопросе – о другом думать приходилось.

– Такая… как ты. – Архимаг нахмурился, пытаясь сформулировать, и выдал результат умственного напряжения: – Спокойная. Безмятежная. Не волнуешься.

– Я волнуюсь, – не согласилась с ним.

Мужчина улыбнулся, покачал головой и произнес:

– Не важно. Почему ты так уверена, что сможешь снять печать?

– Потому что я ведьма? – Вопросом на вопрос, и легкая усмешка на губах.

Усмехнулся и он и спросил:

– Намекаешь на то, что я тебя глупой считаю?

– Примерно, – вдруг поняла, что улыбаюсь. Просто улыбаюсь, с улыбкой в который раз проглядывая корявые строки.

Маг помолчал, затем проникновенно спросил:

– Но ты себя глупой не считаешь, не так ли?

– Почему же? – Я посмотрела на него. – Считаю. Больше скажу – я искренне убеждена в этом, охранябушка. Но, видишь ли, глупые ведьмы вроде меня, которые в курсе, что умом не блещут, там, где не способны взять умом – действуют хитростью, а подспорьем им служит упорство. Я не самая умная, я знаю это, я не спорю с этим, я просто живу, охранябушка, не сомневаясь, что даже за самой темной ночью, неизменно следует рассвет. А за самым сильным заклятием – следует не один, а множество путей его уничтожения.

Прищурив синие очи, маг смотрел на меня, не понимая сказанного, и в итоге произнес:

– Я архимаг, Веся, если бы эту печать можно было бы снять – я бы это сделал. Но… с ней что-то не так, и ничего не вышло. И как мне объяснить тебе, упорной, что если у меня не получилось, то и для тебя это невозможно?

Лишь лукаво улыбнулась, глянула на него, а затем спросила:

– А ты вчерась не обратил, случаем, внимания на книги, что мне водяным были переданы?

Охраняб сложил руки на груди, сел удобнее, опираясь на спинку стула, и ответил мне менторским тоном:

– Чародейские, Веся. Это сумел бы определить даже самый завалящий маг. И жаль тебя разочаровывать, но тот же самый завалящий маг так же сказал бы, и это чистая правда, что магия чародеев слабее, нестабильнее, нелогичнее и существенно уступает современной магии. Поверь, если бы эти книги представляли собой какую-либо ценность, их давно извлекли бы из тех обломков чародейских башен, что еще сохранились. Заметь, даже защиту с них я снял без какого-либо труда, и это при наличии ограничившей мою магию печати.

Покачав головой укоризненно, тихо заметила:

– Прямой ты, охранябушка, прямой как стрела, как меч, как боевое заклинание. И смотришь ты прямо в цель, самую суть видишь, да только то, что на поверхности, упускаешь. И ты прав, чародейская магия послабее современной будет, это так, однако на плечо свое посмотри, а опосля сюда!

И я открыла ему учебник чародейский.

На нужной странице, на нужной картинке.

И спросила с улыбкою:

– Зеркальце тебе дать, охранябушка?

Маг вскочил!

Схватил учебник, стремительно, стул едва не обронив, подошел к зеркалу, что во весь рост было, вгляделся в плечо, затем полуобернувшись на то, что на спине рассмотреть мог.

И остолбенел.

И вот пока он так стоял, я все так же безмятежно сообщила:

– Королевский маг этот сразу странным мне показался – законы нарушал слишком нагло, слишком уверенно, вел себя… аки самый настоящий маг, только… поначалу терпением отличился слишком долгим, такое магам не свойственно, а после в лес мой проник, пусть и с помощью ведьмака. Это не насторожило меня – другое задуматься заставило, то, что лес он покинул сам, и ведьмак ему уже не понадобился. И знаешь, может, я умом и не отличаюсь, но сообразительности хватает. Этот маг – бывший чародей. И на спине твоей чародейские проклятия, охранябушка. Я не сразу это поняла, просто искала, как печать снять, подумала, что, быть может, у чародеев способ есть, и, как видишь, права оказалась.

Маг развернулся, молча, на негнущихся ногах вернулся, вернул мне учебник, не сел – рухнул на стул.

– Ну так что? – невинно поинтересовалась я. – Доверишься мне али связать тебя придется?

Взглянул напряженно и хрипло спросил:

– Связать? Правда веришь, что сумеешь меня связать?

– Я-то? – усмехнулась. Подалась к нему и у самого лица выдохнула: – Охранябушка, родненький, я, может, и не смогу, только ты забыл, что у меня чаща есть Заповедная. Звать или сами разберемся?

Глянул на меня почти с ненавистью и хрипло выговорил:

– То есть, ведьма, выбора у меня нет, я правильно понял?

– Правильно. – Улыбаюсь все и улыбаюсь. – Охранябушка, ты пойми – оставить тебя как есть я не могу. Печать у тебя, сам видишь, нестабильная. Убивать тебя, может, и есть смысл, но я никогда на такое не пойду. Отпустить тебя – дело опасное. Ведь у тебя всего два пути. Первый: тобой или Тиромир воспользуется, или Анарион, и сомневаюсь я, что горишь ты жаждой погибнуть во имя их процветания. А второй: даже если и избежишь участи страшной на алтарь чужих амбиций возлечь, все равно ждет тебя судьба не лучше – твоя магия печать уничтожит, а вместе с ней и тебя, и то место, где ты окажешься. Так что выбора у тебя нет, тут ты прав.

Он, упорствуя, руки на груди сложил.

Сидел, долго смотрел на меня, затем напряженно спросил:

– А ведьмы? Может, у тебя есть на примете какая-то старая, опытная… которой жить надоело?

Усмехнулась, головой покачала отрицательно и честно ответила:

– Охранябушка, знакомые старые и опытные ведьмы-то может и есть, а вот безголовых, извини, нету, такая только я. Так что, звать чащу али как?

Промолчал.

То, что чаще моей он не противник, архимаг знал, и то, что призову, если потребуется, знал тоже.

И все, что ему оставалось, лишь спросить:

– И что, сегодня печать снимать будешь?

– Что ты, сегодня нет. – Я учебник чародейский захлопнула. – Сначала снять нужно проклятие. И это, охранябушка, ты бы деревяшку нашел бы себе, что ли…

– З-з-зачем? – сквозь зубы выдохнул маг.

Поднялась из-за стола, оставляя шаль на стуле, пожала плечами и, не глядя на мага, сообщила:

– Больненько будет…

– Больненько я потерплю! – почти рык.

– Больнехонько?

– Тоже.

Посмотрела в синие глаза и честно сказала:

– А зверскую боль вытерпишь?

Молча поднявшись, маг вышел. Вернулся со свежеотесанной деревяшкой, видать осталась опосля его строительных подвигов, огляделся и спросил:

– Где мне лечь?

Указала на его лежбище. Маг оценил перспективу, затем взялся за матрац, перетащил его к зеркалу, да так, чтобы лежа видеть все, что я делаю, и лег на живот. Деревяшку в рот ставить не стал, положил рядом.

А я стояла. Не знаю, кажется или нет, но когда я его в первую ночь отпаивала, вроде поменьше был, а сейчас… На спине под жуткой страшной печатью сухая рельефная мускулатура. Лежит вот он на животе, ожидая своей участи, а от чего-то у меня такое ощущение, что участь ждет не его – меня, знать бы еще какая.

– Ты не серчай, охранябушка, а я позову чащу… так, на всякий случай.

– Нет! – да так произнес, что я вздрогнула.

Ну что ж, нет так нет. В любом случае только позову – моя зловреднючая мигом тут окажется, так что пора начинать.

Я взяла тетрадь, подошла, опустилась на колени рядом с магом, тетрадь положила так, чтобы под рукой была, если что, и взялась волосы расплетать.

– А это зачем? – спросил маг, напряженно следивший за каждым моим движением.

– А я почем знаю? – ответила нервно. – У нас ведьм так – коли что-то сложное задумала, распусти волосья.

– Бессмыслица, – прошипел охранябушка.

– Примета скорее, мы волосы на удачу распускаем, – ответила я и склонилась над его спиной.

* * *

Насколько я знала, проклятие исстари с одной точки распространяется. Это как молния – дерево она сожжет, это да, но вот ударит в него в одном конкретном месте. А потому первое, с чего следовало начинать, – разыскать исходную точку. Этим и занялась. И все бы ничего, но спина у охранябушки оказалась широкая, здоровенная в общем. Я поначалу сидела с правой стороны, потом через охранябушку переползла на левую, сижу, по спине его пальцами вожу, вся в поиске, и тут раздается:

– Щекотно.

– Что? – переспросила в непонимании.

– Прикосновения, волосы – щекотно, – пояснил маг.

– Ну, извини, потерпишь. – Раздражение росло вместе с напряжением.

Я не находила. Исходную точку никак не находила. А время-то идет!

В какой-то момент плюнув на все условности, перебралась на мага, устроилась верхом на нем.

– Э-э-э ведьма, ты бы… – начал было подопытный.

К этому моменту настроение у меня было уже преотвратное, так что единственным, на что мог рассчитывать маг, было разъяренное:

– Заткнись!

Маг тяжело вздохнул, от чего я приподнялась и опустилась, и, на его счастье, заткнулся. А зря. Не справлялась я одна.

– Охранябушка, – легла на него, через плечо могучее в лицо мрачное заглянула, – а ты, случаем, не помнишь, с чего у тебя странности-то начались?

– Странности? – странно на меня глянул маг. Но язвить не стал, подумал и ответил: – С Гиблого яра, Веся. Игла ходока ранила. Я друга прикрывал, от всех шипов увернулся, а от последнего не смог. Вот примерно там, где моей кожи сейчас касается дыхание твое, и ранило.

– Ага, благодарствуем! – возликовала я.

И принялась изучать плечо.

И нашла!

Проникновение было крошечным, как ранка от иголочки, и не скажи охранябушка, боюсь, не отыскала бы ни в жизнь! Слишком уж крохотный участок поражения, слишком страшны последствия от столь мизерной ранки. Ну да смысл думать об этом, потом подумаю, сейчас действовать следовало, и я, пододвинув тетрадь к себе, бегло проглядела схему снятия проклятия и вдруг поняла – а не сдюжу. Не сумею. Проникновение-то мизерное, это да, вот только вливать силу свою я тоже через это же место должна. А это из груди своей по руке до пальцев и лишь после к пораженному участку тела мага. И казалось бы, невелико расстояние, да только иной раз от мелочи слишком многое зависит.

Глянула на тетрадь, на плечо охранябушки, на тетрадь… на плечо…

А к дьяволу все сомнения, справлюсь!

И склонившись, я прижалась губами к плечу мага, закрыла глаза и…

– Ведьма, ты что делаешь? – вопросил вдруг охранябушка.

«Тебе лучше не знать», – подумала я.

И это была последняя мысль.

Вдох. Через него, через его кожу. Через его место поражения проклятием.

Через его время и жизнь.

Вдох всей грудью, всем телом, всем моим существом, и, выпрямившись, я выгибаюсь, резким движением отбрасывая волосы за спину и чувствуя, как они опадают водопадом. Выдох!

Меня трясет. По рукам, по губам расползается тьма, губительный яд проклятия, и будь я ведьмой – это был бы последний выдох в моей жизни, но я не только ведьма. И тьма остается лишь на волосах.

– Весь… – хриплый тревожный шепот охранябушки. – Веся, хватит!

Глянула в зеркало, увидела напряженный взгляд мага, весело подмигнула ему и вновь склонилась к могучей спине не мага – воина.

«Во далеком лесу есть топь глубока,

В топи той прячется тьма,

Тьма чернил черней, тьма ночи темней,

Тьма опаснее острых скал и камней.

К той тьме я пойду, сумрак твой отнесу.

Той тьме все отдам, ничего не возьму».

Я шептала слова, касаясь дыханием каждой черной отметины, собирая всю черноту проклятия губами, выдыхая всей грудью, чтобы ни частички не осталось во мне, и стараясь не слышать хриплого дыхания лежащего подо мной мужчины. Архимаг хрипел, давно сжимая деревяшку зубами и не издав ни стона, ни крика, – мой охранябушка был силен, терпел молча.

Давно взмок он, трясло всем телом меня, но это было еще не все.

Вобрав в себя до капли всю тьму проклятия, я посидела, опираясь руками о могучую покрытую потом спину мага, подышала, собираясь с силами, и перешла ко второй фазе.

Вдох, и на едином выдохе всей силой своей души, своей груди, себя:

«In silvam non distant altum est

Cingunt paludes et occultatum in tenebris,

Tenebris nigrior atra caligo tenebrosa nocte

Caliginem periculosam montium saxa.

Et ibit per tenebras, et ducam te caliginis.

Quod tenebrae non aliquid, ego non aliquid!»

Второе заклинание почти полный аналог первого, только магия другая – ведьмовская древняя. А то, что было убрано магией леса, уже никогда не вернется туда, где оставила свой след магия ведьмы.

Проклятие было снято!

Одна трудность во всем этом имелась – как ведьма я выложилась. Выложилась по полной, выпила себя досуха, опустошила до самого-самого дна.

И падая на пол, тихо простонала то единственное, на что хватило сил:

– Лешенька…

* * *

Мне снился сон. Не люблю сны, особенно о прошлом.

Но, увы, это был именно такой сон.

«Валкирин, еще раз!»

Я стою посреди магического контура в виде звезды… вчера контур был из двух совмещенных частично кругов, а сегодня вот звезда. Из-под ногтей течет кровь, в висках пульсирует боль, губы пересохли, я хочу пить, невыносимо хочу пить, но кто мне даст?

«Валкирин!»

Славастена никогда не отличалась жалостливостью. Беспощадная совершенно неведьма, учениц не берегла, но кого это волнует? Вчера в контуре из кругов погибло двое. Сегодня отсюда унесли уже четверых, и мы все знали – они не появятся в лазарете и в общей комнате уже никогда не покажутся тоже. Их похоронят в саду. В безымянных могилах. И если я сейчас не справлюсь – меня ждет та же участь.

А потому собрав все силы, я простираю руки над трупом, от которого несет диким смрадом разложения, и повторяю уже в который раз:

«Veni in somnio!

Eritis mihi somnium!

Aperi somnium meum!

Surge! Surge! Surge!»

«Surge» – восстань. Это плохо. Очень-очень плохо. Мы ведьмы, мы не должны призывать к жизни полуразложившиеся трупы, мы вообще не должны иметь дело с восставшими или убитыми. Мы – жизнь, а тут – смерть. Да не просто смерть – смерть предстояло пережить мне, пусть и во сне, но все же. И тут в ритуальном зале раздается:

«Валкирин, любовь моя, ты сможешь, ты справишься, я уверен в этом».

Тиромир – в то время ты был для меня синонимом к слову «мир». Ты был для меня всем миром, ты был смыслом моей жизни. И улыбка скользнула по иссохшим губам, боль отступила под волной нежности и желанием помочь любимому, а кровь из-под ногтей… какое она имеет значение, если Тиромир здесь! Если смотрит на меня! Если верит в меня!

И в ритуальном зале звучит уверенное:

«Войди в сон мой!

Стань сном моим!

Откройся моему сну!

Восстань! Восстань! Восстань!»

«Валкирин, не смей использовать язык черни!» – окрик Славастены.

Да, не классический язык магии, но мой, родной, близкий, тот, который удавалось наполнить силой гораздо легче, чем изучаемый и сложный. Когда магия идет от души, от сердца – она сильнее! И убитая монстром, терроризирующим столицу уже почти год, девушка вопреки требованию наставницы не вошла в мой сон – она восстала наяву. А я упала. На руки беззаветно любимого, с осознанием того, что я справилась, я сумела, я его не подвела.

Чем это обернулось для меня? Двумя месяцами в лазарете.

Чем это обернулось для него? Феноменальным успехом, ведь Тиромир раскрыл преступление и нашел убийцу.

Ему достались лавры, мне горькие настои, но разве это тогда огорчило меня? Вовсе нет, я была рада, искренне рада, что сумела ему помочь. Я ведь любила, беззаветно и преданно…

Как же больно… было потом.

А сейчас вдох – и мой сон ведьмы сменяется сном лесной ведуньи. Сном, наполненным светом, дыханием жизни, теплом лучей поднимающегося солнца, прохладой сумрака, скрывшегося под могучими кронами вековых деревьев.

Ну, здравствуй, мой лес!

* * *

Рассвет безбожно проспала. Телом проспала, силой и мыслями давно бегала по лесу, проверяя, помогая, радуясь. Ночью кротиха родила семерых детенышей, максимальное количество для кротов. Все родились здоровенькими, я подмогла, а чаща умилялась и радовалась, правда это не помешало моей поганке зловреднючей попытаться умыкнуть одного кротеныша, под предлогом «Слабенький же совсем, ему особливый уход нужен». Зараза! Хорошо леший вмешался, а то пришлось бы просыпаться и топать туда самой.

Бык вчерашний на заповедных пастбищах был счастлив безмерно, ел вволю и косил глазом на милую бурую в белые пятна телочку, та кокетливо поглядывала на него… и чаща уже тоже была там! В предвкушении! Травку телочке подсовывала сочную, лечебную, за ягодами даже смоталась. Просто у нас с чащей договор – если корова двух телят родит, трогать нельзя, двух корова вполне выкормить может, а вот если трех… Гипотетически трех еще никто не рожал, но чаща все еще надеялась.

И тут меня разбудили. Не то чтобы намеренно, но кто-то заботливо приподнял, мои губы приоткрыли и в рот потекло что-то студеное, вкусное, нужное.

Глаза открыла, посмотрела в синие полные тревоги очи охранябушки, всю воду из ковша выпила и тихо сказала:

– Спасибо.

Усмехнулся невесело, отложил пустой ковш, все так же меня придерживая одной рукой, второй волос коснулся, приподнял прядь одну и тихо сказал:

– Черные. Почему стали черные, Веся?

– Потому что я тьму впитала, она на волосах след свой и оставила, охранябушка, – улыбнулась ему. – Ничего, через пару месяцев посветлеют вновь. Как себя чувствуешь?

А маг вместо ответа вдруг сгреб меня, прижал к себе да крепко так, не продохнуть, и хрипло с отчаянием ожесточенным прошептал:

– Да как же ты вообще в этом жестоком мире появилась такая?!

Но тут же отпустил, уложил обратно под сосну, стараясь в мои изумленные глаза не глядеть даже, покрывалом прикрыл, подушку поправил, встал, в лес посмотрел и ответил бесстрастно:

– Нормально я. К утру уже встал. Долго тебе еще под сосной лежать?

Пожала плечами, подумала и ответила:

– Да до заката полежу, спешных дел пока нет.

Маг кивнул, все так же не глядя на меня.

Затем спросил:

– Лежать тут будешь или уже можно к избушке принести?

– Пока тут, – я оглядела сосновый бор и не стала говорить, что видимо, совсем плоха была, раз леший меня сюда принес. – А ты отдохнул бы, охранябушка, ты уж прости, но тебя еще одна ночь ждет трудная.

Замер он и спросил хрипло:

– Что?

Откинувшись на подушку, пояснила очевидное:

– Я ж только проклятие чародейское сняла. А печать уже ночью сегодня снимать буду. Уж прости, не хватило мне сил все за одну ноченьку снять, так что еще потерпеть тебе придется. Прости.

И вот тогда синие глаза прямо посмотрели в мои. Несколько секунд маг лишь смотрел, затем развернулся и ушел молча.

А я, только когда он из виду скрылся, вдруг подумала – от моей избушки до соснового бора, коли пешком идти не по заповедной тропе, это полдня топать надобно. И как нашел меня маг? Леший бы точно не сказал где я, а охранябушка все равно нашел – подушку вот принес, и одеяло, и воды родниковой студеной.

Улыбнулась, сама не ведаю с чего, клюку верную позвала, открыла архимагу путь прямой к дому, а как шагнул на тропу заповедную, я с клюкой в обнимку снова заснула.

* * *

Проснулась на закате. Рядом верный друг леший сидел, в ногах у меня кот Ученый устроился, Мудрый ворон задумчиво бродил вперед-назад между соснами, домовой в руках держал глиняный горшочек и пахло оттуда умопомрачительно.

– Суп грибной, я и сметанку принес, – сообщил Тихон.

– Ох, – я тут же села, горшочек протянутый взяла осторожно, и ложку, и крынку со сметанкой, и краюху хлеба. И спросила, вдыхая аромат супчика: – Охранябушка готовил? Заботливый он не в меру, даже не верится, что маг.

И тут вдруг как-то стушевались други мои верные, леший вовсе отвернулся, кот сделал вид, что когти внимательно рассматривает, ворон аккуратно сделал пару шажков назад, пытаясь скрыться за деревом.

И есть мне перехотелось тут же.

– Ушел он, Веся. Письмо тебе оставил да и был таков, – прервал напряженное молчание леший.

И суп грибной я обронила. Да так неуклюже, что весь он на хвою сухую вылился, но я даже не посмотрела в его сторону.

– Как ушел? – прошептала в ужасе, не веря тому, что услышала. – Зачем ушел?

Леший отвернулся.

Остальные отчего-то на лешеньку все смотрели, словно только он и знал причину-то. И пришлось соратнику моему ответ держать. Поглядел на меня леший сурово да и сказал:

– Не выдержал он, Весь, твоих мучений ночных не выдержал. И я понять его могу, если уж честно.

А вот я понять не могла! Не могла, и все тут!

Был бы он человеком простым, я бы поняла. Он ведь с самого начала меня берег. Всегда, в любой ситуации помочь старался. Да сначала я думала, что из гордости, что не хотел должником ведьмы поганой быть. Опосля… тоже причиной гордость его сочла. А вот теперь что мне думать?

И вспомнились слова его, с отчаянием высказанные:

«Да как же ты вообще в этом жестоком мире появилась такая?!»

И вот теперь, мне тот же вопрос ему задать хотелось! Откуда ты такой?! Откуда? Ты ведь маг! Где это вообще видано, чтобы маг да пожалел кого-то, чью-то жизнь выше своей поставил, о ком-то позаботился искренне?! Даже Кевин, спасая меня, в первую очередь о себе думал, лишь когда осознал, что ни шанса у него нет… отдал мне свою жизнь, чтобы отомстила за него. Это было нормально для них, для магов, а мне… мне какой-то ненормальный достался!

– Где он? – тихо спросила у лешего.

К сожалению, уже тоже зная ответ.

Прекрасно зная ответ.

Охранябушка не покинул лес на этой стороне реки, знал, что тут я его везде достану, достану и верну, причем исключительно заботы о нем ради, знал и о другом – Гиблый яр мне не подчиняется. И даже чаще моей туда не пробраться. За Гиблый яр сражаться придется, да не один день, боюсь, годы уйдут… Зато если там печать содрать с кожей вместе, всполохнет она, пламенем ревущим обратится и Гиблый яр вместе с ней…

Охранябушка ушел умирать. Ради меня.

– Леший, лешенька, почему не остановил? – Я как утопающий за соломку хваталась. – Он что ж, вплавь отправился?

– Мост, Веся, мост. Водяной твою просьбу выполнил, мост поставил, да не простой – с нашей стороны по нему любой пройдет, а вот со стороны Гиблого яра никому не пройти. Маг сказал, ты к нему с вопросом обратилась, что, может, знает он знак какой-то али заклинание, что поможет тебе с яром тем совладать… Ты же знаешь, ложь я бы почувствовал, но лжи в его словах не было.

Не было, потому что да – спросила я.

Спросила, а он воспользовался.

И не сдержала я стон, полный отчаяния.

– Весь, – леший со скрипом повернулся, на меня посмотрел, – Веся, если сгорит он в Гиблом яру, нам от того никакой беды – река преградой огню станет. Из яра ему не выбраться, и ни Тиромиру, ни Анариону к нему не подобраться. Он все правильно просчитал-продумал, и правильно, и верно. Останься он тут, кто знает, чем бы дело закончилось, а так, почитай, беду от тебя отвел. Он беду принес, он же от нее и избавит. Не ходи за ним, Веся, никто он ни тебе, ни нам. И это Заповедный лес – здесь никого не держат, ты же знаешь.

Я знала.

Я все знала.

Но снова вспомнила, как охранябушка вдруг схватил меня, к себе прижал, стиснул так крепко да прошептал: «Да как же ты вообще в этом жестоком мире появилась такая?!»

Жаль, не спросила его о том же. Ох как жаль… И как же могла я, ведьма, замысла его не почувствовать? Как?!

– Да что ж он за маг такой… неправильный! – в отчаянии воскликнула, закрыв лицо ладонями.

Друзья мои верные молчали. Молчал кот, который всегда шибко Ученый и обыкновенно никогда не затыкается, молчал Мудрый ворон, хотя и ему обычно всегда есть что сказать, и только леший молчал привычно, он завсегда молчал, манера у него такая.

Я одна здесь все никак умолкнуть не могла.

– Почему? – слова срывались с губ, оседали каплями слез на ресницах. – Почему?!

Не могла понять, как только ни пыталась – все равно понять не могла. Он же маг! Тиромир любил меня, всем сердцем любил, надышаться мной не мог, я это видела, я чувствовала, я это знала – я ведьма, меня не обманешь. Тиромир искренне любил… но маги всегда ставят на первое место себя и свою силу. Всегда. Такова уж их природа. Такова их суть. Они такие. Они просто по сути своей такие, так их сила меняет, так их обучение закаляет, таков их главный жизненный принцип.

Да что ж это такое-то?!

– Хозяюшка, письмо принести? – спросил домовой.

– Толку с него! – слов у меня не было, только истерика.

– Ну дык там может это, слова хорошие…

– Например, про то, что самоубиваться ради меня пошел?! – вытирая слезы злые, спросила я.

– Не, про то не писал вроде, – сник домовой.

– Сволочь! – простонала в отчаянии. – Гад магический! Раб и не мой вовсе, а гордости своей поганой!

И на том с оскорблениями было покончено.

Поднялась решительно, слезы рукавом вытерла, в сторону реки посмотрела.

Что ж, не так я в Гиблый яр прийти хотела. Не так воевать с нежитью обезумевшей собиралась. Все не так. Да только… ведьма я, и в стороне не останусь.

– Кот Ученый, Лесную Силушку заморочь, чтобы не лезла до самых петухов, не мешалась. Чаща Заповедная, весь лес по периметру от вторжения защити-закрой, терновые кусты чтобы стеной встали. Ворон, поднимай воронов. Лешенька, ты – волков. Сильных, матерых, мудрых, опытных. На смертный бой иду, сама не справлюсь. И ни слова мне тут – отступать не стану!

Протянула руку – верная клюка тут же в ладони оказалась.

Один раз оземь ударила – открылась тропа заповедная, к самой избе открылась.

Последнее мне осталось:

– Спасибо вам за силы восстановленные да за приют спасительный, – поблагодарила сосны.

Те зашумели ветвями, обронили шишки – остановить пытались.

Поздно, меня не остановишь.

* * *

Когда во двор шагнула, увидела притихших русалок, те сегодня с подарками явились… да одоряемого не застали, а о том, что маг мост перешел, им, видать, было уже ведомо. Меня проводили взглядами настороженными, а я к бочке ушла. Собрала волосы, черные, словно вороново крыло, ковш взяла, к губам поднесла, да один глоток был для того чтобы напиться, остальное полилось на грудь, на сорочку, на исподнее.

Обливалась я решительно, хоть и продрогла – холодная вода была, ключевая же. Но мне сейчас все силы собрать было надобно, а супротив сонливости вода ледяная самое верное средство.

В мокрой одеже в избу взбежала, раздевалась там же. А опосля, в полотенце завернувшись, подошла к сундуку старому, крышку с трудом откинула, пальцы в деревянные доски впились, сжимаясь до побеления. Одно у меня от прошлой жизни осталось – платье свадебное, кипенно-белое. В этом платье к алтарю пойти должна была, в этом платье клятвы брачные готовилась произнести, это платье с меня Тиромир снимать должен был… От того и платье было непростое, ох и непростое! Сама шила, магию вливая в каждый стежок, в каждую петельку. Да и ткань вышла магическая – с виду шелк, а по правде – хлопок заговоренный, лично мной выращенный, лично мной спряденный, лично мной сотканный. Это ведь только между ведьмами нету споров и войн, ведьмы же друг за друга горой всегда.

Ведьмы… но не ученицы ведьм.

Нас, находящихся у Славастены на обучении, больше тридцати было, а остаться в итоге всего одной предстояло, и потому… простой наша жизнь не была. Хочешь выжить – умей сражаться. Я не умела. Сила вспыхнула во мне лишь однажды столь ярко, после был спад. Я прирожденная ведьма, слабая, остальные все были учеными, обучались с детства и умели многое. От того несладко мне было в ученичестве, ох и несладко… А когда Тиромир меня в невесты выбрал, вопреки воле материнской, вопреки правилам и традициям, всему свету вопреки – изжить меня со свету пыталась уже каждая ученица. Даже те, что жалели поначалу, о жалости забыли. И уж чего только не было: проклятия вслед, нож в спину, яд в еду, – всего хлебнуть изрядно пришлось. От того свадебное мое платье было покрепче иного доспеха. Свадебные туфельки – белые, из кожи змеиной, ни мечом проткнуть, ни топором разрубить. А вот плащ был черным. Белый, свадебный, мехом украшенный, остался в доме Славастены, бежать мне в черном пришлось, но и он простым не являлся. Повседневным он у меня в те времена был. А потому тоже и от ножа в спину, и от проклятия в лицо уберегал знатно и качественно. И поначалу страшен был, ведь из льна грубого пошила его, ученицы за вид такой звали меня деревенщиной. Ничего, со временем старый плащ вид иной приобрел – и стал по виду атласным, чистотой сияющим, и стихли насмешки… осталась ненависть.

Посередь избы высунулся из пола леший, посмотрел неодобрительно:

– Себя сгубишь, с лесом что станет?

Ничего не ответила. Тесемки плаща повязала, из сундука ларец достала, на стол поставила. Замок хитрый был, да мой – я и открыла. И остервенело принялась кольца на пальцы натягивать, на каждое по два, на некоторые по три. Все брала. Все, что имела. Все, что нашла да раздобыла за годы службою лесною хозяйкою. Мне теперь все понадобится. И амулет натягивала за амулетом, артефакты на шею вешала, зарядники в браслетах крепила.

Лишь с последним браслетом помедлила.

Обручальный, зачарованный, парный. Такой из любого места вытащит, к нареченному принесет. И будь он на мне в ту ночь, Тиромиру искать не пришлось бы… притянул бы к себе вмиг. Вот только и второй я захватила с собой, ведь жених мой его к тому времени сам снял…

Последнее доказательство его злого умысла…

Я ведь до того мгновения в рассказ Кевина не верила, не смогла поверить. И слова Ингеборга, сыну сказанные, слышала, и слова Славастены ядовитые, но Тиромир родителей слушал и молчал. А я надеялась. Я тогда стояла за дверью, всю беседу слышала, но на любимого надеялась…

Надежды погибли, едва раздался щелчок снятого обручального браслета – Тиромир промолчал, но решение принял, и не в мою пользу было то решение…

Больно. Столько лет уж прошло, а все равно больно. Я ведь любила. Всем сердцем любила, я ведь за него жизнь отдала бы без вопросов даже… Но Тиромир не спросил. Как и любой маг, он себя превыше всего ставил, а я так была просто дурочкой влюбленной в него до смерти, вот и не стал даже спрашивать… Маги они такие.

И тут я лист бумажный на столе своем увидела.

Он тут сразу был, как только вошла, да я избегала и смотреть на него, не хотела ни замечать, ни видеть, ни читать…

А все же подошла. Подняла рукой дрогнувшей да прочитала то, что было написано почерком твердым, красивым, уверенным.

«Я полюбил тебя…»

И на том лист я обронила.

Постояла, руками в стол упираясь, затем одним движением зажгла три свечи разом, ярко избу осветив, слезы стерла да вновь послание подняла, заставив себя прочитать все до конца самого.

«Я полюбил тебя…

За сердце твое доброе, за глаза ясные, за улыбку светлую… за то, что ты есть такая – удивительная, невероятная, нереальная, волшебная, нежная. Я в твоей избушке в беспамятство провалился рабом заклейменным, без надежды и будущего, а проснулся – тебя крепко спящую обнимая и заснуть уже не смог. Каждую веснушку на лице твоем, каждую ресничку… я их все пересчитал, каждую в памяти сохранил. Но я плохой человек, Веся. Мне хочется надеяться, что ты никогда не узнаешь, насколько плохой. Не ходи за мной. Не пытайся меня спасти. Пойми, свет мой и радость моя, я лешего твоего убить голыми руками был готов, лишь за одно то, как ты к щеке его ладонью прикоснулась. Я водяному едва шею не свернул, увидев, как он тебя обнимает. И тебя в том полотенце коротком увидев, я не смущение испытал – другое чувство жгло голодом неутолимым. Я – зло, Веся. Я тот, кто со злом приходит. Я тот, кто зло приносит. Я тот, кто на стороне зла завсегда находится. Я заслужил это проклятие, что едва не убило тебя прошлой ночью. Я заслужил это клеймо, что меня сжигает.

Не ходи за мной! Лучшее, что я для тебя сделать могу – это сгореть без остатка, уничтожив весь проклятый и насквозь скверной пораженный Гиблый яр. Тебе не спасти ни его, ни меня, пойми это, пожалуйста.

И береги себя, моя ведьмочка, ты лучшее, что было в моей жизни.

А именем своим не подпишусь, уж прости меня за эту слабость, но не хочу я, чтобы знала ты имя мое».

Вот и все письмо.

Я перечитала его дважды, а в третий раз дочитать не смогла и решительно сожгла до черного пепла.

– Интересное… послание, – многозначительно произнес леший.

Промолчала я.

– Вижу, письмо это тебя не остановит, – подметил друг верный.

– Не остановит, – подтвердила уверенно.

И прежде, чем лешенька еще что-нибудь супротив скажет, свои доводы привела:

– Ни ты, ни я не ведаем, что в том яру, который охранябушка Гиблым именовал, происходит на самом деле. Может, и вправду прогнил насквозь, да скверны и нежити в нем столько, что за всю жизнь ни совладать, ни справиться. А может, лесу тому помощь нужна, кто знает? А в письме этом только одна мысль повторяется многократно – «Плохой я, Веся, злой и имя мне второе – зло, так что не спасай меня». Да только был бы злом, разве поступил бы вот так?

И я на пепел от послания оставшийся указала.

– Не поступил бы, – признал друг верный. – Тут твоя правда.

Кивнула я, да моя очередь была еще одну истину признать:

– А твоя правда в том, что умереть права я не имею. Потому и волков с собой беру… Только страшно мне, лешенька, за мои ошибки – им платить жизнью своей придется.

Это вслух сказала, а немым вопросом другой шел: «Правильно ли поступаю?» Не ведала я этого, не знала. И собой рискнула бы, а как рисковать жизнью тех, кто под защитой моей был?

Леший вздохнул тяжело и так рассудил:

– О лесе думать надобно, Веся. Себя ты сберечь обязана, выбора у тебя тут нет. Но если маг этот, собой решивший пожертвовать, яр по ту сторону реки изничтожит весь, тогда еще одним выбором у нас меньше станет. А врагов у нас много, так можем ли позволить себе шанс на спасение потерять?

– Не можем, – подтвердила я.

– Яр спасти надобно без разговоров, – постановил леший.

«И охранябушку», – молча подумала я.

Но леший хоть и не слышал, да зато почувствовал и на тему ту высказался:

– Яр спасти надобно, а вот мага… Маг есть маг, Веся, добрый али злой тут не велика разница. Может, это он тут, пока без магии и сути своей истинной был, вел себя аки человек совестливый да правильный, а как магия вернется… сама знаешь. Главная задача – яр спасти, о маге не думай, не стоит он того.

Спорить не стала. Для себя я все уже решила, а словами понапрасну раскидываться смысла не было, времени не было тоже.

– Речь мою слушай внимательно, лешенька, – тихо сказала, взяв парный браслет. – Да исполни, как велено. На утренней зорьке, коли сама не вернусь… нареченной призовешь.

И подойдя к другу верному, браслет обручальный на руке его кряжистой защелкнула. Тяжелым взгляд лешего стал. Тяжелым дыхание.

Я ладонь протянула, к щеке его прикоснулась и правду сказала:

– До утра продержусь. Со мной амулеты да волки будут. А коли не сумею, не сдюжу – на утренней зорьке позовешь по имени.

И поднявшись, ушла к учебникам уже магическим, по охранительной магии.

– Весь, мне спокойнее было бы с тобой пойти, – поднимаясь, сказал лешенька.

– Нельзя, – ответила резко, не оборачиваясь. – На тебе да на мне лес держится, коли один из нас его покидает, второму должно в нем оставаться.

Леший об том знал, только легче ему от правды не было.

– Волков уж созвал? – спросила, капюшон на голову накидывая.

– Все тут. Все, кто умереть готов, – сипло сказал друг верный.

И когда шагнула за порог избушки, смотрели на меня волки матерые, жизнь пожившие, да волчицы сильные, пару свою потерявшие. У волков ведь как – одна любовь на всю жизнь, одна пара на весь волчий век, и коли любимых теряют, а детей вырастят… существование теряет смысл.

По ступеням спустилась, оглядела каждого – с полсотни собралось, видать леший заповедными тропами привел тех, кто давно одиночкой стал, по окраинам в одиночестве жил.

– На смерть идем, – сказала, оглядывая каждого.

Никто не дрогнул.

Волки – сила леса. Безжалостная сила. Им санитарами быть, больное зверье убивать, им и защищать, коли беда пришла.

Ударила клюкой оземь, и потекла в серых сила леса Заповедного, мощь дубов вековых, крепость сосен, что до облаков достают, гибкость плюща да живучесть сорняков. В один миг стали звери втрое больше прежнего. Вот твоя армия, ведьма, вот она. На смерть поведешь.

– Где ждать тебя, Веся? – тихо спросил леший.

– В сосновом бору, лешенька, в сосновом бору…

Многое я ему этим сказала, очень многое.

Он понял.

Оборачиваться не стала – плохая примета.

Клюку сжала да и ударила, открывая тропу заповедную.

* * *

Вышла у топи, прямо перед мостом, и волки серыми тенями за мной последовали, да едва в лес вышли, так сразу рассредоточились – кто впереди скользил, кто по сторонам, кто прикрывал сзади. И на мосток из бревен, водорослями опутанных, волки ступили тоже первыми.

И как ступили, так и зарычали.

Впереди меня шло двое, волчица Сида, старая, умная, опытная, и матерый волк, бывший вожак восточной стаи Хоен. Оба на веку своем многое повидали, от того оба и среагировали первыми – на мосту что-то было не так. На мосту кто-то был.

Остановилась и я.

Протянула руку – огненный зеленый шар сорвался с ладони, помчался вперед и разбился обо что-то, хищно скалящееся да пригибающееся к мосткам. Тварь собиралась прыгнуть. Да не успела. Ведьмовской огонь – страшная штука, особенно для скаженной нежити. Но уроком мне это стало – я тварь не почувствовала, и коли бы не волки, пошла бы вперед уверенно, на силу водяного уповая и засады не ожидая.

Да долго в безвестности Водя не пребывал. Тварь, охваченную пламенем, что и в воде не гаснет, схватил кракен, да тут же щупальца отдернул и хозяина призвал.

Водяной поднялся из воды, когда мы уж до середины моста дошли. На меня посмотрел напряженно и спросил прямо:

– Это что выходит – защиту мою тварь обошла?

– Выходит так, Водя, – кивнула я.

О том, как действовать дальше, мы с водяным знали оба – и едва я и волки сошли с моста, моста не стало – рисковать никто из нас не хотел: ни я, ни водяной.

– Веся, здесь ждать? – спросил он.

Что ответить?

– Не знаю, – сказала не оборачиваясь. – Не знаю, сумею ли из яра обратно к берегу выйти. Водя, другой мост не готовь, опасно слишком.

И в страшный Гиблый яр шагнула решительно.

Позади плеск воды раздался, и хоть не к добру то было – обернулась. Водя не хвостом по волне плеснул, уплывая, а по воде кулаком ударил в бессильной ярости, да только он к реке привязан сильнее, чем я к лесу Заповедному. У меня ведь леший есть, а у него – никого.

– Себя береги, Весь, – попросил только, больше ничем помочь не мог.

– Попробую, – кривить душой не стала.

Не знала я, выберусь ли сама али леший спасет. Да и какой он меня спасет?

Ничего не знала.

Одно только мне было ведомо – куда маг пошел. Вот путь охранябушки я видела отчетливо – такую просеку слепой и тот бы увидал. Жуткая просека была – огнем и мечом шел вперед маг, огнем и мечом… от того дымился не только лес, но даже и влажный мох тлел. От того кровь была повсюду, и вовсе не алая, а багряная, запекшаяся.

– Сида, Хоен, рядом держитесь, ни на шаг не отходите! – приказала я волкам.

И опустившись на одно колено, приложила ладонь к земле.

Гудела земля… от топота ног, от энергии смертей, от ужаса тех, кто спасался, от ярости тех, кто мчался уничтожить вторгнувшегося мага. Земля здесь была отравлена да столь сильно, что как ни искала – ни единого чистого ручья не нашла, ни одного здорового дерева, ни одного существа, в ком бы жизнь билась чистая, ядом гибельным не изничтоженная, скверной не измененная.

Гиблый яр – как оказалось, название было верное. Я и представить себе не могла, насколько верное. Здесь не жизнь, здесь смерть да скверна черным ядом все пропитала. И я не то что живых не ощущала, я даже нечисти найти не могла. Ни кикимор, ни лесовиков, ни боровиков, ни даже аук или анчуток, не говоря о лешем. В этом лесу жизни не было. В любом ином была, даже сожженном, даже прогнившем какая-то жизнь да была, а в этом… не было.

Только нежить! Одна нежить! Исключительно нежить!

И ты знал об этом, охранябушка, знал, что плохо дело. Совсем плохо. Знал, а мне ничего толком не сказал!

Тогда зачем пришел сюда, зачем умереть решил?!

Что же ты наделал, глупый? Думал, я не настолько дура, чтобы за тобой пойти? Ошибся! Ты ошибся, охранябушка, а платить за ошибку мне да волкам моим придется.

Сида зарычала, заставляя меня встать и прислушаться к тому, что творилось вокруг. Это было сложно – вокруг царила мертвая тишина. А земля под моими ногами гудела, то стеная, то проклиная, то дрожа от страха, то кипя от ярости…

Я заставила себя не слышать землю, а слышать тишину.

Где-то наверху раздался крик птицы…

Сжала клюку, рывком перенеслась в тело подоспевшего Мудрого ворона, его глазами посмотрела вниз и увидела – тварей, подобной той, что пробралась на мост, обойдя защиту водяного, всего было тринадцать. Четырнадцатую я убила на мосту.

И мне дурно стало, едва я вспомнила слова охранябушки: «Гиблый яр это, место известное да столь же опасное. Бывал пару раз, часть ходоков в лесу том – от моих отрядов остатки».

Боевой отряд магов – пятнадцать человек. Что ж, теперь ясно, от чего тварь сумела забраться на мост – потому что это была непростая нежить.

– Это мертвые маги, – тихо предупредила я волков. – Когда-то они были людьми.

Звери не переглядываются. Серые лекари леса просто принимают информацию к сведению, а затем действуют. И волки умны – им достаточно даже такой информации, чтобы уничтожить противника. Ведь если ты знаешь, кто враг твой – то знаешь и как его уничтожить.

С тварями, некогда являвшимися людьми, было покончено за несколько минут – волки умеют убивать. И когда стая собралась вновь вокруг меня, в живых оставались все волки, раненные правда, зато живые.

Но это только пока.

Что бы я ни сделала, как бы ни берегла их, я знала, что большая часть моих серых стражей сгинет здесь сегодня. И все равно вскинула клюку да, свою силу используя, залечила каждую рану, каждое повреждение. Знаю, что глупо, все знаю, но не могу я иначе, может, кто-то и смог бы, а я вот не могу.

Знала я и об ином – не нежить являлась главной угрозой в Гиблом яру, и не порождения скверны, и даже не ходоки. А чаща. Заповедная чаща некогда Заповедного леса – вот кто мой самый опасный противник.

– Ступайте неслышно, убивайте беззвучно, голоса не подавать, – приказала волкам.

И мы двинулись вперед.

Осторожно, настороженно, крадучись… волки умеют убивать тех, кто раньше был людьми, волки умеют убивать тех, кто ранее был животным, волки, защищенные моей магией, более чем способны дать бой даже опасной нежити… Но не Заповедной чаще Гиблого яра. Больше всего я опасалась именно ее порождений.

* * *

По просеке, окровавленной и обожженной, шли долго.

У охранябушки было часов восемь форы, но пробиваться ему пришлось с боем, мы же пока особого сопротивления не встретили. Два огненных амулета я потратила на бой с ходоками, в них не было жизни, только злоба и скверна, отравившая Гиблый яр. Несколько волков полегло в бою со стражами, опаснейшими порождениями чащи – огромными, состоящими из лиан и шипов насекомыми. Мне пришлось добивать их пламенем, яд на кустах оказался не только сильным, но и заразным, царапины шипа хватало, чтобы павший живым волк восставал отравленной ненавистью нежитью. И тем, кто только что сражался бок о бок с ним, приходилось добивать своего же товарища. Это оказалось слишком сильным ударом даже для зверей.

Но волки не роптали, убивали ставших нежитью и продолжали охранять меня.

Тяжелее всего в такие моменты было осознавать, что я могла бы избежать этих смертей – могла бы, сил хватило бы, чтобы весь путь очистить… вот только тогда местная чаща быстро сообразит, что основная опасность здесь не архимаг, пришедший убивать и умирать, а я… А против чащи мне не выстоять, я тогда до мага просто не дойду, я знала это. Но легче от этого не было.

Взвизгнул погибая очередной волк, швырнула на звук огненный шар, сжигая живой куст… Сида добила зверя, и вот мы снова идем дальше.

Идем бесшумно и безмолвно. Я защищала своих волков как могла, вспоминая все заклинания, которые учила когда-то. В моем лесу они мне были не нужны, не пригодились ни разу, а здесь – требовались как воздух. И я шла, заставляя себя вспоминать, а вспоминая – действовала.

«Ex praesidium» – заклинание защиты. Я расплетаю его как клубок нитей, оплетаю им каждого из своих воинов, соединяю их сердца со своим, покрываю броней.

Вовремя!

Из-за ближайшего кряжистого прогнившего массивного дерева вырывается стая жужжащих игл. Словно живые, они рассеиваются, рассредоточиваясь, и впиваются в нас – в меня, в волков и даже в нити призванной мной магии. Впиваются и опадают, не причинив ни малейшего вреда.

Но это было ошибкой.

Моей ошибкой.

И затихает лес, страшно затихает жуткой мертвой тишиной.

Чаща осознала, кто на территорию ее зашел!

Быстро же она, слишком быстро.

Что ж, вот и пришло время битвы не на жизнь, а на смерть.

– Сида, Хоен, рядом! Зовите отставших!

Больше не было смысла таиться да прятаться.

И я опустилась на одно колено, прижала ладонь к сырой земле и призвала серебро, все, что имелось здесь, все, что скрывалось под толщей земли, под глыбами покрытых почвенным слоем скальных пород, все, что давно было отторгнуто оккупировавшей лес нежитью. Да пошатнулась невольно – то ли я мало знала о местной нежити, то ли с серебряной рудой тут поработал маг, да только воззвать к ней удалось не сразу. Уж волки собрались, окружили строем ровным, а я все еще пробивалась, впиваясь ногтями во влажную землю.

– Argenti!

Заклинание магическое, то, что владею им – недоброе дело для любой ведьмы, но руда поднимается все так же медленно.

– Srebro! – ведьминская магия действует тоже медленно, слишком медленно.

Рваный вдох и на выдохе чародейский призыв:

– Sirivheri!

Безуспешно. Практически безуспешно.

Кто бы тут до меня не был, нежить он защитил столь основательно, что ни одна магия воззвать к ядовитому для восставших серебру не могла. Но кто сказал, что меня это остановит?

И сжав клюку, я зашептала, призывая магию леса:

«Чиста роса, чиста как слеза,

Опадает роса, покидая небеса.

К росе взываю, росу призываю,

Ручейками чистыми,

Чистыми да лучистыми,

Беги ко мне роса,

Да жди моего приказа!»

И потекла вода со всех сторон. Чистая, без грязи, гнили да скверны, восстающая стеной передо мной, и стена та росла, утолщалась, увеличивалась. Да на том я не остановилась, и к примеси хлынувшей с чистого неба воды, повторно добавила ведьминское:

– Srebro!

Улыбки не сдержала, когда в толще призванной воды проявились серебряные прожилки – ртутью обернулись залежи серебра, да засверкала серебром защитная преграда.

И зашумел отравленный лес, где-то вдалеке рык ходоков послышался, а опосля и топот ног, лап, лапок, конечностей – чаща собирала свое войско. Чаща собиралась нанести удар. Чаща – страшный противник.

– Придется бежать, – тихо сказала я волкам. – Когда ударю заклинанием, коли дорогу очистит, ринемся в бой. Но если не сдюжу, вам один путь – обратно к реке, водяной подсобит, в лес наш вернет.

Ответа не ждала, волки спорить не станут – их дело слушаться моих приказаний. А все что я сейчас могла – ждать. Нервно, стараясь сдерживать дрожь, стараясь разум холодным хранить… и ох как же непросто мне было. И как жутко. Сунуться в Гиблый яр ночью – и хватило же ума!

Но я заставила страх умолкнуть, протянула руку ко все увеличивающейся стене воды, прошептала «Luceat», и вода засияла, освещая мягким голубым светом все вокруг… вот тогда-то мне и стало нехорошо!

Эта чаща была умна.

Очень умна. И выводы делать она тоже умела. А потому не осталось вокруг нас никого из плоти и крови – обезумевшая отравленная злобой чаща согнала сюда свою исконную армию, и я в ужасе оглядывала ровный строй из ходячих терновых кустов, кряжистые, плотоядные деревья, готовые рвать и жрать любую живую плоть, и ползущие, словно змеи, ядовитые лианы…

Мне конец.

Мне просто конец да такой лютый, что и врагу не пожелаешь.

Чаща неуязвима. У нее нет слабых мест. И у ее армии слабых мест тоже нет. И все эти сотворенные чащей кусты, деревья и ползучие ядовитые лианы – им не страшны ни магические атаки, ни клыки звериные, ни огонь.

Я не ожидала, что у Гиблого яра чаща сохранила такую силу!

И я не ожидала, что эта чаща окажется еще и весьма умна.

Она не последовала за охранябушкой, иначе бы он не продвинулся так далеко. Она не стала вмешиваться в мою битву с нежитью, потому что не сочла меня губительной опасностью. Но как только я выдала свою принадлежность к лесным ведуньям – оказалась тут мгновенно. И с единственной целью – уничтожить.

Обезумевшая, отравленная скверной многовековая и крайне умная чаща против одной очень глупой молодой ведьмы, из которой и лесная ведунья тоже вышла не самая умная.

Я стояла, сжимая дрожащей ладонью клюку, и понимала – мне не справиться. Переведенная в боевой режим чаща от меня и клочка не оставит, она меня попросту уничтожит. Причем с особой старательностью.

Плюс – волков моих не тронет.

Минус… от меня и мокрого места не останется.

Вот же влипла.

Поднялась медленно, напряженно глядя на темный силуэт сотворенной из переплетенных лиан огромной лесной кошки. Размером эта кошка не превосходила волков моих, магией усиленных, да только взгляд прищуренных глаз зелено-фиолетовых намекал недвусмысленно, что ей хватит одного шевеления коготком, чтобы уничтожить и меня, и мое войско, и даже эту призванную защититься от нежити воду с серебром смешанную.

Несколько секунд я молча смотрела на чащу, осознавая весь масштаб опасности, перед лицом которой я очутилась.

Ведьма на моем месте дала бы деру, но не факт, что спаслась бы.

Лесная ведунья… тоже дала бы деру и тоже не факт, что спаслась бы.

А я себя почувствовала ни рыбой, ни мясом, а так, недоразумением сплошным. Но одно преимущество у меня все же было – моя чаща. А у моей чащи при всей ее неуязвимости имелся один пунктик, на который завсегда можно было воздействовать.

И…

Терять мне было уже нечего.

Но вот проверить кое-что следовало незамедлительно.

Осторожно ударила клюкой оземь, кидая зов хозяйке леса этого, какой бы она ни была – живой али нежитью. И от движения моего подобралась чаща, словно кошка к прыжку готовясь, зашипели кусты терновые, ядом покрываясь, задрожала вода сверкающая, что теперь была не защитою, а так просто – средством освещения.

Но свой ответ я получила – не было у Гиблого яра хозяйки. Ни живой не было, ни мертвой. Так что чаще можно было врать внаглую.

К наглому вранью я и приступила:

– Чаща Заповедная, – сказала негромко, но в мертвой тишине голос прозвучал оглушающе, – ты уж прости за вторжение и за визит несогласованный тоже прости, но тут дело такое…

Я медленно положила ладонь на живот, которого вообще не было, и сообщила:

– Ребеночек у меня скоро народится.

И замерло войско неуязвимое. Змеи-лианы раскачиваться перестали. Деревья-ходоки застыли. Кусты терновые шипы ядовитые в себя втянули.

Несколько секунд тишина висела жуткая, а затем прямо передо мной, между мной и стеной светящейся призванной воды, пророс росток, из него лепесток, из того поднялась, сплетаясь из ветвей и лиан Заповедная чаща Гиблого яра такая, какая есть, без призрачных форм и кошачьих изгибов.

Ох, и страшна она была…

Я свою голозадую ругала частенько, но моя была миленькая и родненькая, а тут почти такая же, только в волосы ее зеленые, человеческие головы были вплетены, пальцы все в крови несвежей оказались, на лице оскал звериный криво отражался, в глазах пустота и мрак, а еще несло от нее гнилью и разложением, и затошнило меня так, словно и правда в положении… я даже рукой рот прикрыла, сдерживая то ли рвотный позыв, то ли крик ужаса.

И чаща изменилась в тот же миг!

Исчезла с пальцев ее кровь, из волос головы мертвые, запах гноя сменился ароматом травы мятной, глазницы засияли светом радостным, а выражение на морде стало, прямо как у моей чащи. Наклонилась она резво, к животу моему присмотрелась, выпрямилась, засияла улыбищей и руками жест изобразила, словно ляльку покачивает.

Вот те раз!

Это что ж, проверяли меня на тему: затошнит или не затошнит?

Я была уверена, что эта чаща меня не тронет, только если решит, что я беременная. Такое случалось в древние времена – если ведун или ведунья лесная гибли, одичавшая чаща могла выбрать себе женщину беременную, заманить в лес с помощью нечисти и, приняв роды, забрать себе ребеночка, чтобы из него вырастить хозяйку али хозяина.

Так вот о таком я думала, что заманит-закроет выходы из яра Гиблого, чтобы меня в нем удержать, но нет – все оказалось хуже. На порядок хуже. Неземное счастье сияло на морде чащи Заповедной, жуткие ядовитые пауки уже трудились над чепчиками да пеленками, прямо здесь, от пути проложенного мечом и огнем не отходя, лианы начали соревнование, кто лучше люльку сплетет. А чаща начала мне радостно вкусняшки подсовывать – ягоды малины, к слову, скверной не отравленные, землянику свежую и гнилью не тронутую даже достала откуда-то…

И это ошеломило страшным осознанием – чаща знала, что отравлена.

Чаща знала, что прогнила.

И чаща не хотела такой оставаться.

Несмотря на яд, несмотря на скверну, несмотря на весь ужас Гиблого яра – чаща была не просто умная, она оказалась еще и достаточно сообразительная, чтобы осознать, что происходящее не есть норма от слова совсем.

Я сжала клюку, с болью глядя на чащу. На чащу, что не только ум сохранила, но и доброту, и сострадание, и желание жить… А я ведь даже не знала! Не появись в жизни моей охранябушка, не случись разговора с Водей опосля столкновения с Заратаром, я бы за реку еще много лет не взглянула бы даже, со своим лесом разобраться сил да времени едва хватало, и я и подумать не могла, что тут вот, вот так вот мучительно и страшно погибает целая Заповедная чаща…

Думала недолго.

– Я вреда не причиню, – прошептала, всю искренность в каждое слово вкладывая.

И она поверила. Застыла передо мной, все так же протягивая на двух листах малину и землянику, а я, руку протянув, прикоснулась ладонью к ее щеке.

И пошатнулась, на клюку опираясь, – плохо дело было.

Чаща – это защита, а опора и суть чащи – лес Заповедный. Гиблый яр Заповедным уж давно не был… Но в воспоминаниях чащи я уловила отголосок тех, прежних времен, когда этот лес был наполнен волшебством и жизнью, а затем все светлое накрыл знак, тот самый Знак Ходоков, от которого уберег меня охранябушка…

Хозяйку этого леса не уберегли!

Стара была, подслеповата да подлости такой не ждала вовсе… Это мы, современные ведуньи, уже наученные горьким опытом да нелепыми королевскими указами, ведаем и про ловушки, и про попытки лес отобрать, а тогда… не ведала она. В знак жуткий вступила живой, а отступила полыхающим огнем умертвием. Ведунья была стара, но от того и опытна – последнее, что она смогла сделать для своей чащи, это уберечь ее от скверны, и потому подожгла себя прежде, чем стала умертвием. Да сгорела не сразу. И от нее скверна как яд по всей территории леса растеклась, вот так в миг один Светлый яр Гиблым яром обернулся. А дальше – кто из зверей да птиц сбежать успел, тот выжил, а кто нет… В лесу этом нынче только смерть хозяйкой была. А чаща… чаща все также лес охраняла. Какой был, такой и охраняла. Как могла, так и охраняла, изо всех своих сил.

Опустила я руку, клюку сжала с силой, слезы пытаясь сдержать, да на чащу, стоящую передо мной, смотрела с болью.

И что сказать ей, отчаянием и горем отравленной? Как помочь, как утешить? Все войско ее – вот оно передо мной. Страшная сила, да только, если в контексте всей территории леса рассматривать… это уже не сила, так, остатки. Гнилью поеденные, ядом отравленные, тленом захваченные. Долго ли ты простоишь еще, чаща? Лет пять, не более… а то и менее…

Об одном жалею – знала бы раньше, если бы только знала раньше, что эта чаща правильная, что сохранила разум и жизнь, я бы всех волков своих сохранила, и я бы… я бы раньше сюда пришла.

– Не враг я тебе, чаща Заповедная, – с болью сказала, с трудом. – Я за своим пришла, свое возьму и оставлю лес твой, но ненадолго. Одна ты больше не останешься, в этом я тебе клянусь. А сейчас пропусти меня.

Призадумалась чаща, смотрит пристально, взгляд нехороший… не понравился мне взгляд ее, ох и не понравился. Но в сторону с пути моего шагнула и поклонилась даже мне, хозяйке лесной… а вот это уже не понравилось окончательно. Чащи Заповедные, они собственницы зверские. Такая коли хорошую хозяйку найдет, то вовек не отпустит – по своей знаю. Ну да ничего, поутру леший выдернет, никакими путами не удержит меня чаща.

А вот сейчас чащу следовало удержать мне. Да так, чтобы следом не кинулась, чтобы здесь осталась, себя сберегая. Ведь с нежитью я разберусь, и яр Гиблый рано или поздно отчищу, а вот коли погибнет чаща, тогда спасать будет уже нечего.

– За мной не ходи, Заповедная! – приказала непререкаемо. – Силой с тобой поделюсь, отдам, сколько смогу, а ты полученное – сбереги, наказ мой тебе хозяйский, к исполнению обязательный.

Нахмурилась чаща, руки-лианы на груди переплела, стоит мрачная.

– Делай, что приказала, – повторила уверенно. – У меня времени мало совсем, коли не успею – сожжет охранябушка весь яр, и спасти тебя только водяной сможет. Так что к реке спеши, чаща моя, у реки и жди меня.

И ударила клюкой о стену из воды. И понеслась та волной – гниль уничтожая, скверну вымывая, яд обращая смолой, шипы острые – цветами весенними, мох гнилостный – грибницами, лианы ядовитые – побегами деревьев молодых.

И на глазах расцветал лес, обновлялся, оживал.

От меня до самой до реки, вычищая всю эту территорию.

И хорошее это дело, однако все, что мне теперь оставалось – бежать! И так быстро, что ветер свистел в ушах, а капюшон давно упал за спину.

И помчались мы с волками быстро, так быстро, как только могли.

Сида и Хоен впереди, парой мчались, в паре атаковали. Чаща нам больше не препятствовала, но в этом мертвом лесу нежити оказалось поболее, чем в моем – живности всяческой!

Теряла я амулет за амулетом, голос охрип от заклинаний, мне бы воды сейчас, хоть глоточек, да не было, хрипели, рычали, бросались в бой неравный волки, падая безмолвно в случае поражения, а я даже помочь не могла… Бежала вперед я, бежала отчаянно, уж и в боку кололо, да так, что хоть криком кричи, в глазах темнело, но все, что мне оставалось – бежать.

Бежать, зная, что каждая пядь земли уносит жизни моих волков, боясь, что могу не успеть, бежать, в какой-то миг осознав, что возле меня лишь Сида и Хоен… других волков больше не осталось. А вот врагов – хоть отбавляй.

И наступил страшный миг – миг, в который я вынуждена была остановиться.

Остановиться, тяжело дыша, не падая лишь по одной причине – за клюку держалась, остановиться, с ужасом понимая, что, кажется, теперь я единственный противник всех тварей Гиблого яра. Я. И судя по тому, как дрожала земля под ногами, нежить все собиралась и собиралась, мчалась ко мне изо всех сил да со всех сторон. Гиблый яр – он огромный, двадцать дней пешего пути от центра к выходу, это поболее моего Заповедного леса будет, и вот сейчас все монстры яра желали растерзать меня.

Причем только меня. Это-то и пугало.

Так пугало, что дышать стало вконец больно – если они все против меня восстали, кто же тогда против охранябушки стоит? Никого? Неужто мертв он? Неужто не успела?

Зарычала Сида, шагнула вперед, готовая кинуться в бой, что проигран заведомо, но я остановила. Волки, что могли, уже сделали. Теперь, Валкирин, твой ход.

– В бой не вмешиваться, – приказала волкам, – вы у меня одни остались.

Одни, это правда.

А впереди стоит лич, щитом своих тварей накрывает, в бой снаряжает. Слева ходоки рычат неестественно, с губ пена ядовитая зеленая капает, но хуже всех – твари. Много их, слишком много, и каждый в прошлом маг, а значит, не с тупой нежитью дело имею, а с хитрой, коварной, ученой. Выберусь ли?

Свела ладони вместе, зажмурилась и крикнула, вливая силу ведьмовскую в заклинание свечения:

– Meridiem!

И засиял яркий белый дневной свет посреди отравленного ночного леса. Взвыла нежить, упал ослепленный лич, ходоки забились в припадке на земле и только тварям свет не помешал ничуть. Ну да ничего, для вас иная магия имеется в запасе.

И упав на колено, я ударила ладонями оземь и прошептала:

– Расти!

И потянулись из черной мертвой земли яркие зеленые побеги, побежали вверх, оплетая нежить, сковывая по рукам и ногам тварей, в кокон укутывая лича, прорываясь среди врагов.

А я уже мчалась вперед, Сида и Хоен за мной по пятам.

Последний рывок, последний. На большее сил нет!

И ликующее чувство в изнывающей груди – успела!

Успела!

Мы с волками вырвались на поляну в тот самый миг, когда маг находился в середине прорисованного кровью круга и собирался сжечь себя и весь Гиблый яр заодно.

Он стоял в центре пятиконечной звезды, что заняла весь охранительный круг, запрокинув голову, раскинув руки, и медленно нараспев читал заклинание…

А повсюду лежали останки его врагов, кровью нежити он охранительный круг начертал, да такой, что и я, живая, с трудом через его грань переступила, волков чуть ли не силой загнать пришлось, преследующая нас нежить на ту же поляну примчалась. Но поздно уже – мы успели! Мы перешагнули контур охранительного круга и теперь были в недосягаемости. Абсолютной недосягаемости для нежити. И та, осознав это, разразилась взбешенным воем, да выть могла уже сколько угодно.

И маг, обернувшийся на вой взъяренной неудачей нежити, потрясенно поглядел на меня, и с губ его сорвалось только:

– Веся…

Не ответила. Рухнула на колени и, держась за клюку, дышала, пытаясь отдышаться хоть как-то. Рядом натужно хрипели волки, но они хоть стояли – гордые. За пределами круга защитного носилась и ревела от бессильной ярости нежить, да только охранябушка, явно истинный архимаг, дело свое знал хорошо, оттого никто и не мог прорваться через периметр, даже твари.

– Веся!

Вмиг охранябушка рядом оказался, меня подхватил, усадил, флягу из-за пояса достал, поднес к моим губам… И ох, как же рада я была воде ключевой, студеной. Да только всю не выпила, не одна же я тут была.

– Волков напои, – попросила задыхаясь.

Напоил.

Так потрясен был, что и возражать не стал, пошел и напоил обоих.

Потом ко мне вернулся, стоял рядом и ждал, пока отдышусь. И лишь после тихо спросил:

– Ведьма, ты письмо мое читала?

– Нет, – солгала мгновенно. – А что там было?

Маг смотрел на меня со смесью гнева, ярости, недовольства и… тревоги. Вот только не за себя он боялся – за меня.

– В письме? – уточнил хрипло.

И хотел было ответить, да передумал, лишь смотрел на меня, а в глазах столько боли.

– О, попробую догадаться. – Я все еще за руку его крепкую держалась, так и поднялась, за него цепляясь. – Видать, было там, что ты пошел на смерть верную, гибель правильную, и, мол, так тебе, магу беспутному, и надобно. Угадала, охранябушка?

Промолчал, взгляд отвел.

А вот я молчать не стала.

– Маг, – прошипела разгневанно, – вот скажи мне, будь так любезен, откуда ты взялся такой весь неправильный?!

И на это отвечать не стал, лишь посмотрел в глаза мои, да во взгляде том боль плескалась такая, что и не передать. А я на него смотрела и все понять не могла – почему он такой? Ну, почему?

– Меня пожалел, да? – спросила с горечью. – Меня. А с чего бы, маг? Откуда жалость-то?!

И на это ничего не ответил он мне.

Я вот только никак угомониться не могла.

– На волков посмотри, охранябушка! – не просила – потребовала. – Хорошо посмотри! Видишь, двое их осталось. Всего двое! А в Гиблый яр со мной полсотни ступило!

И заорать бы! По лицу ударить хлесткой пощечиной! До ума донести, хоть ударами, хоть словами обидными! А только смотрю на него, по щекам слезы градом, в глазах обида, но ни на крик, ни на удары, ни на слова обидные нет у меня сил.

– Я же сказала тебе, маг, я все тебе сказала! – слова вырывались с хрипом. – Опасен ты, для себя ли, для других ли, но опасен! И то, что я опасность на себя взять решила – так то мое решение, моя ответственность, моя, понимаешь?! Нет твоей вины в том, что печать на тебе, не твое это было решение, не твое желание! А вот снять ее я решила по собственной воле! И причины тебе объяснила! И правду сказала всю как есть! И… с проклятием я же справилась, охранябушка, и вот с печатью бы я тоже справилась, понимаешь? Так зачем, маг, зачем?!

И вот тогда посмотрел он на меня.

В глаза посмотрел и молвил тихим голосом:

– Ты не знаешь меня, Веся. Ничего обо мне не знаешь. Знала бы – еще тогда, когда даже встать не мог, убила бы без жалости. Ты решение приняла? Поверь, проведала бы, кто я, изменила бы его в тот же миг. И да, ты правду мне сказала, вот только я промолчал и правду тебе не сказал, в этом моя вина, большая вина. И за волков твоих… мне, боюсь, вовек не расплатиться. И за доброту твою, и за заботу бескорыстную – тоже. Ты прости меня, Веся, но все, что я могу сделать для тебя – уничтожить Гиблый яр. Вот моя плата, пусть и мизерная.

Его слова я выслушала молча.

Постояла, слезы рукавом утерла да и спросила прямо:

– Охранябушка, раз уж разоткровенничался ты, то уж будь так любезен, на один только вопрос мне ответь: А ГИБЛЫЙ ЯР-ТО В ЧЕМ ВИНОВАТ?!

Сорвалась на крик, не сдержалась.

Отвернулась тотчас же, прошлась по грани звезды пятиконечной, успокаиваясь, постояла, клюку сжимая, и не оборачиваясь, спокойно уже сказала:

– Гиблый яр – это Заповедный лес, охранябушка. Отравленный, больной, нуждающийся в лечении лес. Кто право тебе дал убивать раненого? Кто, маг?

И я развернулась к нему.

Стоял охранябушка с лицом каменным, молча стоял – нечего было сказать ему. Просто нечего.

– Помочь хотел? Расплатиться? Так ты уже помог, маг, уже, понимаешь ты это? Ты меня от Знака ходоков спас! И меня, и лес мой, и чащу Заповедную. А в этом лесу ведунью не спас никто! Никто не предупредил! Никто не помог! Никто из беды не выручил! Отплатить мне хочешь платой не мизерной? Так помоги! Заткнись и печать с тебя снять дай – большего мне не требуется. И имя твое знать мне не надобно! Твое это имя. Твое прошлое. Твоя боль, не моя. А теперь на волков моих посмотри, охранябушка, и уж прости, но как их из лесу спасать – тебе придумать придется. У меня сил не осталось.

И рухнула. Прямо в центре звезды нарисованной и рухнула.

Полежала, глядя на звезды, что над Гиблым яром сверкали точно так же, как и над любым другим лесом. И вроде даже думать об этом не хотела, но вот сейчас упорно, ох и упорно лезла в голову страшная мысль – а каково его имя? Почему решил, что возненавижу, коли узнаю? Откуда такая уверенность? Кто он, раб, которого спасла от смерти страшной, от участи несправедливой?

И хочу ли я знать имя его?

Села, огляделась.

Нежить на поляне поутихла, сжалась даже как-то, в размерах уменьшилась, и в целом, неожиданно, попыталась слиться с обстановкой окружающей. Сразу-то я не приметила, а сейчас призадумалась – охранябушка мечом и огнем по яру прошел, но вот он парадокс: не видела я там столько останков, чтобы утверждать, что бой шел не на жизнь, а на смерть. И так если подумать – мы с волками больше тварей уложили, нежели маг… А еще вдруг вспомнилось мне – долго нежить к нам сбегалась. Но ведь и до того момента как в яр я вошла, они тоже бежали, только я ведь решила, что к охранябушке, а сейчас вдруг поняла – если бы к нему бежали, то до нас добрались бы быстрее… А так-то получается, они не к нему мчались… они от него спасались!

– Свет… – прошептала, спуская с ладони огненный шар.

И тот, осветив все вокруг, поднялся надо мной, увеличивая радиус освещения, а я… огляделась я.

Огляделась теперь внимательно, и замерло сердце ретивое.

Не было боя здесь – было побоище.

Не было сражения – казнили тут.

И не сражался охранябушка – в жертву приносил.

И с болью вспомнила слова мага: «Ты не знаешь меня, Веся. Ничего обо мне не знаешь. Знала бы – еще тогда, когда даже встать не мог, убила бы без жалости. Ты решение приняла? Поверь, знала бы кто я, изменила бы его в тот же миг!»

Его слова в висках забились болью невыносимой…

Его слова…

Я медленно поднялась, глядя на архимага и чувствуя себя не просто идиоткой тупоголовой, а той, кого с грязью смешали. И я увидела все – его потухший взгляд и напряженные плечи. Меч, и где только раздобыл, окровавленный, отброшенный в сторону за ненадобностью, головы тварей, ранее бывших магами, красная кровь ведь только у них и оставалась в этом яру, оттого ее и использовал, и знаки страшные, огненные на обожженной земле.

Я знала его имя.

Захотела бы – узнала и раньше. Головой бы думала – узнала бы, едва в Гиблый яр вступила.

Огнем и мечом… огнем и мечом – я же сразу увидела это, сразу определила… жаль, о значении увиденного не подумала.

– Агнехран… – тихо сказала, глядя на того, кто был самым чудовищным, самым жестоким, самым беспощадным из всех ныне существующих магов. – Агнехран – хранящий огонь.

Маг не дрогнул, встретил правду мужественно. Не гордился, нечем было гордиться, но видно было – оправдываться не станет. Не таков он, первый архимаг даже не королевства, а всего континента, всей империи. Не таков… Суровый слишком. Жестокий, и слухами о жестокости его земля полнится. Непобедимый… Вот теперь не удивлена я, что опосля нанесения печати магической он сумел двух архимагов на тот свет отправить. Другой бы не смог – а этот был способен на все.

Агнехран – несущий огонь.

Огнем он прошел по многим странам, многим жизням, многим ведьмам. От мага простого поднялся так, что перед ним даже короли голову склоняли, и не столько из уважения, сколько из страха, даже ужаса. И было от чего священный ужас испытывать… Он ведь не просто селения – он целые города уничтожал. Со всеми жителями, не разбирая, кто стар, кто млад. У него ни к кому жалости не было никогда.

Агнехран – приносящий смерть, оставляющий позади себя пепелища, смрад да сгоревшие тела.

Агнехран – правая рука императора, архимаг столь могущественный, что и короля нашего Казимира мог убить среди белого дня на центральной площади столицы и ничего бы ему за это не было.

Как же так-то?

– Я прочитала твое письмо, – скрывать больше смысла не видела. – Одного понять не могу – ты написал, что полюбил меня, вот только… ты любить не способен, Агнехран. И всей правдою в твоем письме лишь одна фраза была – ты Зло.

Промолчал он, только взгляд стал стылым, да желваки на скулах дернулись, ярость выдавая.

– Что ж, – усмехнулся криво, горечи не скрывая, – теперь ты все знаешь. Меч дать или кинжал с собой принесла? Надеюсь, помнишь, куда удар наносить следует, но если забыла – я подскажу, ведь в том письме каждое слово было правдою. Абсолютно каждое.

Сказал с вызовом, и в то же время – не гордился он. Ничем не гордился, ни именем своим, ни славой, что по всему континенту гремела, ни тем, что в чувствах признался тех, коих быть не могло никак.

Агнехран ведьм ненавидел люто и неистово, о ненависти его к нашей братии легенды ходили, а потому… совсем в ином свете теперь каждое из слов письма его виделось, совсем иначе воспринималось.

Но он стоял, в глаза мои смотрел, и словно бы сказать что-то еще хотел, а произнес лишь:

– Веся, я…

– Не смей называть меня по имени!

Оцепенел он, окаменел словно, на руках и шее мышцы обозначились, на побледневшем лице одни глаза сверкают, в мои вглядываясь да ища в них что-то, на что права он не имел вовсе.

А я стояла, сжимая клюку и тяжело дыша, и пыталась выдержать этот удар. Правду сказал мой «раб» – знала бы кто он, убила бы в тот же день. В тот же миг. В ту же секунду. Убила бы без сожалений и жалости… тогда и там, но не здесь и не сейчас. Сколько бы ни было у меня оправданной ненависти к архимагу Агнехрану, передо мной мой охранябушка стоял… Мой. Добрый, заботливый, внимательный, сопереживающий… человечный такой. Ради меня в Гиблый яр сунувшийся, ради меня себя в жертву принести собирающийся.

«Да как же ты вообще в этом жестоком мире появилась такая?!»…

Он ведь это искренне сказал и так же искренне пошел умирать… ради меня. Мой охранябушка. Мой гордый, сильный, хозяйственный, ставший таким близким охранябушка…

И вот я на него сейчас смотрела, и я его хоронила…

В своем сердце хоронила заживо.

Тяжело было, больно так, словно могилу голыми руками копала, да… все же выкопала. Потому что нет охранябушки, нет, и никогда не было! Была одна глупая ведьма Веся и один почти сломленный архимаг Агнехран, который просто оказался слишком гордым, чтобы быть этой глупой ведьме хоть чем-то обязанным. И который, видимо, не верил, что я смогу снять с него печать, даже мысли такой не допускал. Кто я для него? Дитя глупое, несмышленое. Ведьма, даже своими отвергнутая. Да дура наивная, и он своего мнения обо мне не скрывал никогда.

Но я печать все равно сниму.

Ради Гиблого яра и в память о моем, ставшем почти родным, охранябушке, которого похороню здесь и сейчас.

– Маг, – помертвевшие бледные губы шевелились с трудом, – в мой лес ты не вернешься.

Усмехнулся, так что ясно стало сразу – другого и не ждал. Иного такому, как он, ждать и не следовало.

А я…

– Об одном прошу, – прошептала, глядя в его синие глаза, – волков моих сбереги… пожалуйста.

И ударив клюкой о землю, произнесла всего одно слово:

– Чаща.

Заповедная чаща Гиблого яра явилась мгновенно, будто ждала-верила, что позовут ее вот прямо сейчас, и слушалась она меня, словно продолжением моим стала, словно моя собственная, словно все мысли и замыслы мои не просто читала – отчетливо видела. И взорвался контур охранительного круга, вспороли его кусты терновые, снесли кровь пролитую, лишая место маговской силы. Взметнулись из земли лианы крепкие, связывая-сковывая архимага, а он и не сопротивлялся даже, видимо, решил, что смерть его пришла.

Но я не смерть, охранябушка, я не смерть… я хуже.

И упал на землю мой плащ, а тебя уложили на него, и не животом вниз – спиной. От того ты лежал и видел, как подхожу медленно, словно неживая… я и не чувствовала себя живой. Как опускаюсь на колени перед тобой, сжимая побелевшими пальцами верную клюку. Как простираю ладонь над грудью твоей, едва вздымающейся – ты смерти хотел, охранябушка… да только я не смерть.

И ты это понял.

Ты понял – принимать не хотел.

– Ведьма, вырвать сердце из груди, конечно, оригинальный метод убийства, но у тебя силенок не хватит, – произнес, за насмешкой скрывая тревогу. – Веся, не дури, когтей у тебя нет, накладные и те дома забыла.

Я улыбнулась… хорошая шутка, жаль я теперь знаю, кто ее произнес, и от этого не смешно, от этого горько.

Ладонь ложится на теплую кожу, чувствуя, как неистово бьется сердце мага жестокого, но не хочу я о той жестокости ни думать, ни вспоминать и закрываю глаза…

– Веся!

Поздно, охранябушка, да и выбора у меня нет. Ты не оставил его ни мне, ни себе. Может, и правда стоило тебе сразу имя свое сказать, тогда все иначе сложилось бы… Хотя я бы не убила, нет, я себя знаю, убивать бы не стала. И печать сняла бы… вот только цена была бы меньше, а так… так на себя всю боль и все последствия взять придется. И я начала призывать свою силу, и засветилась ладонь, к груди его прижатая.

– Веся, нет!!! Ты не сможешь, тем более так! Веся!

Я улыбнулась горько, глаз не открывая. Да едва слышно вымолвила:

– В мире существует четыре типа ведьм, маг. Первый – прирожденные, те, что силу получают по крови да по праву рождения. Моя мать не была ведьмой, но ведьмой была бабушка. Поэтому я прирожденная ведьма. Второй тип – ведьмы ученые. Меня обучили, маг. Славастена была моей наставницей да многие ведьмы учителями. Поэтому я стала ведьмой ученой. Третий тип – инициированные. Мне такую судьбу не готовили, другие планы на меня были, я должна была стать жертвою, такою как ты… именно об этом я узнала в ночь перед своей свадьбой, потому и сбежала с Кевином. Он стал моей инициацией. Выбора у нас особо и не было, либо погибнуть вдвоем, получив знак Аравена каждый, либо… Вышло что вышло. Я прошла инициацию и призвала лес.

Я открыла глаза и посмотрела в очи его ярости полные – сейчас, когда маг всеми силами пытался высвободиться, сияли очи его колдовским синим цветом, выдавая волшбу судорожную. И ведь больно ему должно быть сейчас, но молчит, скрывает, из-за стиснутых губ ни единого стона не прорывается. Все еще надеется высвободиться…

Да поздно уже.

– А есть четвертый тип ведьм, маг, он моя истинная суть, – прошептала тихо.

И замер Агнехран, глаза сузив настороженно да вглядываясь в мои с тревогою. Понял, стало быть, все понял, и теперь смотрел иначе совсем – оценивающе, пристально, выискивая те признаки безумия, что ведьмам, подобным мне, приписывают.

– Не надейся, я не безумна, – и, стянув ленту с косы, дернула головой, высвобождая волосы из плетения.

Выдохнул сквозь стиснутые зубы и произнес ожесточенно:

– Я и не надеюсь, Веся. Я боюсь. За тебя… Остановись, небом прошу!

Поздно.

И я, закрыв глаза, запрокидываю лицо к звездам и начинаю шептать страшное:

«Войди в мой сон,

Войди в мой день,

Войди в сердце мое,

Все быстрее бьется оно».

Хриплый стон, протестующий рык мага, его яростная попытка вырваться, травяной запах изодранных лиан, но меня уже не остановить.

«А я потеряюсь в тебе,

Растворюсь в твоей беде,

Твоею болью стану,

Да заберу твои раны!»

И последние слова вырываются с хрипом, с губ капает кровь… моя кровь, а спину прожигает боль, каленым железом адовой магической печати Аравена.

И от боли темнеет в зажмуренных глазах, заклинание прерывается надсадным кровавым кашлем, но… такова сила стихийной ведьмы, мы способны забрать чужую боль, втянуть в себя чужое проклятие, мы способны на многое… весь вопрос в цене. А цена нашей силы – наша же жизнь.

И меня сотрясает от боли, по спине под платьем льется кровь, и мне хочется кричать в голос, но… когда охранябушке наносили печать, он не кричал… и ныне, забирая его увечье себе, я не кричала тоже. Не смогла. Безмолвный вопль рвал душу, ногти впились в землю, соскользнув с тела мага, разрывая ту нить, что связала наши души на время ритуала, и лишь тогда я смогла простонать последние слова заклинания:

«Войди в мой день, войди в мой дом,

Ты не останешься надолго в нем!

Иди в свой день, покинь мой дом,

Твоя боль прольется моим кровавым дождем!»

И я распахнула ресницы. По щекам текли слезы, тело ломало жестокой пыткой невыносимой боли, спину жгла чужая печать, а все, что я могла сказать этому рвущемуся из оков магу, было лишь:

– Я не хотела так, но ты не оставил мне выбора… Прощай…

И тьма бережно подхватила меня, унося далеко, на тропинки этого Заповедного леса, забирая боль, от которой было не продохнуть, лишая переживаний, которые уже не имели смысла.

– ВЕСЯ!!! – И путы, стягивающие его тело, сгорают в ревущем пламени вернувшейся к нему магии.

Архимаг во всей красе своей огненной стихии, фениксом восставший из пепла, демоном пробудившийся от ада, вновь ставший магом, стремительно теряющим все человеческое…

Вот и все, нет больше охранябушки, нету его…

Один архимаг Агнехран остался.

А меня уносила чаща. Бережно и осторожно, и как можно дальше от того, кто словно безумный в бой кидался с голыми руками, и это против Заповедной-то чащи! И кто же из нас наивный после этого?

Не я, маг, совсем не я…

* * *

Работы в Гиблом яру было много, слишком много для одной меня, да даже и если лешего на подмогу позвать. Этот Заповедный яр был огромен! Втрое больше моего, а мой-то за последние годы вырос как, за десять суток на коне не объехать. Да делать нечего, оно как – глаза боятся, а руки делают. Мы с чащей начали с малого – с севера, где нежити было немного, а гниль еще не распространилась, погребая под тленом все живое. И до самой зореньки гнала терновая лоза всех с места, куда поутру, хочешь не хочешь, а друга верного пришлю… сама-то едва ли куда дойти смогу в ближайшее время.

А с первыми петухами, как и договаривались, леший выдернул меня в сосновый бор.

Долго рвал мое платье – хорошо сшила, крепко, на славу, даже лешенька с трудом справился. Потом, правда, не рад этому был – платье-то кровь не пропускало, а как исподнюю сорочку увидал, так всем досталось: и мне, и архимагу сто раз проклятому, и голове моей беспутной, которая ногам покою не дает, а пуще всего самому себе, что отпустил, что не уберег.

– Не могла я иначе, лешенька, он бы яр сжег весь, – прошептала покаянно.

– Силенок бы не хватило! – прорычал леший.

– Хватило бы… в том-то и дело, что ему хватило бы…

Верный друг порычал сокрушенно да гневно, на руки подхватил, к роднику целебному унес. Где-то по пути я сознание и потеряла.

Но только свое, ведьмовское, а лес жил во мне и не спал никогда.

И пока промывал мои раны леший, я уже по лесу тенью незримой ходила, выбирала, что из ростков пересаживать буду, что оставлю на подрост, что еще посадить надо бы.

Потом услыхала, как одна сойка лесная другой пересказывает, что в крови весь родник Заповедный, самый целебный, территории близ него неприкосновенные. Замерла встревоженно?! Как? Неужто кого у водопоя убили? Запрещено же! Сама запретила, так что точно знаю – запрещено.

К роднику метнулась да и замерла.

Моя это кровь была.

Моя, вся до капельки.

И тек кровавый ручей до самой реки, от того водяной почуял недоброе, к ручью примчался да и стоял он теперь на коленях рядом с лешим. Леший меня держал, Водя мне на спину мазь из водорослей наносил, ту, что кровь останавливает… а не останавливалась кровь. Никак не останавливалась… И то, что дело плохо, совсем плохо, видно было и по кольцам-амулетам на моих руках – гасли они, камешек за камешком, амулет за амулетом, артефакт за артефактом…

А на другом берегу реки стоял Агнехран. Рядом с ним по бокам вытянулись верные Сида и Хоен – значит, спас их, вылечил, вывел из яра, просьбу мою выполнил и за то спасибо.

За волков спасибо, но в лес мой тебе ходу больше нет, архимаг.

«Лешенька, волков пусть Водя на наш берег переправит», – попросила мысленно.

«Молчи, Веся, ох молчи… Коли выживешь, сам придушу!» – пообещал друг верный.

Коли выживу…

«Выживу, деваться некуда, нам с тобой еще Гиблый яр восстанавливать. А работы там, скажу я тебе, видимо-невидимо. И да – магу этому в лес мой ходу отныне нет и не будет никогда. А имя его мне теперь ведомо… но лучше бы не знала…»

От чего леший вдруг взрычал, Водя явно не понял. Но сказанное лешим выполнил – волков подхватило волной да и вынесло на наш берег. Волков, но не мага. Перед архимагом Агнехраном вода стеною встала непреодолимою, да два кракена – стражей непримиримою.

Вот и все, прощай, охранябушка, больше не свидимся.

Прощай.

Конец первой книги

Content

Елена Звездная
Лесная ведунья. Книга первая