Любимец богини Иштар

1

ЛЮБИМЕЦ БОГИНИ ИШТАР

Двадцать седьмой роман (тридцать четвертая книга)

цикла «Вечный капитан».

1. Херсон Таврический (Византийский).

2. Морской лорд.

3. Морской лорд. Барон Беркет.

4. Морской лорд. Граф Сантаренский.

5. Князь Путивльский.

6. Князь Путивльский. Вечный капитан.

7. Каталонская компания.

8. Бриганты.

9. Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10. Морской волк.

11. Морские гезы.

12. Морские гёзы. Капер.

13. Казачий адмирал.

14. Флибустьер.

15. Флибустьер. Корсар.

16. Под британским флагом.

17. Рейдер.

18. Шумерский лугаль.

19. Народы моря.

20. Скиф-Эллин.

21. Перегрин.

22. Гезат.

23. Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. ЛЮБИМЕЦ БОГИНИ ИШТАР.

© 2025

1

Тростника тут много выросло за то время, что я перемещался. Вроде бы полоса была шириной метров тридцать-сорок, когда приводнялся на самолёте, а сейчас, как мне показалось, не меньше трех-четырех сотен. Дно топкое, с неразложившимися кусками прошлогодних растений. Одно радовало — глубина быстро уменьшалась. Мне надоело держать баул двумя руками над головой. С удовольствием закинул его за спину, когда вода стала по пояс, придерживая левой рукой рукоятки, усиленные кожаными накладками, а правой раздвигая упругие крепкие стебли, которые шуршали недовольно. Левее и правее кто-то мелкий протискивался между ними, удирая от меня. Где-то позади прокрякала утка и замолотила крыльями по воде, взлетая.

Может, мне мокрому так показалось, но в этой эпохе было холоднее. Да и травы на берегу много. Пожелтеть, засохнув, успела лишь малая часть ее. Дальше был невысокий длинный холм, уходящий на северо-запад, покрытый розовыми кустами тамариска. Я поднялся на него, огляделся. Возле дальнего конца была грунтовая дорога, которая в обе стороны уходила за горизонт по слегка холмистой, засушливой степи. Дальше на север заметил стаю страусов с телами, покрытыми черными перьями, и длинными белыми шеями и ногами. Они наверняка видели меня, но пока не реагировали. То ли непуганые, то ли догадываются, что сейчас мне не до них.

Я снял лётный шлем и мокрые ботинки, комбинезон, майку, трусы и носки. Нет ни перелома на ноге, ни татуировки на плече, ни послеоперационного шрама на животе. Значит, мне меньше девятнадцати лет. Кто-то бы обрадовался, а я разве буду⁈ Одежду выкрутил и развесил сушиться на ветках тамариска, а обувь поставил на склоне так, чтобы больше попадало солнечного света на нее. Припекало хорошо, высохнет быстро. Достав из баула голубовато-серую фуражку из повседневной формы офицера британских ВВС, шорты и сорочку с коротким рукавом из плотной хлопчатобумажной ткани оливкового цвета и темно-коричневые кожаные сандалии, оделся и обулся. Затем приготовил лук, положив рядом с ним две тетивы, боевую из дайнима — высокомолекулярного полиэтилена и добавочную, немного длиннее, для снаряжения первой, и воткнул в сухую твердую землю шесть стрел из сверхтвердого пластика с бронебойными наконечниками из сверхтвердого сплава, изготовленных во второй половине двадцать первого века. Рядом пристроил новую черную кожаную крагу со шнуровкой, которая защитит изнутри левое предплечье и большой и указательные пальцы от ударов тетивы и простенький легкий пластиковый зекерон для большого правой. Надеюсь, на такой никто не позарится, не украдет. Доспехи спецназовца решил не доставать, и так жарковато, потому что солнце недавно перевалило через зенит. Я знал точно, что предстоящем бою они будут не нужны.

Противник еще не прибыл, поэтому достал бутерброды с копченой колбасой и сыром и серебряную флягу с белым вином, разбавленным водой. Сев в тени куста тамариска на теплый серовато-черный голец, выход коренной породы, перекусил, думая о том, чем буду здесь заниматься? Если я правильно запомнил то, что сам напишу когда-то в будущем, сейчас примерно — точную датировку никто не знал — вторая четверть восемнадцатого века до нашей эры. Во все времена нужны воины и, чем глубже в прошлое, тем чаще войны и тем востребованнее те, кто умеет держать оружие в руках. Можно, конечно, вот прям сразу податься в дружину какого-нибудь местного царька, но я устал от недавних воздушных сражений. Да и выполнять дурацкие приказы надоело, захотелось отдохнуть. Это во-первых. А во-вторых, появилось желание вернуться на море. Теперь я знал, когда, как и куда перемещусь, поэтому не боялся, что произойдет это случайно и, по закону подлости, в самое неподходящее время. В-третьих, мне и в статусе обычного жителя все равно придется воевать время от времени. Первый бой случится через несколько минут — три четырехколесные колесницы, запряженные каждая четверкой серых ослов в специальном длинном ярме, появились на дороге справа. Как по мне, обычные телеги, которые больше подходят для доставки воинов к месту сражения или грузов. За почти тысячу лет со времен моей шумерской эпопеи этот вид боевого транспорта не изменился. Колеса все еще сплошные, не оббитые металлом и скрипят жалостливо, как старые плакальщицы, нанятые за гроши.

Я натянул боевую тетиву на лук, надел крагу на левое предплечье и зекерон на правый большой палец. После чего сложил почти высохшие вещи и обувь в баул. Пора в путь-дорогу.

Меня заметили и подогнали ослов. Наверное, боятся, что нырну в кусты, а потом в тростник — и ищи-свищи меня! Знали бы они, что спешат на собственную казнь, скорее всего, развернулись бы и дали дёру. А может, и нет. Кто поверит, что вшестером не справятся с одним⁈

Читая об этом эпизоде, я представлял разбойников более грозными, что ли. Отвык за предыдущие эпохи, что я теперь на голову, а то и на две, выше аборигенов во всех смыслах слова. На передней телеге ехали два мужика в возрасте немного за двадцать, что сейчас считается зрелым возрастом. Оба в кожаных шлемах и кирасах поверх длинных туник без рукавов. Вооружены копьями длиной около двух метров с бронзовыми наконечниками и булавами с бронзовыми, закругленными параллелепипедами с четырехугольными щипами на боковых гранях, насаженными на деревянные рукоятки. Щиты почти круглые кожаные без умбонов и на каркасе из лозы. На второй ехали два типа на год-два моложе и только у одного были кожаные шлем и кираса, а второй в стеганых шапке и куртке. Эти вооружены дротиками и кинжалами длиной сантиметров тридцать в деревянных ножнах. Щиты тоже кожаные круглые. На третьей передвигались старик, как сейчас воспринимают тех, кому перевалило за сорок, и пацаненок лет четырнадцати. Оба без брони, только в тряпичных шапочках и туниках длиной ниже колена, с однолезвийными топорами и ножами в кожаных ножнах. Щит всего один, и взял его старший по возрасту. Остановив колесницы возле холма, все шестеро, улыбаясь и обмениваясь веселыми фразами, попёрли на меня. Наверное, уже подсчитывают, сколько получат за такого молодого и рослого раба.

Я медленно поднял с земли лук и взял первую стрелу. Увидев в моих руках оружие, передние закрылись щитами, поглядывая на меня над верхним краем, не усиленным металлом. Когда я выстрелил, закрылись оба, хотя второму видно было, что целюсь не в него. Стрела запросто пробила щит, нагрудную половину кирасы и, как догадываюсь, заднюю, потому что спереди ее не было видно. С расстояния метров пятнадцать не удивительно при таком луке, стреле и, что важнее, стрелке. Следующая проделала то же самое с защитой и телом второго разбойника, который, остановившись, пытался понять, что произошло. Вторая пара начала пятиться, закрывшись щитами, но продолжалось это недолго. Самым сообразительным оказался самый старый, бросивший щит и рванувший от холма. Стрела попала ему между лопаток, прошив насквозь. Паренек, шагавший за ним, обернулся, увидел, что стало со старшим товарищем, повернулся ко мне с приоткрытым от удивления и испуга ртом. Заметив стрелу на натянутой тетиве, направленную на него, уронил топор и зажмурил глаза так сильно, что покраснело узкое смуглое лицо с почти черными губами, которые задергались мелко. Не дождавшись смерти, осторожно приоткрыл оба на самую малость, словно подглядывал в узкую горизонтальную щелочку. Длинные черные ресницы мелко подрагивали. Я послабил тетиву и наклоном стрелы показал, чтобы лег на землю. Парнишка шустро исполнил приказ, вытянувшись на низкой траве с вытянутыми вперед руками.

Четверо шедших впереди были живы, дышали, пуская изо рта розовые пузыри. Стрелы пробили им грудные клетки, прошив насквозь. Я добил их ударами копья, которое поднял с земли возле первой жертвы. После чего побросал их оружие и щиты на дорогу возле второй повозки. Затем проделал то же самое с ножом и топором паренька и подобрал свои стрелы. Одну искал минут пять, потому что встряла в землю под углом между ветками кустика на обочине. Толкнув ногой паренька, показал жестами, чтобы раздел своих бывших сообщников и сложил трофеи в кузов второй телеги, а сам пошел к старику. Он был мертв. После удара носаком темно-коричневой сандалии по серо-черным, порепанным пяткам босых ног даже не дернулся. Рубаха, латаная-перелатаная, сильно пропитана кровью на спине, и на светло-коричневой земле возле тела растекалась густая темная лужа. Стрела-убийца торчала под острым углом в левой колее метрах в двадцати дальше. Я на обратном пути вытер ее о шапку покойника. Потом вместе с его топором и ножом закинул ее в кузов второго транспортного средства, которое язык не поворачивался назвать колесницей. Сейчас ничего не выбрасывают. Любая вещь сгодится в хозяйстве. Впрочем, от пропитанной кровью рубахи старика я всё-таки отказался. Разве что на ветошь подошла бы, но стоит ли из-за этого пачкать кузов и другие трофеи?

Паренек оказался исполнительным и трусливым, потому что мог бы сбежать, пока я ходил за пятой стрелой, но не сделал этого. Он сложил в кузове второй телеги оружие, доспехи и одежду своих бывших соратников. Обувь ни один из них не носил. Больше ничего у них с собой не было. Видимо, база где-то неподалеку. Выехали за добычей. Пацан по моему приказу развернул все три транспортных средства, привязал их цугом. Я расположился на деревянном сиденье, которое было на третьем, а ему поручил управлять первым, показав в ту сторону, откуда они приехали.

— Гуаба! — назвал я населенный пункт, который находился в той стороне.

На этом я во второй половине двадцать первого века закончил читать начало своих мемуаров об этой эпохе, чтобы не скучно было жить в ней. Заглянул только в конец, чтобы знать, когда, где и как покину ее. Случится это не скоро.

2

Гуаба, расположенная на большом плоском холме высотой метров пятнадцать-двадцать неподалеку от правого берега реки Тигр, увеличилась раза в два с тех пор, когда была частью моего удела Лагаш. Население с пригородами теперь тысяч до четырех. Город обзавелся новыми стенами четырехметровой высоты, сложенными, как и старые, из двух слоев сырцового кирпича и глиняной забутовкой между ними. Девять башен, включая три надвратные, всего метра на полтора выше. Крепостные сооружения давно не ремонтировались. С одной стороны город защищала от кочевников река Тигр, с другой — река Евфрат, расположенная в нескольких десятках километров, с третьей было море. Нападение можно ожидать только с четвертой, где находились города царства Ларса, в которое теперь входила Гуаба. Если на него нападут, этот город окажется замыкающим на пути врага. Пока будут разбираться с предыдущими, жители успеют подремонтировать стены и башни и расчистить и углубить ров. Вторая причина увеличения населения, наверное, в том, что Персидский залив сильно отступил на восток. За неполные лет восемьсот лет река Тигр нанесла много ила, отвоевав у моря несколько сотен гектаров территории. Теперь город был не возле устья, а километрах в трех выше него. Заболоченные ранее участки высохли и превратились в плодородные. К ним провели от реки каналы, сделав орошаемыми, и начали обрабатывать, получая хорошие урожаи — и стало больше тех, кто этим занимался и за счет этого жил. Пожалуй, я бы поселился здесь. Осталось выяснить, как к этому отнесутся аборигены.

Мы прибыли к воротам, которые, как мне сказал пленник, назывались Ларсовскими, потому что от них начиналась дорога к столице царства. На этом участке она была шириной метров пять, и по обе стороны находились два постоялых двора и жилые дома, а рядом с ними — торговая площадь, сейчас пустая, потому что солнце уже скатилось почти до горизонта. Возле входа в тени под навесом из тростника тусовались шесть босых городских стражников в кожаных шлемах и нагрудниках поверх туник разного цвета, чаще ржаво-рыжего, и длиной до колена. На поясах по короткому кинжалу. Копья с маленькими плоскими бронзовыми наконечниками и кожаные щиты прислонены к стене. За мной наблюдали с интересом, но без опаски. Слишком я не похож на местных жителей. Да и прибыл аж на трех повозках, запряженных цугом. Судя по репликам, стражники опознали, как минимум, одну из них. Говорили они на аккадском языке, на котором раньше общались только жители северных районов Калама. Шумеры, видимо, всё. Те, кто выжил, теперь тоже стали семитами, хотя все называют себя черноголовыми.

Я подошел к стражникам без оружия и в сопровождении своего пленника, которого звали Ададшеми, а я сократил до первой половины — имени бога. Поздоровался на аккадском языке, и меня поняли, ответили, заулыбавшись. Я объяснил жестами и словами, которые вспомнил, что плыл по морю, судно затонуло. Добрался до берега, а там на меня напали шесть человек на трех повозках. Я расстрелял пятерых из лука, а одного взял в плен, которого и подтолкнул к ним, чтобы рассказал поподробнее. Адад, поглядывая на меня, как на мифического героя, поведал им очень подробно и эмоционально, как я лихо перебил бандитов, включая его деда. Особый акцент сделал на том, что стрелы, выпущенные мной, пробивали щиты, доспехи и тело насквозь. Ему не поверили. Пацан поклялся богом Мардуком и повторил. На меня посмотрели с искренней уважухой. К тому времени вокруг нас столпилось много зевак. Когда юноша окончил рассказ, я показал жестами, что готов вернуть владельцам их имущество, но, как положено, за плату. Я потерял почти всё. Срочно нужны деньги, чтобы добраться домой. В бытность мою шумерским лугалем за возвращенного беглого раба, угнанного скота и украденного имущества полагалась премия в одну пятую часть его цены. Судя по тому, как слушатели закивали головами, соглашаясь со мной, ничего не изменилось.

Оказалось, что Адад не беглый раб, а бывший житель города, который после смерти родителей от какой-то заразной болезни, посетившей Гуабу в прошлом году, подался вместе с дедом в разбойники. Я вправе сделать с ним всё, что сочту нужным: убить, продать, оставить себе в роли раба или отпустить. Я выбрал третий вариант. В случае четвертого пацана грохнули бы по решению суда, как преступника, хотя разбойник из него, как догадываюсь, никакой. На две повозки нашлись хозяева, которые отстегнули мне по двенадцать шиклу серебра, причем одну половину этой суммы составляла пятая часть цены четверки ослов, а вторую — повозки. А я так пренебрежительно отзывался о них!

Амореи, как их называли шумеры, или сутии, как они называли себя, вслед за аккадцами переняли у шумеров весовую денежную систему, поменяв только названия. Сикль стал шиклу — мерой веса, равной восьми целым и четырем десятым грамма. Он делился на сто восемьдесят ше (ячменных зерен), которые стали итату. Шестьдесят шиклу образовывали манна (чуть более полкило), шестьдесят которых, в свою очередь, становились билту (немногим более тридцати килограмм). Кстати, это будущий греческий талант. Монет пока нет. Серебро — порубленный на кусочки брусок или прут — взвешивали. Были кусочки в один или несколько шиклу, а также в половину, треть, четверть… Более мелкие покупки оплачивались медью, свинцом, а более крупные — золотом и оловом. Параллельно ходили зерно, чаще ячмень, и любой другой ходовой товар: овечья шерсть, финики, кунжутное масло… На каждой рыночной площади на специальном каменном постаменте была закреплена глиняная табличка «кар» с тарифами на текущий год, то есть сколько какого товара можно приобрести на один серебряный шиклу. В этом году один кар равнялся одному курру (около трехсот литров) ячменя или поташи, или двум курру соли, или двум ману меди, или шести ману шерсти, или двенадцати кю (чаша — около литра) кунжутного масла, или пятнадцати кю смальца, или сорока кю речного масла (битума). Отдельной строкой шла надпись, что один кар золота равен семи шиклу серебра. К моему удивлению, опознал многие символы, несмотря на то, что письмо упростилось, стало меньше клиньев, а они сами — острее. Эти слова были самыми востребованными, что у шумеров, что у амореев, и, хотя произносились сейчас по-другому, значили то же самое. То есть я мог почти свободно общаться с грамотным аборигеном, совершенно не зная его языка, как будет между китайцами и японцами, которые использовали одинаковые иероглифы.

После того, как я объяснил жителям города, откуда у меня взялось чужое имущество, в том числе оружие и окровавленная одежда, отправился устраиваться на ночь на ближнем постоялом дворе. Солнце уже зашло, и хозяин, горбатый мужчина лет сорока с длинной черной ухоженной бородой, посматривавший на меня исподлобья, собирался уже закрыть ворота. Он был на площади, слышал рассказ о моих подвигах. По взгляду, каким хозяин постоялого двора обменялся с моим рабом, я догадался, что они знакомы. Были они родственниками, просто знали друг друга или вместе проворачивали криминальные делишки, не угадаешь. Во все времена постоялые дворы являлись информаторами разбойников и скупщиками краденого. В последнем случае мне опасаться нечего. Такой приметный человек, как я, просто так исчезнуть не может. Если не выйду утром с постоялого двора, горбуну придется отвечать на трудные вопросы, причем неправильный ответ может стать последним в его жизни.

Я достал из кузова пока еще моей повозки одну из туник, не самую хорошую, с двумя дырками от стрелы и пятнами подсохшей крови, предложил хозяину постоялого двора:

— В оплату за постой и кормежку сейчас и утром двух человек и ослов.

Как мне сказали, новая простая стоит один шиклу, а с вышивкой и из ткани лучшего качества — до пяти, а если еще и с бусинами — все семь и даже десять. Мужская туника не отличается от женской ни кроем, ни цветом, разве что размер и украшений меньше, но не всегда.

Горбун махнул рукой, что оплата его устраивает, показал мне на отсек с входом, завешенным кожаным пологом, и крикнул молодой женщине, судя по дырявой одежде, рабыне, чтобы подала нам ужин. В указанном помещении, очень низком, мне пришлось сильно наклонить голову, была глинобитное ложе, выстеленное сравнительно свежей (урожай собрали в апреле) ячменной соломой. Я кинул на него свой баул и приказал Ададу перенести туда трофеи, после чего выпрячь ослов и отвести в хлев, куда горбун уже тащил большую охапку соломы с соседнего сеновала — два столба из сырцового кирпича, на парах которых лежали длинные пучки тростника, связанные жгутами и придавленные камнями. С деревом здесь все еще проблемы. Используют только там, где без него никак.

Рабыня, от которой сильно шибало по́том, шлепая плоскими широкими босыми ступнями по утрамбованному светло-коричневому грунту двора, принесла под навес из тростника, где были скамья и перед ней стол из сырцового кирпича, две глиняные тарелки: в одной два карпа примерно одинакового размера, распластанные и запеченные на углях, успевшие остыть, наверное, на утро оставили, и на второй две круглые тонкие пресные лепешки из ячменной муки грубого помола, которые хрустели, как галеты, когда ломаешь и жуешь. Следующей ходкой доставила две кружки ячменного напитка, который шумеры называли каш, амореи — шика́рум, я пивом, хотя он ближе к элю. В общем, экологически чистые продукты. На этом достоинства и заканчивались. В лепешки иногда попадался песочек. Что не помешало мне умять свою порцию, кинув рыбьи кости рыже-черно-белой кошке, которая составила компанию.

Адад закончил работу как раз к тому времени, когда я доел. Показал ему на вторую порцию и сказал, что спать будет во дворе, где хочет. Если решил сбежать, всё равно сделает это рано или поздно. Так хоть меньше денег потрачу на его кормежку.

Я закрыл за собой полог, передвинул баул в дальнюю часть ложа, чтобы служил подушкой. Под него засунул бронзовый кинжал с рукояткой из кости и лезвием, которое расширялось немного к началу второй трети и дальше плавно сходило к острию, а рядом прислонил к стене дротик длиной сантиметров девяносто с коротким четырехгранным бронзовым наконечником. В таком маленьком и низком помещении орудовать длинным копьем или топором неудобно. Разувшись, я лег на солому, поворочался, устраиваясь так, чтобы нигде не кололо. Было душновато и попискивал комар, словно отстукивал азбукой Морзе радиограмму. Я составил текст самому себе в будущем: «Алекс — Юстасу. Внедрение состоялось. Приступаю к освоению эпохи».

2

3

Проснулся я с первыми звуками во дворе и долго лежал, ленясь вставать. Делал вид, что придумываю план на день, хотя еще вчера ясно было, чем займусь утром. Если бы не настойчивые сигналы мочевого пузыря, валялся бы и дальше. Солнце уже взошло. На очаге из камней в бронзовом котле емкостью литра четыре рабыня варила ячневую кашу. Когда я проходил мимо, как раз делала пробу, зачерпнув костяной ложкой. После чего сняла котел с огня и выгребла из костра и потушила недогоревшие куски тростника. Отлив, я потрогал покрытое щетиной лицо, вспомнил, что теперь не надо бриться, и пошел умываться в глиняной чашке, наполненной мутноватой речной водой. Рядом на темной веревке из волокон пальмы сушилась выстиранная рубашка, которой я вчера расплатился. Теперь она выглядела очень даже прилично, дороже ночевки с питанием. Подумал, что надо было поручить рабыне, чтобы и остальные постирала. Умная мысля приходит опосля.

Кашу нам с Ададом подали с кунжутным маслом. Ничего так. Начинаю привыкать к маленьким радостям. Большие в гастрономическом плане в этой эпохе не предусмотрены. Запивали ячменным пивом. Пацан уминал за обе щеки. Видать, в разбойниках кормили неважно. Верится легко, потому что так глупо влипнуть могли только крутые неудачники.

К нам подошел хозяин постоялого двора и спросил, останусь ли еще на одну ночь? Типа если нет, то сваливай.

— Сперва сходим на рынок, продадим трофеи, — ответил я и задал встречный вопрос: — Можно купить дом в городе?

— Да, продают люди, — ответил он.

— Сколько стоят? — поинтересовался я.

— По-разному. За один мусару от пары шиклу до пары манна, если с дверью из дощечек, — сообщил горбун.

У шумеров была единица площади в один сар (сад) равная тридцати пяти целым и трем десятым квадратных метров. Видимо, мусару — аморейское название. Пятьдесят мусару — убу (поле), сто — ику (тридцать пять соток). Восемнадцать ику — один буру (шесть целых три десятых гектара).

— Назови ему адреса, — показал я на Адада. — Сходим посмотрим.

Сперва мы отправились на рынок, который сейчас был полон. Продавали по большей части ночной улов в Персидском заливе: морских окуней, макрелей, тунцов, хаммуров, креветок, лангустов, крабов, кальмаров, каракатиц… Была и свежая речная рыба, но намного меньше. Торговали и другой едой, в первую очередь ячменем и мукой из него, кунжутным маслом, финиками. Несколько продавцов предлагали овечью шерсть и ткани из нее и льна. Я оказался единственным, кто предложил кожаные доспехи, щиты и оружие с костяными наконечниками. С бронзовыми и один целый щит оставил себе до худших времен. Наверное, мы не на тот рынок припёрлись, потому что подходили и осматривали товар многие, но никто не покупал, лишь иногда спрашивали цену. Как я понял, их больше интересовало, действительно ли мои стрелы пробивали щиты, доспехи и то, что между ними? Дырки на одном уровне в обеих половинах кожаных кирас доказывали, как минимум, часть того, что поведал вчера Адад. Пацан и сегодня повторил вчерашний рассказ несколько раз. Говорил так эмоционально, что можно было подумать, что именно Адад и завалил своих подельников таким невероятным способом. Его слушали, кивали, но заметно было, что не верят.

Я уже собирался отнести товар на постоялый двор и продать его позже, когда появился пухлый тип лет тридцати пяти с завитыми черными волосами, ниспадающими на плечи из-под матерчатой шапки с широкими полями и надраенным бронзовым обручем на тулье, длинной бородой, красиво заплетенной в косички, одетый в красно-зеленую тунику длиной чуть ниже колена спереди и почти до голеностопного сустава сзади, обутый в темно-коричневые сандалии с закрытыми задниками. За ним шли трое слуг или рабов, двое с корзинами, сплетенными из лозы. Он спешил, боясь, как я догадался позже, что продам товар раньше, а увидев, что все еще стою на рынке, сразу укоротил шаг, придал лицу нейтральное выражение: мы сами местные, прогуляться типа вышли. Делая вид, что мой товар ему совсем неинтересен, попросил Адада рассказать еще раз о моей фантастической победе, после чего взял сперва щит, поковырялся мизинцем в дырке, затем проделал то же самое с кирасой.

— Хорошие были доспехи, но теперь никому не нужны, — сделал он вывод.

— Они и сейчас хорошие, и стоят намного дешевле тех, что продаешь ты, — улыбнувшись, сообщил я словами и жестами, догадавшись, что это купец, прибежавший, чтобы избавиться от конкурента.

— Ты меня знаешь⁈ — удивился он.

— Кто тебя не знает! — польстил я, хотя понятия не имел, кто это.

— Мы у тебя, Лунанна, дом будем смотреть, который продаешь, — вмешался Адад.

Надо же, я и об этом не знал!

— Если договоримся, продам его тебе и возьму твой товар в счет оплаты. Дом стоит полторы манны. Доплатишь одну, — предложил купец.

— А мне сказали, что твой дом не стоит и пяти шиклу, а у меня товара на манну, — сообщил я.

— Ты хочешь сказать, что я обманщик⁈ — надувшись, сделал он грозное лицо.

— Я хочу сказать, что тоже умею торговать, — спокойно выдал я и предложил: — Отдам весь свой товар за сорок пять шиклу, а потом посмотрим твой дом и посчитаем, кто кому должен доплатить.

Вдруг улыбнувшись, Лунанна произнес:

— Да, умеешь торговать, чужеземец!

Наверное, это надо считать комплиментом или способом размягчить контрагента.

— Ладно, я заплачу за всё сорок шиклу, — продолжил он и показал своим спутникам, чтобы забирали мой товар. — Пойдем смотреть дом.

Тут к нам и подошел мужчина, одетый в такую же рубаху, более короткую спереди, только желто-красную, наблюдавший издалека, потребовал:

— Надо заплатить налог, — и спросил у Лунанны: — За сколько ты купил?

— От тебя не спрячешься, тамкар! — ответил тот насмешливо, после чего проинформировал: — За сорок шиклу.

Судя по взглядам, которыми они обменялись, это заклятые друзья.

Как меня предупредил горбун, после продажи товара надо будет заплатить налог тамкару. Так называют чиновника, который продает государственные товары и собирает налоги и заодно приторговывает своим и даёт займы.

— С тебя четыре, десятая часть, чужестранец, — потребовал тамкар.

— Он покупает у меня дом, так что с него двадцатая, как с местного, — возразил Лунанна.

— Он еще не купил, — стоял на своём государственный служащий.

— И я у него еще не купил. Сделка будет заключена при свидетелях, которые сперва заверят продажу дома. Пойдем с нами, будешь одним из них! — насмешливо предложил Лунанна.

Тамкар согласился. Наверное, из вредности. Впрочем, жадность тоже не сбрасывал бы с весов. Обе сделки крупные, не мелочь базарная.

Само собой, дом не стоил полторы манны, и даже на половину не тянул. В нем давно не жили, стены и крыша требовали капитального ремонта. Зато у дома были три плюса. Во-первых, рядом с центром города — площадью, на которой стоял на каменном фундаменте трехступенчатый зиккурат и рядом храмы богу Мардуку и богине Иштар и резиденция шакканакку, что можно перевести, как начальник государственного хозяйства данной административной единицы. Она занимала несколько строений за высоким дувалом, но там жили и работали еще и два шандабакку, то есть «следующий за шакканакку», его заместители и главные счетоводы, причем один был представителем правителя Римсины, а второй местным, и писцы и контролеры. В Шумере назначаемых администраторов называли сагинами. В моем подчинении было несколько в то время. Во-вторых, большая площадь дома из трех темных комнат анфиладой и дворовой территории, почти два с половиной мусару. Такие могли позволить себе лишь богатые. Голодранцы жили в «скворечниках» в треть и даже четверть мусару. Часто это была одна из двух-трех комнат дома, в котором теснились семьи братьев после смерти родителей. В-третьих, имелось не только отхожее место, выгороженное стенками из сплетенного тростника, но и хлев, сеновал и сарай для других запасов, а также входная дверь из досточек, закрываемая изнутри на засов. Последняя и являлась главным отличительным признаком богачей. Беднота ограничивалась кожаным пологом, и к ней ночью могли залезть и обворовать спящих или даже вырезать. Хотя к богатым тоже наведывались, как рассказал Адад, но пока возились с дверью или проламывали стену, хозяева просыпались и давали отпор.

Я все-таки согласился на полмины, подмигнув:

— В благодарность за помощь с тамкаром. Остальное дай ячменной мукой, пивом, кунжутным маслом и финиками в больших кувшинах, а то у меня нет ни посуды, ни продуктов.

— Договорились! — обрадовался Лунанна и добавил: — Прожитые годы подсказывают мне, что мы с тобой еще много сделок заключим!

Мои прожитые годы были с ним полностью согласны.

После чего Лунанна организовал писца и двенадцать свидетелей. На покупку дома составили договор в двух экземплярах на глиняных табличках. Сперва шло описание объекта с указанием соседей по обе стороны и статуса объекта, что он является собственностью именного Лунанны, чтобы избавить меня от обвинения в краже, исков со стороны третьих лиц, включая государство, если окажется, что это неотчуждаемые земли. Дальше шло указание, что у продавца (имярек) покупатель (имярек) купил и полную цену уплатил. Покупатель получал жезл (товар), а сердце продавца — удовлетворение. После чего шла клятва богом Мардуком и богом Римсином, который сейчас шакканакку Ларсы, столицы одноименного царства, в отказе от взаимных исков и обещание не оспаривать сделку, причем не только продавцом, но и его наследниками. Дальше шел перечень двенадцати свидетелей, среди которых были писец, тамкар и хозяева соседних домов с обеих сторон, и дата «Год, когда шакканакку Римсина перестроил храм богини Иштар». После чего Лунанна и свидетели прокатали по табличкам свои цилиндрические печати с барельефами, кто-то каменную или деревянную, кто-то бронзовую, а я оставил оттиск золотого перстня-печатки с моими инициалами, замысловато переплетенными, изготовленного по заказу в Швейцарии перед отъездом в Ирак. Ношу его на безымянном пальце левой руки. Не привык еще, мешает чертовски.

Сделку о продаже мной товаров не оформляли письменно, просто произнесли при свидетелях ритуальные фразы. Дальше мы заплатили тамкару, которого звали Шуррут, налоги в размере двадцатой части (пять процентов) от цены товара. Сумма оказалась большой, так что чиновник, вроде бы, на меня зла не затаил, а на Лунанну, который помог мне сэкономить два шиклу, и так её было с избытком.

4

Как и в соседних, бывших шумерских, захваченных семитами, в царстве Ларса правит бал распределительная система с элементами товарно-денежных отношений. Что-то типа социализма в восточно-европейских странах, когда были под властью СССР. Большую часть производимой продукции получает и распределяет государство, а остальное, так сказать, сглаживает углы тупой и неповоротливой системы. Поэтому общество делится на три слоя. Первый, верхний — авилумы (люди), свободные собственники земли и другого имущества. Это не обязательно богатые, но у них есть земельный участок или какое-нибудь производство — мастерская, рыболовецкое судно, карьер по добыче камня… — и являются членами общины своего поселения, имеющими право голоса на референдумах по решению текущих вопросов. Среди них были не только семиты, но и потомки шумеров. Я теперь тоже член общины Гуабы. Второй слой — мушкенумы (склоненные, бьющие челом), государственные служащие. Они получают ильк — должность с оплатой металлами, продуктами, земельными участками во временное пользование. Это не только чиновники и писцы, но и все те, кто трудится на казенных землях, предприятиях, в культовых учереждениях: крестьяне, пастухи, рыбаки, ремесленники, жрецы, храмовые проститутки, воины (редумы — тяжелая пехота и баирумы — легкая)… Шакканакку Римсину тоже можно считать одним из них, хотя в данном случае будет бить челом самому себе. Так что многие мушкенумы были бедны, но встречались и те, кто намного богаче большинства авилумов, поэтому члены первого слоя пытались протиснуться еще и во второй и встречались обратные устремления. Третий — вардумы, рабы. Обычно это пленники из других царств, в том числе и семиты. Обнищавший, задолжавший авилум или мушкенум может продать себя (второй в случае отказа от илька) или своих детей в рабство, но только на три года, а потом повторить этот процесс несколько раз, пока не выкарабкается из долговой ямы. У них есть отличительные внешние признаки: женщины ходят простоволосыми, а у мужчин выбриты волосы ото лба до темени. Когда раба-мужчину отпускают на свободу, сбривают и остальные, «очищают», делая похожим на бритоголовых жрецов.

В купленном мной доме не хватало домработницы-наложницы. Жениться я пока не собирался, а в храм богини Иштар к жрицам-проституткам, которые трудились, почти не вставая, за одну чашу ячменя с клиента, ходить брезговал, поэтому решил купить рабыню. Они продавались на рынке возле Речных ворот, которые выходили в сторону Тигра, все еще называвшегося Бегущей водой, но теперь на аккадском языке. Рабы — товар ходовой, но крупными партиями поступают эпизодично, во время войн. Сейчас в ближних царствах был мир. Продавалась только одна молодая женщина, но такая страшная, что лучше уж к проституткам.

На следующее утро я отправил Адада пасти ослов и рубить тростник для печи. Как догадываюсь, сбегать он не собирается. Для разбойничьей жизни или трудовой свободной, начав с нуля в другом царстве, оказался трусоват и не обучен никакому высокодоходному ремеслу. К тому же, не хочет покидать свой город и не любит голодать, а я теперь живу в Гуабе и кормлю лучше, чем ел, когда родители были живы. Выпроводив раба и прикопав в углу сарая самые ценные вещи, собрался прогуляться по окрестностям, изучить их с точки зрения агрономии и геологии. Надо было организовать постоянный источник дохода и обзавестись деревом для постройки морского судна. В Гуабе продавались бревна и доски, но из плохих пород, в основном ива и тополь, и по высокой цене. Были еще обрезки финиковой пальмы. Это не дерево, не куст и не растение. В двадцать первом веке ботаники относили ее в отдельный вид. У нее нет древесины и коры. Внутри мягкая сердцевина, по которой движутся соки к верхушке, а дальше к краям более твердая, покрытая снаружи чешуей из остатков сломанных листьев и волокон, которые защищают от жары.

На выходе со двора меня перехватил абориген лет тридцати двух с дочкой лет тринадцати, худенькой и с приятным смышленым личиком. На папашином было выражение энергичного лузера, которого губит излишнее количество гениальных идей, когда каждая следующая заставляет бросить предыдущую на полпути к успеху. Ведь главное не достижение цели, а путь к ней.

— Я слышал, тебе нужна рабыня, — начал он. — Купи мою дочь за двенадцать шиклу.

Рабыня-женщина стоит здесь от десяти до пятнадцати шиклу. Покупать за двенадцать на три года — быть полным идиотом. О чем я и сказал предприимчивому папаше.

Он сразу согласился и предложил:

— Хорошо, купи за пять… четыре… три… два.

Мне стало жалко бедную девчушку. С таким придурком-папашей наверняка живет впроголодь. На всякий случай выдвинул последнее условие, которое, как мне казалось, должно отбить у него желание продать мне дочь.

— Буду использовать ее днем и ночью, — предупредил я, показав жестами, что именно буду делать с ней в темное время суток.

Его это не смутило:

— Твое право. Только детей оставишь себе. Мне своих кормить нечем.

— Тогда найди свидетелей, — потребовал я.

Торговые сделки, осуществленные без свидетелей, считались незаконными, покупатель мог потерять деньги.

— Это я быстро! — радостно крикнул он и метнулся к соседнему дому.

Минут через десять папаша, которого звали Тилия, собрал пять свидетелей, в присутствии которых мы заключили торговый договор с традиционными клятвами и заверениями о продаже мне в рабство на три года девушки Буртум ее отцом. Я отдал ему кусочек серебра весом в два шиклу, который был проверен на маленьких весах одного из свидетелей, моего соседа справа. После чего папаша тут же умчался реализовать свою очередную гениальную идею, которая в отличие от десятков, если не сотен, предыдущих сделает его сказочно богатым. Есть люди, которые скачут по граблям, пока не сломается рукоятка, а потом перескакивают на другие.

Я отвел девушку во двор, показал ей глиняный кувшин с крышкой, которым расплатился со мной Лунанна, емкостью два суту (двадцать литров) с ячменной мукой, похожий на бочонок с плоским днищем, немного сужавшийся кверху и еще более узким низким горлом, и спросил:

— Сможешь найти закваску и испечь дрожжевой хлеб?

— Да, но надо будет заплатить за нее горсть муки, — ответила она.

— Сделай это, — приказал я. — Заодно испеки пресных лепешек, поешь сама и оставь нам вот столько, — показал я десять пальцев. — Можешь и фиников отведать, — кивнул на второй кувшин такого же объема, который Адад за два дня опустошил почти наполовину.

Как советуют аскеты, женщину надо сперва накормить, а потом уже всё остальное.

5

В плане прикладной геологии территория вокруг города была неинтересной. Это аллювиальная долина, образованная речными наносами, с холмами из известняка, который раньше был морским дном. Из полезных ископаемых только нерудные — гипс, мел, глина, песок, щебень — и органические — битум и асфальт. И тех, и других с избытком. Обратил внимание, что органические добывались только возле города, а дальние никому не нужны, хотя цена на битум указана в ежегодном каре, значит, спрос есть. Может быть, нужен в других городах, где нет выходов его к поверхности, но перевозка влетает в копеечку, поэтому мало кто занимается. Вот я и нашел свободную нишу. Осталось обзавестись водным транспортом для перевозки больших партий дешевого груза, потому что на маленьких не заработаешь.

Аллювиальные почвы хороши для сельского хозяйства, но при избыточном орошении быстро превращаются в болото, а при слабом или отсутствии — в солончак. Первых, поросших тростником, было много возле реки и моря, вторых, голых или жиденько поросших колючими кустарниками, сухими травами и полынью — вдали от них и искусственных каналов, которые отходили от Тигра, образуя «паутины» с участками суши разной формы, которые в свою очередь делились на обрабатываемые участки самых невероятных конфигураций. Чаще это вытянутый трех- или четырехугольник, примыкающий к каналу короткой стороной с высоким валом и воротами для воды. Площадь их была от нескольких мусару до нескольких буру. Валы пониже отделяли один участок от другого. Маленькие обычно использовали под финиковые сады, хотя изредка попадались смешанные из гранатов, яблонь, груш, фисташек, причем у последних больше ценятся не орехи, а галлы — красные патологические вздутия с дубильными веществами, которые используют для обработки кож. На больших участках поля и огороды. Зимой выращивают озимый ячмень, а летом — кунжут, бобовые, чеснок, лук, огурцы, репу, часто понемногу каждого. Междурядья в садах тоже используют под огороды. Возле канала на валах росли ивы и тополя, а дальше от него — кусты, которые удерживали почву от разрушения, давали какую-никакую древесину и тень.

На обратном пути я прошел вдоль одного из каналов, чтобы посмотреть, кто и что выращивает, какие виды на урожай. На одном небольшом участке возился мужичок лет тридцати семи, ремонтировавший размытый вал, отделявший его маленький огород с репой от соседнего финикового сада, который был раза в три больше, и при этом междурядья необработанные, поросшие полынью. Наверное, почва настолько засоленная, что оставили под паром. Финиковые пальмы, как и репа, терпимее к солоноватой воде, но даже они, судя по засыхающим деревьям в дальнем конце от канала и слабыми видами на урожай в середине участка, начали давать слабину. Мужичок, наверное, лучше соблюдал севооборот, чередуя культуры с разными корневыми системами, чаще пропалывал и поливал свой огород, что помогает в борьбе с засоленностью. Если во время последнего процесса случайно затопишь соседний участок, заплатишь за нанесенный ущерб. Судя по размеру финикового сада, сосед у него богатый, с таким лучше не судиться.

— Кому принадлежит финиковый сад? — полюбопытствовал я.

— Храму богини Иштар, — ответил мужичок.

— Да, не повезло тебе! — иронично сделал я вывод.

— Их участок залило самую малость, к обеду все высохло! Какая им разница⁈ Всё равно ничего не растет, кроме пальм, которым такое количество воды никакого вреда не нанесет! — пожаловался он.

Тут он, конечно, приврал. Залило соседей хорошо, а финиковые пальмы не любят переувлажнение.

— Много заплатил им? — поинтересовался я, чтобы иметь представление о верхней планке штрафа за заливание соседского участка.

— Договорились, что с урожая отдам три билту (девяносто килограмм) репы, — сообщил он и добавил с надеждой: — Скорей бы они продали этот сад!

— А какого он размера и сколько хотят? — спросил я.

— Два ику и сорок мусару (без малого восемьдесят пять соток). Три года назад просили за сад две манну (один килограмм) серебра, в позапрошлом — полторы, в прошлом — одну. Сколько сейчас, не знаю. Никто не покупает, потому что ничего на нем не растет, даже финиковые пальмы засыхают. Боги наказали… — он запнулся, побоявшись оскорбить жрецов, — … этот сад, не знаю, за что, а заодно и моему участку досталось, с каждым годом урожай всё меньше, — рассказал мужичок.

Думаю, дело не в богах, а в повышении уровня подземных вод или перекормили овечьим навозом, из-за чего соли накапливаются в почве, не смываясь дождями, которые здесь редки. Летом вода в каналах тоже содержит много солей из-за быстрого испарения в отличие от слабоминерализованной, текущей с гор во время весеннего паводка. Да и нагоны морской воды в реку при сильных ветрах могли внести свою лепту. Шумеры в этом плане были продвинутее или мне так кажется, а просто климат был холоднее, с большим количеством осадков.

6

Богиня Иштар, олицетворение планеты Венера, бывшая шумерская Иннана, отвечает за плодородие, плотскую любовь, деторождение и одновременно за обратные процессы — войну и раздоры. Изображается в рогатой тиаре и со стрелами за спиной, вставшей на распластанного льва. Символ — восьмиконечная звезда. В мифологии семитов — самое почитаемое женское божество. Публичные дома всегда в почете. Тем более, что по праздникам жрицы этого храма обслуживали мужчин бесплатно. Меня и приняли за клиента.

Храм располагался на платформе двухметровой высоты, сложенной из камней. Со стороны площади в ней была широкая лестница в двенадцать каменных ступеней, ведущая к входу в высокое здание из обожженных кирпичей, по обе стороны которого находились барельефы из алебастра в виде богини Иштар. Входной двери не было, закрываться не от кого, посещай в любое время дня и ночи. Впрочем, жрицы после захода солнца не работали. То ли Венера видеть их не желала, то ли профсоюз запрещал. Внутри был полумрак и прохлада. По обе стороны длинного коридора, ведущего к лестнице в глубине храма, уходящей вниз, было по шесть келий, завешенных пологами из черной ткани, сейчас поднятыми. Справа от двери на каменной лавке, застеленной овчиной, сидели пожилая бандерша в полупрозрачной тунике, через ткань которой просвечивались большие черные круги ареолов на обвисших сиськах, и все двенадцать юных жриц, старшей не больше семнадцати лет, облаченные в прозрачные одёжки, что есть, что нет. Увидев меня, все члены самого древнего профсоюза встали.

— Какую из жриц выберешь, чужеземец? — спросила бандерша.

— Никакую, — ответил я. — Пришел поговорить о покупке вашего финикового сада.

— Сейчас я позову нигсу (ответственного), — сказала она.

— Лучше проведи меня к шангу (главный исполнитель обрядов, главный жрец (жрица)). Всё равно решение придется принимать ей, — потребовал я.

— Тебе нельзя видеть ее! — сердито возразила бандерша.

— Богиня Иштар сказала мне во сне, что можно. Правда, я не сразу понял, зачем надо прийти сюда, — сочинил я.

Она вперилась своими черными глазами в мои, пытаясь, наверное, пробуравить и увидеть, правду говорю или святотатствую. В гляделки я умею играть. Как на ринге перед боем, пропустил ее взгляд сквозь себя: ты для меня никто и звать тебя никак.

Потупив глаза, бандерша произнесла тихо:

— Жди здесь, — и ушла вглубь храма.

Я повернулся к девицам, которые сразу натянули на лица дежурные улыбки, по их мнению, зазывающие. На месте проституток я бы смотреть не мог на мужчин, но мне не дано проникнуться женскими радостями.

— Отдыхайте, девочки. У меня для этого есть рабыня, — сказал им.

Поверили и, обменявшись насмешливыми взглядами, уселись на лавку. Их так и пёрло обменяться мнениями обо мне, таком непохожем на аборигенов, но ждали, когда отойду подальше, чтобы не услышал слишком много интересного о себе. Наверное, обменяются мнениями, каков я в сексе, уделив особое внимание размеру сексизма.

В дальнем конце храма на лестнице появилась бандерша — верхняя половина ее тела, позвала меня:

— Иди за мной, чужеземец.

В подвале, где было еще прохладней, в конце длинной узкой глухой комнаты, освещаемой двумя масляными бронзовыми лампами, поставленными на выступы на боковых стенах, пряталась от дневной жары девочка лет двенадцати с холёным лицом и кожей более светлой, чем у бандерши и юных жриц. Она полулежала на овчинах и горке из подушек в разноцветных наволочках на кровати с деревянным остовом и сплетенной из лозы сеткой. На шангу была пурпурная туника с короткими рукавами и треугольным вырезом, из которого выглядывали верхушки сисек, великоватых для ее возраста и фигуры. Подумал, что потискал бы их, и понял, что меня «услышали» и не обиделись. В ушах золотые серьги — восьмиконечные звезды с красным камешком в центре, на шее широкий золотой обруч с барельефами в виде львов, бредущих друг за другом, укусив переднего за хвост, на руках золотые браслеты над запястьями и выше локтя, на ногах выше косточек тоже. Она смотрела на меня с тем удивлением, с каким и остальные аборигены, увидев в первый раз. Остальные чужеземцы были похожи на амореев, кто больше, кто меньше, а я абсолютная противоположность, как бы негатив. При этом не испытывая никакого трепета при встрече с главной жрицей, веду себя, как с ровней. Явно не простой смертный.

В комнате пахло горелым льняным маслом и еще чем-то, напоминающим мускус. Наверное, из-за этого и появились эротические мысли.

Чтобы отогнать их, перешел к делу:

— Ночью мне приснилась богиня Иштар, которая сказала, чтобы сходил к тебе и договорился. О чем, промолчала. Я сперва подумал, что этот сон ничего не значит, а потом пошел гулять по окрестностям и увидел увядающий финиковый сад. Мне сказали, что принадлежит он твоему храму — и я догадался, зачем должен навестить тебя. У меня не хватит серебра на покупку такого большого сада, но есть другая ценная вещь, которая, надеюсь, понравится тебе, — и достал из левого кармана и поднес к лампе слева от меня бусы из красного стекла в форме биконусов — двух четырехгранных конусов, соединенных основаниями.

В правом кармане лежали такие же из синего стекла. Если бы имел дело, как предполагал, со старой прожженной стервой, как бандерша, стоявшая за моей спиной, предложил бы оба украшения. Неопытной девчушке хватит и одного. Увидев цвет туники и камешки в сережках, решил, что дама предпочитает горячие цвета, поэтому достал из левого кармана.

Бусы здесь в моде, но простенькие по исполнению, круглые в меру нынешних технических возможностей и редко одного размера, хотя бывают выточены из самых дорогих здесь ляпис-лазури и сердолика. Таких, как у меня, многогранных, одинаковых, пока не видел. Даже при свете лампы они блестели ярко. Вероник никак не могла понять, зачем мне нужна такая дешевая бижутерия? Я сказал, что буду выменивать на бусы колониальные товары у туземцев. Не поверила, но, наверное, решила, что любовнице такие не дарят, и успокоилась.

Я оказался прав. Глаза шангу прямо таки вспыхнули от желания получить это красивое украшение. Передал ей бусы, чтобы разглядела поближе. Наши пальцы соприкоснулись на миг. Я почувствовал теплую женскую сексуальную энергию, она мою, тоже, видимо, приятную, из-за чего потупилась, сделала вид, что внимательно рассматривает украшение.

После паузы, не глядя на меня, молвила тихо:

— Отправляйся к входу и жди. Я прикажу абриккуму (храмовому администратору) заключить с тобой договор на продажу финикового сада.

Поднимаясь по лестнице, я подумал, что секс с юной главной жрицей — не самый разумный поступок, что у меня есть рабыня, с которой проблем будет намного меньше. И вообще, веди себя скромнее. Ты не в двадцать первом веке, когда обязан совратить малолетку, если положила на тебя глаз.

7

Лучший способ борьбы с засолением почвы — гипсование. Избыточный натрий и магний, основные враги растений, замещаются кальцием, превращаясь в легкорастворимые соли, благодаря чему устраняется повышенная щелочность, улучшаются аэрация, водопроницаемость и биологическая активность. Для этого используют сыромолотый гипс — измельченный в порошок и обожженный при температуре от ста двадцати до ста восьмидесяти градусов. При более высоких температурах превращается в хороший строительный материал. Мне нужны были оба варианта, но начать решил с первого, чтобы вылечить приобретенный финиковый сад.

Природного гипса неподалеку от Гуабы много. Это серые волокнистые пласты. Рядом с одним, довольно мощным слоем, расположенным неподалеку от выхода жидкого битума, который шумеры называли эсир, а аккадцы переименовали в идду, я и организовал производство сыромолотого гипса. Для этого потребовалось сложить из камней три примитивных очага, приобрести каменный молот и три бронзовые чаши, точнее, я бы назвал их тонкими вогнутыми сковородами диаметром около метра и с бортами высотой сантиметров пять с двумя выступающими вбок ушками-петлями, чтобы удобнее было нести горячие. Здесь в таких подают на пирах запеченные или сваренные мясо, овощи. Я купил их у Лунанны, самого богатого купца Гуабы, простенькие, без узоров и барельефов, по цене шесть шиклу каждое. Договорились, что расплачусь финиками, урожай которых соберу месяца через два-два с половиной.

Мы приезжали с Ададом рано утром. Раб начинал вырубать бронзовым топором природный гипс и измельчать его каменным в порошок, после чего насыпал в чаши, которые устанавливались на очаги. В это время я разводил огонь. Топливом служили стебли тростника, которые обмакивал в двадцатилитровый глиняный кувшин с жидким битумом, набирая последнего побольше. Горели хорошо, давая много жара и испуская густой черный дым, который в первый же день покрыл сажей низы и бока чаш. В каждую влезало килограмм семь гипсового порошка, который надо было помешивать время от времени для лучшего прокаливания. Пока чаши нагревались в первый раз, я ехал на повозке, запряженной ослами, к луже битума, наполнял глиняным черпаком доверху кувшин, отвозил к костру, а потом отправлялся к зарослям тростника. Там застревал дольше, ломая бронзовым топором стебли и укладывая в повозку. Топлива надо было много. Когда возвращался, уже была готова пара партий сыромолотого гипса. Я выгружал тростник, выпрягал ослов, отпуская пастись, а повозку оставлял рядом с очагами, чтобы раб пересыпал в нее готовую продукцию. По мере того, как чаши нагревались, процесс обжига сокращался минут до двенадцати-пятнадцати. К середине дня Адад уже не успевал молоть природный гипс, и я помогал ему булыжником, гладким, обточенным морем. Солнце припекало от души, пот тёк с меня ручьями, унося заодно и лень, накопившуюся в теле и голове за предыдущие эпохи в далеком будущем.

Иногда к нам подходили любопытные, спрашивали, что мы делаем. Я отвечал, что выполняю приказ богини Иштар. Мол, она во сне посоветовала мне приготовить такой порошок и посыпать им финиковый сад, чтобы избавить от лишних солей. Меня слушали внимательно, кивали, но по лицам было видно, что считают, мягко выражаясь, чудаком. От меня, такого непохожего на них чужеземца, иного и не ждали. Вскоре интерес пропал, перестали приходить и отвлекать глупыми вопросами.

Я не знал точно степень засоленности почвы. Предположил среднюю, иначе бы вообще ничего не росло. Значит, из расчета пять-восемь тонн гипса на гектар на мой финиковый сад потребуется от четырех до семи. Надо было уложиться в две недели, максимум в три, чтобы успеть посадить чечевицу. Было начало месяца симану (третий лунный после весеннего равноденствия, май-июнь), а меня предупредили, что в месяце дуузу (июнь-июль), а может и раньше, уровень воды в каналах опустится ниже уровня полей, и тогда нельзя будет увлажнить самотеком. Таскать воду кожаными ведрами заморишься, а сажать в сухую почву — выбросить семена на ветер. В первый день мы «нажарили» килограмм около трехсот. Я подумал, что за две недели наберем тонны четыре и на этом закончим. Остальное внесем осенью перед посадкой озимых. К концу первой недели отработали процесс и поднялись примерно до полутоны в день. Я решил, что внесем в почву столько, сколько успеем изготовить за две недели.

Чечевицу выбрал потому, что она терпима к засушливому климату и солоноватой почве и, как все бобовые, повышает в ней содержание азота, восемьдесят пять процентов которого получает из воздуха. К тому же, если гипс поможет слабо, всходы будут слишком жидкие, чечевица послужит сидератом — запашу после начала цветения, чтобы превратилась в органическое удобрение, богатое азотом, белками, сахарами, микроэлементами. На поверхности сформируется компост, улучшится механическая структура почвы. После чего добавлю гипса и осенью посажу озимые.

В конце дня я отправлялся на охоту, добывал четырех уток или пару гусей или комбинацию из них. Птицы и зверя сейчас много, далеко ходить не надо. Использовал для этого новые стрелы с древком из тростника и костяным наконечником. Подранок мог улететь в тростник — и прощай стрела из суперпластика. Затем собирали инвентарь и ехали в сад, где рассыпали ровным слоем изготовленный за день сыромолотый гипс, начав с дальнего конца. Постепенно участок становился серого цвета.

По возвращении домой отдавал добычу Буртум, которая общипывала, складывая перья и пух в мешки из пальмовых волокон, которые купил по ее просьбе, и потрошила птицу, после чего больше половины по-быстрому запекала на костре в очаге во дворе. Мясо получалось обугленное снаружи и сыроватое внутри. Если его с дрожжевым хлебом или пресными лепешками, запивая ячменным пивом. Оба моих раба уминали мясо за обе щеки. Бедняки редко едят его. Они живут под девизом «Хлеб да каша — пища наша». Изредка могут позволить себе рыбу и в сезон овощи. На хороших харчах оба моих раба начали набирать вес, прекратив грустить по свободе. Оставшееся мясо, белое и внутренности, Буртум варила в бронзовом сосуде с крышкой, нынешнем варианте кастрюли, и оставляла до утра на углях, чтобы содержимое не прокисло.

Обычно к тому времени становилось темно, и мы отправлялись на боковую. Адад спал в первой комнате, а мы с Буртум — в самой дальней. Кровать была сложена их сырцового кирпича и накрыта двумя овчинами. Подушкой служила третья, свернутая рулоном и связанная. Рабыня пообещала, что, когда наберется достаточное количество перьев и пуха, изготовит подушку. Тело у нее было мосластое, подростковое, сиськи едва проклюнулись, особо не заводила меня. Быстренько занимался с ней любовью и сразу отрубался, потому что уставал чертовски. Кое-что из того, что умею, показал ей в первые две ночи, заставив стонать от удовольствия, а теперь удовлетворялся, не думая о партнерше. Успела кончить — молодец, нет — сама догонится, когда засну. Буртум не роптала. Жизнь у нее и так намного лучше, чем была в родительском доме. Питается хорошо, не перетруждается, иногда сексуально удовлетворяется с мужчиной. По нынешним меркам — мечта большинства женщин. Утром мы съедали теплое вареное мясо, выпивали жирный бульон и отправлялись на работу, а девушка оставалась дома, занималась хозяйством в ненапряжном ритме.

8

За двенадцать дней плюс выходной навозили и рассыпали по саду больше пяти тонн сыромолотого гипса. Я решил, что этого хватит. Посмотрим на урожай и, если надо, добавим осенью. После чего Адад занялся в одиночку изготовлением строительного гипса, требующего обжига при более высокой температуре, поэтому выход уменьшился раза в три, а я нанял пахаря с плугом, запряженным четырьмя волами: две пары цугом, первая в ярме, а вторая впереди пристяжными. Правильнее, наверное, называть ралом приспособление, которым он взрыхлял землю. Это деревянный клин с бронзовым наконечником. Пласт не откидывал. Немногим более, чем за полдня, пахарь взрыхлил междурядья, где смогли пройти волы. Остальное добили нанятые мной три работника с мотыгами, заодно разбив комья и перемешав землю с гипсом там, где поработал ральник. Неквалифицированный работник получает в зависимости от сезона (во время посевной и сбора урожая больше) от трех до шести чаш ячменя или одну-две фиников. Сейчас был мертвый сезон, поэтому каждый со своей мотыгой согласился отработать день за чашу фиников, которую получит после сбора урожая. Погонщик вместе с упряжкой обошелся в три за неполный день.

Вечером я открыл ворота тоннеля, отделявшие сад от канала. Это узкий кривоватый лаз из камней. Со стороны канала его закрывает керамическая заслонка, а изнутри заложен кладкой и замазан глиной. Уровень воды в канале был все еще выше, чем на моем участке, залилась самотеком, покрыв слоем высотой сантиметров пять-семь. После чего я закрыл внешнюю заслонку, а Адад изнутри завалил тоннель камнями и, когда вода впиталась в грунт, замазал глиной. К утру между деревьями осталось несколько мелких рыбешек, которых Адад собрал в корзину и отнес домой, чтобы Буртум приготовила. К вечеру земля подсохла. На третий день тот же пахарь за две чаши фиников быстро взрыхлил сад деревянной бороной с тремя рядами по восемь зубьев, запряженной парой волов, а трое работников с мотыгами добили «карманы» и посадили чечевицу с расстоянием между рядами сантиметров двадцать. Это растение медленно дает всходы, поэтому первые месяца полтора, пока не зацветет, надо постоянно поливать и пропалывать, чтобы не заглушили сорняки, и заодно взрыхлять почву.

Засохшие шесть финиковых пальм в дальнем от канала конце сада срубили нанятые мной лесорубы, распилили узкой бронзовой пилой на бревна длиной метра три с половиной и отвезли в мой двор, сложив у стены дома. Заодно доставили туда листья, опавшие с других деревьев. Финиковая пальма раз в тридцать дней теряет один лист и обзаводится новым. Точность на зависть будущей службе точного времени. Из листьев чего только не делают, начиная от циновок и корзин и заканчивая розгами, которые сейчас являются обязательной частью педагогического процесса. Стволы у срубленных пальм были диаметром до полуметра и длиной около двенадцати, а у растущих у воды эти показатели раза в два выше. Внутренность у финиковой пальмы рыхлая, но на балки для крыши дома и нехитрые предметы мебели сгодится. Волокна вместе с листовыми жилками будут использованы для изготовления веревок и мешков и набивки подушек и матрацев. В верхушке живого дерева есть «кочерыжка» длинной сантиметров тридцать — белоснежная сердцевина со вкусом миндаля. Считается деликатесом, потому что финиковые пальмы срубают очень редко. В поваленных деревьях такой не оказалось. Была мысль, что, может быть, оживут после гипсования, но раз нет «кочерыжек», значит, не зря спилил. На их месте посадили отпрыски со сформированной корневой системой, взятые у материнских деревьев, растущих у канала, но не шесть, а двенадцать. Финиковая пальма — двудомное растение. Плоды дает только женское дерево, но на каждые двадцать-тридцать надо одно мужское для опыления, которые сажают с той стороны, откуда дуют преобладающие ветры в этой местности. Впрочем, в садах помогают люди. Когда созревают мужские соцветия, их аккуратно срезают, складывают в корзины и переносят к женским соцветиям, опыляя вручную, причем не все цветки, если их много. Лучше меньше плодов, но крупных. Через несколько лет станет понятно, какого пола дерево, срубим или пересадим лишние. В среднем на одном ику растет тридцать женских пальм. В моем саду сейчас шестьдесят восемь таких деревьев и три мужских. Каждое женское дает от тридцати чаш до одного курру (триста литров) фиников.

Во время запашки финикового сада туда наведался тамкар Шуррут, пересчитал деревья, сверился с данными по прошлому году в глиняной табличке и объявил, что по предварительным прогнозам я соберу в этом восемнадцать курру фиников, то есть в среднем около восьмидесяти чаш с дерева. Маловато, конечно, но хоть что-то. Десятую часть — один курру и двести сорок чаш — обязан буду сдать в казну в виде налога на урожай. Если по каким-нибудь причинам будет сильно отличаться в любую сторону, обязан вызвать тамкара, чтобы убедился в этом и изменил налогооблагаемую базу. Интересно, есть идиоты, которые зовут, когда собрали намного больше⁈ Я уж точно не отношусь к ним.

9

Разобравшись с финиковым садом, решил заняться домом. Сложен он был из сырцового кирпича, то есть дожди, пусть и редкие, и ветры, довольно сильные и частые, постоянно и неплохо так разрушили его. Такой дом надо ремонтировать после каждой зимы. Мне это не нравилось. Можно было обложить снаружи обожженным кирпичом, но их бы потребовалось много, а стоили дорого. Урожая фиников точно не хватит. Поэтому я решил построить из римского бетона, благо рядом валом бесплатного сырья. Этот строительный материал хорошо впитывает влагу, но в Месопотамии дожди редкость да и крыша будет защищать. К тому же, снаружи покроем гипсовой штукатуркой, которую легко подновлять.

Адад обжег за неделю достаточное количество строительного гипса. После чего занялся под моим руководством производством керамической крошки, извести и известкового щебня. Все это и еще песок мы отвезли во двор дома. Затем изготовили доски для опалубки из внешних, с чешуйками, обрезков бревен финиковых пальм.

Я нанял трех работников, которые батрачили на меня в саду. За несколько часов они снесли старый дом, отложив целые кирпичи для ремонта дувала, который разве что поросятам не позволял залезть во двор. Взрослые свиньи частенько наведывались. В указанных мной местах вырыли неглубокие канавы под фундамент, которые заполняли диким камнем с раствором, что здесь пока не делают. Сперва залили пол, а на следующий день занялись стенами, поднимая одновременно все, внешние и внутренние. Пока в одном месте сохло, заливали раствор в других.

Я решил сделать необычную в этих местах планировку. Вход будет не с торца, как здесь принято, а в центре, в самую большую комнату, зимнюю кухню и столовую, где соорудим что-то типа камина, а от нее в обе стороны еще по две маленькие анфиладой. Жилье здесь используется только для сна, мебели минимум, так что большие не нужны. В каждой комнате будет маленькое окошко для освещения и вентиляции. Я уже договорился с забойщиками скота, чтобы подогнали мне бычьи мочевые пузыри. Это, конечно, не стекло, но хоть какой-то свет будет попадать в помещения. Когда появятся лишние деньги, заменю на что-нибудь поприличнее. Амореи переняли у шумеров изготовление стекла. Правда, получается мутноватым. Кстати, можно будет заняться изготовлением прозрачного, если ничего лучше не придумаю.

Дни были жаркие, бетон сох быстро. Соответственно и дом рос буквально на глазах. Высота была под мой рост. Надоело мне сгибать шею, заходя в помещения. Сразу вспомнил начало своей морской карьеры, когда во время первой плавательской практики за неделю несколько раз врезался лбом в верхний узкий стальной край дверного проема на морском буксире «Очаковец», после чего на всю жизнь запомнил, что, проходя через дверь, надо наклониться, даже если она высотой метров пять. В последние эпохи отвык от этого, а попав сюда, опять вспомнил.

Сверху положили расколотые напополам пальмовые бревна, плоской стороной вниз, соорудив сплошную крышу. Тоже новинка для аборигенов. У них крыши из тростника, проложенного пальмовыми листьями. По ночам там шуршат птицы и/или мыши. Мы тоже накрыли доски тремя слоями листьев, а сверху положили тростник, придавив камнями, чтобы не сдуло ветром. Над камином на крыше возвышалась высокая и почти квадратная труба из бетона, сужающаяся кверху для большей устойчивости. После чего вставили в специальные пазы косяк из дуба и повесили на бронзовых петлях, изготовленных по моему заказу, дверь из тополя. Дом готов. В него занесли и расставили кровати с деревянным остовом и плетенными из лозы сетками, табуретки и стол, которые изготовил местный столяр, взяв оплату бревнами финиковой пальмы. Хотел я еще и сундук заказать, но решил, что хватит таких же по вместимости, двадцатилитровых глиняных кувшинов, пять которых стоили столько же.

Материала мы навезли с запасом, поэтому из остатков залили без фундамента тонкие стены хлева, сарая и отхожего места. На этот раз крыши были без бревен, только пальмовые листья и тростник. После чего все строения оштукатурили. Эта операция была не в диковинку аборигенам, даже принесли свои инструменты: штапеля, гладилки, терки. Заодно выкопали и покрыли защитным слоем яму для зерна. Считается, что в день мужчина потребляет полторы-две чаши ячменя, женщина — одну, дети, в зависимости от возраста и пола — до одной. Обычно запасают шесть курру зерна на семью на год. Я сделал яму на двенадцать, с запасом.

Во время строительных работ не забывал навещать финиковый сад, посматривать, как растет чечевица. Дважды полил ее в первый месяц, благо уровень воды в канале был еще высок, хотя это было во вред пальмам и всему саду. В воде сейчас много солей. Понадеялся, что гипс поможет деревьям пережить такое насилие, и не ошибся. После каждого полива земля покрывалась коркой, поэтому нанимал женщин с мотыгами, которые старательнее и внимательнее мужчин. Они пропалывали сорняки в междурядьях и заодно разрыхляли почву. Чечевица не подвела меня. Большая часть бобов взошла и затем зацвела. Часть пострадает, когда начнется сбор фиников — затопчут сборщики. Поскольку чечевица нужна была мне в первую очередь для наполнения почвы азотом и севооборота, ставку на урожай не делал.

Заодно следил за созреванием фиников. Этот период растянут недели на две-три. Одни раньше достигают товарной кондиции, другие позже. Обычно ждут, когда дойдет большая часть, но, если есть, кому заниматься сбором бесплатно, можно и по мере созревания, иначе переспеют, потеряют в цене. К тому же, переспевшие плоды с радостью клюют птицы. У меня было, кого послать на дерево, чтобы тряхнул грозди, и спелые плоды осы́пались на расстеленные на земле пальмовые листья или циновки. Адад обожает финики, высоты не боится, поэтому с радостью лазит по деревьям. В итоге набирали несколько корзин и отвозили домой, где Буртум избавляла их от плодоножек, а потом я гасил плодами кредиты и задолженности по зарплате.

10

Я наблюдал, как собирают финики в Египте и Израиле в двадцатом веке нашей эры, в Шумере в двадцать шестом до нашей эры и сейчас в аморейском царстве Ларса. В будущем появятся специальные трактора с большими площадками, на которых работают сразу несколько человек, и другие, которые будут раскрывать вокруг пальмы что-то типа перевернутого зонта и трясти толстый ствол, пока с верхушки не обсыплются почти все плоды. Это могли себе позволить крупные, богатые хозяйства. Бедняки работали по старинке — забираются на пальму, обвязав себя и ствол веревкой, которую перемещаешь выше и поднимаешься следом, благо выступов на пальме предостаточно. Добравшись до верхушки, срубаешь гроздья фиников и швыряешь вниз на расстеленные циновки. Крупные гроздья спускают на веревке. Внизу другие работники обрывают плодоножки и сортируют финики: товарные в одну корзину, переспелые во вторую, недозрелые в третью. Последние будут разложены на циновках на солнце, пока не дойдут до нужной кондиции. Наполненные корзины грузят на повозку и отвозят в город.

Урожай оказался на полтора курру больше, чем определил тамкар Шуррут, что можно считать допустимой погрешностью при таком количестве деревьев. Хотя подозреваю, что чиновник отталкивался от прошлогодних цифр, сбросив немного, потому что предполагал, что в этом году сад даст еще меньше плодов. Сперва я расплатился с работниками, потом с Лунанной и государством. Полтора курру пожертвовал храму Иштар на проведение праздника, который устраивали каждый год после сбора урожая фиников. Жрицы угощали жителей финиковой бражкой, приготовленной из части, как догадываюсь, малой, того, что получили от хозяев финиковых садов. Меня немного мучила совесть, что втюхал юной глупой туземке дешевую безделушку за дорогой финиковый сад. Решил подарить то, на что все равно не рассчитывал.

Бандерша, увидев меня, напряглась, предположив, что пришел выменять еще один сад за блестящую ерунду, как было видно по ее кислой физиономии в прошлый раз. Когда я сообщил, что привез полтора курру фиников в подарок, сразу заулыбалась и отправилась доложить главной жрице. Та соизволила выбраться из склепа, несмотря на то, что солнце еще не зашло и жара не убилась, и лично поблагодарить дарителя. На ней были бусы, подаренные мной. Нижние биконусы лежали на открытых вырезом верхушках сисек, казавшихся меньше, когда девушка стояла, и акцентировали внимание на них. В общем, смотрелись красиво и эротично, о чем я и сказал вполне искренне.

Комплимент малость смутил девчушку, но произнесла радостно:

— Все так говорят!

За льстецами не угонишься!

Себе оставил два курру, уложив на хранение в купленные за финики большие керамические кувшины объемом в два парсикту (сто двадцать литров) с крышками. Предполагал, что один съедим, а из второго будем делать финиковую бражку. Ячменное пиво мне уже надоело. Остальное обменял на четыре курру ячменя, чтобы хватило нам до нового урожая и один на посев, стопятидесятилитровый кувшин, заполненный кунжутным маслом, которое не только продукт питания, но и мыло, и заправка для ламп, еще один такой же кувшин огурцов и соль на их засолку, на другие овощи, фрукты и специи, двадцать манна овечьей шерсти, чтобы Буртум не скучала, и сделал предоплату купцу, торговавшему с государством Халтамти (Страна Тамти), которое шумеры называли Нимом, а амореи Эламту (Элам), за ствол нетолстой ели или сосны на мачту и дубовые доски, из которых собирался построить какое-нибудь плавсредство. В общем, к зиме подготовился основательно. Даже если больше ничего не получу с финикового сада, или по самым разным причинам его отберут, или придется удирать из Гуабы, обмен бус оказался очень удачным.

Однако я поимел с финикового сада еще и чечевицу. Она к тому времени вымахала неплохо, некоторые растения сантиметров до сорока-пятидесяти. Сосед, выращивавший репу и иронично ухмылявшийся, наблюдая, как я раскидываю по своему участку гипс, теперь поглядывал на мой сад с завистью, а на меня с уважением. Судя по урожаю, я не врал, утверждая, что наладил прямой контакт с богиней плодородия Иштар.

Чечевица тоже поспевает не вся сразу. Она продолжает расти и цвести до холодов. Нижние плоды уже созрели, а наверху только завязываются. Раз в несколько дней я отправлял Адада и Буртум собирать нижние стручки, в каждом из которых от одного до трех желтовато-зеленых бобов, похожих на пухлые монетки, которые привозили домой и шелушили и досушивали, разложив во дворе на циновке. В итоге собрали с междурядий сада курру и сто восемьдесят семь чаш чечевицы. Я оставил нам на еду две с половиной сотни чаш. Излишками расплатился с купцом, привезшим дубовые доски и сосёнку на мачту и обменял на полбу (пшеницу-двузернянку), чтобы часть самим съесть, часть посадить в междурядьях. И для севооборота хорошо, и сто́ит она в полтора-два раза дороже ячменя, но здесь и урожайность ее меньше у аборигенов, потому что не любит солоноватую почву. Вдобавок срезали стебли чечевицы с не успевшими дозреть плодами, высушили и сложили на сеновале, чтобы кормить зимой ослов.

В сад навозили и рассыпали сплошным слоем еще тонны три сыромолотого гипса, не спеша изготовленного Ададом по отработанной технологии. Теперь он работал один. Я помогал только утром, подвозил тростник и битум, после чего пешком возвращался домой. Когда весь сад был покрыт слоем гипса, я нанял двух пахарей, которые, следуя друг за другом, глубоко вспахали междурядья. Затем потрудились работники с мотыгами, добив «карманы» и хорошенько перемешав вспаханную ралами землю с гипсом.

За лето я сильно подтянул аморейский диалект аккадского языка, и теперь запросто общался с аборигенами. Жители Гуабы уже привыкли ко мне. Я стал типа местной достопримечательности. Ни в каком другом городе царства Ларса нет даже близко похожего на меня человека, такого же высокого, светловолосого и светлокожего. В придачу был небедным и образованным, умел писать, читать и считать, правда, пользовался деревянной дощечкой, покрашенной в черный цвет и мелом, а не тростниковой палочкой и глиняной табличкой, но чужеземцу это простительно. Еще я показал себя хорошим хозяином, собравшим приличный урожай с засоленного участка. Значит, боги ко мне благоволят, что и смертным надо делать.

11

Посев озимого ячменя совершают с середины октября до середины ноября. К тому времени жара уже спадает, работать легче. Упряжек для пахоты и сева мало, в среднем одна на два-три буру (двенадцать-девятнадцать гектаров) при среднесуточной производительности в полгектара. В первую очередь пашут государственные поля, к которым относятся и участки воинов, получивших их во временное пользование, пока служат, и храмовые, но всё решают деньги, в данном случае чечевица. Озимая полба созревает на неделю-полторы позже ячменя, поэтому я предложил хозяину одной упряжки немного больше, к тому же, более дефицитный в этих краях продукт — и мой сад был вспахан одним из первых. На этот раз было рало-сеялка — с вертикальным раструбом над лемехом, установленным таким образом, чтобы семена могли попадать прямо на дно борозды. Рядом с пахарем шел Адад с мешком полбы и через равные промежутки времени бросал в раструб зерно. Земля была мягкая, вспаханная за пару недель до этого, так что за неполный день управились. Ночью прошел дождь, слабенький по меркам средней полосы России, но для этих засушливых мест очень хороший, самое то для посевов. После этого хозяева соседних участков, пока не вспаханных, окончательно поверили, что у меня прямой контакт с небесами.

До весны в саду делать было нечего, поэтому я занялся строительством лодки. Купец привез мне сосенку и дубовые доски длиной в один ниндану (пять метров девяносто сантиметров), хотя я предупредил, что за более длинные заплачу на четверть дороже из расчета на один добавочный аммату (локоть), а за сосну — на половину. Видимо, такой сейчас стандарт в этих краях, ничего лучше купец не нашел. Пришлось делать из того, что есть. Остановился на пяти с половиной метровом бермудском палубном шлюпе с кокпитом. Ширина будет девяносто сантиметров, в пропорции к длине шесть к одному. Мачту установлю в одной трети конструктивной ватерлинии от носа. Стаксель три четверти, то есть будет подниматься на семьдесят пять процентов высоты мачты.

Я нанял плотников, которые обстругали доски бронзовыми стамесками с широкими лезвиями до нужной мне толщины, после чего были хорошенько замочены, согнуты между колышками, вбитыми в землю, и оставлены сохнуть. Затем наемные работники под моим чутким руководством изготовили высокий и широкий киль, форштевень, шпангоуты, бимсы, стрингеры, привальные брусья, степ для мачты, банки, планширя, весла, гик, навесной руль. В общем, если не считать последний элемент, потому что сейчас рулят длинным веслом, опущенным с одного борта, предыдущие операции были более-менее знакомы им.

Аморейцы строят беспалубные лодки для рыбаков и купцов, морские и речные, причем среди последних видел плоскодонные баржи длиной метров до двенадцати и грузоподъемностью в несколько тонн. Обшивка встык. Конопатят паклей с финиковых пальм или, что редко, овечьей шерстью и щедро заливают разогретым, жидким битумом. В итоге получаются не шибко мореходные и маневренные, но редко протекающие плавательные средства. Против течения маленькие речные лодки идут на веслах или вдоль берега, отталкиваясь от дна шестами, а баржи тянут волы, ослы, онагры или бурлаки. По течению сплавляются, подруливая. Большие морские, то есть метров шесть-восемь длиной, идут на веслах, ставя при попутном ветре прямой парус.

Пока я занимался корпусом, Буртум сшила стаксель и косой бермудский парус с округлым задним краем и тремя карманами-латами, в которые я вставлю узкие тонкие пластины из пальмового дерева. Ткань была шерстяная, самая грубая и дешевая, но в два слоя и с прошивкой во всю ширину через каждые сантиметров десять. Штормовой парус я заказал у кожевника

Когда занимался всем этим, в гости наведался папаша Буртум. Привел сына лет одиннадцати, предложив купить его на три года за два шиклу. Только вот зачем он мне? Да, мне нужны работники в сезон, но не такие хилые. Да и кормить весь год ради пары месяцев работы неразумно. Выгоднее нанимать, когда нужны. В остальное время хватит Адада, который сейчас пасет ослов, потому что для высококвалифицированной работы не годится, а другой пока нет. Тилия посопел и свалил.

— Что у него случилось? — спросил я Буртум, которая иногда ходит в гости к родителям.

— Он посеял кунжут, но урожай собрал плохой. Хватило только с долгами рассчитаться, а надо купить семенной ячмень, оплатить упряжку с пахарем и на что-то зиму прожить. В холода работы никакой не будет, — печально рассказала она.

Плохому танцору в данном случае помешал кунжут.

— А как он раньше выкручивался? — полюбопытствовал я.

— Раньше поля принадлежали дедушке, который помогал нам всем, но он умер четыре года назад. Каждый из трех его сыновей получил отдельное поле. Мой отец, как самый младший, самое плохое, — поведала она.

Предполагаю, что будь Тилия самым старшим, результат был бы таким же, но разорился, может быть, на год-два позже.

— Тебе повезло, голодать не будешь, — сказал я.

К осени у нее округлилось лицо, сиськи малость подросли и стала не такая мосластая, как раньше.

— Да, господин, — согласилась она.

Через два дня папаша заявился опять. Видимо, так и не нашел, кому спихнуть малолетнего сына, а надо было срочно сеять озимый ячмень, иначе не успеет созреть до паводка.

— Дай мне десять шиклу в долг до сбора урожая под залог поля, — предложил Тилия.

— А какова его площадь? — спросил я.

— Три ику и двадцать мусару (немногим более одной целой и одной десятой гектара), — ответил он.

— Один ику хорошего поля сейчас стоит полтора шиклу. Твое, как я знаю, засоленное. Значит, самое большее сможешь продать его за три шиклу с четвертью, а с учетом, как минимум, десяти процентов за полгода займа получится менее трех, — посчитал я. — С чего ты решил, что я гулум-хару (умный дурак), который заплатит тебе больше⁈

Судя по погрустневшему выражению его лица, подобные расчеты он слышал и от других потенциальных кредиторов. Скорее всего, их цифры были даже меньше.

— Хорошо, давай три шиклу, — произнес папаша с таким видом, будто это я уговаривал его взять у меня в долг под залог поля.

— Приводи свидетелей и писца, составим договор, — предложил я, поняв, что этот креативный придурок все равно потеряет поле, но за меньшие деньги.

— Давай устно договоримся, а то мне нечем заплатить писцу, — предложил он.

Таки этот поц держит за поца меня. Впрочем, в нынешних семитских языках такого слова пока нет.

— Я заплачу, — сказал ему.

Три чаши ячменя, в которые обходятся услуги писца и глиняные таблички, стоят спокойного сна.

Договор заключили в присутствии двенадцати свидетелей, потому что касался большого земельного участка. Согласно ему, весной, после сбора урожая, Тилия обязан вернуть мне три шиклу с четвертью серебра или остаться без поля. Как мне сообщил писец, налог за такое приобретение поля не взимается, потому что это возврат долга. Хороший способ ухода от налогов.

12

Зима, как мне сказали аборигены, выдалась холодная. Несколько дней температура опускалась, по моим ощущениям, градусов до пяти выше нуля, а однажды выпал снег, растаявший на следующий день. Это считалось хорошим событием. Значит, в горах снега будет много, и половодье высоким. В предыдущие четыре года оно было вялым, поэтому упали урожаи и засолилась земля. Когда я сказал, что приплыл из страны, которая расположена не в горах, но снег в ней лежит пять месяцев в году, достигая высоты в метр и более, меня сочли безбожным вруном. При этом смотрели, зябко сжимаясь, как я, одетый легко по их мнению, разгуливал во время снегопада по улицам, отправившись на охоту. Гуабцы переносили холода плохо, сидели в такие дни по домам, обогреваясь у жаровен. Даже скот не пасли, хотя зеленой травы было много. Я тоже не мучил Адада, оставлял ослов в хлеву. Куда-то ведь надо было девать сено из стеблей чечевицы.

В холодные дни я ездил на охоту. Можно было подстрелить что-нибудь побольше гуся, не боясь, что мясо к следующему утру протухнет. Однажды убил трех страусов. Зимой они пасутся стаями в два-три десятка голов. Людей не боятся. Всех, кто ниже ростом, могут атаковать и убить, даже льва. Чтобы отогнать их, надо надеть на длинную палку кепку, шляпу и поднять выше головы птицы — метра два с небольшим. Я подъехал к ним на повозке, остановился метрах в пятидесяти. Вожак стаи, самая крупная птица с черными крыльями, посмотрел на меня пристально, после чего продолжил щипать траву. Я потратил на него три стрелы с костяными наконечниками. Остальные птицы посмотрели на него удивленно, после чего продолжили кормиться. Так же было и после убийства еще двух, причем один оказался самкой, но крупной в сравнении с остальными, наверное, молодняком. Я встал на повозку, надел на рог лука лётный шлем, в котором разгуливал в холодные дни, и подъехал к стае. Мой рост оценили по достоинству, сбежав легкой трусцой. Проблемой стало погрузить добычу на повозку. Вожак весил центнера полтора, другие две птицы немного меньше. Затягивал их за ноги.

Буртум общипала их, отложив длинные лохматые перья, которые уже ценятся высоко. В том числе ими украшают шлемы и доспехи. Два окорока, связав за нижние суставы, повесили по моему распоряжению коптиться в камине на специально сделанный для этого каменный выступ в виде крюка и начали топить только тростником, не добавляя битум, который давал слишком много сажи. Часть мяса оставили себе и потихоньку съели, а остальное Буртум обменяла на нужные нам продукты, в первую очередь овощи.

В следующий раз поехал к плавням, чтобы подстрелить дикую свинью. Аборигены охотятся на них загоном. Пара десятков человек шуруют по плавням, крича и звеня бронзовой посудой, пока какое-нибудь стадо не выскочит на вооруженных копьями и луками коллег, поджидающих в условленном месте. Почти каждая такая охота не обходится без пострадавших среди людей. Кабаны прут по прямой, сшибая всё и всех на своем пути. Они здесь помельче, чем я убивал в лесах России и Дании, где откармливались на желудях, но если не успеешь уклониться от такой живой торпеды, сильно пожалеешь. Мне нужен был подсвинок или самка, потому что у самцов мясо вонючее, нужно мариновать долго со специями и уметь приготовить, а сложные блюда не были сильной стороной Буртум. Попытался научить ее и понял, что проще самому. Только вот могу готовить, но не люблю.

Когда во время заготовки сыромолотого гипса ездил за тростником, приметил небольшой полуостров, вдававшийся в Персидский залив, а на нем кабаниху с полосатыми поросятами. Туда и поехал. Оставив повозку неподалеку, чтобы ослы щипали зеленую траву, которой сейчас больше, чем летом, благодаря дождям, пусть и редким, и комфортной для этих растений температуре воздуха.

Обнаружил лёжку на вершине низкого, метра полтора, холма, поросшего кустами тамарсика с серыми стеблями и зелеными листьями. Это была мелкая яма, выстеленная как попало сломанными ветками, опавшими листьями и цветами. В ней отлеживались, прижавшись друг к другу, кабаниха и девять подсвинков. Самца с ними не было. Обычно вепри зимуют в гордом одиночестве.

Я зашел бесшумно с подветренной стороны, поэтому заметили меня слишком поздно и кинулись к зарослям тростника. Успел поразить двух подсвинков. Обоим всадил по стреле в бочину, а заднему еще и в круп сверху вниз под острым углом. За обоими подранками пришлось лезть в плавни, мочить ноги, обутые в ботинки. Благо убегали вслед за мамашей по проторенному ею проходу, поэтому найти и добить было нетрудно. Первым, как ни странно, нашел всего в метрах двадцати от суши и заколол бронзовым кинжалом, захваченным у разбойников, раненого одной стрелой, а за вторым пришлось пройти еще метров пятьдесят. Он стоял, обессиленный, прислонившись к бледно-желтым высоким стеблям тростника правым боком, из которого торчал задний конец стрелы, сантиметров десять, а передняя часть, покрытая кровью, вылезла из левого. Когда я подошел почти вплотную, подсвинок дернулся вперед, но два быстрых удара кинжалом остановили его. Жалобно и протяжно взвизгнув, он опустился на подогнувшиеся передние ноги, из-за чего рыло оказалось в воде, выпустил пузыри, как балующийся ребенок, и только после третьего удара кинжалом затих. Я вытащил обоих подсвинков на сушу. Каждый весил около тридцати килограмм.

Сходив за повозкой, отвез добычу домой. По пути сильно замерзли промокшие ноги. Пришлось пройтись пешком, чтобы согреться. Из-за этого больше не охотился на кабанов, хотя копченые окорока подсвинков умял с удовольствием.

В теплые дни занимался постройкой шлюпа, собирая из заготовок на берегу канала возле города. Как меня заверили плотники, во время половодья этот участок будет затоплен, так что не придется перетаскивать судно по земле до глубокой воды. Соединяли доски и брусья деревянными нагелями, выжигая для них отверстия бронзовыми прутьями, которые нагревали на костре из обмазанного битумом тростника. Был мертвый сезон в сельскохозяйственных работах, большей части горожан делать нечего, поэтому в первые дни собирались толпы зевак. Этот странный чужеземец постоянно подкидывал им необычные представления. Если в начале, когда делали судовой набор, причин удивляться было немного, то, когда я приказал заполнить нижнюю часть трюма тяжелыми камнями, скрепленными цементным раствором, сразу всем стало понятно, что наблюдают за идиотом. Какой нормальный человек будет по своей воле так сильно уменьшать грузоподъемность судна⁈ Второй диковинкой стало обмазывание битумом обшивки не только снаружи, но и изнутри, и последующее закрытие его там тополиными или ивовыми дощечками, чтобы не пачкал груз. Палуба с грузовым люком в трюм сразу за мачтой, кокпит на корме и транцевая корма и вовсе стали предметами для разговоров на несколько дней. Фальшборты я не делал, только леерное ограждение, что тоже было в диковинку аборигенам. Осталось отлить из бронзы необходимые детали для мачты, такелажа, крепления руля и установить их. К тому времени у меня уже не осталось денег и товаров, задолжал работникам до сбора урожая. Здесь это дело обычное, верят на слово при свидетелях. Все знали, что я небедный человек, могу расплатиться.

Собирался переплавить для изготовления нужных деталей бронзовые чаши, в которых обжигал гипс. За зиму Буртум очистила их от копоти, заблестели, как новые. Потом сходил на поле ее отца. Недели через две начнется сбор озимых. Я посмотрел жиденький, хилый ячмень на поле Тилии — и отправил Адада обжигать гипс, наняв ему в помощь работника. Потребуется тонн десять, не меньше.

13

Зато в моем финиковом саду в междурядьях выросла отменная пшеница. У всех она давала меньше зерна, чем ячмень, а у меня больше, и стебли были длинные и крепкие, то есть еще и соломы хорошей соберу много. Она тоже товар, пусть и очень дешевый, зато много. Соломой кормят скотину, используют, как подстилку, в хлеву, чтобы удобнее было сгребать навоз, который сейчас единственное удобрение, и на кроватях для людей, добавляют в саманный кирпич, изготавливают из нее циновки, коврики, сумочки, шляпы…

Сразу стало меньше критиков и зубоскалов. Может, я и неправильно всё делаю, только урожай у меня намного лучше, чем у правильных соседей. Не желая признавать свою тупость, списывали это на колдовство или, в лучшем случае, на помощь богини Иштар.

Я посадил раньше и собрал одним из первых, наняв женщин-жнецов с серпами, керамическими и бронзовыми. Вторым платил немного больше, потому что производительность у них выше. Сперва они срезали колосья в корзины, а потом солому почти под корень. Молотят сейчас с помощью молотильной доски. Это сколоченное из досок прямоугольное приспособление размером где-то метр на два, с задней зауженной и изогнутой вверх частью, как у саней, поэтому на Руси называлась молотильными санями. Снизу в доски вставлены мелкие острые кремни. Спереди есть кольцо, к которому привязывают канаты. За них пара ослов тащит доску по колосьям, рассыпанным по кругу на гумне, рассекая их, выдавливая зерна, которые будут оставаться между кремнями. На доске сидит погонщик, придавливая ее и управляя тягловыми животными. Во время обмолота моего зерна занимался этим Адад, управляя моими ослами. Я заплатил только за аренду гумна и молотильной доски, причем натурой — дав другую пару тягловых животных на три дня. После чего ослы перевезли в финиковый сад накопившийся за неполный год, собственный навоз, который был раскидан по всему участку, и были отданы в аренду за чашу ячменя за каждого в день. Худо-бедно покрывали наши текущие потребности в этом продукте. По ночам паслись в финиковом саду, продолжая удобрять его в меру сил.

В ветреный день вымолоченное зерно провеяли. Два человека подкидывают вверх зерно, которое лежит на натянутой ткани. Тяжелое зерно падает рядом с ними, а мякину и мусор ветер относит дальше. Людей, которые делают это, называют «поднимающими ячмень». Потом зерно высушили на солнце во дворе, рассыпав на циновках и шкурах. Первым делом я заплатил налог в размере намного меньше десяти процентов. Тамкар Шуррут, исходя из очень хорошего урожая ячменя с засеянной площади в два ику, предположил сбор в три курру (девятьсот литров или около двенадцати и восьми десятых центнеров с гектара), начислив налог в девяносто чаш. На самом деле было собрано чуть менее трех с половиной (более четырнадцати центнеров с гектара). После чего я рассчитался со всеми работниками, как трудившимися в саду, так и на постройке судна и заготовке гипса. Затем купил семена кунжута, который решил посадить в финиковом саду в междурядьях, веревки и канаты разной толщины и длины на стоячий и бегучий такелаж и бронзу, оплатив отливку из нее нужных деталей для судна и наконечников для стрел. Оставшееся, менее двух курру, заложил в опустевшую зерновую яму, разделив ее на две неравные части дощечками из тополя: большая для ячменя, который прикуплю в конце лета, после сбора фиников, меньшая для пшеницы, которая пойдет на еду, посев и оплату самых разных мелких работ.

Половодье началось ближе к середине месяца аяру (апрель-май). Как и предсказывали, в этом году оно было многоводным, бурным, повредившим часть ирригационных сооружений. Залило всё вокруг. С крепостных стен можно было полюбоваться местностью, покрытой водой на многие километры во все стороны. Лишь кое-где возвышались незатопленные верхушки холмов, деревья и обширные участки тростника.

К тому времени на моем судне уже были прикреплены на транцевой корме по вертикали три бронзовых вертлюга, в которые вставили сверху и закрепили внизу чеками три бронзовых крюка, приделанные к деревянному перу руля с румпелем, и заняла свое место мачта, обзаведшаяся охватывающими хомутами: внизу с шарниром для присоединения пятки гика, и выше, на трех четвертях, для стаксель-фала, и еще выше, у топа, для крепления стоячего такелажа. Когда прибывающая вода подняла шлюп с каменных кильблоков, его с помощью ослов отбуксировали к ближней иве в начале канала, ведущему к моему финиковому саду, и надежно, несколькими канатами, ошвартовали к толстому стволу. Пока было половодье, в трюме ночевал Адад на всякий случай.

Как я и предполагал, Тилие хватило собранного ячменя только на погашение других долгов и еще осталось несколько незначительных. У меня появилось подозрение, что этот креативный неудачник должен всем жителям Гуабы. Само собой, не нашлось зерна для расчета со мной, и поле поменяло собственника в присутствии тех же двенадцати свидетелей, что были при составлении договора о займе. Участок тут же засыпали гипсом, перепахали в две упряжки на большую глубину и вдобавок обработали мотыгами. Во время половодья его хорошенько залило водой с принесенным с гор и долин илом. Финиковой пальме нужно много ее, но берет с глубины длинным основным корнем. Избыточная влага в верхних слоях вредит ей. Как я понял, в предыдущие годы подолгу заливали сад, чтобы смыть соли слабоминерализованной водой с гор. Из-за этого урожай фиников был маленьким. Теперь засоленности нет, поэтому, когда паводок начал спадать, я приказал закрыть тоннель. Натекшего хватит на первое время, а после посадки кунжута будем повторять полив небольшими дозами, чтобы верхние слои почвы быстро высыхали, не наносился вред пальмам. На поле наоборот вода притекала долго. Пусть промоет верхние слои почвы, утащит в нижние легкорастворимые соли, образованные после замещения натрия и магния кальцием, а взамен нанесет плодородный ил.

Как только в саду почва подсохла, я нанял пахаря с упряжкой-сеялкой и работников с мотыгами, которые сидели без дела, ожидая окончания паводка, поэтому цену не набивали. Они вспахали и засеяли междурядья черным кунжутом, который дает больше масла и лучше подходит к мясным блюдам, чем белый, который вкуснее в хлебобулочных и кондитерских изделиях и с рыбой. Это растение вырастает на метр и более в высоту и почти на столько же углубляется стержневой корень, поэтому засуха ему не страшна.

Через неделю появились всходы. Финиковый сад еще раз полили не обильно и. когда почва подсохла, взрыхлили междурядья, которые были сантиметров шестьдесят. В третий раз проделали это, когда растения немного подросли, заодно при прополке удалив слабые. В промежутках между этими процессами опылили ручным способом женские пальмовые цветки пыльцой с мужских. Владелец участка, соседствующего с моим финиковым садом, увидев в прошлом году, какой у меня там был урожай чечевицы, в этом году посадил ее на своем. У меня кунжут быстро пошел в рост, а у него всходы появились поздно и были не ахти, а в сравнении с теми, что на моем поле, так и вовсе никакие. Теперь он чесал свою репу и приговаривал, что надо было опять посадить этот корнеплод, давший в прошлом году неплохой урожай.

Поле я засеял чечевицей. Пусть насытит почву азотом, и в качестве гарнира к мясу бобы очень даже ничего. Да и выгодной оказалась культурой. Уровень воды в канале долго оставался высоким, поэтому успели и чечевицу трижды полить и прополоть. Судя по всходам, урожай должен быть хорошим.

Бывшего хозяина поля нанял отработать вместо меня на ремонте ирригационных сооружений в течение двух месяцев или меньше, если справятся раньше. Это святая обязанность всех членов общины Гуабы, имеющих поля и сады. Можно было бы послать Адада, но он был нужен мне на шлюпе. Пусть Тилия заработает на погашение других долгов и питание своей семьи, если, конечно, его не озарит очередная офигенная коммерческая идея, в которую вбухает всё, полученное от меня. Чтобы уменьшить шансы на авантюру, выдаю ему жалованье каждый день, по три чаши ячменя, которые Буртум относит своей матери, а та уж точно не даст их расфинькать.

Зерно для этого и на другие мои расходы поступает от купца Лунанны, который арендовал моих ослов за шесть чаш ячменя в день. У него две речные баржи. Возит соль и вяленую рыбу в города выше по течению Тигра. Мои ослы помогают ему тащить баржи, а мне — расплачиваться за разные работы. Чем богаче становлюсь, тем больше требуется нанимать людей.

14

Адад, как ни странно, умеет плавать, что среди аборигенов встречается нечасто. Может быть, потому, что вырос рядом с Персидским заливом и отец был рыбаком. Мы с помощью ослов перетащили шлюп к реке, откуда и отправились в плавание. Течение подхватило нас, вынесло в море. Напротив устья образовался низкий остров, который во время прилива исчезает. Я знал, что со временем здесь будет суша. Дул свежий юго-восточный ветер. Мы обогнули остров с юга, прошли немного на восток. Я учил Адада работать с парусами. Особого ума не надо, освоил быстро. Управлять рулем и раньше умел, правда, на отцовской лодке им служило короткое весло. После разворота легли в дрейф, порыбачили. Сетей у меня нет, ловили на донки, используя в качестве грузила камешки с дырками. Лошадей в Гуабе нет, тонкую леску делать не из чего. Пожалел, что не прихватил с собой из далекого будущего катушку флюорокарбоновой. Использовали шнуры, сплетенные из волокон пальмы. Крючки бронзовые. В качестве наживки сперва использовали кусочки подтухшего мяса убитой вчера утки, а потом порезали первую пойманную мелкую рыбешку. Когда оказались над каменистым дном, начал хорошо брать морской окунь, наловили полную корзину. После чего вернулись в Гуабу, ошвартовавшись к каменной пристани, верхний край которой всего пару недель назад оказался выше уровня воды, а к концу лета и нижний будет на суше.

На следующий день я сходил к купцу Лунанне. У него на соседнем участке рядом с жилым домом склады — четыре длинных одноэтажных здания, одно из обожженного кирпича и три из сырцового, с деревянными дверьми, выходящими на улицу. Я договорился с купцом о товарном кредите в десять курру ячменя, пообещав расплатиться финиками после сбора урожая или любым другим ходовым товаром. Сделку заключили в устной форме, чтобы не платить писцу и не привлекать внимание тамкаров, которые захотят поиметь налоги. В течение дня Адад перевез зерно на моей повозке на пристань, пересыпал в трюм, заполнив процентов на девяносто пять. Теперь буду знать, что грузоподъемность моего судна примерно одиннадцать курру (три и пятнадцать сотых тонны). Предварительные теоретические расчеты оказались слишком завышенными.

Утром отправились в рейс, взяв на борт еще одного матроса по имени Гимил — двадцатишестилетнего мужчину с густыми насупленными бровями, длинным широким носом, густыми волнистыми усами и бородой средней длины и мускулистыми руками, почти сплошь покрытыми черными толстыми волосинами. Он быстро врубился в свои обязанности. Особенно любил поднимать паруса. Во время этого процесса на его лице появлялась детская улыбка. Такое впечатление, что запускает воздушного змея, хотя аборигены даже не догадываются, что такое развлечение возможно.

Купец, который привез мне древесину на судно, утверждал, что купил ее в Эламе, поднявшись вверх по реке Кухранг, текущей с гор, хотя работавшие на него матросы рассказывали, что добирались за пять с половиной дней до порта Льян по морю, следуя в светлое время вдоль берега на юго-восток. То есть это какой-то порт на территории будущего Ирана. Местность там гористая, лесов на склонах много, поэтому древесина должна стоить дешево. Вот я и решил найти этот порт. Плестись вдоль берега мне было ни к чему. Прикинул, сколько могут пройти гребные суда, передвигаясь только в светлое время, за пять с половиной дней (максимум миль двести пятьдесят), и срезал напрямую, сократив путь процентов на пятнадцать-двадцать. Пошли в отрыве от берега, чему мой экипаж сильно удивился. К тому же, двигались не только днем, но и ночью, и средняя скорость была при свежем юго-западном ветре около семи узлов.

К вечеру второго дня увидели берег. Возле моря он был низкий, километрах в трех начинал подниматься метров до четырехсот, а дальше еще выше. Я не знал точно, где мы находимся относительно порта Льян, поэтому решил пройти на юг, пока не стемнеет. До темноты видели неподалеку от берега моря только небольшие поселения. Затем легли в дрейф. Утром осмотримся и решим, что делать дальше.

Спал я на стакселе, расстеленном на палубе перед мачтой. Снилось, что веду на приличной скорости контейнеровоз водоизмещением тридцать тысяч тонн по узкой мелкой речушке, раздвигая берега и не застревая. Мне страшно и одновременно радостно, что у меня получается прорваться. Рядом что-то гупнуло — и я проснулся. Контейнеровоз-тридатитысячник с двумя дизельными двигателями превратился в парусный шлюп грузоподъемностью всего в три тонны с небольшим.

Рядом стоял Гимил, который сообщил, показав рукой в южном направлении:

— Я залез на мачту и увидел там город.

Мог бы подождать с этой новостью, пока я во сне не доплыву по речушке до моря.

15

Льян, поселение тысячи на полторы жителей, располагался на холме возле устья небольшой реки. Наверное, это именно она мне снилась. Стены высотой метра три с половиной сложены из камня, обтесанного слегка. Всего две надвратные башни: одна высотой метров пять выходила к реке, а вторая, на метр ниже — в сторону гор. Пристани не было, ни каменной, ни деревянной. Напротив ворот были вытащены на берег носами две лодки длиной метров семь. Из одной выгружали доски и бревна, на вторую грузили что-то тяжелое в корзинах, кажется, куски спекшейся, грязной, морской соли. По обе стороны от них лежали перевернутыми вверх дном небольшие лодки, рыбачьи и ловцов жемчуга, с десятка полтора которых мы встретили на походе. Увидев шлюп, они тут же подплывали поближе к берегу, а после нашего прохода вернулись к местам промысла. Вода в этих местах очень соленая и чистейшая, дно видно прекрасно, хотя глубины метров десять-пятнадцать.

Я поставил шлюп на якорь — треугольный камень-ракушечник со сквозной дыркой, в которую продет деревянный шток, а к нему прикреплен канат. Он пополз, а потом зацепился за что-то. Если застрял наглухо, обрежем канат и просверлим дырку в другой каменюке. Из города на берег напротив судна вышел бородатый мужик в длинной темно-синей рубахе с рукавами по локоть и кинжалом на поясе в сопровождении двух воинов с копьями длиной метра два и круглыми кожаными щитами, разрисованными черной краской восьмиугольниками, образованными наложением квадрата на другой, повернутый на угол сорок пять градусов, и спросил на эламитском языке, кто мы и зачем приплыли? Точнее, именно так я понял его вопрос и показал ячмень, пересыпав его из правой ладони в левую, и сказал на аккадском, что привез зерно на продажу. Он понял, махнул рукой, мол, оставайтесь, и пошел к воротам.

Вскоре оттуда появились двое безоружных, толстый купец и худой то ли помощник, то ли раб с двумя веслами. Последний перевернул одну из лодок, вытащил на воду, помог сесть хозяину, после чего оттолкнулся и погреб к нам. Адад кинул им кончик, который привязали за выпирающий форштевень, после чего помог гостю подняться на борт.

— Это зерно нового урожая? — спросил приплывший купец на довольно сносном аккадском языке.

— Конечно, — заверил я. — Можешь посмотреть, — и кивнул своему экипажу, чтобы открыли люк трюма, с которого уже сняли защиту от заливания волнами — пропитанную битумом воловью шкуру.

Гость встал на четвереньки, зачерпнул горсть зерен, осмотрел их, понюхал, потер пальцем, попробовал на вкус. Такое впечатление, что считает прошлогоднее зерно несъедобным, боится отравиться. Или это торговый прием, чтобы сбить цену.

Видимо, поверил, что ячмень нового урожая, спросил:

— Сколько тут и по какой цене продашь?

Я ответил, что десять курру, и запросил тройную цену. Сошлись на двадцати пяти шиклу за весь груз.

— Могу заплатить жемчугом, серебром или товарами, — предложил он. — Что тебе надо?

— Металлы, дубовые доски, сосновые бревна, а если останется, возьму жемчугом, — ответил я.

Возле устья Тигра жемчуг тоже добывали, но мало, и был не такой крупный и блестящий, как привозимый из южных районов Персидского залива. Служил украшением и выступал в роли денег при крупных покупках.

— Поплыли со мной, посмотришь товар, — предложил купец.

Добравшись на лодке до берега и убедившись, что и на суше я намного выше него, спросил:

— Ты амореец?

— Сейчас живу в Гуабе. Оказался там из-за кораблекрушения. Приплыл из страны далеко на севере, где в холодное время года в долинах лежит снег, как у вас в горах, — рассказал я.

— Наверное, там трудно жить? — поинтересовался он.

— Легко жить там, где нас нет, — улыбнувшись, перефразировал я.

Купец улыбнулся в ответ и повел меня к городским воротам, пообещав:

— Насчет налога в десятую часть с проданного зерна я сам договорюсь, вычтя его с моей выплаты.

Вот ни разу не удивлюсь, если окажется, что он еще и сборщик налогов. Сейчас принято совмещать государственную службу с частным предпринимательством. На двух ногах стоишь увереннее.

Дома в Льяне по форме не сильно отличались от гуабских, такие же небольшие, без окон, с плоскими крышами, а вот сложены по большей части из камней и обмазаны саманом и с большим количеством деревянных деталей. Длинный склад, пристроенный к крепостной стене, находился неподалеку от ворот. В нем ждали хозяина два раба-грузчика и, видимо, счетовод, потому что рядом с ним лежала глиняная табличка с шумерскими клинописными знаками. На продажу было много чего, но меня в первую очередь заинтересовали металлы, точнее, руды, содержащие их. Это были сульфиды меди, цинка и свинца. Из первого металла получают бронзу, мышьяковую, свинцовую или оловянную, сплавив с привезенным откуда-то с территории будущей Сирии и Кавказских гор касситеритом (оксидом олова), или латунь, сплавив с цинком. Рядом лежали изделия из бронзы: наконечники копий, гарпунов и стрел, топоры, лопаты, лемеха, посуда… Отдельная кучка состояла из медного лома. Мышьяк выжигался из бронзы после повторных переработок, из-за чего металл становился хрупким. В этих краях, видимо, еще не додумались сплавлять этот лом с оловом. Были на продажу и кристаллы магнетита, и метеоритное железо, и самородная сера, которую сейчас используют для беления тканей и изготовления лечебных мазей шарлатанами, которые считают себя лекарями. Цены на эти товары в разы ниже, чем в Гуабе.

Купец, которого звали Урутук, предполагал, наверное, что я, как и другие покупатели из царства Ларса, выберу дорогие готовые изделия из бронзы и дешевые выделанные шкуры, но я забрал весь лом, сульфиды меди, цинка и свинца, магнетит, метеоритное железо, которые стоили очень дешево, и серу, тоже не самую дорогую. В придачу взял ясеневые доски и шесты. Первые пойдут на древки и рукоятки, а вторые на небольшую лодку для перемещения со шлюпа на берег и обратно и поездок на рыбалку. На оставшуюся немалую сумму отобрал жемчужин, которых было много, от маленьких до средних, примерно одного цвета и блеска. Я остановил выбор на не самых крупных, но круглых одного диаметра, чтобы сгодились на бусы.

— Какие товары из наших краев тебе интересны? — спросил я после того, как договорились по сделке.

— Любое зерно, бобы, финики, кунжутное масло, — не задумываясь, перечислил он.

Видимо, здесь мало плодородных земель и вообще пригодных для выращивания зерновых и других культур. В основном занимаются животноводством, а на побережье — ловом рыбы и жемчуга.

— Приготовь мне на следующий раз то же, что взял сейчас, и другие непонятные минералы. Может, какой-нибудь заинтересует меня, — попросил я.

— Зачем они тебе нужны? — полюбопытствовал Урутук.

— Я колдун, умею превращать камни в золото, — шутливо произнес я.

Купец отнесся к моим словам с полной серьезностью. Все чужеземцы — колдуны, оборотни, некроманты и прочая нечисть — нужное подчеркнуть.

16

Обратно добрались быстрее, потому что ветер был юго-восточным, попутным, и судно, можно считать, в балласте. Порой разгонялись до двенадцати узлов. Скорость, с какой двигался шлюп, приводила мой экипаж в детский восторг. Хотя могли радоваться тому, что не надо грести веслами в жару.

Ночью ветер поутих. Первую половину на руле был я. Когда начали слипаться глаза, разбудил Гимила. Меня растолкали, как показалось, через пару часов. Солнце уже взошло, и по носу судна был берег. Мы вышли немного южнее устья Тигра, подвернули к реке. Поднялись по ней без помощи весел. Паводок закончился давно, уровень воды и скорость ее снизились. Пристань была свободна, и пока рядом с ней хорошие глубины.

Как только ошвартовались, пришел купец Лунанна и спросил:

— Не нашел Льяну?

— Нашел и всё продал, — сообщил я.

— За пять дней ты мог только туда добраться! — не поверил он.

— Спроси у них, — показал я на членов своего экипажа.

Адад и Гимил закивали, подтверждая мои слова.

Лунанна хмыкнул удивленно, посмотрел внимательно на мое судно, довольно странное, по его мнению. Скорость доставки товаров равна скорости оборота капитала и, как следствие, прибыли. После того, как я показал ему жемчужины, предложив в оплату за ячмень, поверил, что мы были в Льяне. Они стоили здесь в два с лишним раза дороже. Я отбил жемчужинами весь долг и отдал в счет второй партии ячменя в одиннадцать курру. Все остальные привезенные товары можно считать доставшимися бесплатно. Торговля во все времена выгоднее сельского хозяйства.

До вечера мы выгрузили и доставили привезенное ко мне домой. С утра начали погрузку зерна, которую подвозил Лунанна в том числе и на арендованной у меня повозке. Я разрешил ему не платить за этот день. Закончили до обеда, и я сходил в финиковый сад и на поле. Увидев, что там появились сорняки в междурядьях, нанял трех женщин, чтобы на следующий день пропололи оба участка. Заодно почву взрыхлят, что пойдет впрок и кунжуту, и чечевице, и даже пальмам.

Сам поутру отправился во второй рейс в Льян. На этот раз взяли правее, двигаясь против ветра со скоростью узла четыре. Ночью ветер стал слабее, зато зашел по часовой стрелке до западного, попутного, благодаря чему пошли быстрее. На следующий день ветер усилился, погнал нас со скоростью узлов девять, и в сумерках увидели вдалеке гористый берег. Я не стал рисковать, приказал лечь в дрейф. Спокойно переночевали и на рассвете, опять со встречным слабым ветром поковыляли к порту Льян, который был виден сперва с мачты, а потом и с палубы.

Судно у меня приметное, поэтому рыбаки и ловцы жемчуга на этот раз не мчались к берегу, завидев его. Уже знали, что я купец, доставляющий им зерно. Возможно, благодаря моим поставкам, цены на ячмень в Льяне стали чуть ниже или наоборот. Купцы умеют повернуть в свою сторону любую неблагоприятную ситуацию.

Едва мы вошли в реку и поднялись до траверза городских ворот, как из них в сопровождении большой свиты вышел купец Урутук. Как догадываюсь, ему доложили о нашем приближении, вот и встречает, чтобы конкуренты не перехватили выгодную сделку. Он тут же подплыл к нам со своим помощником, убедился, что ячмень нового урожая, и купил его за двадцать пять шиклу с учетом выплаты налога. Мы с купцом отправились на склад, чтобы отобрать товары в оплату зерна, а его люди тут же начали разгрузку судна. Один, опустившись в трюм, наполнял мешки зерном, второй принимал их на палубе и передавал на лодки, пара которых ждала у левого борта, обращенного к воротам.

Из минералов у Урутука появился серовато-белый силлиманит (силикат алюминия) и каолин (белая глина), из которой китайцы будут делать фарфор, а может, уже делают. Я забрал и то, и другое. Добавил к ним шесть выделанных козьих шкур, которые здесь в два раза дешевле, чем в Гуабе, несколько толстых дубовых досок, четырехметровое и шестиметровое сосновые бревна, первое для сооружения ветряка, а второе на случай, если вдруг сломается мачта, и весь имеющийся на складе, дешевый, древесный уголь, который занял почти половину трюма. Остальное взял жемчужинами. Лунанна попросил привезти такого же размера, как и предыдущие. Видимо, хочет сделать длинные бусы.

До вечера закончили выгрузку. Утром высыпали в трюм древесный уголь, который подвозили на лодках в больших корзинах. Сверху положили доски, а на них завернутые в шкуры и связанные каолин и силлиманит. Наверняка к возвращению домой все равно станут черными, благодаря угольной пыли. Бревна закрепили на палубе слева и справа от комингса трюма. После чего тут же снялись с якоря и с усилившимся, попутным, юго-восточным ветром понеслись домой.

17

По возвращении в Гуабу я первым делом соорудил горн, к которому приделал кузнечные меха, сшитые из козьей шкуры. В действие их приводил вертикальный ветряк из соснового бревна с четырьмя кожаными парусами. В это время года с моря часто дул сильный ветер южных направлений, нагонял соленую воду в реку Тигр, поднимая ее уровень в каналах. Он быстро вертел вал, на нижней части которого была большая дубовая шестерня, которая вращала маленькую с двумя горками сверху, обрывавшимися вертикально. Каждая при вращении поднимала рукоять мехов до определенной высоты, наполняя их воздухом, после чего рукоятка падала, меха сдувались в горн. Незамысловатое изобретение взбудоражило мужскую часть города. Почти все побывали в моем дворе: одни, уважаемые люди, когда я был дома, остальные — в мое отсутствие. Не знаю, что с них поимела за это Буртум, но ходила довольная.

Первое, что я изготовил в горне, был шамот (огнеупорная керамическая масса), смешав обычную глину с каолином и нагрев до температуры выше тысяча триста градусов. После чего Адад измельчил каменным молотом полученный продукт и смешал с кварцевым песком в соотношении два к трем, добавив кремнийорганическую смолу, приготовленную мной с помощью гидролиза и последующей реакции поликонденсации мономеров кремния. Раствор замесил до состояния, когда не липнет к рукам, после чего отбил ее ударами о камень. Затем он налепил по несколько тиглей трех размеров, маленькие, средние, большие, на все случаи жизни, с вогнутым дном и открытым сверху, маленьким носиком для слива расплавленного металла в форму. Подождали несколько часов, когда высохнут в тени, после чего отправили в горн, где обожгли в течение двух часов при температуре около тысячи градусов, может, больше. Градусника у меня нет, так что точно сказать не могу. Получились светло-серые стаканы или чаши, которые звенели, когда постучишь ногтем.

Следующим было восстановление олова из касситерита, привезенного для меня Лунанной якобы из города Ним, расположенного в верховьях Тигра, неподалеку от Кавказских гор. Я заплатил за семь манну (около трех с половиной килограмм) руды две жемчужины — целое состояние. Сперва заготовил карбонат кальция, более известный, как кальцинированная сода, путем сжигания галофитов (соленых растений): морских водорослей, тамариска, солянки. Делал ее и раньше, чтобы изготовить вонючее мыло, смешав со свиным жиром. Думал, что заинтересует аборигенов, но они остались верны кунжутному маслу. В итоге Буртум, морщась, стирает им нашу одежду. Руду смешал с углем и флюсующими добавками — содой и хлоридом натрия, более известным, как поваренная соль, в соотношении один — двадцать две сотые — три десятые — восемь сотых. Полученную шихту засыпал в тигли и сплавил в течение двух часов или больше, поскольку часов у меня тоже нет, при температуре около девятисот градусов. На выходе получилась черновое олово с содержанием металла около девяноста процентов.

Восстановление металлов из сульфидов было легче. Надо было всего лишь приготовить едкий натр известковым способом, смешав раствор соды с гашеной известью и отфильтровав осадок — карбонат кальция. Полученное выпарить до состояния расплавленного продукта, добавить в тигель с размельченной рудой в соотношении один к одному или немного более и выдержать при температуре пятьсот-шестьсот градусов в течение трех часов.

Адад наблюдал за мной, не врубаясь, что и, главное, зачем я делаю. Тигли, которые он принял за кухонную посуду, вернули ему уверенность, что его хозяин не рехнулся. Когда я начал использовать их в горне, опять предположил помутнение рассудка. Не знаю, сколько раз он ставил мне наиболее вероятный диагноз, но делал, как говорю.

Теперь можно было приступать к выплавке изделий из металлов. Имеющиеся у меня позволяли выплавлять бронзу, в том числе самую твердую и самую красивую, с высокими литейными свойствами и отражательной способностью (годится на зеркала), полируемостью и коррозийной стойкостью — тройную из меди, олова (тридцать процентов) и свинца (семь процентов). Первым, для наработки опыта, отлил тонкое овальное зеркало золотистого цвета, закалив в воде. После полировки в нем очень хорошо можно было разглядеть свое желтоватое лицо. Я заказал рамку и повесил на стене дома. Вот тут-то моего раба и попустило, а рабыня узнала, где проводить свободное время. В мое отсутствие полюбовались собой и все остальные особи женского пола города Гуаба, да и многие мужского. Так понимаю, у горожан появилось новое развлечение — сходить полюбоваться собой, ненаглядным.

Следующими стали небольшие незамысловатые жернова для домашней мельницы с восемью «гармошками» — желобами и мелющими поверхностями, образующими повторяющийся рисунок, благодаря чему зерно, размалываясь, перемещается от «глаза», через который попало внутрь, к краям окружности и сходит с нее. Ветряк уже был готов. Осталось с другой стороны от горна добавить вторую маленькую деревянную шестерню, которая вертела верхний жернов, бегун, растирая зерно в муку между ним и нижним, лежаком. При хорошем ветре Буртум за день перерабатывала не меньше сотни чаш ячменя или пшеницы. Как догадываюсь, избавил ее от нудной, монотонной, каждодневной работы, потому что раньше толкла зерно в каменной ступе пестиком. Теперь помогала мне зарабатывать, перемалывая чужое зерно, за что, как принято, удерживала десятую часть муки. Обращались к ней только богатые. Им понравилась мука, полученная с помощью наших жерновов, потому что в ней не было песочка, который обязательная составная часть при перетирании каменными ручными жерновами. Жуешь лепешку, а она мерзко поскрипывает на зубах.

Дальше были три десятка наконечников для стрел, трех дротиков и копья. Набив руку, заказал форму и отлил шестопер. Здесь делают круглые или овальные булавы, но такой, как у меня, не видел. Заключительным на данном этапе предметом из меди стал меч длиной полметра — вариант римского прямого гладиуса. Местные воины вооружены кинжалами длиной сантиметров тридцать. Такие короткие не только потому, что металл дорог, а еще при большей длине гнутся быстрее, потому что бронза плохого качества. Если делать толще, пробивная способность падает. Меч получился красивый. После доводки горячей ковкой и полировки он блестел, как золотой.

К нему требовались такие же красивые ножны, поэтому я перешел на изготовление предметов из латуни. Решил делать томпак (двойную латунь) с содержанием цинка от двадцати до тридцати процентов, добавив для твердости немного алюминия, восстановленного из силлиманита. Первыми изготовил наконечник и кольца для деревянных ножен меча. Выглядели они, как золотые. Со временем потускнеют, но пока смотрятся шикарно, особенно на покрытом черным лаком дереве. Кстати, пековый лак сделал сам из сажи, смешав с сольвентом, полученным при перегонке нефти. Заодно получил керосин для ламп.

Я заказал ножны и рукоятку для меча местному столяру, дав изготовленные из бронзы лезвие и детали из латуни. Провозился он до вечера, хотя работы на три-четыре часа, потому что в его мастерской побывала вся мужская часть населения, включая детвору. Всем было интересно посмотреть на такое красивое, грозное и при этом более легкое оружие, чем у них.

На следующий утро ко мне прибыл Лунанна и предложил продать меч с ножнами за их двойной вес серебром. Получив отказ, увеличил до тройного. Интересно, сколько наварит на нем, если готов отстегнуть столько мне? Ладно, это его счастье, не будет завидовать. Я сделал вид, как мне тяжко расстаться с таким шикарным оружием — и согласился, став богаче на восемь манн (четыре килограмма) серебра. У меня остались металлы на изготовление второго, который сделаю с учетом предыдущих ошибок. Купец хотел отдать товарами, но я отказался. Уже начался сбор кунжута, а потом и остальные культуры пойдут, так что будет, с чем плыть в Льян. Серебро пусть подождет своего часа. Как только появляются свободные деньги, тут же находится что-нибудь, что тебе надо позарез приобрести, хотя раньше не замечал.

18

Как и чечевица, кунжут созревает не весь сразу. Первыми — нижние коробочки, приобретая бурый цвет. Их срывают и раскладывают во дворе, на крыше дома и сараев, а когда в саду освободится место, то и там, и ждут, когда треснет. Обычно это случается на следующий день или через один-два. Семена извлекают, очищают от мусора, после чего выжимают под рычажным прессом. Приспособление нехитрое: семена укладывают в выемку с желобом, выходящим наружу, в каменной плите, после чего другим камнем, прикрепленным снизу к деревянному рычагу, сильно надавливают несколько раз, пока не перестанет течь желтое масло с мощным ароматом кунжута. Из литра семян выход триста-четыреста грамм. Затем его отстаивают и фильтруют. В итоге получается почти прозрачная желтая жидкость, которую в будущем назовут нерафинированным маслом. Хозяин пресса берет десятую часть за работу. С семидесяти засеянных соток у меня после всех выплат осталось двести шестьдесят литров кунжутного масла. В этом году оно стоит один суту (десять чаш, литров) за шиклу или три суту ячменя. Жмых пошел на корм двум поросятам, которых я купил весной, чтобы было, куда девать пищевые отходы, и кого пустить на мясо и сало в холодное время года. Сухие стебли высотой полтора-два метра стали сеном для ослов, которые на время сбора урожая вернулись к своему хозяину.

Всего собрали кунжута почти три с половиной курру (немногим более тонны) семян, что, как я подсчитал, соответствует урожайности пятнадцать центнеров с гектара. Когда тамкар Шуррут посетил мои сад и поле, чтобы прикинуть виды на урожай, я сделал ему предложение, от которого он не смог отказаться, благодаря чему цифры по кунжуту и чечевице снизились на треть, а по финикам — на две трети и при этом были в пределах средних по общине. Налог с первой культуры я отдал государству семенами, а тамкару — маслом.

Когда заканчивали с кунжутом, начали собирать дозревшие финики, а потом, когда сад очистили от стеблей, и все остальные, разложив недоспелые на крышах моих строений или в междурядьях. В этом году собрал по одиннадцать курру с ику — почти в сорок раз больше, чем в предыдущем. Другие владельцы финиковых садов лопались от зависти, хотя и у них урожай был очень хороший. Год, конечно, оказался удачным, но и грамотный уход за садом сыграл не последнюю роль. Еще есть, куда расти. Когда-то в моих финиковых садах в Лагаше в хороший год собирали до тридцати курру с ику.

Едва управились с финиками, как начался сбор урожая чечевицы. Там и вовсе душа порадовалась. Если в прошлом году урожайность ее в саду была около семи центнеров с гектара, то в этом на поле оказалась почти вдвое выше. Плюс сено для ослов, и верхний слой почвы насытился азотом. Я оставил себе запас чечевицы на два года, потому что в следующем не собирался сажать ее. Рекомендуется делать перерыв на пять лет.

Поскольку свободного места в сараях уже не было, бобы на продажу сразу погрузили в трюм шлюпа, тщательно отмытого и высушенного после перевозки древесного угля. Там уже стоял на дне в кормовой части глиняный кувшин емкостью в сто двадцать литров, заполненный очищенным кунжутным маслом и закрытый крышкой и сверху куском кожи, привязанной вокруг горлышка веревкой. Чечевицей, своей и выменянной, заполнили трюм до такой высоты, чтобы влезли корзины с финиками, между которыми потом забили ею пустоты, чтобы груз не смещался. Впрочем, жутких штормов с высокими волнами в Персидском заливе не бывает.

Рассчитавшись с государством и тамкаром Шуррутом, я сделал щедрый дар храму богини Иштар. Ведь это именно она, а не диплом агронома и интенсивное самообразование в дальнейшем, помогла мне добиться высоких урожаев. Главная жрица, которую, как я узнал, звали Шатиштар, соизволила покинуть келью и лично поблагодарить человека, подарившего ее храму аж два курру фиников. Девушка немного подросла и округлилась. Нижние бусины-биконусы теперь комфортно лежали на верхушках полушарий, видных в разрезе рубахи из сшитых по косой, чередуясь, широких полос пурпурной и зеленой льняных тканей. Я оценил и фигуру, и платье. Мою оценку почувствовали и приняли, как комплимент. Юной главной жрице, как и простой смертной, чертовски нравилось нравиться.

— Храмовый бару (гадатель по внутренностям животных, птиц и знакам природы) говорит, что ты любимец богини Иштар, — отдарила она комплиментом.

— Моё чувство к богине взаимно, — пафосно произнес я и, старый развратник, добавил, глядя девушке в темно-карие глаза: — И к ее жрицам тоже.

У Шатиштар от счастья порозовели смугловатые щечки.

19

На этот раз шли на Льян по компасу. Это была керамическая чаша с вертикальной трубкой в центре плоского днища, в которую был вставлен штырь деревянного кораблика с бруском магнезита. Острым носом он показывал на север. На широком верхнем крае чаши были нанесены тридцать два румба. Мои матросы не сразу, но врубились, как держать курс по компасу. Им помогал двухвесельный тузик, который тянули на бакштове. Благодаря буксируемому объекту, судно меньше рыскало. Держа курс зюйд-зюйд-ост и при ветре в полборта, за неполные полторы суток вышли прямо к порту Льян.

Судя по спокойной реакции рыбаков и ловцов жемчуга, нас еще не забыли. Более того, с одной лодки начали махать руками, предлагая остановиться и пообщаться. Солнце уже садилось. До темноты зайти в реку не успеем, поэтому я приказал опустить паруса и встать на якорь. Переночуем в море. На всякий случай приготовил оружие.

На лодке длиной метра четыре было пять ловцов жемчуга, загорелых до черноты, худощавых. Оружия у них не было, если не считать бронзовые и костяные ножи для вскрытия раковин. Один из них, самый старый, лет сорока, показал жестами, что хотел бы обменять жемчужины на зерно. В ответ я показал чечевицу и финики. Его заинтересовали только бобы. Предложил за чашу маленькую жемчужину, за две — среднюю, за три –крупную и надбавку за розовую и черную. Это было на порядок, если не больше, дешевле, чем покупал у льянского купца Урутука в начале лета. Само собой, я согласился. Пока производили обмен, спросил жестами, что у них случилось? Оказалось, навестила саранча и сожрала все, что к тому моменту выросло. Такое случается время от времени в том числе и Месопотамии. Только там собирают два урожая, причем один, зерновых, главный, созревает в холодное время года, когда эти насекомые еще не летают.

После того как произвели обмен, мужик сообщил об этом другим ловцам жемчуга, которые тут же устремились к нам. Я забрал весь их жемчуг, отбив с лихвой все затраты на этот рейс, а в трюм был еще более, чем наполовину, заполнен чечевицей, финиками и кунжутным маслом. Подплыли и рыбаки, но меня их улов не интересовал. Объяснил словами и жестами, что могу взять другие товары: овечью и козью шерсть, шкуры, доски, металлы. Пообещали привезти утром.

Ночью мы дежурили по очереди. У меня под рукой лежали доспехи и лук со стрелами, у Гимила — копье, а у Адада — три дротика. Никто не напал. Видимо, дела у аборигенов не совсем плохи. По-любому море не даст им умереть с голода. Разве что заморятся есть только рыбу и креветок.

Утром от берега отошли лодки, нагруженные самыми разными товарами. По большей части это была овечья шерсть, выделанные шкуры, жерди и доски, дубовые, тисовые, самшитовые, каштановые, ясеневые, правда, нестандартные, разной длины и толщины. Я взял все, потому что дешевые. Привезли еще с полсотни жемчужин, припрятанных, наверное, на черный день, который случился, и немного медного лома. Все это я обменял на чечевицу, сложив товары, полученные взамен в носовой части трюма. Бобов в нем осталось самая малость. Перед расставанием предупредил рыбаков и ловцов жемчуга, что приплыву через две-три недели и привезу ячмень. Встану на якорь вон за тем мысом, чтобы не видно было из Льяна. После чего отправился в порт. Выгоднее было бы отвезти финики и масло в Гуабу, обменять там на ячмень, который продать здешним рыбакам, но у них не было нужных мне товаров.

Купец Урутук ждал меня на берегу. Наверняка ему донесли о моих торговых операциях в море, но делал вид, что не в курсе. Так понимаю, из-за налета саранчи дела у них очень плохи, не до выпендрежа. Торговался тоже недолго, понимая, что появились конкуренты. Я продал ему чечевицу, финики и масло в три раза дороже, чем во время предыдущего захода. Взял товарами: рудами, ломом меди, шкурами и древесным углем, для которого на этот раз я привез мешки, чтобы не сильно испачкал остальные грузы в трюме. В нижней части его сложили доски, на них — руды, далее мешки с углем, шкуры, шерсть. Заодно приобрел два десятка дынь. Как ни странно, в Гуабе и, наверное, в других городах Месопотамии их пока не выращивают, как и арбузы. Во время службы в египетской армии ели и то, и другое, причем мне говорили, что давно знакомы с ними. Но это будет лет через четыреста-пятьсот и, по нынешним меркам, на другом конце света.

На следующий день отправились в обратный путь. Я сделал остановку возле лодок ловцов жемчуга, показал им руды, которые в том числе возьму в обмен на зерно. Смотрели без энтузиазма. Наверное, так же рудокопы в горах разбираются в морской рыбе и знают, как ее ловить. Лишь одного заинтересовал каолин, объяснил, что сможет достать.

После чего опять в полветра пошли по компасу к устью реки Тигр. На следующий день к вечеру увидели знакомый берег. Переночевав в море, утром поднялись до Гуабы. Возле пристани было мелко, ошвартовались в канале к толстой иве. Мои ослы зарабатывали ячмень, буксируя баржу купца Лунанны, поэтому пришлось нанимать чужих для доставки привезенных грузов в мой двор. Большую часть шерсти, шкур и досок обменял на ячмень сразу, так сказать, у борта. Даже с учетом налога с продаж, заплаченного тамкару Шурруту, полные трюм судна и яма во дворе достанутся мне, считай, даром.

20

Я не спешил везти зерно в Льян. Пусть ловцы жемчуга и рыбаки накопят товара на обмен. Будет глупо тащить недопроданное зерно в обратную сторону. Занялся изготовлением предметов из бронзы и латуни. Первым делом отлил меч из бронзового лома, олова и свинца, благо форма сохранилась. Ожидание нападения рыбаков навело меня на мысль, что надо запастись и оружием ближнего боя. Получился меч лучше предыдущего. На этот раз я додумался снять «пенку» с расплавленного металла перед тем, как залить его в форму, и закалил клинок в воде, разогрев сильнее. Сразу сделал наконечник и кольца для ножен, добавив к верхнему второе ушко, чтобы можно было цеплять к поясному ремню на два ремешка. Всё это утром отдал столяру, чтобы изготовил ножны.

Ближе к обеду, когда я занимался литьем из латуни умбона и верхней кромки для небольшого овального щита, трехслойного, как римский скутум, с обивкой спереди воловьей кожей, который столяр сделает мне после ножен, во двор зашел стражник, вооруженный копьем, которого я частенько видел на дежурстве у городских ворот.

— Тебя вызывает шакканакку, — произнес он таким тоном, будто делает это в десятый раз, а я все предыдущие проигнорировал.

Это что-то типа губернатора города и окрестных деревень. Правитель страны носит такой же титул с добавлением названия столицы. Он и назначает своих представителей в другие города, но обычно из местной знати. Нынешнего зовут Нидиттума. Тридцать восемь лет. Он из богатого гуабского рода. На должности, как мне сказали, очень давно. Занял место умершего отца. Мы с ним видели друг друга несколько раз, но он не проявлял желания познакомиться, и я не набивался в друзья. Стараюсь держаться подальше от властей, даже на референдумы общины по мелким вопросам не хожу. Это не мой монастырь, не лезу со своим уставом. Не гонят из города — и ладно, живем параллельно и дальше. Видимо, я стал достаточно богат, чтобы обратить на меня внимание.

Обитал шакканакку в центре города в административном комплексе зданий, огороженных стеной высотой метра два с половиной, сложенной из глиняных кирпичей и обмазанных саманом. Все дома одноэтажные без окон. Отличаются только количеством комнат, расположенных анфиладой. Нидиттума сидел в первой комнате, а в следующих трех при свете ламп, заправленных кунжутным маслом, трудились писари. Как по мне, внутри даже жарче, чем снаружи. Удобнее было бы писать при естественном освещении, расположившись в тени здания. На правителе бордовая рубашка, подпоясанная кожаным ремнем с круглыми бронзовыми бляшками с мордами льва. Когда я зашел, Нидиттума продолжил сидеть, но на мое приветствие ответил.

— Я видел отлитый тобой кинжал. Изготовь и мне такой же, — потребовал он.

— Я не кузнец, а младший сын шакканакку. Мне нужно надежное оружие. Купил бы, но ваши кузнецы не умеют, а я видел на родине, как изготавливают такие, вот и сделал для себя, — проинформировал его.

— Это хорошо, что ты сын шакканакку, — сделал он вывод и предложил: — Тогда поступим так. Твой меч будет подарком за невесту, мою дочь Шатиштар. В приданое за ней получишь финиковый сад в четыре ику (одна целая четыре десятых гектара). Он сейчас не в лучшем состоянии, но, говорят, ты умеешь лечить землю.

Отказаться от такого подарка — подписать себе смертный приговор. Не сказал бы, что его дочь не нравится мне, но мечтал найти красивее. С другой стороны никто не запрещает иметь наложниц. Были бы деньги на их содержание.

— Твое предложение — большая честь для меня. Скажу плотнику, чтобы после изготовления ножен, отнес их вместе с мечом тебе, — торжественно произнес я.

— Сегодня вечером она перейдет в твой дом со своим имуществом, доставшимся от матери, и принесет табличку с правом на финиковый сад, — сказал мой тесть. — Надеюсь, ты знаешь, что она главная жрица храма Иштар и обязана бывать там, но не каждый день?

— Да, — подтвердил я.

У меня появилось подозрение, что это дочка внушила ему, что ее надо выдать замуж за меня. Природа, стремящаяся к разнообразию, заложила в женщин желание плодиться от тех, кто не похож на остальных. Более отличающегося от остальных, чем я, в Гуабе найти невозможно. К тому же, я любимец богини Иштар, которой она служит.

Шатиштар облаченная в новое платье из косых пурпурных и красных полос, прибыла вместе с двумя рабынями, пожилой Ликтум, как я узнал позже, ухаживавшей за ней с рождения, и почти своей ровесницей Ребришей и рабом-парнем Шази семнадцати лет, довольно смышленым эламитом, захваченным в плен лет десять назад. Они принесли две большие корзины и узел с женскими тряпками, обувью, косметикой, украшениями и прочей ерундой. Все это оставили в первой комнате слева. В дальней молодую жену ждала кровать с перьевыми подушками и матрацем, застеленным чистой белой льняной простыней. Рабов разместил в комнатах справа, потеснив Адада и Буртум. Девочки жили в дальней комнате, мальчики в ближней. Теперь эту ораву придется содержать мне.

Я усадил невесту за стол и накормил ужином, главным блюдом которого была тушеная утка, фаршированная финиками, приготовленная мной. Девушке, не избалованной кулинарными изысками, зашла на «ура!». Запивали финиковой бражкой, при изготовлении которой я для крепости добавил пшеничной муки. Шатиштар вставило здорово, даже растеряла скованность, появившуюся, когда зашла на мой двор, заулыбалась и начала болтать без меры.

Я привел ее в спальню, снял платье, под которым ничего не было. Остались только стеклянные бусы на шее, полученные от меня. Нижний край был между сиськами с напряженными темно-коричневыми сосками, торчавшими, как у козы, в разные стороны. Разделся сам и лег рядом. Шатиштар была сама покорность. Сейчас женщина обслуживает мужчину, от которого зависит выживание ее самой и ее детей. Что она хочет или не хочет, никого не интересует. Жена — собственность мужа без права голоса. Правда, бывают невероятные варианты.

Я уже сбился со счёта, какому количеству девиц показал дорогу в рай. Для меня это рутина, а для них может стать самым важным днем в жизни или не стать. Шатиштар завелась быстро. Видимо, давненько рукоблудит. Длинные соски́стали тверже моего члена, и когда прикусывал их, девушка громко вскрикивала и вздрагивала всем телом. Тихо постанывая и скребя острыми коготками мою руку, она то сжимала резко ноги, останавливая меня, то разжимала, предлагая продолжить. Липкая смазка покрыла набухшие большие и малые половые губы. Влагалище тоже было сочным; вошел в него легко. Шатиштар даже не пискнула, когда порвалась девственная плева, и быстро прониклась новым удовольствием, более сладким, чем мастурбация, застонав громче. В издаваемых ею звуках сперва было удивление, потом восторг, а далее включилась глубинная, природная страсть. Приближаясь к оргазму в первый раз, задергала ногами, будто пыталась оттолкнуться, после чего сжала ими мое тело и выгнула свое, словно не хотела, чтобы хоть капелька удовольствия выплеснулась, перелившись через край.

21

Ловцы жемчуга и рыбаки не подвели меня. Когда через три недели я поставил шлюп на якорь за мысом, чтобы не виден был из Льяна, к нам тут же устремились лодки. Предполагаю, что ловцы жемчуга привезли не только трехнедельный улов, но и припрятанное на черный день. Ячменя я выдавал в полтора раза больше, чем чечевицы. Сперва забрал весь жемчуг, потом бревна, доски, кожи, шерсть, ткани. Привезли и каолин, причем много, килограмм сто пятьдесят. Мне столько не надо, но отказываться было поздно. Сложили его на дне трюма в кормовой части. Сверху накрыли короткими бревнами и досками, на которых поместили выделанные шкуры, овечью шерсть и на самом верху — шерстяные ткани довольно хорошей работы. Видимо, рыбаки наменяли их на вяленую рыбу у жителей горных деревень, которые добывают на пропитание скотоводством, ткачеством и кожевничеством. На главной палубе закрепили с каждого борта по два сосновых бревна длиной девять метров, нависавших над водой спереди и сзади.

На обратном пути нарвались на сильный, противный, северо-западный ветер, который в это время года бывает, как исключение. Пришлось идти галсами. В итоге путь домой занял четверо суток и только потому так быстро, что в последние ветер сменился на юго-западный, пошли курсом крутой бейдевинд.

Места для всех товаров во дворе не хватало, поэтому я сделал соседям предложение, от которого тот, что слева, не сумел отказаться и продал мне свой участок площадью девять мусару (триста семнадцать квадратных метров) с домом, хлевом и сараями из необожженного кирпича за двадцать шиклу (сто шестьдесят восемь грамм) серебра. За эти деньги можно было купить три или даже четыре таких же по размеру, но в других частях города, а мне надо было рядом. В придачу сосед уступил мне со скидкой свой финиковый сад площадью в три ику с четвертью (один и пятнадцать сотых гектара) и поле в три четверти буру (четыре целые и семьдесят две сотые гектара) и тут же переехал в Ларсу, где на вырученные деньги можно купить что-нибудь поскромнее. Зато будет ближе к правителю, от которого надеется получить что-нибудь на кормление. Аборигены, как и их потомки, рвались жить в столице, надеясь на халяву, которая, по их мнению, бродит там по улицам неприкаянная. Стоит выйти на перекресток в нужный момент и — оба-на! — она твоя.

Дувал, разделявший теперь уже мои участки, снесли, как и все строения на приобретенном. После чего начали возводить бетонные. Сперва жилое помещение для рабов. Длинная стена первого моего дома стала общей. Звукоизоляция, конечно, не ахти, зато зимой будет теплее в обоих. Переселил туда рабов, кроме пожилой Ликтум, которая постоянно должна находиться неподалеку от избалованной хозяйки. Шатиштар ни черта не умела делать сама, только наряжаться и смотреться в новое зеркало, большое, изготовленное мной для нее. Адада я женил на Ребрише, а Шизу — на своей бывшей наложнице Буртум, за которую отстегнул ее папаше выкуп в один шиклу. Он хотел больше, но никакого приданого дать не мог, поэтому покочевряжился и согласился. Дети от первой пары будут рабами, а от второй — свободными.

Затем я приказал построить склады, большие сеновал и хлев, чтобы поместились не только ослы, но и четверо волов и свиньи, и голубятню. Я купил две пары волов-трехлеток, чтобы не зависеть ни от кого во время посевной. Заодно буду сдавать их в аренду и иметь свой навоз, которого здесь катастрофически не хватает. Вложить такую крупную сумму мало кто может, и не хватает выпасов для крупного рогатого скота, в основном кормят сеном и соломой, для чего нужно иметь то и/или другое и большой сеновал. Овец решил пока не заводить. Их легче прокормить, но с ними больше мороки, и навоз не годится для солоноватых почв. На голубятне остановился потому, что кур здесь пока не разводят, только уток и гусей, которых надо пасти. За голубями присмотр не требуется, сами добывают пропитание, а их помет — одно из лучших удобрений.

Еще в соседнем дворе соорудили новый горн из огнеупорного кирпича, изготовленного с добавкой каолина, привезенного последней ходкой, и перенесли туда ветряк и мельницу. Рядом вырыли и оцементировали две дополнительные зерновые ямы, большие, на тридцать куру (девять тонн) каждая, для пшеницы и ячменя. У меня теперь, надеюсь, будут значительные поступления зерна. В дувале сделали деревянные двойные ворота на кожаных петлях, через которые свободно проезжала арба, запряженная парой волов. Вторых таких во всем городе нет. Обычно имеется только калитка, сплетенная из лозы, или используют кусок старой, дырявой, воловьей шкуры, а у бедноты даже этого нет — заходи, кто хочет.

22

Сперва я собирался продать привезенные ткани. Заодно решал вопрос, что делать с излишками каолина. Тут меня и пробила идея объединить их. Я вспомнил, что из каолина делают ультрамарин — один из самых дорогих красителей. Сейчас его производят из лазурита, почти священного драгоценного камня в Месопотамии и Египте. Из ста грамм получаются всего три чистой краски и около пятидесяти плохой, которую называют ультрамариновой золой. Само собой, такой краситель по карману только очень богатым.

Я приготовил шихту из каолина, мирабилита (глауберовой соли), которого много в соляных озерах, соды, серы и древесного угля. Наполнили ею тигли, закрыли крышками, заделав щели глиной с песком, и поставили вверх дном, после чего обожгли без доступа воздуха. Сперва в течение светового дня при температуре до пятисот градусов, потом всю ночь при восьмистах, потом весь день держали охлажденной опять до пятисот, после чего дали медленно остыть за трое суток. Полученный ультрамарин рассортировали по оттенкам, промыли, избавив от водорастворимых солей, размололи в мокром виде, высушили, просеяли на тонком сите. Чем мельче порошок, тем лучше окрашивает. В итоге заготовили без малого два килограмма с четвертью ультрамарина трех оттенков: чисто темно-синего, зеленоватого и красноватого.

Я прикупил несколько отрезов тонких льняных тканей. Их размер как раз на тунику для взрослого человека. Покрасил вместе с шерстяными во все три цвета. Когда ткани сушились на веревках, натянутых через весь двор, Шатиштар заявила, что заберет все себе. Я проинформировал ее, что в любой момент могу сделать столько же. Она подумала-подумала и взяла только те, что с красноватым оттенком. Я отложил для себя по паре темно-синих и зеленоватых, подарил тестю по одному шерстяному и льняному отрезу, а остальные продал Лунанне по полмине (двести пятьдесят грамм) серебра за штуку. Платье из хорошей, тонкой ткани стоит от одного до десяти шиклу. Только вышитое серебряными нитками обойдется дороже выкрашенных мной — в мину серебра.

Судя по дальнейшим событиям, Лунанна продал их в Ларсе и проболтался или у кого-то из его помощников язык оказался слишком длинным, потому что недели через две в Гуабе появился купец оттуда. В это время я был в окрестностях Льяна, менял ячмень на жемчуг и другие товары, сообщив рыбакам, что готов опять покупать каолин, от которого отказался в предыдущие раз, приобретя, как я посчитал, слишком много. Купец дождался меня. Звали его Апилсина. Ни к цитрусовым, ни к шакканакку Римсине не имел никакого отношения. Был он худ и с таким толстым и длинным носом, будто весь корм шел только в этот орган, а борода заплетена в пряди, на каждой из которых внизу висел камешек, считавшийся сейчас дорогим, включая кораллы, янтарь, горный хрусталь.

— Мне сказали, что у тебя есть краситель цвета темного неба с разными оттенками. Готов купить весь. Назови свою цену, — предложил он.

— У меня осталось по мине каждого оттенка. Так много ты больше нигде не приобретешь. Могу обменять на золото такого же веса, — сказал я. — Именно из такого расчета купил у меня покрашенные ткани Лунанна.

На самом деле гуабский купец заплатил меньше, но ведь никто, кроме меня, не знает, сколько именно грамм красителя ушло на каждый отрез.

Апилсина посмотрел мне в глаза, пытаясь угадать, не блефую ли? Может, и так, но не сильно. По-любому ему надо перебить цену Лунанны, которая наверняка теперь поднимется. Купец понял это и согласился. Мы взвесили порошок на его весах, после чего драгоценные металлы. Апилсина отдал мне немногим более мины золотом, а остальное серебром из расчета семь к одному.

— Будет у тебя еще такой краситель? — поинтересовался после заключения сделки купец Апилсина.

— Если получится приобрести сырье для него в Эламе, — ответил я. — Там с ним сложно.

— Да, с эламитами любые дела вести непросто, — согласился он.

— Если будет, могу обменять не только на золото и серебро, но и на тисовые и кедровые бревна и доски. Буду забирать их в устье реки, — предложил я.

Появилось у меня желание построить что-то типа турецкого лансона — двухмачтовое парусно-гребное судно длиной метров двадцать и с небольшой осадкой или обычную трисельную шхуну. Для этого требовалось много хорошей древесины, которая в Месопотамии большая редкость. Торговые пути до Средиземноморья уже налажены хорошо, а бревна и доски удобно сплавлять на реке Евфрат, на которой расположена столица нашего царства, а потом и дальше до Персидского залива.

Апилсина пообещал что-нибудь придумать. Ему выгоднее платить мне тисом и кедрами, чем золотом. За счет накрутки на древесину повысит прибыльность сделок с ультрамарином.

23

При моем объеме знаний и навыков я обречен в эту эпоху быть богатым. Можно даже ничего не делать, а только продавать новые идеи. Хорошо поднявшись на торговле, красителях и изготовлении оружия и других предметов из бронзы и латуни, я сделал вывод, что не царское это дело — в земле ковыряться. Вдобавок из храма богини Иштар постоянно поступали разные продукты, включая мясо жертвенных животных. Дары верующих и доходы с храмовых полей и садов распределялись между священнослужителями. Главной жрице Шатиштар полагалась самая большая доля. Моя жена, как старшая дочь, заняла эту должность по наследству после смерти матери два с половиной года назад. Она тоже выходец из знатного, богатого рода, так что, благодаря женитьбе на Шатиштар, я протиснулся в плотные и малочисленные ряды местной административно-религиозной элиты. Наверное, меня считают представителем третьей касты — торгово-промышленного капитала.

Первые сад и поле я отдал в аренду. Буду получать две трети урожая минус налоги, ничего не делая. Арендаторам четко объяснил, как обрабатывать участки, составил список севооборота на пять лет. К тому времени, скорее всего, надо будет повторно «накормить» почву сыромолотым гипсом, понизить засоленность. Меня выслушали очень внимательно, потому что ни у кого не было таких больших урожаев. Финиковый сад, полученный за женой, и второй и поле, купленные у соседа, решил сперва довести до ума, а потом тоже сдать в аренду. Приказал срубить старые деревья, посадить на их местах двойное количество отростков, чтобы выбрать нужного пола, когда начнут цвести. Мне спешить некуда, с голода не умираю, могу подождать несколько лет, а потом собирать хорошие урожаи.

Для приобретенных финиковых садов и поля заготовили гипс. Я нанял два десятка человек, которые быстро обожгли нужное количество. Шази и Адад не успевали отвозить на арбе, запряженной волами, на участки и разбрасывать. После чего земля была перепахана по два раза и вдобавок обработана мотыгами. Такое мало кто мог себе позволить. Осенью будет засеяна пшеницей. В том, что урожай будет очень хорошим, я не сомневался.

Аборигены, поработавшие на заготовке сыромолотого гипса, начали заготавливать его и для своих участков. С конца лета и до начала посевной озимых в окрестностях Гуабы дымили костры возле тех мест, где было сырье и битум. Заодно смотрели, перенимая опыт, как рассыпали гипс по садам и полям, обрабатывали почву. Я помог им, подсказав, что надо от семи до десяти курру сыромолотого гипса на один ику, то есть от шести до восьми с половиной тонн на гектар. Сперва не поверили, а потом увидели, каким толстым слоем покрывает землю на поле и между финиковыми пальмами, и прониклись. Уверен, что в следующем году, независимо от дождей зимой и паводка весной, урожай у тех, кто последовал моей рекомендации, тоже будет намного лучше.

Разобравшись с финиковыми садами и полем, сделал две ходки к эламитам с чечевицей, собранной на поле, ранее принадлежавшем Тилие. Во время первой наменял жемчужин, каолина, кож, шерсти, тканей, досок и бревен. Обе стороны остались довольны результатом. Я вернулся в Гуабу с полным трюмом очень нужных в этом городе товаров, часть которых сразу загнал по не самой хорошей цене, потому что негде было хранить.

Вторую ходку сделал в Льян. Продал там не так выгодно, как ловцам жемчуга и рыбакам, зато набрал много разных руд и медного лома. Купец Урутук подготовил для меня еще и магнетит, гематит или красный железняк (оксид железа) и его постоянного спутника лимонита или бурого железняка (гидрата оксида железа) и вдобавок метеоритное железо, которого в этих краях оказалось много. Видимо, метеориты падали не абы как, а по принципу «Лишь бы человек хороший попался».

У меня появилось желание обзавестись железным оружием и инструментами. Двину немного прогресс в Месопотамии. Да и утомляют меня бронзовые изделия, тяжелые и тупые, особенно ножи, топоры и пилы.

Перед отплытием предупредил Урутука, что в следующий раз приплыву весной после сбора озимых. Мол, самим мало осталось зерна и бобов. Он предположил, что буду возить ловцам жемчуга и рыбакам, и предложил более высокую цену. Видимо, знал, за сколько продаю им. Я все равно отказался, чем сильно огорчил купца. Не думаю, что Урутук будет голодать. Скорее, упустит очень большую прибыль, потому что к весне, как предполагаю, цены на ячмень и чечевицу поднимутся до небес.

24

На самом деле отказался я потому, что при общении с ловцами жемчуга и рыбаками узнал, что саранча уничтожила посевы и на острове Дильмун, который аморейцы называют сейчас Тельмуном. Говорят, что там все еще центр международной торговли. Какое-то время он подчинялся аккадцам, но сейчас опять независимое государство с правителем Римумом. Имя, кстати, аморейское. Повез туда чечевицу насыпью и сверху финики в корзинах.

Расстояние до Дильмуна раза в полтора больше, чем до Льяна, и, что важнее, в ту сторону надо идти против ветра галсами, а Персидский залив узкий, шибко не поманеврируешь. На ночь становились на якорь. В итоге добрались только на шестые сутки.

Моста короля Фахда пока нет, появится тысячи через четыре лет. Это сооружение из нескольких пролетов, самый длинный из которых в пять с лишним километров, будет соединять остров, в то время ставший Бахрейном, с материком. Мне показалось, что Дильмун не изменился с тех пор, как я бывал здесь почти на восемьсот лет раньше. Разве что каменный мол соорудили для судов с осадкой метра полтора, как поделился со мной информацией купец Лунанна. Те, что меньше, как и раньше, вытаскивали на берег и там проводили разгрузо-погрузочные работы. Сейчас там обрабатывали с десяток, еще два у мола и шесть больших, видимо, из Мелуххи, ждали своей очереди на рейде на якорях. При этом значительное место у мола занимала шестнадцативесельная военная галера. Лагом к ней лагом была ошвартована вторая, двенадцативесельная. На меньшей не было видно ни души, а на большей кемарили на кормовой палубе под серовато-белым навесом три стражника. Хорошая у них служба.

Едва мой шлюп подошел к рейду, как к нему направилась двухвесельная лодка, на носу которой стоял с важным видом пухлый мужчина с длинной бородой, заплетенной в косички с висюльками на концах. Как я узнал, такое сейчас в моде в городах на реке Евфрат. То ли оттуда добралось сюда, то ли наоборот.

— Что ты привез? — не ответив на мое приветствие, властно, требовательно задал вопрос пухлячок на аккадском языке с сильным акцентом, смягчая все согласные, как говорили его предки, когда я приплывал сюда в бытность лугалем Лагаша.

Судя по наглости и высокомерию, все осталось по-старому, несмотря на то, что поменялась верхушка, язык которой переняли подданные.

— Чечевицу и бобы, — ответил я.

— Все съестное ты обязан продать только нашим купцам. За чечевицу тебе заплатят по три шиклу за курру, за финики — по пятнадцать. Налог будет десять процентов, — объявил он.

Это было всего в два раза дороже, чем в Гуабе. Сомневаюсь, что даже в урожайный в Дильмуне год аморейские купцы продавали так дешево.

— На восточном берегу тоже саранча съела весь урожай, и там у меня покупают в пять раз дороже, — усмехнувшись, сообщил я. — Поплыву туда.

Поняв, что имеет дело не тупым лохом, чиновник ухмыльнулся и согласился:

— Хорошо, мы заплатим столько же.

— Ради столько же не плыл бы сюда. Вы купите по двадцать шиклу за курру чечевицы и по сто за финики, и налоги заплатят ваши купцы, — объявил я.

— Это слишком дорого! — возмутился он.

— Тогда походи по рынку, найди дешевле, — иронично посоветовал я, потому что был уверен, что купцы из Мелуххи не знали о саранче и не привезли дешевый провиант, а только дорогие специи и несъедобные предметы, и предупредил: — Если до весны не умрете с голода, заплатите в десять раз дороже.

Видимо, он и сам прекрасно всё знал, но надо было попонтоваться, поэтому объявил важно:

— Я передам твои слова нашим купцам. Может быть, их заинтересуют такие дорогие товары.

Еще и как заинтересовали. Приплыли трое, каждый на своей восьмивесельной лодке. Забрали весь товар без торга, разделив между собой на три равные части. Заплатили вперед жемчужинами, которые будут считаться лучшими в мире, и выгрузку начали сразу, прямо на рейде. Их матросы помогали Ададу и Гимилу, втихаря съедая финики. Я делал вид, что не замечаю. Это уже не мой товар. Да и был бы мой, поступил бы также.

Весь трюм выкидали за четыре часа, после чего я поплыл к ближнему мелуххскому судну, стоявшему на рейде, чтобы посмотреть, что привезли. Это была одномачтовая галера длиной метров пятнадцать с обшивкой встык и косым парусом, который назовут латинским. Ее хозяин встретил меня на палубе, улыбаясь радостно и удивленно, будто увидел старого друга, которого считал покойником. Ему было лет сорок. Черноволос и смуглокож, темнее аккадцев. Борода была короткая, зато усы — на ширину плеч. Ладно, немного короче, но сильно выступали за пределы круглой морды.

Я поздоровался с ним на мелуххском языке, как-то вдруг вспомнив это длинное слова или несколько, слившихся в моей памяти в одно. Оно обозначало приветствие не самого человека, а богов в нем, поэтому из-за оригинальности и врезалось в память. Показав в улыбке все оставшиеся желтоватые зубы, не больше половины, мелуххец ответил мне и что-то спросил на своем языке, наверное, поинтересовался, где выучил его.

— Знаю только несколько слов, — виновато разведя руки, признался я на аккадском.

— Уже одним этим ты сильно отличаешься от местных купцов! — похвалил он на том же языке и поинтересовался: — Ты по делу или как друг?

— Если не возражаешь, и то, и другое, — улыбнувшись, выбрал я. — Не откажусь, если угостишь сома.

Так мелуххцы называли чай в прошлом. Не думаю, что сейчас как-то по-другому. В Индии старое не меняется, только добавляется новое.

Купец подтвердил это, предложив мне занять место под навесом из растянутой воловьей кожи на одной из красных подушек, лежавшей на шерстяном ковре эламитской работы, и приказав слуге или рабу, худощавому юноше, приготовить напиток.

После чего представился и спросил:

— Ты бывал в Мелуххе?

— Навещал твой город в одной из прошлых жизней, — как бы в шутку, ответил я.

Он отнесся к моим словам серьезно, полюбопытствовал:

— А что еще помнишь?

— В храме в Верхнем городе бронзового человека с головой слона Ганапати, который шевелил хоботом, — ответил я.

Мелуххец посмотрел на меня с мистическим восторгом и поделился:

— В этот храм, кроме жрецов, впускают только очень важных гостей.

— Вроде бы, я был полководцем, которого наняли защитить ваш город от народов, живущих в джунглях, — сообщил я.

— Мы постоянно воюем с ними, — признался он, принял у слуги красную чашу с двумя ручками по бокам, расписанную черными свастиками, и передал мне.

Чай был очень крепкий, чифирь, в который добавили еще и перца. Каждый глоток давал такой заряд энергии, что будешь бегать несколько часов без остановки.

После первого я восхищенно выдохнул и воскликнул:

— Допью чашу — и доплыву до восточного берега залива!

— Я составлю тебе компанию! — шутливо поддержал купец, после чего сказал: — Ты очень не похож на местных жителей.

— Вырос на севере, где половину года земля покрыта снегом, который бывает у вас на вершинах очень высоких гор, поэтому кожа такая светлая. Я младший из пяти сыновей, поэтому отец, правитель большой страны, разрешил мне отправиться в путешествие вместе с купцами. Мы попали в шторм, судно затонуло, выплыл только я. Чтобы вернуться домой, нужен большой корабль и обученный экипаж, — выдал я легенду. — Поэтому хочу купить у тебя морское дерево, золотистое (тик) и красное (тис), если привез.

— Есть у меня и то, и другое, но мало. Я подарю их тебе, — пообещал купец.

— А я тебе — жемчужины, потому что у моего народа не принято брать что-либо, не отдарив в ответ, — сказал я.

— Хватит одной! — улыбнувшись, согласился он.

— Тогда ночью зажги огонь, я подплыву к твоему дальнему от берега борту, погрузим дерево, и отправлюсь домой, — предложил я.

— Ты поплывешь ночью⁈ — не поверил он.

— Да. У меня есть приспособление, которое показывает нужное направление, даже в темноте, — проинформировал я.

— Не боишься ночных духов? — полюбопытствовал купец.

— Я уважаю их, они уважат меня, — дал ему уклончивый ответ.

Допив чай, мы попрощались до наступления темноты, когда на носовой части его судна развели небольшой костерчик. Мы на веслах переместились к дальнему от берега борту, за несколько минут перегрузили в пустой трюм два десятка тяжелых досок длиной метра три с половиной, шириной около полуметра и толщиной сантиметров десять. Они гулко падали в пустой трюм. После чего я вручил мелуххскому купцу самую большую и дорогую жемчужину, которая сполна покроет его подарок, даже с учетом небольшой торговой накрутки, и приказал поднимать паруса. Юго-западный ветер к ночи ослаб баллов до трех, но теперь был попутным.

25

Вернувшись в Гуабу, я сперва занялся своими полями и садами, засеяв их озимой пшеницей, чтобы весной собрать урожай, отвезти в Элам, где цены на зерно должны подскочить до неба, и обменять на жемчуг, разные руды, бревна, доски и прочие товары на перепродажу. Теперь у меня была своя упряжка, поэтому обработал участки одним из первых. Затем начал зарабатывать на ней. Полный день стоит один шиклу, но у многих участки маленькие, на несколько часов работы, и точно знают, на сколько. Клиентами стали мои арендаторы, а после них все, кто нуждался и был готов заплатить сразу или процентов на десять больше после сбора урожая. Оказалось, что только за осеннюю посевную упряжка отбивает все расходы на ее содержание в течение года и кое-что идет в зачет ее стоимости. Весенние работы и вовсе начнут отбивать покупку ее, а обработка своих полей ничего не будет стоить хозяину ее. Чем богаче становишься, тем легче к тебе липнут деньги. Правда, если распоряжаешься ими правильно.

После чего занялся получением железа способом алюминотермии. У меня имелись оксиды железа и алюминий, из которых, перетерев в порошок, изготовил термитную смесь. Поджигал ее в тиглях с добавлением графита, который часто встречается вместе с гипсом, чтобы наполнить металл цементитом, и флюса, которым служил флюорит (плавиковый шпат, фторид кальция), а также небольшого количества никеля и хрома для повышения коррозийной стойкости. Реакция протекает при выделении температуры около двух тысяч четырехсот градусов. При этом разлетаются брызги раскаленного металла. На выходе чистейшее железо и шлак. Последний удалили, а расплавленный металл оставили в разогретом горне остывать очень медленно, в течение двух суток.

Надо было видеть физиономию Адада, когда наблюдал возгорание термитной смеси в первый раз. Да и какой нормальный нынешний человек поверил бы, что металлы могут гореть, причем даже ярче и с огромным выделением тепла⁈ Для него я и раньше был колдуном, а после этого и вовсе превратился во внеземное существо. Не знаю, что он рассказывает своим корешам, но все население Гуабы уверено, что я знаюсь с богами, причем из темной части общеаккадского, в том числе и аморейского, пантеона. Хорошие боги такому не научат.

Кузнец по меди выковал из полученных брусков металла саблю, соблюдая температурный режим, не давая заготовке разогреться выше температуры восемьсот градусов, то есть ярче цвета свежего мяса. Я закалил ее сперва быстро в воде, а потом медленно в кунжутном масле. После чего еще и подверг тело клинка высокому отпуску, разогрев до пятисот-шестисот градусов, после чего дал остынуть за пару часов, а лезвие — низкому, до двухсот пятидесяти. В итоге я стал обладателем булатного клинка с неправильным узором. Следом сделал кинжал длиной тридцать сантиметров для боя в толкотне — и сразу почувствовал себя большим и сильным.

Из остатков булата изготовили два кухонных ножа, а из метеоритного железа — наконечники для копий и стрел и сельскохозяйственный инвентарь: лопаты, пилы, вилы, грабли, тяпки, долота, три коловорота разного диаметра, чтобы делать отверстия в досках и брусьях во время строительства судна, треугольный ральник для рыхления почвы в междурядьях и, после долгих мучений и переделок, плуг, отваливающий вспаханную землю. Точно знаю, что последнее новшество не приживется, но тешу себя мыслью, что когда-нибудь археологи найдут куски ржавчины, напоминающие плуг, и будут ломать голову, что это? Самый простой ответ будет для них самым невероятным.

Почти все бронзовое оружие, кроме наконечников для стрел, и инвентарь распродал за ненадобностью. Купец Лунанна с радостью забрал у меня блестящий меч в черных деревянных ножнах с блестящими латунными деталями. В плане любви к блеску народ сейчас дает фору сорокам.

В начале зимы изготовил следующую партию ультрамарина. Рассортировав его, передал через купцов, которые, несмотря на очень холодную, по их мнению, погоду, продолжали зарабатывать на хлеб насущный и кунжутное масло к нему. Он заявился через неделю и забрал весь порошок, оплатив золотом и серебром половину покупки, а на вторую написали долговую табличку, согласно которой летом сплавит к устью Евфрата бревна и доски кедра и/или заплатит касситеритом.

Полученное золото я отложил на черный день, потому что при одинаковой стоимости весит в семь раз меньше серебра, которое я решил вложить в дело, купив отару овец. Они стоят в этом году по шиклу или один курру ячменя за голову. Я приобрел отару в семьдесят восемь голов и нанял на год пастуха за четыре шиклу, два с половиной курру ячменя на питание и рубаху ценой один шиклу. С каждой овцы настригается в среднем полторы манны шерсти, которые стоят четверть шиклу. Плюс приплод и минус падеж и пастух не железный, мясо любит. Значит, отара принесет мне не менее десяти шиклу в год, если ничего не случится. А могло всякое. С границы с Эламом приходили тревожные вести: оголодавшие соседи начали нападать на поселения амореев.

26

Не скажу, что я предполагал нападение эламитов на царство Ларса. Да, были мысли, что с голодухи пойдут искать, у кого можно отнять еду, но думал, что ограничатся левым берегом реки Тигр выше по течению, где она протекает ближе к горам. Оружие я изготовил на всякий случай, в том числе и для следующих эпох. Времена сейчас беспокойные, не знаешь, кто, когда и где нападет.

В начале весны все шло, как в предыдущие годы. Мы собрали урожай зерновых. На моих полях пшеница дала в среднем двадцать один центнер с гектара, что для этих мест очень хорошо, даже очень-очень. Неплохо выросло и у тех, кто провел гипсование своих участков, после чего моя репутация, как специалиста по полеводству, заметно укрепилась. Я приказал перепахать мои участки, в том числе и сданные в аренду, новым плугом. Соседи посмотрели, как быстро и глубоко он пашет и при этом отваливает землю, переворачивая стерню, и, у кого были средства, наняли, чтобы обработал и им.

Договорившись о цене и очередности, я оставил упряжку с плугом на Шази и вместе с Ададом и Гимилом отправился в район порта Льян на шлюпе, нагруженном собранной и обмолоченной пшеницей. Там меня заждались. Рыбаки и ловцы жемчуга, конечно, не голодали, Персидский залив подкармливал их, но пшенице были очень рады и платили в два раза дороже, чем осенью. Трюм зерна разлетелся за один день. Взамен набил его бревнами, досками, каолином, выделанными шкурами, тканями и овечьей шерстью, а в специально сшитой кожаной торбе лежали жемчужины и серебро.

Вторую ходку сделал в порт Льян, где меня встречал купец Урутук. Он без торга согласился на новую цену и забрал все зерно. Предполагаю, что даже при таком раскладе заработает вдвое, а то и втрое. Взамен взял у него жемчуг, руды металлов, метеоритное железо, медный лом, бревна и доски.

Под окончание погрузки купец Урутук, когда мы были одни, предупредил:

— Наш правитель собирает армию. После половодья пойдет на вас.

Я поблагодарил и предупредил, что, может быть, приплыву нескоро, когда все утихомирится.

Мой тесть шакканакку Нидиттума уже знал о готовящемся походе эламитов. Разведка сейчас налажена во всех царствах.

Выслушав меня, он сообщил:

— Я приказал укрепить стены и башни, заготовить камни для метания. Работы уже идут. Когда вода начнет спадать, расширим и углубим ров. Каждый двор должен выставить для работ двух человек на два месяца, а может, больше и дольше.

— Я найму трех, — пообещал ему.

— Это хорошо. Не будут говорить, что я даю поблажки своим родственникам, — произнес Нидиттума.

Таки дает, не зря говорят. Я исключение, потому что богат и не жаден.

— Тебе приходилось воевать, защищать осажденный город? — спросил тесть.

— Конечно, и неоднократно, — ответил я.

— Тогда назначу тебя командиром башни или куртины, — решил шакканакку.

— Лучше башни. Буду оттуда обстреливать из лука тех, кто поднимается на стены, — предложил я.

Поскольку осада — это такой расход стрел, что врагу не пожелаешь, я заказал еще три сотни тяжелых каленых, объяснив, как их делать, и снабдив мастера древесиной, гусиными перьями и железными наконечниками, и заготовил тонкие стебли тростника для легких, на которые сгодятся перья других птиц и костяные или каменные наконечники. Если понадобятся такие, мои рабы, которые были отправлены вместе с нанятым Тилией на ремонт укреплений, быстро сделают несколько сотен. Большого ума для этого дела не требуется.

Пока у меня были сомнения, что эламиты переправятся через Тигр напротив Гуабы. Да, если брать по карте, которых еще нет, это один из самых ближних городов. Только вот километрах в двухстах северо-западнее города река разделялась на два рукава, между которыми много лиманов, соленых озер и заболоченных участков. Придется переправляться дважды и идти по необжитой земле. Первые селения увидят захватчики только возле второго рукава Тигра. Пока добредут, там уже будет пусто, все перевезут в Гуабу. В этом плане у города очень хорошее географическое положение. Опасаться серьезного нападения можно только с севера и с юга, с Персидского залива, но во втором случае надо иметь большой флот, а эламиты не морской народ. Самые большие суда у них из тех, что я видел — речные лодки длиной метров десять.

Разумнее для эламитов навести плавучий мост восточнее города Ларак, который сейчас принадлежит царству Вавилон, где правит Хаммурапи, который войдет в историю, как составитель первого в мире свода законов. Может, были и другие, но о них на начало двадцать первого века ничего не было известно. Купец Апилсина, бывавший в Вавилоне, рассказал мне, что любой может ознакомиться с текстом законов. Во всех крупных городах царства на главной площади установлена черная каменная стела двухметровой высоты. На ней изображен Хаммурапи, который стоит перед сидящим на стуле Шамашем, богом Солнца и правосудия, вручающем ему жезл и печать судьи, а ниже высечены двести восемьдесят две статьи, обязательные к исполнению всеми подданными.

27

Мои предположения оправдались. Приготовления к осаде оказались напрасными. Эламиты в первую очередь собирались вместе с царством Эшнунна напасть на Вавилон и уже на обратном пути заглянуть в Ларсу. Узнав об этом, наш правитель Римсина помирился со своим врагом Хаммурапи, с которым бодается лет десять на северной границе, чтобы вместе отразить нападение горцев, а потом продолжить внутренние аморейские разборки. В Гуабу к шакканакку Нидиттуме прискакал гонец с приказом срочно отправить триста воинов, владеющих наделами от шакканакку Ларсы, и добровольцев к городу Умма, месту сбора армии царства Ларса, после чего проследуют к эшнуннскому городу Шадуппум, расположенному на реке Турран, левом притоке Тигра. Там объединимся с вавилонской и марийской (царство в Среднем Евфрате), чтобы вместе расправиться с общими врагами.

К тому времени посевная закончилась. Я распорядился посеять на оставшихся у меня полях чечевицу, а в финиковом саду в «карманах» между пальмами и по углам добавил к ней еще и дыни, которые пришлись по вкусу Шатиштар. Она на седьмом месяце. Хотел завести наложницу, но красивых рабынь на продажу не привозили, а за связь с чужой можно остаться без какого-нибудь органа, ни в чем не виноватого. Плыть в Льян или Дильмун не было желания. Пока все нужные товары у меня есть. От скуки решил присоединиться к походу, посмотреть, как сейчас воюют, и заодно обзавестись смазливой пленницей.

Отряд из ста редумов (копейщиков в кожаных и/или бронзовых доспехах) и двухсот баирумов (по сто лучников и метателей дротиков) отправился налегке по суше вдоль правого берега реки, по которой волы тянули баржи с провиантом, щитами, шатрами… За ними топали около семидесяти добровольцев, количество которых постоянно менялось. Кто-то присоединялся, когда проходили через населенные пункты, кто-то исчезал. Как догадываюсь, последние просто добирались в безопасной компании до нужного места. Я тоже шел пешком и налегке, только кинжал висел на поясе. Было жарко и парко, поэтому каждый килограмм ноши казался тяжелее в разы. Половодье только закончилось, возле берега реки много досыхающих луж, наполнявших воздух влагой и запахом гнили. Мои доспехи, щит, оружие и провиант вез осел, которого вел на поводу Адад. Вот кому поход был в радость. Как и положено не шибко смелым пацанам, мой раб мечтал быть воином. Судьба распорядилась умнее.

Мы останавливались на ночь в Гирсу и Лагаше, где к нам присоединялись отряды этих городов. Оба показались мне незнакомыми. Они стали больше, обзавелись новыми крепостными стенами высотой метров шесть с девятиметровыми прямоугольными башнями. Свой дом в Лагаше я не нашел, хотя зиккурат был прежний, только подновленный обожженными, красновато-коричневыми кирпичами, благодаря которым казался недавно возведенным. Ни одного светловолосого горожанина, вероятного моего потомка, не обнаружил. В общем, зря я здесь старался в бытность лугалем.

В Умму не заходили. Ее отряд в составе армии царства Ларса ждал нас в месте впадения канала, идущего от города, в реку Тигр. Дальше пошли в составе армии в четыре с половиной тысячи профессиональных воинов и пяти сотен добровольцев под командованием полководца Циллишамаша, сорокадвухлетнего зятя шакканакку Римсины, который, как мне сказали, слишком стар для военных походов.

Если раньше профессионалы и добровольцы часто шли вперемешку, рядом с соседями, друзьями, родственниками, то теперь строго порознь. Мы плелись в хвосте позади обоза, который обязаны были защищать. При этом делиться провиантом с добровольцами перестали. Поскольку большая часть их была голодранцами, мечтающими разжиться на войне, при остановке на ночевку сразу разбредались по окрестностям в поисках съестного. Воровали все подряд. К командующему постоянно приходили жаловаться крестьяне. Он грозился наказать — и спускал на тормозах. Когда зашли на вражескую территорию, грабить начали все. Вечером в разные стороны отправлялись отряды с повозками, которые выгребали всё съестное и мало-мальски ценное подчистую.

Я ходил на охоту, чтобы обеспечить нас с Ададом ужином и завтраком. Если удавалось подстрелить подсвинка или газель, угощал добровольцев. Все равно недоеденное утром протухнет через два-три часа. В ответ нам время от времени подгоняли зерно, бобы, финики…

Город Шадуппум был взят вавилонской армией перед самым нашим приходом. За день пути до него мы встретили караван из повозок, нагруженных трофеями, и пленных, теперь уже рабов, около тысячи, в основном женщин и детей. Эти материальные и человеческие ресурсы теперь будут служить Хаммурапи.

В городе и возле него располагалась только вавилонская армия, довольно хорошо вооруженная, оснащенная и дисциплинированная по нынешним меркам. Костяк составляли шесть тысяч копейщиков, облаченных в доспехи, скажем так, разного ценового диапазона. Из легкой пехоты примерно половина лучники, а остальные пращники и метатели дротиков. Есть с полсотни колесниц, запряженных четверками ослов или онагров. Как по мне, вторые, хоть и относятся к лошадям, такие же тупые, как первые, только уши короче. Колеса у повозок сплошные деревянные. Экипаж — возница и метатель дротиков, которые находятся в кожаных мешках, висящих на обоих бортах. Как мне сказали, используют колесницы по большей части во время погони за развалившейся, удирающей армией.

Марийцы не прибыли. Их предводитель Зимрилим, занявший престол пять лет назад, благодаря военной поддержке Хаммурапи, забил на своего благодетеля, сославшись на ожидаемое нападение кочевников с юга. Или сообразил, что не надо мешать своим соседям ослаблять друг друга. Тогда у них будет меньше возможностей напасть на него.

Мы встали лагерем отдельно от союзников. Я и вовсе выбрал место для палатки в самом дальнем конце от них. Союзник — это понятие, склонное к переменам. Наш полководец Циллишамаш отправился в город засвидетельствовать свое почтение Хаммурапи, с которым три года назад сражался возле Урука. Видимо, встретили его отменно, потому что вернулся только утром с припухшей от пьянки физиономией. В этих краях и севернее выращивают виноград и делают вино, к которому обитатели Южной Месопотамии, где он не прижился, непривычны.

Через день отправились на юго-восток, навстречу эламитам, которые, по данным нашей разведки, шли на помощь своим союзникам-эшнуннам. Тут все дружат друг против друга.

28

Чем хороша Месопотамия в военном плане, так это наличием множества больших равнин, пригодных для сражений. Лесов нет, кустарники попадаются редко и занимают небольшие площади, рек и озер тоже мало. Разве что болота портят картину. Наша и эламитская армии встретились на одной из таких долин. Как предполагаю, противник ждал здесь подхода эшнуннской армии или сигнала от нее, где и когда атаковать. Только вот их союзник заперся в своей столице, боясь высунуть нос. В итоге им придется сражаться в одиночку. Впрочем, армии сопоставимы по количеству. Насчет качества не знаю. Гуабцы, воевавшие с эламитами, утверждают, что те трусы, но делают это как-то слишком эмоционально. О врагах принято говорить уничижительно и расчеловечивать, и чем сильнее они, тем больше оскорблений в их адрес. Издали эламиты не слишком отличались от аморейцев, разве что имели больше бронзовых доспехов, особенно шлемов, которые были самой разной формы, литые и клепанные, с наносниками или без, многие с перьями или метелками из волос на верхушке, но все надраенные до блеска. В солнечном свете горели ярко, создавая как бы ореол над кривыми шеренгами. Вооружение такое же. Пращников больше, чем лучников.

Армии выстроились каждая на своей стороне долины. Делали это неспешно, оттягивая начало предстоящего ужаса. Между передними шеренгами метров пятьсот. Впереди и у тех, и у других лучники и пращники. Метатели дротиков пока стоят на флангах, а позади них колесницы. Отряд ларсинцев на левом фланге, самом опасном. Обычно первым в атаку идет правое крыло на вражеское левое. Кто из этой пары одолеет, за тем и победа. Хотя возможны самые невероятные варианты.

Начала сражение легкая пехота, выдвинувшись вперед метров на двести и обстреляв врага. Точнее, схлестнулись с коллегами из противоположного лагеря. Недаром в русской армии их называли застрельщиками. Попасть в легкого пехотинца из современного оружия очень трудно. Слишком оно медленное, а он подвижен. Разве что на круглом шаре нарвется на острый угол. Заметил несколько таких счастливчиков, как среди наших, так и врагов.

Я тоже вышел на пострелушки. На мне пятнистый, зелено-коричневый, бронежилет из двадцать первого века. Он тонкий и сравнительно легкий, кажется изготовленным из кожи, но ни стрелы, ни камни, выпущенные пращей, не пробьют. Ему не страшны удары копья и даже топора или булавы, разве что сломаются кости под жилетом. Шлем пока не надевал. Уж очень он необычен. За спиной сабля с рукоятью над правым плечом. На поясе слева кинжал.

Я выпустил оба колчана стрел по навесной траектории, но целился в тяжелых пехотинцев, которые пока стоят, ждут команду или когда зазудит ретивое, потянет в бой. Стрелы использую легкие, из тростника, и дешевые, с костяными или каменными наконечниками. Летят далеко и быстро. Видел несколько попаданий. Насколько серьезные, не знаю. По-любому свою лепту в сражение я внес. После чего отправился в тыл за стрелами. Проходя мимо копейщиков из первой шеренги, обратил внимание на их застывшие, напряженные лица.

Адад с ослом стоит примерно посередине между задней шеренгой и обозом. Юноша развязывает пучок из шестидесяти легких стрел, торопливо, с мандражем, будто ворует первый раз в жизни, перекладывает их в опустевшие колчаны. Когда доходит до второго, позади меня слышится рёв тысяч глоток. Наша тяжелая пехота пошла в атаку.

— Колчаны и лук забирай и давай мне шлем и щит, — приказываю я.

Адад быстро выполняет приказ. Он внимательно смотрит, как я надеваю шлем, опускаю забрало из прозрачного пластика, тонкого, кажется, ударь несильно — и разлетится на осколки. Мой раб думает, что это стекло, которое, пусть и не такое прозрачное и тонкое, здесь делают уже не меньше тысячи лет. На самом деле это сверхпрочный материал, которому вдобавок придана форма, чтобы пули рикошетили. Удар холодным оружием тоже будет по касательной.

— Иди вон к тем кустам, — показываю на заросли правее обоза, — и жди меня. Если наша армия побежит, обгони ее и спрячься, где я показывал, дождись меня.

— Хорошо, — быстро соглашается он и со страхом прислушивается к крикам, стонам, звону оружия.

У музыки войны неблагодарные слушатели.

Я направляюсь к левому флангу нашей армии. Там идет рубилово. Позади пехотинцев столпились добровольцы, вооруженные копьями и дротиками. Приказываю и тем, и другим идти за мной. Они подчиняются, приняв меня за командира. Уж больно наряден для простого воина.

Отряд эламитов обогнул немного наш фланг, начал теснить. Первым мне попался косматый широкоплечий мужик с бычьим рогом на верхушке простенького бронзового шлема типа горшка с округлым дном, который древние греки будут называть пилосом. Эламит довольно лихо топором с узким лезвием развалил кожаный щит нашего пехотинца и собрался нанести смертельный удар, когда я саблей рассек до кости ниже локтя его правую руку, незащищенную, если не считать густую поросль черных волосин. Вторым ударом разрубил шею, из которой прямо таки фонтаном выплеснулась ярко-красная кровь. Следующей моей жертвой стал молодой парень с бронзовым кинжалом, бросившийся на меня. Его глаза с расширенными от страха, черными зрачками смотрели поверх круглого щита, обтянутого старой, порепанной кожей светло-коричневого цвета. На голове высокая кожаная шапка, набитая, как выяснилось, овечьей шерстью. Я разрубил ее и голову в ней до межбровья, и кровь залила зажмуренные от боли глаза. Кинжал, которым парень пытался меня уколоть, надраенный, чистенький, сразу упал. Первый удар в бою оказался для него и последним. Я рубанул вправо наискось врага, стоявшего ко мне спиной, а затем в другую сторону, по замахнувшемуся на меня топором, сбив и ранив руку, и вторым ударом рассек кожаную куртку над правой ключицей. Этот тоже отвоевался, хотя еще жив.

Наш левый фланг, увидев поддержку, встряхнулся, воспрял духом, попёр на эламитов. Теперь уже я с последовавшими за мной добровольцами охватил вражеский правый фланг, врезавшись в строй с неудобной стороны для правшей. Сек их саблей быстро и не очень сильно, только выводя из боя. Раненый в правую руку — считай, убитый, толку от него почти никакого. Эламиты сразу подались влево, сминая своих, а потом и назад, по пути наименьшего сопротивления. Побежав от опасности, очень трудно остановиться, особенно, если в спину летят дротики, и ты видишь, как рядом падает сраженный соратник. Мы надавили сильнее — и правый фланг эламитов рассыпался. Наша тяжелая пехота, подталкиваемая задними шеренгами, переместилась на освободившееся место, напоминая при этом густой грязевой сель, сползший по склону горы. Я сразу ушел влево, чтобы не попасть случайно под раздачу. К моим доспехам еще не привыкли, могут принять за врага. Впрочем, моя помощь больше не нужна. Эламиты побежали. За ними сразу началась погоня. В каждой армии есть специалисты по безнаказанному добиванию струсивших. Слева нас обогнули вавилонские колесницы, возничие которых громкими криками и ударами длинных кожаных хлыстов подгоняли ослов и онагров. Следом понеслись наши легкие пехотинцы в надежде захватить пленника. Теперь их черед, пусть порезвятся.

Я тщательно вытер саблю о спину лежавшего неподвижно воина в светлой тунике, поверх которой коричневые завязки кожаного нагрудника, спрятал ее в ножны, отошел в сторону. Голова под шлемом была мокрой от пота, словно не меньше часа колол дрова в такую жару. Когда снял его, легкий ветерок приятно охладил голову. В этот момент я окончательно поверил, что оказался в Древнем мире.

29

У аморейцев доспехи и оружие врага принадлежат тому, кто его убил, если сумеет доказать, что это сделал именно он. Иначе достанутся полководцу. Существует сложная система доказательств с привлечением свидетелей. Обычно, какой отряд где бился, там и собирает добычу, а потом делят между воинами передних шеренг, принимавших участие в стычке, включая погибших, долю которых отдадут их семьям. Мне было проще, потому что сабля наносит длинные резанные раны, а не короткие, как топор, и не колотые, как копье, дротик или кинжал. И стрелы у меня длиннее, чем у аборигенов, не перепутаешь. Оказалось, что я завалил из лука двух вражеских копейщиков с дальней дистанции. Наверное, еще и нескольких ранил, но смогли сбежать. В итоге я прибарахлился четырьмя бронзовыми шлемами и кожаными доспехами с бронзовыми пластинами и пятью простыми кожаными, девятью щитами и кинжалами, семью копьями с бронзовыми наконечниками и двумя бронзовыми топорами. По нынешним временам это целое состояние.

В придачу на меня обратил внимание командующий ларской армией Циллишамаш. Мы с Ададом как раз грузили на осла трофеи, когда он проходил мимо, переполненный чувством самовосхищения. Это притом, что в бою не участвовал, наблюдал с колесницы, стоявшей метрах в ста позади последней шеренги.

— Мне сказали, что ты сын шакканакку и зять шакканакку Нидиттума. Я видел, как ты повел отряд добровольцев в атаку на прорвавшихся эламитов и помог нам. Значит, ты, действительно, не простой воин, а командир. Доложу о тебе шакканакку Римсине. Может быть, он возьмет тебя на службу в свой гарнизон, — пообещал Циллишамаш.

— Я бы предпочел служить ему в Гуабе на командирской должности. В столице слишком много интриг, в которых не силен, — мягко отказался я.

Командующий, судя по хитрой морде, ловкий интриган, улыбнувшись, снисходительно хмыкнул и произнес важно:

— Я передам твои слова, и Римсина примет решение.

До вечера шел сбор трофеев, оказание первой помощи раненым, похороны своих убитых. Чужие, к тому времени сильно подсохшие на жаре, достанутся волкам, лисицам, гиенам, шакалам и птицам-падальщикам. Вороны, присматривавшие за нами в предыдущие дни, приступали к трапезе сразу после того, как люди отходили от трупа метров на десять. Первым делом выклевывали глаза, губы, мясо на щеках…

На ночь мы расположились в паре километрах от места сражения и до утра слушали вой волков, тявканье шакалов и хохот гиен. На рассвете перешли в большую долину по соседству и опять приготовились к бою. Оказалось, что наша разведка то ли проморгала, то ли повелась на грамотную дезинформацию, но пропустила выход армии Эшнунны на соединение с эламитами. Утром выяснилось, что находится она в одном дневном переходе от нас. Решил подождать ее на месте, чтобы атаковать уставшую.

Так и не дождались. Видимо, местные жители предупредили своих, что эламиты разбиты, причем у нас потери маленькие, всего пара сотен убитых. Армия Эшнунны меньше по количеству и, видать, по качеству, потому что их шакканакку не решился дать бой, повернул в обратную сторону.

Гнаться за ними не стали, пошли к эшнуннскому городу Малгиум, расположенному на левом берегу Тигра, возле границы с Эламом. Купцы из Гуабы иногда наведывались в него, обменивали вяленую рыбу и соль на древесину, поступающую от горцев, и другие товары. Двигались мы вдоль реки и только часа три-четыре утром, после чего останавливались на ночлег. Как предполагаю, опасались нападения эшнуннской армии. Сообщениям разведки, которая подвела, веры больше нет.

С едой проблем не было, потому что захватили обоз эламитской армии. Там было так много продовольствия, что выдавали порции муки или зерна, в том числе, и добровольцам. По вечерам я подстреливал какую-нибудь дичь, так что мы с Ададом питались довольно плотно, пусть и не шибко изыскано. После ужина он уходил к корешам из гуабского гарнизона. Они собирались у костра и слушали байки бывалых вояк из первых шеренг. Амореи ставят молодежь в задние, чтобы потихоньку привыкали к войне, если, конечно, враг не прорвется и не дойдет очередь и до них. Последнее сражение длилось от силы полчаса, но восхитительных рассказов хватит на несколько лет.

3

30

В Месопотамии стараются строить города неподалеку от реки, чтобы не рыть длинные каналы, и на высоком холме, чтобы не заливало во время половодья. Наверное, Тигр поменял русло, сместился западнее, потому от него до Малгиума было километров десять. По обе стороны от канала, ведущего к городу, находились финиковые сады и поля, на которых уже успели созреть некоторые овощи. Их собрали разведывательные отряды. Все остальное пошло на корм волам, ослам и онаграм из нашего обоза. Пальмы принялись рубить для изготовления лестниц и на дрова, начав с ближних к нашим лагерям, которые разместились у подножия холма, сразу за рвом шириной метров пять и глубиной около трех, в котором воды было от силы на метр.

Жители города наблюдали за этим с крепостных стен высотой метров пять, сложенных из камней и обожженных кирпичей. Обычных в таких случаях оскорблений не слышно. Значит, не уверены, что выстоят. Большинству из малгиумцев плевать на голод в Эламе и на стремление их правителя расширить свои владения или утереть нос Вавилону, но заплатить за это придется именно им. Даже если отсидятся за крепостными стенами, урожай яровых уже не соберут. Что мы не съедим, то вытопчем. О финиках забудут на много лет. Беднота уж точно. Если мы задержимся здесь до осени, то и озимые не успеют посеять, а значит, как минимум, до середины следующего лета, когда созреют овощи, их ждет голод. Да и осенью надо будет найти зерно на посев. Наверное, в городе есть запасы на такой случай, но на всех не хватит. Так что многие из тех, кто стоит сейчас на городских стенах, имеют шанс стать рабом при обоих результатах осады Мальгиума.

На штурм пошли утром третьего дня до восхода солнца. За предыдущие засыпали ров в нескольких местах, собрали два тарана, привезенные из Вавилона, и изготовили лестницы, не совсем обычные. Даже по стволу растущей пальмы можно забраться без вспомогательных приспособлений, благодаря чешуйкам — остаткам обломившихся листьев, а уж по наклоненному — и подавно. Поэтому спиленные стволы длиной около десяти метров раскалывали напополам и в таком виде использовали для того, чтобы подняться на городские стены. Несколько воинов, прикрываясь щитами, приносили половинку, устанавливали чешуйками кверху и поднимались по ней. Тараны были из дуба и с бронзовыми насадками в виде головы барана. Один вавилоняне покатили к главным городским воротам, которые вели к реке Тигр, второй — к северным, Эшнуннским.

Я не геройствовал, на стены не лез, обеспечивал, так сказать, огневую поддержку штурмовиков. Взяв два колчана дешевых легких стрел, расположился перед рвом, откуда поражал тех, кто слишком увлекался отбиванием атаки. Таких хватало. Если не каждая вторая, то третья стрела находила своего защитника города. При этом чуть сам не стал жертвой малгиумского лучника. Хорошо, что на мне был доспех, который стрела из лука даже не поцарапала. Я сразу поменял позицию, отойдя дальше ото рва. Впрочем, к тому времени штурм уже захлебнулся, и наши воины начали откатываться. Только под той куртиной, напротив которой стоял я, валялось не меньше двух десятков убитых и тяжелораненых. Примерно втрое больше получило легкие или средние повреждения, сами выбрались.

Где-то через час повторили попытку. На этот раз я встал дальше ото рва. Вдруг сдуру попадут мне в голову, а я в соломенной шляпе, потому что в шлеме жарко? Выцеливал исключительно лучников, чтобы отблагодарить. Кто из них стрелял в меня, не знаю, поэтому убивал всех подряд. Шестерых точно завалил. Если всего лишь ранил, то тяжело, на куртине больше не появлялись. Краем глаза наблюдал, как наши воины, прикрываясь щитами, карабкаются по половинкам стволов пальм. Многие занимались сбором фиников, так что им не в диковинку, поднимались быстро. В них летели камни, стрелы, дротики, а наверху встречали копьями и топорами. Обычно на одного штурмовика нападают одновременно два-три защитника, и при этом некоторые умудряются прорваться на сторожевой ход. Пока все шустрые там и погибали, но ведь и горожан на крепостных стенах становится все меньше.

Вторая попытка тоже оказалась неудачной, хотя урон противнику мы нанесли немалый. Оставив под стенами еще несколько десятков трупов, армия царства Ларса вернулась в лагерь зализывать раны в прямом смысле слова. Слюна считается лучшим антисептиком, не сильно уступая солёной воде. Моря рядом нет, так что лечатся тем, что всегда с собой. Плюс мази. Не знаю, из чего их делают, но советское хозяйственное мыло в сравнение с ними прямо таки женские духи экстра-класса.

31

Осада затянулась. Мы уже третью неделю торчим под стенами Малгиума. Несколько штурмов результата не дали. Горожане разбили камнями оба тарана, а потом подожгли. Ждем, когда привезут еще два. Не уверен, что они помогут, потому что с каждым следующим штурмом воины все неохотнее карабкались по оставшимся, немногочисленным, пальмовым стволам на городские стены и быстрее отступали. Амореям не хватает опыта захвата городов. Чему-то научились у шумеров, которые тоже были не шибко продвинутыми в этом плане, но этого мало. Им даже в голову не приходило сделать подкоп и выжечь грунт, я уж не говорю о сооружении передвижных башен и других осадных приспособлений. С советами не лезу. Это не моя война. Побуду еще немного, до сбора урожая, и свалю домой, когда наберется группа добровольцев. Вдвоем с Ададом идти стрёмно, хотя он уверен, что со мной преодолеет любые опасности. По обоим берегам Тигра шастает много банд эламитов в поисках добычи.

С другой стороны сидеть тупо в лагере мне тоже скучно. Утром порыбачу в канале, вечером схожу на охоту, а остальное время валяюсь в тени под навесом, который соорудил для меня Адад из палатки и трофейных копий. Вот прямо физически чувствую, как тупею. Иногда от безделья начинаю писать на земле формулы, которые мои соратники принимают за колдовские заклинания. То, что я колдун, сомнению не подлежит.

Как-то ближе к полуночи в новолуние я переоделся в привезенный из дома, специально пошитый к походу темно-серый костюм ниндзя из комиксов. Представляю, как хохотали бы синоби, если бы узнали, что это их традиционный наряд. С собой взял только нож и бронзовые сюко — браслеты с когтями для лазания по стенам. Разбудив Адада, которого знают все в нашем лагере, заставил проводить меня до рва, чтобы часовые не грохнули с перепугу.

Юношу оставил на одном берегу, а сам перебрался на противоположный по мягкому, все еще не утрамбовавшемуся грунту, который наносили с полей. Под городской стеной лег на теплую землю, пахнущую полынью. Горожане разрешили забрать тела убитых из-под стен. Видимо, самим надоели ночное чавканье, вытье и драки падальщиков. Со стороны башни доносились негромкие голоса, мужской и женский или детский. Во время последних штурмов на стенах были и женщины, и подростки, метали камни. На куртине тихо. Я подождал еще немного, после чего с помощью бронзовых сюко быстро поднялся по стене. Последний раз делал это перед отправлением в поход, возобновлял навыки. Добравшись до просвета между зубцами, осторожно протиснул голову, осмотрелся. Тихо и пусто в обе стороны сторожевого хода. Перемахнул на него, приземлившись бесшумно, и сразу лег за грудой камней, потому что со стороны башни донесся строгий мужской голос. Подумал, что этот тип увидел меня. Нет, прогонял девушку, которая отвлекала (развлекала) часового. Он мог направиться в соседнюю башню мимо меня, поэтому я быстро спустился в город, оказавшись рядом с другой кучей камней, в разы больше. Наверное, их заранее навозили с гор, по потребности поднимая на сторожевой ход, чтобы не сильно загромождать его. На улицах ни души, даже собак не слышно. Это животное не пользуется популярностью у оседлых амореев. Наверное, является символом пастуха, кочевника, а они теперь горожане.

По сторожевому ходу кто-то прошел в сторону соседней башни. Не зря я спустился с него. Не дожидаясь, когда затихнут шаги, пошел в обратную сторону, к городским воротам, которые выходили на восток, в сторону гор и Элама. Передвигался бесшумно и плавно, как привидение. Аборигены, заточенные на всякую нечисть, если увидят, запросто примут меня за какое-нибудь мистическое существо и не поднимут крик, чтобы не привлечь к себе внимание, не накликать беду на свою голову.

Из сторожки у ворот доносился дружный храп. Спало там не меньше десяти человек. Снаружи нет никого. Наверное, часовые находятся на или в надвратной башне. Внутренние ворота прикрыты, но не заперты. В тоннеле темно и воняет человеческой мочой. Видать, несущие службу в сторожке, проснувшись по нужде, отливают здесь. Как бы не совсем возле своего временного убежища, но и далеко ходить не надо. Вдоль стен кучи больших камней и горки земли, постоянно натыкался на них. Внешние ворота привалены и присыпаны, но слабенько. Раскидать завал — час работы группе из пяти-семи человек. Скорее всего, не ожидают нападения здесь, а если увидят приготовления, то укрепят, или не заваливают сильно на случай вылазки. Наши поймали горожанина, который ночью пытался сбежать из осажденного города. Он поведал, что малгиумцы ждут, что придет на помощь армия из Эшнунны. Они пока не верят, что правитель бросил их, отступив в столицу.

По улице вдоль стены прошел отряд из двух десятков человек с щитами и копьями. Шагали молча и не в ногу. Передний вместо оружия нес зажженный факел из тростника, намазанного битумом. Это был рослый мужчина без головного убора. Судя по отблескам, на нем доспех из бронзовых пластин. Возле сторожки остановились. Командир передал факел одному из воинов, а сам зашел внутрь. Послышались звуки ударов — и храп тут же прекратился, сменившись руганью. Командир вышел, пообещал напоследок еще раз избить на обратном пути, если застанет спящими, и пошел дальше. Видимо, проделывает это частенько.

Из караульного помещения вышли два человека, отлили на внутренние ворота и поднялись на верхнюю площадку. Оттуда пришли двое других. В караулке негромко переговаривались, проклиная и обещая отомстить. Как догадываюсь, слова на ветер.

Я, обогнув по дуге, бесшумно проскользнул мимо них, направился к тому месту, где спустился в город. Возле кучи камней поднялся на сторожевой ход. В башне опять болтали мужчина и женщина, но теперь шепотом. Судя по хихиканью дамы, ей говорили комплименты, может быть, еще и руками. Меня, спустившегося по внешней стороне городской стены, не заметили.

32

Шатер Хаммурапи был из кожи желто-коричневого цвета. Видимо, сперва покрасили под золото, но со временем потускнел, облез, приобрел оттенок детской неожиданности. Вокруг него, одно кольцо рядом, а второе, побольше, метрах в двадцати, стоял караул из рослых по нынешним меркам копейщиков. Самый длинный был мне до носа. Командовал ими крепыш с длинной черной волнистой бородой, связанной внизу в пучок зеленой ленточкой. Он стоял у входа в шатер, когда меня остановили часовые внешнего кольца, подошел, чтобы узнать, зачем я приперся.

— Мне надо поговорить с Хаммурапи. Я знаю, как захватить Малгиум, — громко, чтобы услышали в шатре, сообщил я о цели прихода.

— А кто ты такой? — первым делом спросил он.

— Доброволец, зять шакканакку Гуабы, — представился я.

— Скажи мне, я передам ему, — потребовал командир караула.

— Чтобы награду получил ты? — усмехнувшись, поинтересовался я.

— Тогда проваливай отсюда! — грозно потребовал он.

— Хорошо, я уйду. Когда надоест торчать под стенами города, найдете меня, если к тому времени не уплыву домой, — насмешливо произнес я и развернулся, намереваясь выполнить сказанное.

— Пропусти его! — послышался властный голос из шатра.

Хаммурапи пятьдесят два года. Голова и борода уже с сединой. Волосы длинные, волнистые, сзади собраны в хвост, а с висков свисают завитые пейсы. Борода средней длины с горизонтальными «волнами», снизу подстрижена ровно. Нос длинный, мясистый, с многочисленными крупными порами, глаза светло-карие с поволокой, словно замечтался о любимой женщине. Одет в длинную, почти до пят, белую тунику с длинным рукавом, вышитую золотой нитью в виде налагающихся друг на друга овалов, из-за чего образовывался узор, похожий на растительный. На запястьях по золотому браслету, а на безымянных пальцах обеих рук по золотому перстню с ляпис-лазурью, священным камнем амореев. Сидел он у дальней от входа стены шатра на стуле с высокой спинкой, изготовленном из красного дерева. Смуглые, темные, босые ноги стояли на плоской черной кожаной подушке.

Амореи еще не обзавелись восточным холуяжем с унижающими ритуалами. Я кивнул, поздоровавшись, шакканакку Вавилона сделал то же самое.

— Ты не похож на аморея, — сделал он вывод.

Я рассказал байку про младшего сына-путешественника, чудом спасшегося во время шторма и застрявшего в далекой стране.

— Как долго вы добирались сюда? — полюбопытствовал он.

— Почти полгода, двигаясь все время на юг, — ответил я и добавил красочную деталь: — В моей стране намного холоднее. Даже на равнинах везде растут деревья, как у эламитов в горах.

— Твой народ кочует вместе со скотом? — спросил он.

— Нет, живет в городах, даже бо́льших, чем видел здесь, — ответил я.

На территории будущей России уже есть городища, но насчет их размеров приврал, конечно. Хотя, кто его знает? Деревянные постройки сгнивают быстро и практически бесследно, поэтому даже большие города могли превратиться в прах за три с половиной тысячи лет.

— Хочешь вернуться домой? — поинтересовался шакканакку Вавилона, внимательно глядя мне в глаза.

— Уже не сильно, — как бы с горечью признался я. — Понимаю, что без большого отряда не доберусь, потому что по пути будет много враждебных народов. Стараюсь не думать об этом.

— Как ты собираешься захватить город? — перешел он к делу.

— Осел, нагруженный золотом, откроет ворота любой крепости, — ввел я в оборот выражение, которое будут приписывать отцу Александра Македонского.

— Сколько его потребуется? — задал вопрос Хаммурапи.

— Шесть манна (три килограмма), — ответил я.

Запросил так много не потому, что позарез было нужно золото, а чтобы ценили меня дорого.

— В городе возьмешь намного больше, — добавил я, заметив, как собеседник вскинул удивленно густые и широкие черные брови.

— Я знаю, — согласился он. — Думал, потребуется больше.

Значит, я сильно недооцениваю себя.

— Если дашь мне золото до наступления ночи, под утро откроются ворота, выходящие в сторону гор, — сказал я. — Будет хорошо, если никто не узнает об этом, пока не случится. Пусть воины ведут себя, как обычно, ложатся спать, но предупреди командиров, что ночью возможна вылазка горожан.

— А если не получится? — спросил он.

— Тогда верну золото, — пообещал я. — Сбежать все равно не смогу, слишком приметный.

— Это верно! — улыбнувшись, молвил Хаммурапи.

33

Ночь выдалась заездная. В этих краях они ярче, ближе и ядренее. Кажется, что смог бы сорвать любую, как яблоко, если бы дотянулся. В этот раз я пересек ров в сопровождении десяти добровольцев, которым пообещал большие трофеи и пять шиклу серебра сверху по прибытию домой. В армии царства Ларса о переданном мне золоте не знает никто, даже Адад. Тяжелый кожаный мешочек с шестью золотыми параллелепипедами неправильной, округлой, как бы смятой формы занимал очень мало места. Я засунул его в торбу, а ее под трофеи, приказав рабу ждать меня, никуда не отходя от нашей стоянки, даже если мы захватим город. Адад с легкостью заверил, что с места не сдвинется, потому что не сомневался, что в ближайшие дни Малгиум не возьмут. В нашей армии уже пошли разговоры, что зря здесь торчим, что пора послать зазнаек-вавилонян к разным злобным богам и вернуться домой.

Оставив добровольцев на склоне холма перед куртиной, подождал малость, прислушался и, убедившись, что на сторожевом ходе никого нет в этом месте, быстро вскарабкался на стену неподалеку от надвратной башни. Не хотелось убивать воркующую парочку на соседней. Понимаю, что их разлучат, что парень погибнет в бою или станет рабом, но пусть пострадают от других. Здесь службу несли пятеро воинов. Только один поглядывал с верхней площадки в сторону нашего лагеря в пол полусонного глаза, а остальные дрыхли. Ночь была обычная, спокойная, как и все предыдущие. Никто в здравом уме не будет воевать, пока не рассветет, потому что аморейские боги имеют дурную привычку шляться среди смертных в темное время суток. Вдруг в бою случайно зацепишь кого-нибудь из них⁈ Это хуже, чем получить топором по голове и умереть сразу, без продолжительных мучений, которые обязательно организуют боги в отместку.

Часовой на надвратной башне почувствовал меня в самый последний момент, когда был за его спиной, и, испуганно вздрогнув, начал поворачиваться. Стальной нож вошел ниже затылка, убив мгновенно. Малгиумец только икнуть тихо успел. Я придержал его, чтобы опустился на деревянную площадку медленно и без шума. Затем разобрался с четырьмя его спящими соратниками. Все-таки на посту надо бдить, а не дрыхнуть.

На среднем ярусе никого не было. Остальные члены караула надвратной башни, одиннадцать человек, спали в помещении при ней. В мирное время там тусуется стража на воротах, обдирает горожан, кого сумеет. Храпели знатно. Судя по свежему перегару, употребили кувшин вина или больше. Я начал с «молчунов» и закончил самым громким. С последним без особой предосторожности, поэтому он успел помычать и поскрести зубами по моей левой ладони, обслюнявив ее. Мне почему-то стало очень мерзко. Долго тер ладонь о его тунику, чувствуя под ней еще теплое тело.

Дальше была самая сложная часть операции. Никто из моего отряда не то, что не проходил курс обучения, подобный тому, что у синоби. Эти болваны даже ходить тихо не умели, не говоря уже о том, чтобы без шума взобраться на крепостную стену. Они закинули мне конец толстой веревки со сделанными мной мусингами, который я завязал вокруг зубца, после чего начали по одному подниматься наверх. Мне кажется, слоны, не умеющие лазать по стенам, проделали бы это тише. Я уже решил, что их обязательно услышат, и придется вернуть золото. То ли на соседних башнях приняли наши маневры за отправление или прием гонцов, то ли там тоже спали, но тревогу никто не поднял.

Я привел свой отряд в тоннель в надвратной башне. Там зажгли две масляные лампы. Показал парням фронт работ — что и куда переместить, чтобы приоткрыть внешние ворота настолько, чтобы свободно проходил хотя бы один воин с щитом.

— Я буду следить снаружи. Если стукну кулаком три раза во внутренние ворота, тушите лампы, ложитесь на землю и помалкивайте и не шевелитесь, чтобы не услышали. Я отвлеку стражу, уведу за собой, а потом вернусь сюда, — предупредил их.

Они, конечно, не поверили, но пять шиклу серебра — это большая ценность, а если еще и трофеи захватят…

Видимо, сегодня ночной сменой руководил другой командир, потому что никто не пришел проверить несение службы, чего я опасался. У приведенных мною парней могли сдать нервы. Кто-нибудь выскочил бы с перепуга из тоннеля — и завалил бы операцию.

Поняв, что проверки не будет, я сходил к следующей башне, обычной прямоугольной, и зачистил на ней десять человек. Только один из них бодрствовал, но разгуливал по сторожевому ходу, возвращаясь от следующей, угловой. Наверное, от скуки ходил туда в гости к корешу. Когда он зашел под верхнюю площадку, где было темнее, чем снаружи, не заметил меня, присевшего в углу, направился к деревянной лестнице, ведущей наверх. Возле нее и умер.

Когда я вернулся к надвратной башне, парни уже заканчивали расчистку прохода в тоннеле. Вшестером сняли толстый прямоугольный брус, который лежал на крюках, приделанных к двум створкам внешних ворот и стенах по обе стороны от них, служил запором. Правая створка подалась наружу с тихим скрипом. Приоткрыв ее на самую малость, чтобы мог протиснуться человек без доспехов, отправил одного добровольца к Циллишамашу, чтобы заходили в город по одному и как можно тише.

Ждать пришлось долго. Несмотря на то или именно потому, что командира ларсцев предупредил не только я, но и Хаммурапи, отнеслись с обычным пофигизмом. Видимо, никто не верил, что ворота действительно откроют. Первые воины подошли, где-то через полчаса, когда я послал гонца к шакканакку Вавилона и второго — к Циллишамашу. Шли не по одному, а группами, переговариваясь вдобавок. Я не учел отсутствие дисциплины и дебилизм нынешних вояк. К счастью, защитники города были не лучше. Мои тумаки быстро вразумили болтунов, сразу начали вести себя тише, а зайдя в город, и вовсе сосредоточились, приготовились к бою. Первую сотню я оставил охранять подходы к воротам, а следующих направлял сперва на сторожевой ход, чтобы ждали там. Постепенно отдельные группки превратились в тонкий ручеек, который становился все шире. Когда зашло сотни три, я повел свою десятку внутрь города, а оставшимся приказал держать оборону, пока не подойдут основные силы.

Мой отряд шел посередине улицы, как будто мы малгиумцы, ночной дозор, у которого закончились факела. Из пары дворов нас обгавкали собаки. Не там их держали во время осады. Никто не помешал нам дойти до той части города, что была возле ворот, ведущих к реке Тигр. Тут, как мне сказал один из добровольцев, бывавший в Малгиуме вместе с купцом Лунанной, находился район богачей. Мы выбрали четыре двора побольше и подождали, когда со стороны открытых ворот послышались громкие крики и звон оружия.

Я разделил свой отряд на три группы по три человека и направил в три двора:

— Сперва быстро забирайте самое ценное и несите в четвертый двор, где буду я. Потом возвращайтесь за остальным. Скоро сюда набежит много желающих пограбить, — а десятому приказал: — Стой на улице и отгоняй остальных. Говори, что эти дома захватили те, кто открыл ворота, но в драку не ввязывайся. Если будут наглеть, отступай во двор и зови меня.

Четвертый двор был самый большой и домов в нем целых три, не считая хозяйственные постройки. В кошаре, расположенной сразу у ворот, метнулись от меня к дальней ограде овцы. Отара большая, голов на пятьдесят. Из постройки рядом с ней вышел старик-раб с выбритыми волосами ото лба до темени. Увидев меня с саблей в руке, замер, покорно склонив голову.

— Буди своих бывших хозяев, выгоняй во двор, — приказал я. — Теперь они будут такими же вардумами, как ты.

— Сейчас сделаю, господин! — радостно произнес он и рванул к самому большому дому.

У старика появилась редчайшая возможность рассчитаться за многие годы издевательств. Пусть потешится.

34

Разграбление Малгиума продолжалось два дня, после чего бо́льшая часть армии вавилонян отправилась восвояси. Приближалось время сбора фиников и многих огородных культур. Остался отряд в три сотни человек, который присматривал за тем, как рабы-мужчины сносили крепостные стены и разрушали дома, в первую очередь квартал местного шакканакку, убитого ночью во время захвата города. Оказывается, это он ходил с факелом, проверял посты. Одну ночь поленился — и поплатился. Не знаю, чем именно провинился город перед Хаммурапи, но причина была весомой, раз решил сравнять его с землей. Сейчас так не поступают. Захваченную территорию включают в свои владения, увеличивая приток налогов и армию, раздавая наделы воинам.

Ларская армия отправилась домой на третий день. Задержались, чтобы сколотить плоты из пальмовых стволов и досок и брусьев, найденных в городе. Здесь древесины намного больше, потому что горы ближе. По прибытию к месту назначения плоты будут разобраны и разделены, как часть добычи. Сложили на них всё мало-мальски ценное, включая свежие, не выделанные шкуры. Тягловый и вьючный скот и рабов, нагрузив, погонят по правому берегу реки Тигр, а овец, коз и птицу порезали и съели. Прямо таки давились мясом. Как догадываюсь, некоторые за год не съедали его столько, сколько в захваченном городе за три дня.

Я с самой объемной, тяжелой и ценной добычей отправился на плоте. Так комфортнее и быстрее. Адад с нашим ослом и еще одним, трофейным, тоже нагруженными, пойдет по суше.

Взяли мы неплохо. По обеим армиям распространился слух, что Малгиум захватили, благодаря тому, что я подкупил кого-то из горожан и открыл ворота. Кого именно и куда делся этот человек, никто не знал. По поводу суммы тоже ходили самые невероятные слухи. Получалось, что я здорово продешевил. В благодарность за это с моего отряда не взяли треть добычи в пользу шакканакку Римсина. Все захваченное мы поделили по-братски: мне три доли, остальным по одной.

Доставшихся товаров и рабов хватило мне, чтобы выдать по пять шиклу, которые обещал отправившимся со мной на ночное задание, и много чего осталось. В том числе старый раб, которому я разрешил побрить голову и подарил ему дом бывших его хозяев, и юная рабыня, которую, как позже узнал, звали Аматилия. Ее привели из дома напротив одной из первых. Я уже собирался заняться дочкой хозяев того, в котором обосновался. Увидев эту девчушку лет двенадцати-тринадцати, которая никак не могла поверить в происходящее, пыталась проснуться и облегченно вздохнуть, решил, что она подойдет больше. Холеное личико и руки, не знавшие забот и хлопот, большие темные глаза, переполненные страхом и надеждой, маленькие ступни, не привыкшие ходить босиком. На Аматилии была короткая белая туника. Алые отблески пламени факела, принесенного и зажженного старым рабом, метались по тонкой ткани, дорисовывая в моем воображении скрытое под ней.

— Отведи ее в дальнюю комнату и проследи, чтобы никто не тронул, — приказал я рабу.

— Хорошо, мой господин, — произнес он и, оттолкнув дочку бывшего своего хозяина, отвел Аматилию в дом.

Мои подчиненные приносили трофеи и приводили новых рабов. Я осматривал девушек, но ничего лучше так и не увидел. Когда закончили сбор в домах по соседству, и улицу заполнили припозднившиеся воины нашей армии, я приказал своим занять оборону у ворот, никого не впускать во двор, даже Циллишамаша и Хаммурапи. Если последние, действительно, появятся, разбудить меня.

Аматилия сидела на кровати, прижавшись спиной к стене и обхватив согнутые в коленях ноги. Увидев меня, зашедшего с горящей масляной лампой, втянула голову в шею, словно ждала тумаков.

— Не бойся, самое страшное уже позади. Ты досталась богатому человеку, так что твой образ жизни не поменяется. Будешь моей наложницей. Все равно тебя вскоре отдали бы замуж, покинула бы родной дом, — попробовал я успокоить девушку.

После моих слов она заплакала. Наверное, от счастья. Когда снимал с нее тунику, покорно подняла руки, после чего размазала ими слезы на лице. Ни сиськи с темными сосками, ни густые черные волосы на лобке не закрывала, будто совсем не стеснялась чужого человека. Молча легла навзничь и зажмурила глаза: делай, что хочешь. И я сделал. Ее тело пахло юностью, но реагировала на мои ласки бурно, как опытная женщина. Лишаясь девственности, даже не пискнула, а когда было слишком приятно, кусалась и царапалась, как будто делаю ей больно. Дикая женщина, мечта маньяка. А с виду такая тихая, скромная. Насладившись, свернулась калачиком, положив голову на мое правое плечо, и опять заплакала, но на этот раз эмоциональнее, глубже и часто шмыгая носом. Подозреваю, что переосмысливала произошедшее. С одной стороны прежняя хорошая жизнь внезапно закончилась, а с другой — в новой есть свои неожиданно приятные моменты.

35

Шатиштар, как мне показалось, отнеслась к наложнице спокойно. Ей сейчас не до секса и склок, последние недели беременности. Все равно кто-то должен был появиться. Достойных мужчин на всех не хватает, надо делиться. Я поселил Аматилию в дальней комнате правой части дома, а в ближней теперь жили рабыни Ребриша и Нашатум. Последняя нянчила мою наложницу с рождения. Как я понял, когда у Шатиштар появлялось желание проявить отрицательные эмоции в адрес Аматилии, вместо них скандалили рабыни. Что-то типа бокса по переписке.

Где-то через пару недель моему тестю Нидиттуме, шакканакку Гуабы, пришла глиняная табличка от Римсины, шакканакку Ларсы, назначить меня командиром сотни легкой пехоты вместо погибшего во время штурма Малгиума и выделить полагающийся этому статусу иль — поле площадью один буру (шесть целых три десятых гектара). Это слово можно перевести, как поместье. Оно, действительно, делало владельца состоятельным человеком. С одного буру в среднем собирали тридцать курру ячменя, то есть четырнадцать центнеров с гектара. В некоторых советских колхозах им бы позавидовали. Впрочем, в Нечерноземье климат намного хуже. Шесть курру надо в среднем на прокорм семьи. Немного меньше на семена. На остальное можно накупить чего угодно. На этом поле сейчас рос кунжут. Моим оно будет после сбора урожая. Сын погибшего станет воином, как отец, но не сотником, потому что эту должность надо заслужить, по наследству не передается. Он получит иль баирума в шесть ику (чуть более двух гектаров). Редумам выделяли на два ику больше.

Я нанял восемь человек, чтобы до посева озимых заготовили сорок-пятьдесят тонн сыромолотого гипса. Как раз начался сбор фиников, людей не хватало, пришлось заплатить работникам больше. Рассчитывался урожаем, благо в среднем получилось по двести двадцать килограмм с пальмы — довольно неплохо. Затем пошла чечевица, давшая по двенадцать центнеров с гектара. Треть ее я продал жителям Гуабы, что-то оставил себе на еду и посев на новом поле следующим летом. Все равно оставалось много. Решил отвезти на шлюпе в окрестности Льяна. Там заплатят намного больше, чем в Ларсе или других городах нашего царства. К тому же, куплю нужные мне товары, которые в Гуабе в дефиците.

Вышли рано утром со свежим западным ветром, который резво погнал к восточному берегу Персидского залива. Матросами были Адад и Гимил. Пока на руле стоял первый, все было хорошо. Как только заступил второй, ветер начал заходить против часовой стрелки, сменившись на юго-западный, потом на южный, юго-восточный. Я приказал лечь в дрейф, дождаться, когда дойдет до северо-восточного, и пойдем курсом галфвинд. Нарезать галсы не имело смысла, потому что мы уже были неподалеку от эламского берега. Так и не дождались. До наступления темноты ветер не менял направление, постепенно слабея, а потом и вовсе сдох. Мы спокойно переночевали в открытом море, а поутру опять задул с юго-запада, постепенно заходя против часовой стрелки. На третий день все повторилось, только вот мы почти добрались до нужного мыса. Оставалось миль пять, и я посадил матросов на весла, а сам встал на руль. Двигались против ветра со скоростью менее одного узла. Нас заметили с берега, и вскоре навстречу понеслись лодки рыбаков и ловцов жемчуга. Как им были благодарны Адад и Гимил, уставшие грести в жару!

Мы легли в дрейф, приняли к каждому борту по лодке, к которым в свою очередь ошвартовались другие, и начался восточный базар с громкими возгласами и яростной жестикуляцией. Я запросил за чечевицу пять цен Гуабы, сошлись на четырех. Дальше был торг по каждой большой жемчужине. Начал с них, чтобы освободить место трюме для объемных товаров. Они дорогие, чечевицы уходит много, а сами помещаются в маленьком кожаном мешочке, который висел на льняном гайтане на моей шее. Затем перешли к каолину, который складывали в освободившейся кормовой части трюма, и выделанным кожам. Последними были овечья шерсть и доски, дубовые, ясеневые, сосновые. Я уже заканчивал базар, отдавал последние чаши бобов, когда заметил, что поджидавшие неподалеку лодки вдруг рванули к берегу.

К нам довольно быстро приближалась двенадцативесельная, на носу которой стояли два воина в доспехах, вооруженные копьями. Скорее всего, это воины гарнизона Льяна. Предполагаю, что Урутуку не понравилась моя торговля напрямую с ловцами жемчуга или просто решили захватить вражеское судно. Между нашими царствами ведь война идет, причем не в их пользу. Не знаю, как в Эламе называется градоначальник, но правитель страны наверняка похвалит его за нанесенный ущерб врагу.

— Быстро поднимаем паруса! — крикнул я своим матросам.

Теперь ветер был попутным, но слабым. Да и парусник не разгоняется так быстро, как весельная лодка. Стало понятно, что нас скоро настигнут, если не принять меры. Я натянул тетиву на лук, положил под руку колчан с легкими стрелами. Первую выпустил в стоявших в носовой части лодки. Ее приняли на щит. На дистанции метров сто пятьдесят обычная тростниковая стрела с костяным наконечником его не пробивает. Следующую выстрелил в гребцов. Их головы в соломенных шляпах едва возвышались над бортом. Первая никого не задела, а вторая угодила в шею сидевшему на левом борту вторым от носа. Гребец выронил весло и завалился вперед. Лодка вильнула влево. Правый борт открылся больше, и я выпустил по гребцам одну за другой три стрелы. Все нашли свою цель, причем одна на левом. Лодка прошла вперед по инерции несколько метров и замерла, потому что все гребцы, бросив весла, наклонились, спрятавшись за бортами, а кто-то и вовсе лег на дно ее. На крики и угрозы двух копейщиков, которые повернулись к ним, подставив мне спины, внимания не обращали. Чтобы и у этих пропало желание гнаться за нами, прострелил одному ногу. Он увидел полет стрелы в самый последний момент, не успел закрыться. После чего присел, выставив щит.

К тому времени мы уже набрали скорость, и расстояние до лодки начало увеличиваться. Почти пустой шлюп даже при слабом попутном ветре разгонялся узлов до пяти. Это максимальная скорость нынешних весельных лодок при полном комплекте гребцов. Впрочем, у эламитов уже пропало желание сближаться с нами на дистанции выстрела из лука.

До темноты, когда ветер убился, были уже так далеко от берега, что его не было видно. Там легли в дрейф. Сейчас в открытом море безопаснее. Я, как положено «сове», первым заступил на вахту, разрешив матросам покемарить. Они здорово испугались. В лучшем случае стали бы рабами. Хотя для Адада перемена была бы небольшой. Я полулег на кормовой банке, вытянув ноги. Смотрел в чистое звездное небо и думал, что, наверное, богиня Иштар предупреждала меня, мешала дойти до Льяна, а я не прислушался, переупрямил — и чуть не влип. В следующий раз буду внимательнее относиться к таким предупреждениям.

36

Вернувшись в Гуабу, я отдал в аренду поле и финиковый сад, приобретенные в прошлом году. Оставил себе только полученный в приданое за Шатиштар, где высадил по краю у канала, чтобы легче было поливать круглый год, набирая воду ведрами, привезенные из Малгиума саженцы яблонь, груш, инжира, граната и кизила. Через несколько лет будут свои фрукты, которые в Гуабе мало кто выращивает, невыгодно. Новое большое поле тоже придержал, пока не доведу до ума. После сбора кунжута на него навезли и рассыпали сыромолотый гипс, а потом перепахали стальным плугом, хорошенько обработали новой пятирядной бороной, сколоченной из дубовых брусьев и жердей, привезенных из-под Льяна, и засеяли пшеницей.

В месяце улулу (август-сентябрь) Шатиштар родила сына, названного Илимаилумом. Он был светловолос и светлокож, как папа, но глаза темно-карие, в маму. Благодаря сыну, я стал полноправным членом клана, правящего в Гуабе официально и не очень.

После окончания посевной занялся производством ультрамарина из привезенного каолина и мыла, которое теперь делал из кунжутного масла, добавляя разные ароматические добавки. Получалось дороже, зато ароматнее. Масло с содой, полученной после сожжения солянки и тамариска, варил в бронзовом котле до образования всплывающих на поверхность комков «мыльного клея», после чего засыпал морскую соль. Она осаждала глицерин и посторонние примеси, которые сливали, добавляли воду и соду и продолжали процесс до тех пор, пока не прореагирует все масло. Полученный продукт взбивали до образования однородной массы, добавляя сок разных растений, как ароматизаторы, а частенько и красители, после чего раскладывали по формочкам. Такое мыло больше понравилось аборигенам, но не всем было по карману. Сначала делал его для нужд своей семьи. Шатиштар подарила несколько кусков родственникам. Те распробовали халяву, понравилось, захотели еще. За ними потянулись другие богачи. Приобрел немного Лунанна и продал в соседних городах. В итоге часть холодного времени года, пока не закончились излишки кунжутного масла, мои рабы занимались производством мыла, делая меня еще богаче.

Повышение урожая на прошедших гипсование полях потянуло за собой рост населения в Гуабе. Раньше был отток жителей. Многие уезжали в Ларсу или другие города побольше. Когда я появился в Гуабе, в ней было много пустырей, особенно на окраинах. Теперь их выкупали или арендовали приезжие, не только беднота, но и состоятельные ремесленники. Если есть излишки еды, появляется спрос на промышленные товары. В городе стало больше ткачей, кожевников, красильщиков, гончаров, столяров… Я тоже приобрел пустырь рядом с каналом и обнес его дувалом, сделав там склад древесины, собираемой на постройку судна побольше. Запасы постоянно пополнялись досками и бревнами, которыми купец Апилсина расплачивался за ультрамарин. У меня были надежды, что займусь постройкой судна уже следующим летом, но морской бой с эламитами сильно подкорректировал эти планы. Один из главных источников пополнения древесины теперь был недоступен. Желание соваться на шлюпе в окрестности Льяна у меня пропало. Может быть, следующим летом смотаюсь в Дильмун и приобрету что-нибудь у купцов из Мелуххи. В это время года их уже там нет.

По моему совету шакканакку Нидиттума организовал рытье нового канала ниже по течению реки Тигр. Почва там была сильно засоленная и раньше не пользовалась спросом. Теперь проблема перешла в разряд решаемых. Богатые скинулись деньгами, продуктами или трудом рабов, благодаря чему приобрели, согласно вкладу, новые земельные участки рядом с рекой, а остальные были проданы или сданы в аренду любому желающему. Я тоже, выделив чечевицы и наняв рабочих на рытье канала, приобрел поле размером в один буру и рядом участок в три ику под финиковый сад. На холме ниже по течению реки и неподалеку от освоенных земель появилась деревенька, в которой построили дома бедные арендаторы и наемные работники. Вокруг города опять задымили костры для производства сыромолотого гипса. Спешили обработать поля до половодья, платили хорошо. Желающие заработать повалили к нам со всех сторон. Кое-кто из них решил остаться навсегда. В полусонной, особенно в холодное время года, Гуабе вдруг началась движуха на зависть столицам. Мой тесть расхаживал по городским улицам с видом вершителя судеб местечкового разлива.

37

Утром я раздавал наряды своим рабам и наемным работникам и, если повозка им не требовалась, отправлялся на ней на охоту. В противном случае брал с собой осла. У меня на шее теперь большая орава, и всем хочется кушать мясо, а не давиться бобами и лепешками. Цель добыть какого-то определенного зверя не ставил. Кто попадется, тому и буду рад.

Этим утром повозка не была нужна, потому что возили сыромолотый гипс на поля на арбе, запряженной волами, и я поехал на ней, чтобы забраться подальше от города, где никто не распугивает дичь. Небо заволокли темные тучи. В Нечерноземье из таких обязательно бы полило, а здесь возможны варианты, причем скорее нет, чем да. На всякий случай я надел кожаную накидку с капюшоном, изготовленную для морских путешествий.

Сперва проехал по полупустыне, покрытой пятнами зелени, для которой здесь холодное время года лучше, чем жаркое. Никто достойный моих стрел не попался. Повернул к густым и широким зарослям тростника, где всегда есть добыча. Еду себе, посматриваю по сторонам. Вдруг слышу в зарослях тростника кто-то, вроде бы, плещется, ломает с хрустом стебли и глухо рычит. Я остановился, слез с повозки, дав ослам возможность пощипать зеленую травку, приготовил лук и стрелы, воткнул перед собой копье в землю. Хруст ломающегося тростника постепенно смещался в сторону суши. Кто-то немалых размеров должен был выйти метрах в сорока-пятидесяти впереди меня.

Животное двигалось задом наперед. Только по темной кисточке на конце хвоста я понял, что это лев. Молодой самец лет двух-трех. Наверное, изгнан из прайда вожаком, как конкурент. Вытаскивал он из зарослей тростника небольшого, молодого дюгоня. Зачем-то этот ластоногий оказался на мелководье, где и стал добычей крупного хищника. У него вкусное мясо, напоминает телятину. У льва губа не дура, но и у меня тоже.

Я подождал, когда он вытянет добычу из тростника и подставит мне переднюю часть своего приземистого тела. Первая стрела попала ему в район сердца. У львов оно маленькое для такого размера и веса, причем у самцов процентов на двадцать меньше, чем у самок. В бегуны на длинную дистанцию не годятся. Лев выпустил дюгоня и подпрыгнул, издав странный звук — смесь грозного рёва и истерики. Вторая стрела воткнулась в его тело над передней левой лапой, когда приземлился. Хищник замер, решая, напасть на меня или убежать, поймал третью в грудь, клацнул зубами, перекусив тонкое древко у оперения. Следующая стрела попала в левый глаз. Лев протяжно заскулил, как щенок после пинка, опустился на брюхо и словно бы потянулся перед вечным сном. Я подошел осторожно, ткнул стальным наконечником копья в нос — одну из самых болевых точек у животных. Никакой реакции.

Повозку, запряженную ослами, я догнал метрах в пятистах от того места, где оставил. Животные мирно щипали траву, будто несколько минут назад не удирали со всех ног, услышав рев опасного зверя. Сперва шли на поводу спокойно, а как только учуяли запах хищника, впали в ступор. В таком состоянии они заводятся с толчка. Ударить надо ногой по яйцам, но не очень сильно. Их четверо, а ног у меня всего две. Я воткнул копье поглубже в землю, привязал к нему поводья, чтобы еще раз не гоняться за ослами. Со льва снял шкуру на месте. Везти его в селение не имело смысла, потому что в пищу сгодится разве что свиньям. Паразитов на нем была уйма. Даже интересно стало, где они раньше прятались, почему их не передавили? Шкура сдиралась тяжело, обрезал в нескольких местах. Мне она не особо нужна. Весила много. Такое впечатление, что тяжелее мяса и костей. Я закинул ее на повозку. Ослы сразу рванулись вперед. Воспользовался этим, подвел их к дюгоню. Этот весил немного за центнер. Затащить его на повозку оказалось той еще проблемой, потому что постоянно соскальзывал. Я уже подумал разрезать его на куски и выпотрошить. Все-таки затолкал и поехал в Гуабу. Ослы бежали резво, подгоняемые запахом львиной шкуры.

Оставил ее кожевнику, договорившись, что выделает шкуры, львиную и дюгоневую, которую принесут позже, за пять чаш чечевицы и две фиников. Пока выгружали первую, собралась вся улица. На льва аборигены охотятся только толпой, и то редко обходится без жертв. На дюгоней — с лодки по двое-трое: один гребет, а остальные метают дротики, когда животное вынырнет. Я умудрился в одиночку добыть два таких сложных трофея.

Ластоногого освежевали, выпотрошили, отдав кишки с недопереваренными, вонючими, морскими водорослями свиньям, которые набросились на них с радостью. Вырезали лучшие куски мяса для нас и родственников жены, остальное Буртум и Ликтум обменяли на разные продукты. Кости тоже продали. Они очень твердые, поэтому идут на рукоятки кинжалов, статуэтки. Жуликоватые купцы выдают их за слоновую кость. Мясо дюгоня ценится у гуабцев не только из-за вкуса, а еще считается афродизиаком. Я уже сделал вывод, что к таким веществам относится всё очень вкусное и очень невкусное, и каждый выбирает по себе.

38

Львиная шкура заняла место у трона главной жрицы храма богини Иштар. Его выносят на площадку перед входом во время праздников. Типа у Иштар целый лев в ногах, а у Шатиштар — сокращенный вариант. И раньше никто не сомневался, что я любимец богини, но теперь этому есть и материальное подтверждение, добытое один на один с хищником. Таким трофеем мало кто может похвастаться. Как и большим урожаем пшеницы, который вырос на моих новых полях. Если бы цена на это зерно не регулировались приказом шакканакку Римсином, то была бы раза в два ниже, чем на ячмень, а не на четверть выше.

Излишки надо было срочно реализовать, пока слух о них не добрался до Ларсы. Началось половодье, не шибко бурное, к плохому урожаю. Чтобы не куковать, как жертвы деда Мазая, я отправился в рейс, повез полный трюм пшеницы в Дильмун. Там всегда проблемы с продуктами питания, потому что население острова работать не желает, а жрет больше саранчи. Ветер опять был противный, но позволял идти длинным галсом на юго-восток и коротким на запад. Худо-бедно доковыляли до нужного места за неделю. Купцов из Мелуххи там еще не было. Приплыли из будущего Египта, который сейчас носит название Та-Кемет. Это была простенькая галера с одной мачтой с прямым парусом. Изготовлена из ливанского кедра. Корпус скреплен канатами. Видимо, древесину привезли в город на Ниле, где построили галеру, а потом перегнали в Красное море по каналу, который уже есть. Привезли немного пурпура и много глиняной посуды, красновато-коричневой из нильской глины и желтовато-белой из пустынной. Расписаны все одинаково красиво и разнообразно. На многих разноцветный узор или сценка нанесены на белый фон. Еще египтяне предлагали слоновую кость, шкуры: полосатые зебр, пятнистые жирафов и толстые носорогов, из которых делают щиты.

Я общнулся с купцами. Предполагал, что забыл древнеегипетский язык, но во время разговора слова начали всплывать сами по себе, иногда, правда, после паузы. Сказал, что бывал у них много лет назад, спросил, как сейчас обстоят дела. Оказалось, что не очень. У них правит фараон-женщина по имени Себекнеферу, сестра предыдущего, который умер бездетным. У нее тоже нет детей. Значит, будет борьба за престол, а в гражданской войне победителей нет. Мои собеседники уверены, что боги наказали их правителей, а заодно и народ. Я к тому времени обменял привезенное зерно на жемчужины, на одну из которых, самую маленькую, купил у египтян красивую вазу с зелено-красно-белым растительным узором и ручками в виде двух слонов, шагающих по противоположным краям широкого горлышка.

После чего встал на якорь на рейде, дожидаясь купцов из Мелуххи. Там нас не будут беспокоить лишний раз, и ночью не попытаются обворовать. Египтяне предупредили меня, что дильмунцы в последние годы сильно, как будут говорить в двадцать первом веке, криминализировались. Воруют во всех странах, но здесь перестали разыскивать преступников. Есть подозрение, что власти работают в связке с бандитами. Было жарко, поэтому днем я часто купался, не удаляясь далеко от судна. Здесь много акул, включая тигровую. Они, конечно, не прикормлены туристами, как это будет через сколько-то там тысяч лет, но можно случайно поцарапаться и привлечь их запахом крови. Как-то не было желания остаться без руки и/или ноги. Уже от одной мысли, что со мной так поступят, пропадало желание нырять в море. По вечерам рыбачил, и Гимил запекал улов на берегу, наломав тростника, а потом привозил на судно, где съедали вместе, расположившись на крышках под навесом, натянутым между мачтой и двумя шестами, закрепленными на корме.

Мелуххцы прибыли на девятый день на шести судах. Заметил их издалека. Шли вполветра под большими прямыми парусами, сшитыми из вертикальных кусков материи разного цвета. Какой-либо системы в чередовании цветов я не обнаружил. Видимо, мелуххцы, как и их потомки-индусы, с логикой не дружат и закономерности не уважают.

Того купца, с которым в прошлый раз установил контакт, среди них не было. С остальными поторговался недолго и скупил все тисовые и тиковые брусья и доски. Привезли их мало. Видимо, у дильмунцев особым спросом не пользовались, а на меня не рассчитывали.

— Будут еще торговые караваны сюда из вашей страны? — поинтересовался я.

— Нет, — уверенно ответил один из купцов, больше похожий на балаганного зазывалу. — У нас идет война. Купцы боятся уплывать надолго.

Да, если война, то можешь по возвращению не застать своих родных. А будешь дома, погибнешь вместе с семьей. Не так обидно и горько.

39

В Гуабе нас ждала неприятная новость. Оказалось, что война не только в Мелуххе, но и в царстве Ларса. Напал на нас сосед Хаммурапи. Вроде бы в прошлом году были союзниками. Вместе победили и разошлись друзьями. Что случилось за холодное время года, что не поделили правители двух царств, никто из гуабцев не знал. Как только половодье пошло на убыль, а на реке Евфрат это случается раньше, чем на Тигре, армия Вавилона зашла на территорию Ларсы, причем не осадила какой-нибудь приграничный город, как в предыдущие разы, а сразу пошла к столице. Явно поводом для войны стала какая-то личная обида. Злые языки утверждают, что у Римсины он и вовсе ядовитый. Наверное, написал что-то слишком оскорбительное своему брату, как принято обращаться друг к другу между независимыми правителями.

Мой тесть дождался, когда вода спадет на реке Тигр, и отправился к Ларсе вместе со всеми воинами гарнизона, включая добровольцев. Мне оставил приказ догонять их, чтобы не лишиться должности и илька. Как будто мне нужны и то, и другое. Жил без них и не тужил. Нет у меня в этой эпохе стремления сделать военную или административную карьеру. Сперва я осмотрел поля и сады, нанял рабочих для подготовки их к посевной, а если не успею вернуться к ней, то должны будут посадить разные культуры, указав, где и какие.

Дули ветры южных направлений, и я решил отправиться в Ларсу на шлюпе. Проблемой было добраться до устья Евфрата. Пришлось идти галсами — сперва удалиться в море, опустившись до широты реки, а потом вернуться к ней. При ветре в полборта и против течения шли со скоростью узла два-три. Всё быстрее и приятнее, чем по суше.

Первым был расположенный на правом берегу город Ур. Он теперь не такой, как много веков назад, совсем аккадский. Прежним остался только высокий зиккурат, недавно подновленный. Здесь пока тихо. О войне сообщали лишь ремонтные работы на городских стенах, прочистка и углубление рва. При этом одновременно занимались каналами, ведущими к полям, где на некоторых уже пахали и сеяли. Скорее всего, уверены, что война сюда не доберется. Вавилоняне уже нападали несколько раз и дальше северного приграничья не забирались.

Ларса стоит на канале, идущем от одного из восточных рукавов Евфрата, который в нескольких километрах ниже города возвращается в главное русло. От столицы прорыт очень длинный канал и к Тигру. По нему тягловые животные и люди перемещают баржи из одной реки в другую, уплачивая в Ларсе пошлины.

Подниматься по рукаву к городу я не стал, потому что увидел на берегу воинские отряды. Два рыбака, отец и сын, промышлявшие на небольшой плоскодонке у правого берега, проинформировали нас, что армия разбита в сражении, что Ларса после трех дней осады сдалась на милость победителя, что шакканакку Римсина сбежал ночью на большой лодке. Видимо, мы разминулись с ним, потому что в темное время суток стояли на якоре возле зарослей тростника, чтобы быть менее заметными. В военное время появляется много авантюристов, желающих разбогатеть, воспользовавшись уходом военных отрядов из городов, ослаблением контроля на торговых путях.

Я решил, что Римсина отправился в Ур. Город на правом берегу Евфрата, переправить туда большую армию трудно. К тому же, он в родстве со многими вождями кочевых племен амореев, которые пасут скот в полупустыне, начинавшейся западнее реки. Наверняка сзывает сейчас их на помощь. Получится у него вернуть Ларсу или нет, я не знал.

Мимо Ура мы сплавились ночью, которая была лунной, берега видны хорошо. Держались середины речного русла, чтобы нас не заметили и не тормознули. Незачем встречаться с беглым шакканакку. Посмотрим за процессом из Гуабы и вовремя присоединимся к победителю. Меня больше волновало, не погиб ли тесть в сражении? Если да, то кто займет его место? Новая метла может мести не так, как нужно мне, или не в ту сторону.

На обратном пути галсы не нарезали. Ветер был попутным, шли резво, даже против течения реки Тигр. На подходе заметил под городскими стенами людей, которые чистили ров. После каждого половодья его сильно заносит илом, как и каналы, поля, сады, но занимаются ими в обратном порядке. Сначала думают о еде, а уже потом о защите. Сейчас было наоборот.

— Не знаете, где армия Вавилона? — спросили у нас, когда шлюп зашел в канал и ошвартовался к двум каменным столбам, вытесанным и вкопанным в землю по моему заказу.

— Нет, — ответили мы дружно.

— Ходят слухи, что идет в нашу сторону, — сообщил один из горожан.

— Когда мы были в Ларсе, никто в поход не собирался, — возразил я и в свою очередь поинтересовался: — Римсина здесь?

— Нет. Говорят, уплыл в Элам, — ответил он.

Наверное, амореи-кочевники не согласились воевать с Вавилоном, поэтому поплыл к одному из зятьев, против которого воевал в прошлом году. Никогда не угадаешь, в какой колодец не стоит плевать.

40

Шакканакку Нидиттума прибыл через два дня после нас. У него правая рука на перевязи. Во время сражения в ней кинжалом проделали дырку, не предусмотренную природой. Рана заживала плохо, гноилась, потому что намазали какой-то гадостью, изготовленной местным знахарем. Я посоветовал вскрыть ее и промыть морской водой. Как ни странно, тесть прислушался. Видимо, болела сильно, а в таком случае веришь любому совету. Мой помог. К утру воспаление спало, появился зуд, сообщавший о заживлении. Наверное, поэтому меня и позвали на совет городской элиты, чего раньше не делали. Хоть я и родственник, но не доверяли, потому что чужестранец.

К тому времени я уже знал, что отряды из Ниппура и Исина, расположенных в северной части царства, на границе с Вавилоном, стоявшие во время сражения на левом фланге, сбежали в самом начале. Видимо, с ними договорились. Это позволило врагу ударить во фланг и тыл ларской армии, которая продержалась недолго и потеряла около половины воинов. Отряд из Гуабы стоял на правом фланге, поэтому пострадал меньше, хотя многие вернулись без щитов и копий. У них хватило ума отступить к Тигру, а не в Ларсу, иначе бы попали в плен к вавилонянам. По слухам, ночью в город зашел осел, нагруженный золотом или золотыми обещаниями, и сделал свое дело. На всякий случай заговорщики предупредили шакканакку Римсина, который успел выскользнуть из города по каналу в самый последний момент. Где он сейчас, никто не знает. В Гуабе его не ждут, потому что, опять-таки по слухам, Хаммурапи оповестил всех, что город, принявший сбежавшего шакканакку, будет захвачен и разрушен до основания. Прошлогодний пример с Малгиумом заставлял прислушаться к его предупреждению.

Совещание проходило в зале для приемов в административном здании. Шакканакку Нидиттума сидел на деревянном стуле с высокой спинкой. Под задницей кожаная подушка, набитая перьями. Члены совета разместились на сложенных из обожженного кирпича и накрытых овчинами лавках вдоль стен по обе стороны от него. Это были его заместители и богатые граждане, но не все. С большинством из них я знаком шапочно. Все люди в годах, степенные. Я среди них белая ворона во всех смыслах слова.

— Нам лучше всего не встревать в войну между Римсиной и Хаммурапи. Подождем, как дальше будут развиваться события, — высказался первым купец Лунанна.

Его, как и меня, больше устроил бы старый правитель. При Хаммурапи все купцы становятся государственными служащими и торгуют только теми товарами, которые им дадут на реализацию, получая процент или строго оговоренную сумму. Цены внутри царства менять нельзя. Немного свободнее купцы при торговле за пределами его, но туда посылают только особо надежных.

— Трудно с тобой не согласиться, но что будем делать, если Хаммурапи пойдет на нас? Ты уверен, что мы выдержим осаду? — произнес мой и его тесть Нидиттума.

— Тогда и будем договариваться с ним, — ответил Лунанна.

— Когда вавилонская армия подойдет к городским стенам, условия уже будут другими. Не думаю, что они понравятся хоть кому-нибудь из нас, — возразил шакканакку. — И пока будем вести переговоры, наши поля вытопчут, финиковые пальмы срубят. Мы с тобой голодать не будем, а вот горожане уедут в другие города, где более умные правители.

— Надо послать к нему делегацию, узнать, чего он хочет, что нам предложит. У него сейчас шаткое положение, не должен затребовать много, — предложил один из заместителей шакканакку, пожилой мужчина с сухой правой рукой, которого звали Шумруцак.

— А вдруг Римсине дадут войско в Эламе, к которому присоединятся другие города? — задал ему вопрос Нидиттума. — Тогда нас всех перебьют, как предателей.

Такой вариант был очень вероятен и никого из присутствующих не устраивал.

— Я думаю, другие города тоже сейчас решают этот вопрос. Давайте пошлем в каждый и заодно в Ларсу по соглядатаю с голубями, чтобы извещали нас, что решили в Уре, Лагаше, Гирсу. Сперва Хаммурапи должен разобраться с ними. Как только узнаем, что они все легли под вавилонян или что армия собирается в поход именно на нас, пошлем к нему делегацию, — предложил я.

— Тогда будет поздно, — произнес Шумруцак.

— Не будет. Я договорюсь в Хаммурапи, — успокоил его и остальных.

— А сумеешь? — иронично поинтересовался он.

— Один раз получилось, и он не пожалел, — ответил я.

Члены совета переглянулись молча. Они слышали версию о том, как открылись ворота Малгиума, но я не подтверждал ранее, поэтому не были уверены, что это не байка. Если так и было, значит, можно переложить бремя принятия и исполнения судьбоносного решения на чужие плечи. Теперь, если у меня не получится, у них будет полное право заявить, что они бы поступили по-другому.

41

К нашему удивлению Хаммурапи не спешил захватывать города бывшего царства Ларса, не посылал в них делегации. Наверное, и сам не был уверен, что сумеет удержать их, ждал действий Римсина. Если тот приведет армию из Элама и к нему присоединятся города, тогда все решится во время сражения, если не приведет, тогда сами придут к нему на поклон. Мы спокойно провели посевную, затем собрали финики. О Римсине не было ни слуху, ни духу. Может, зять припомнил ему прошлогоднее сражение, может, не до походов было, потому что саранча продолжает обжирать южные регионы Элама, правда, уже не так сильно.

Когда начался сбор чечевицы на моем новом поле площадью в один буру, прилетел голубь из Ларсы с красной ленточкой на левой лапе: Хаммурапи собирается в поход на какой-то из городов. Если бы была на правой, то именно на нас. Мы решили подождать, посмотреть, с кого начнет. Отправился он вдоль левого берега реки Евфрат на юг, к Уру и Эреду. Войско сопровождали много речных барж. Наверное, чтобы навести мосты для переправы на правый берег, где были эти города. Значит, Хаммурапи решил начать с юга, с самых дальних городов.

— Думаю, Ур и Эреду сопротивляться не будут. Следующими будем мы. Пора тебе ехать на переговоры, — сказал мне шакканакку Нидиттума.

Я отправился на десяти колесницах в сопровождении девятнадцати баирумов. Нам надо было преодолеть километров девяносто. Ехали не спеша, с продолжительными остановками в полдень. У амореев нет такого понятия, как сиеста, но в пик жары с удовольствием пережидают, расположившись в тени холма, поросшего кустами тамариска. К вечеру второго дня встретили вавилонский дозор на таких же колесницах. Поскольку я слишком приметен, меня запомнили по прошлогоднему походу, поэтому отнеслись доброжелательно, проводили к лагерю на берегу Евфрата.

Прибыли поздно, шакканакку Хаммурапи уже почивал. Расположились до утра в указанном нам месте. В лагере была расслабуха. Все уже поняли, что активные боевые действия закончились. Настало время договорняков. Как мне сказали сопровождавшие нас, днем проводили делегацию из Эреду, а до этого побывала из Ура. Завтра утром собирались двинуться в сторону реки Тигр, к располагавшимся на ее берегах Гуабе, Нине, Уруа, Лагашу. Так что мы прибыли вовремя.

Утром меня растолкали мои подчиненные:

— Хаммурапи ждет тебя!

Солнце еще не взошло и даже ветер отдыхал. Я бы убивал тех, кто просыпается в такую рань и не дает спать другим.

Шакканакку Вавилона сидел на коричневых кожаных подушках за невысоким столом, заставленным круглыми деревянными блюдами с едой: пресные лепешки, запеченные рыба и утка, салат из булгура, нута, чеснока, шафрана, мяты, петрушки кориандра и кунжутного масла и второй из тертой морковки вместе с зернами и бобов, а все остальное то же, мёд и обязательные финики, также бражка из них в красновато-коричневом глиняном кувшине с длинным узким горлышком и черными крылатыми быками на боках. Судя по ароматам, лепешки, рыбу и мясо приготовили недавно. Для этого кто-то встал еще до рассвета.

Обменявшись приветствиями, Хаммурапи показал мне на стопку из трех коричневых кожаных подушек по другую сторону стола. Верхняя была основательно, до светлых пятен, потерта в том месте, где соприкасалась с задницами. Слуга тут же поставил передо мной деревянную тарелку, на которой лежала деревянная ложка, непривычно узкая, похожая на лодочку с длинным бушпритом, и наполнил глиняную чашку финиковой бражкой.

— За твое здоровье! — как-то по привычке произнес я и выпил из чаши.

Пока что тосты не в моде у амореев, поэтому шакканакку Вавилона скривил пухлые, черноватые с синевой губы в подобие улыбки, повторил мои слова в мой адрес с тем же акцентом, передразнив, и выпил. После чего наблюдал, как я без стеснения переложил ложкой в свою тарелку куски рыбы, утки и большие порции обоих салатов и приступил к завтраку. Мой здоровый аппетит раззадорил и хозяина, который тоже попробовал салаты и съел кусочек рыбы, после чего налег на мёд, обмакивая в него кусочки пресной лепешки и запивая финиковой бражкой. У меня десертом были финики.

От меда устал дома. В Гуабе хорошо развито бортевое пчеловодство. В тополях и иногда в ивах, растущих на валах вокруг полей и садов, выдалбливают борти (дупла), до четырех в одном стволе, внутри крепят крестом распорки для сот, а потом заколачивают вход, оставляя только леток. У меня тоже есть семнадцать бортей, доставшихся вместе с садами и полями. Сдаю их в аренду, некоторые — бывшим хозяевам. Сбор настолько хорош, что часть меда и воска, который используют для изготовления форм для литья бронзовых изделий, продаем в другие города.

— Зачем ты приехал? — спросил Хаммурапи, когда я перешел к финикам.

— Неужели ты не знаешь ответ? — улыбнувшись, ответил я вопросом на вопрос.

Шакканакку Вавилона ухмыльнулся и задал второй:

— Почему так поздно?

— Потому что людям, по большому счету, без разницы, кто ими правит, но боятся оказаться на стороне проигравшего. Поэтому ждали, не соберет ли Римсина армию в Элама и не выиграет ли сражение? Перейди мы к тому времени на твою сторону, стали бы предателями, с которыми, как сам знаешь, победители обращаются хуже, чем с врагами, — объяснил я.

— Честный ответ, — сделал вывод Хаммурапи. — Хорошо, я приму вас под свою руку, но поменяю шакканакку. Отныне исполнять эту должность будешь ты.

— А нельзя ли оставить старого? — попросил я. — Это мой тесть. Буду помогать ему советами.

— Нет, — отклонил он и объяснил: — Тебе я доверяю больше. Ты не сильно связан с городской верхушкой, поэтому будешь больше полагаться на меня, чем на них.

Вообще-то я полагаюсь только на себя, но ему, человеку этой эпохи, слишком трудно будет понять, как можно жить вне общины.

42

Само собой, мой тесть не обрадовался, лишившись поста и полагавшегося к нему илька в виде поля в три бура, который стал моим. При этом мне пришлось вернуть полагавшийся мне, как командиру сотни баирумов. Я назначил нового и отдал участок ему. Зато теперь Нидиттума не боится возвращения Римсины. Отвечать за предательство буду я. В порядке утешения назначил его своим заместителем и поручил заниматься всеми административными делами. Он лучше знает, как строить аборигенов. Со мной они постоянно пытаются ловчить. К Нидиттуме, как и раньше, обращались по всем вопросам и подносили подарки за решение их. Я занимался только важными, касавшимися жизни всего округа, доверенного мне.

Таких вопросов было мало. Главным оказалась отмена свободной торговли. Мне приходилось следить за тем, чтобы купцы покупали только для казны и продавали только ее товары, выплачивая обязательные налоги, которые теперь не утаишь. Пришлось наказать несколько хитрозадых, после чего начали соблюдать новые законы, введенные Хаммурапи. Черная стела с перечнем их появилась и на главной городской площади напротив храма богини Иштар. Каждый грамотный мог подойти и убедиться, что это не я самодурствую, а их новый правитель, он же бог. Столичные шакканакку скромностью не страдают.

Зато не стало пошлин при торговле в городах, которые раньше не входили в царство Ларса. Все теперь стали вавилонянами, вези и торгуй, где хочешь. Наши купцы, особенно Лунанна, воспользовались этим, посетив самые северные города на реке Евфрат, куда их раньше не пускали. К моему удивлению, в Гуабу перебрались несколько купцов из Ларсы, в том числе мой деловой партнер Апилсина. С ним-то понятно, рассчитывал воспользоваться знакомством со мной, что и случилось, но других подвигло то, что их город перестал быть столицей, начал стремительно увядать. Все самые шустрые рванули в Вавилон, менее одаренные — в другие города, включая Гуабу, которая, благодаря высоким урожаям, стало очень привлекательным местом. Кстати, Апилсина перебрался к нам вместе со своими ткачами и красильщиками. К сожалению, ультрамарина для него у меня было мало. Путь к эламитам мне теперь закрыт. Договорились, что купец будет доставать сырье сам, а мои рабы будут перерабатывать. Так сказать, будут работать на давальческой основе.

Мы провели централизованное гипсование полей, которые раньше не проходили эту процедуру. Сырье теперь добывали и перерабатывали вдали от Гуабы, потому что все ближние месторождения выбрали. Для этого я снаряжал отряды воинов для охраны рабочих и повозок и арб, перевозивших сыромолотый гипс на поля и в сады. Кое-кто из тех, кто не сумел договориться с Хаммурапи или не вписался в его кодекс, сбились в банды и принялись грабить всех подряд. Пару таких группировок мои люди зачистили. Пленных не брали. Рабы из разбойников плохие. Сейчас рабство патриархальное, как бы младшие, бесправные члены семьи. Разбойников придется держать в кандалах, и все равно нет гарантии, что не сбегут, перебив и ограбив хозяев.

Осенью засеяли поля озимыми. Погода стояла хорошая. Дважды прошли дожди средней интенсивности, которые здесь считаются ливнями. Поля сразу зазеленели. Зима тоже выдалась не слишком холодная. Урожай созрел очень хороший, а старожилы утверждали, что небывалый в этих краях. Зерна собрали столько, что пришлось вырыть и зацементировать дополнительные ямы. В Вавилон отправили в речных баржах в полтора раза больше, чем в предыдущие годы в Ларсу. Как сказали наши купцы, излишки им разрешили продать в городах выше по течению Евфрата — Аккаде, Сиппаре и Рапикуме, где ситуация была прямо противоположной. Оставшиеся излишки ссыпали в ямы на черный день. Мало ли, вдруг и к нам саранча наведается или случится какая-нибудь другая напасть⁈

Половодье на реке Тигр началось на неделю позже. Как нам рассказали заезжие купцы, в районе Кавказских гор зима выдалась очень холодной и снежной, а весна запоздала, но быстро наверстала упущенное. В итоге с гор, размывая грунт, потекли мощные ручьи, впадавшие в речушки, которые в свою очередь переполнили Тигр. Буквально за два дня залитыми оказались все окрестности Гуабы. Такое впечатление, что оказался в открытом море, где изредка попадаются островки и из воды торчат стволы деревьев. Вода принесла много ила, хотя и разрушила несколько дамб.

Это дело обычное. Как только половодье пошло на убыль, сразу занялись ремонтом. Я выделил людей сверх нормы, хотя мог бы забить, как делал мой тесть, когда занимал пост шакканакку. Горожане сочли, что все благоприятные события — это не случайное совпадение, а результат моего налаженного контакта с богиней Иштар. Необразованные, забитые люди. Среди них так легко быть богом или, как минимум, любимцем богов.

43

Сразу после посевной к нам приплыли купцы из Элама. Лунанна раньше видел их в Ларсе. По совершенно странному стечению обстоятельств торговать они согласились только через Апилсину и его компаньонов, перебравшихся в прошлом году в Гуабу. Я сделал вид, что не просек фишку. Правитель не должен замечать то, что нарушает инструкции, принося благо его подданным и ему самому. К тому же, вместе с другими товарами они привезли каолин и дубовые и сосновые бревна и доски. И то, и другое сразу отправилось на мои склады. Остальное было отдано купцам на перепродажу. Через несколько дней передал Апилсину партию изготовленного ультрамарина, с помощью которого были покрашены ткани и проданы эламитским купцам, которые все это время не торопились домой, типа ждали с моря погоды. Остальные ткани ярко-синего цвета вместе с зерном поплыли на речных баржах в Вавилон и другие северные порты на реке Тигр. В итоге все, включая Хаммурапи, получившего налоги, неплохо приподнялись.

Перед самым сбором урожая шакканакку Вавилона вызвал меня к себе, прислав гонца с глиняной табличкой в «конверте»: текст был написан, табличка обожжена, после чего ее покрыли слоем глины и продублировали написанное. Если возникнут сомнения, что верхний слой подправили по самым разным причинам, «конверт» распечатывают и читают на нижнем. Отправился к нему на большой шестнадцативесельной плоскодонке, принадлежавшей шакканакку Гуабы. Гребцы-баирумы были заодно и охраной вместе с шестью редумами.

Добирались не спеша, с остановками в каждом городе по пути. Там нас встречали, как важных гостей, кормили, поили и укладывали спать в административном здании. Первым таким городом был Ур. Шакканакку в нем — ставленник Хаммурапи по имени Убарсина, уроженец этого города, в молодости перебравшийся в Вавилон и сделавший там карьеру. Он как бы свой и для тех, и для других. Это улыбчивый мужчина тридцати шести лет и среднего роста и сложения, старавшийся казаться мягким тюфяком. Всегда жду от таких подляну, поэтому редко получаю, успевая отбиться или уклониться.

В Ларсу не заворачивали, поэтому следующим городом стал Урук. Его шакканакку Цалинум перебежал на сторону Вавилона сразу после проигранного Римсиной сражения, поэтому остался при власти. Ему немного за сорок, худой, неторопливый, иногда кажется, что тормозной. Ест много, говорит мало, даже вопросы задает редко, предпочитая внимать с сосредоточенным видом. Выслушав ответ, произносит свое мнение на эту тему, никак не связанное с рассказанным тобой. Складывается впечатление, что говоришь в пустоту. Может, так оно и есть. При этом должность занимает больше десяти лет, несмотря на все передряги, начиная с мерзкого характера Римсины, при котором получил ее и просидел большую часть этого периода.

Города Дильбат и Борсиппу не навещали. Первый далеко от реки, а второй близко к Вавилону, до которого и догребли к вечеру. В месте впадения левого притока Арахту в Евфрат нас остановила стража из полутора десятков редумов, прилично вооруженных и бронированных. Их командир лет двадцати, явно из богатой и знатной семьи, прочитал табличку, присланную Хаммурапи, и приказал погонщику двух пар волов взять на буксир нашу лодку, а одному из своих подчиненных — проводить нас до городских ворот и там передать дворцовой охране.

Я видел много картинок Вавилона в учебниках, журналах, на сайтах, связанных с историей. Все они были о другом городе, который появится на этом месте примерно через тысячу лет и будет населен халдеями. Аморейский Вавилон намного скромнее, бедный родственник будущего. От других городов Междуречья отличается тем, что расположен на обоих берегах реки Арахту и делится на Восточный район и Западный, но при этом меньше Ура, предыдущей столицы всей Месопотамии. В остальном всё такое же: стены высотой метров шесть с половиной, облицованные обожженным кирпичом, типичные прямоугольные башни, которые всего на метр-полтора выше, вымощенные камнем улицы шириной не более трех метров, одноэтажные дома… Пожалуй, еще одной особенностью Вавилона был сильный аромат шафрана — сушеных тычинок крокуса, который здесь выращивают и используют, как пряность и краситель. Возле одних домов он сладковатый, возле других — мускусный, возле третьих — похож на запах сушеного сена. Чем ближе к центру, тем дома больше и выше. На главной площади зиккурат бога Мардука, который у шумеров назывался Энлилем. Главной его способностью, как по мне, была возможность возвращать из мира мертвых. Можно сказать, мой покровитель.

Назвать дворцом комплекс зданий, в которых жил и работал Хаммурапи, у меня язык не поворачивается. Это большой огороженный квартал из высоких одноэтажных домов по большей части из обожженного кирпича, но не все. Некоторые снаружи и/или внутри расписаны и/или украшены незамысловатыми узорами из разноцветной плитки, хотя изредка попадались интересные образцы. Эти дома прилеплены друг к другу самым разным образом и сливаются в единое целое — лабиринт, в котором непосвященный заблудится и сгинет. В Гуабе все примерно так же, но размер пока меньше, поэтому я даже не пытался запомнить маршрут, просто проследовал за пожилым рабом с масляной лампой в руке, местным Сусаниным, умудрившимся пару раз плутануть. Мне отвели отдельную конуру, в которой было ложе из кирпича, застеленное овчинами, а вместо подушки кожаный валик, набитый овечьей шерстью так туго, что казался наполненным плотной глиной. В углу справа от входа стоял низкий широкогорлый кувшин с водой — ночная посудина, а над ним в маленькой нише в стене — глиняная масляная лампа в виде гуся, которую Почтисусанин зажег от своей. После чего исчез в коридоре, только шлепанье босых плоских ступней было слышно какое-то время.

44

Не знаю, мне ли так везет, или Хаммурапи любит проводить важные переговоры именно за завтраком, но и во второй раз мы с ним встретились во время утренней трапезы. На этот раз она проходила в большом зале, освещаемом не менее, чем десятком масляных ламп, источавших цветочные ароматы. На входе стояли две пары воинов в бронзовых панцирях, вооруженные бронзовыми кинжалами и метровыми дротиками с длинными листовидными наконечниками. Вторым отличием был большой прямоугольный стол с золотой, серебряной и бронзовой посудой, наполненной всякими яствами и напитками, и обслуживали нас пятеро рабов, причем один, самый старый, был распорядителем, командовавшим остальными. Третьим — еще один сотрапезник по имени Самсуилуна (Богнашсолнце), тридцатиоднолетний сын и наследник шакканакку Вавилона. Природа явно отдохнула на нем, хотя внешне выглядел здоровым и крепким и был похож на отца, только более молодая версия. Ел много, жадно, неряшливо. Пищу брал только руками, как бедняк, и при этом громко чавкал и постоянно облизывал пальцы. Сказывалось воспитание без наказаний, когда плевать, что о тебе подумают другие.

Я отведал все семь салатов, стоявших на столе, по кусочку мяса разных животных, птиц и рыб и десертов, в которые в обязательном порядке входили пшеничная мука, финики, мед и шафран. Разными были только соотношения этих ингредиентов и добавки. Запивали финиковой бражкой, в которой они тоже присутствовали. Употребление или не употребление в пищу этих продуктов было как бы маркером социального положения человека в Месопотамии: кто-то питался только первым, кто-то еще и вторым, состоятельные могли позволить себе и третий, а очень богатые — последний.

Пока я насыщался, Хаммурапи, который ел медленно и мало, ненавязчиво наблюдал за мной. Судя по выражению лица, что-то понравилось ему. Я думал, мой здоровый аппетит, оповещавший, что являюсь хорошим работником.

— Видно, что ты вырос в богатой семье, привык к дорогой еде и посуде, — поделился он выводами, когда я насладился десертами.

— Не хочу обидеть тебя, но у моего отца царство больше твоего, — соврал я.

— Оно находится очень далеко от моих земель, так что пусть имеет, сколько может удержать! — позволил шакканакку Вавилона, после чего полюбопытствовал: — Почему ты отправился в путешествие?

— Я пятый сын от младшей жены. У старших братьев уже есть сыновья. Мне светила только должность шакканакку в каком-нибудь важном приграничном городе, на который часто нападают враги. Я решил, что это место никуда не денется от меня, отправился с купцами в путешествие. Хотел посмотреть, как другие люди живут. Собирался вернуться через год, но боги распорядились по-своему, — опять соврал я.

— Ты получил то, что и должен был — служишь шакканакку в приграничном городе, — произнес он шутливо.

— Я не жалуюсь на богов. Мне даже интересно было преодолеть трудности, чтобы вернуться на то место в обществе, которое занимал раньше. Дома мне часто становилось скучно, а здесь постоянно что-нибудь происходит, надо действовать, решать вопросы, сражаться, — признался я.

— Тебя учили управлять, воевать? — поинтересовался он.

— В обязательном порядке. Ко мне были приставлены учителя, научившие читать, писать, считать, биться разным оружием в одиночку и в строю. За лень и тупость наказывал кто-нибудь из старших братьев или отец. Он говорил: «Враг не простит тебе ошибку, сделает еще больнее», — продолжил я сочинять.

На самом деле отец ничему не учил меня. Ему было по барабану, чем я занимаюсь и какие у меня успехи, лишь бы не мешал ему бухать с корешами и отсыпаться после работы и пьянок, а порой и обоих процессов сразу. При социализме трезвый человек мог сойти с ума от кромешного идиотизма и вранья, являвшихся обязательными атрибутами этой антисистемы.

Хаммурапи посмотрел на своего старшего сына, которого явно не допороли, если вообще когда-нибудь наказывали, после чего перешел к делу:

— Какие у тебя есть сведения о Римсине? Где он, что делает?

— Гостит в Сузах у своего зятя Сивепалархуппака. Ходят слухи, что там ему не рады. Слишком высокомерно ведет себя, оскорбляет чиновников. К нему стекаются из Ларсы те, кто потерял при тебе. Их пока немного, — поделился я разведывательными данными, полученными от купцов, в том числе эламитских.

Уверен, что мой собеседник знает больше меня, что это проверка на лояльность.

— Как думаешь, нападет он в этом году? — задал следующий вопрос шакканакку Вавилона.

— Нет, — уверенно ответил я. — Сивепалархуппаку сейчас не до нас. В горных районах бунтуют голодные подданные. У них три года подряд саранча съедала посевы. Говорят, что виноват в этом правитель, надо выбрать другого. Так что ему бы на троне усидеть.

— То есть сейчас самое удобное время, чтобы напасть на него, пока слаб, — то ли спросил, то ли сделал вывод Хаммурапи.

— Наоборот. Как только мы войдем в Элам, у народа появится другая цель для гнева. Они забудут об ошибках Сивепалархуппака, объединятся вокруг своего правителя и будут биться отчаянно, потому что лучше погибнуть в бою, чем умереть от голода, — возразил я.

Мой собеседник удивленно хмыкнул и посмотрел на своего старшего сына.

— Какая разница! Все равно мы справимся с ними! — набычившись, произнес Самсуилуна.

— Не надо мешать им уничтожать друг друга. Братоубийственная война — самая жестокая, а чем меньше останется эламитов, тем лучше для нас. Вот когда определится победитель, зайдем туда и добьем его, — предложил я.

— Ты так говоришь потому, что боишься воевать с эламитами! — обвинил меня наследник вавилонского престола.

— Я не слышал твои слова, — спокойно молвил ему, а его отцу напомнил: — Если эламиты выиграют, первым пострадает мой город, поэтому не хочу рисковать понапрасну, тратить воинов, которых у меня мало, на сражения, без которых можно одолеть врага.

— Пожалуй, мы сделаем, как ты говоришь, — поддержал Хаммурапи.

Судя по тому, как обиженно засопел Самсуилуна, у меня появился опасный, злопамятный враг.

45

По возвращении в Гуабу я сказал своим подчиненным, что был у Хаммурапи с докладом о ситуации на управляемой мною территории. О военных планах в отношении Элама промолчал. Наши осведомители есть в Сузах, их осведомители должны быть у нас.

К тому времени уже закончили ремонт разрушенных паводком ирригационных сооружений. Особенно пострадали поля возле нового канала. Когда убывает вода, его прочищают, углубляют, складывая землю на краях, из-за чего с каждым годом валы становятся выше и шире. Они зарастают травой, кустами, деревьями, которые мешают размыванию грунта, а значит, становятся надежнее. Мы удлинили его, и сто один участок я выделил новым редумам и их командиру, пришедшим из Ларсы. Хаммурапи уволил там многих, потому что сомневался в их надежности, раздав освободившиеся участки амореям-кочевникам, которые были воинственнее и не связаны с местными элитами. Эта сотня с семьями направлялась в Сузы к своему бывшему правителю. По пути остановились у нас передохнуть, и я сделал предложение, от которого они не смогли отказаться. Все-таки лучше жить среди соплеменников, пусть и в другом городе, чем на чужбине, где иные язык и обычаи. Бесплатно вспахал целину на их полях, помог с гипсованием и дал в долг зерно на посев и еду. Эта сотня уж точно будет предана лично мне.

Незаметно поспели финики и овощи на полях. Как мне говорили старики, никогда раньше здесь не было таких больших урожаев. Помогли гипсование и бурное половодье. Собрали так много, что не знали, куда складывать. Пришлось срочно продавать через купцов в другие города царства.

Каким-то образом — не буду показывать пальцем на Апилсину — о большом урожае узнали купцы из Элама и приплыли к нам с товарами. Они привезли, в том числе, древесину, руды металлов, каолин. После того, как Хаммурапи взял под контроль всю торговлю, эламиты перестали возить товары, как раньше, в Ур, Ларсу и другие города на Евфрате, переключились на Гуабу, которая ближе и где власти, то есть я, закрывали на многое глаза. Купцы рассказали, что в их стране жуткий голод, доходит до людоедства, что постоянно вспыхивают восстания, которые суккаль-мах (верховный правитель) Сивепалархуппак пока что подавляет, причем очень жестоко, поэтому за пределами Суз его ненавидят. Большая часть привезенной ими древесины отправилась на мой склад, а из каолина Адад под моим руководством изготовил ультрамарин, который был передан купцу Апилсину, выкрасившему в синий цвет тонкие ткани и отправившемуся продавать их от имени шакканакку Хаммурапи в другие города царства. С эламитами рассчитались чечевицей, горохом, нутом, репой, огурцами и финиками нового урожая. Они пообещали вскоре приплыть еще раз. Путь к нам недолог, намного ближе, чем к Уру, не говоря уже о Ларсе или Вавилоне.

Я дал им задание привезти бревна и доски определенной породы и длины. Материалы на постройку нового судна прибавляются, но и запросы мои растут. Первый вариант был длиной двенадцать метров, теперь вырос до двадцати. Пытаюсь урезонить себя, иначе вообще ничего и никогда не построю, но хочется заиметь что-то действительно мореходное, пригодное для дальних плаваний. Меня опять потянуло в море. Хочется прометнуться по окрестностям, посмотреть, кто, где и как живет, проверить некоторые утверждения историков из двадцать первого века и посмеяться над сказочниками.

Заодно не помешает найти новые места, где можно приобрести металлы или их руды и древесину. Все-таки Элам — враждебная нам страна. Как только начнется война, сразу останемся без многих нужных позарез материалов. Поступления с верховий реки Тигр тоже ненадежны. Там несколько царств, каждое из которых само решает, каких купцов и с какими товарами пропускать, а каких нет. В этом плане пути по морю сейчас, как ни странно, более безопасны и надежны.

В августе Аматилия родила дочь, которой дали имя Ишмера, а у Шатиштар опять начал расти живот. Сына она уже родила, самую важную свою обязанность выполнила, и теперь нужна дочь, чтобы передать ей по наследству должность шангу в храме богини Иштар. После этого мои жены стали реже ссориться. Теперь у каждой имеется персональный объект для утилизации эмоций, не нанося ущерба окружающей среде, в первую очередь главной ее части — мне.

46

Осенью мы засеяли поля озимыми и перешли на тормозной образ жизни, особенно когда температура опускалась до нуля и даже ниже, пусть и ненадолго. Весной собрали великолепный урожай, рассчитались с Хаммурапи и подготовились к половодью. За несколько дней до него в Гуабу приплыл гонец с табличкой от шакканакку Вавилона. После благодарности за быструю доставку зерна нового урожая был приказ прибыть после спада воды со всеми воинами к городу Акшак. Это бывший шумерский Укушук. Расположен на правом берегу Тигра, напротив впадения в него реки Турран. Там мы присоединимся к вавилонской армии и вместе отправимся захватывать царство Эшнунна.

Я мог бы послать старшим кого-нибудь из своих заместителей или назначить на эту должность одного из командиров сотни редумов, но решил отправиться сам. Взял по две сотни редумов и баирумов и примерно столько же добровольцев, причем большая их часть не являлась жителями города и окрестных селений. Сбежался сброд с прилегающих территорий, которому хотелось разжиться так же, как во время предыдущего похода на Эшнунну и эламитов. Экспроприировав у купцов три баржи, погрузили на них шатры, запасы провианта, стрел и дротиков и отправились в путь по правому берегу реки Тигр. Шагать далеко, километров пятьсот.

Делая в день около тридцати, добрались на девятнадцатые сутки. К тому времени вавилонская армия уже переправилась на левый берег Тигра и захватила без боя Шадуппум, новые жители которого решили не рисковать, сдались на милость Хаммурапи. Мы догнали ее возле осажденного Неребтума — следующего вражеского города на пути к столице Эшнунне, который располагался всего километрах в пяти от предыдущего.

Подготовки к штурму я не заметил. Значит, идет торг. В этом царстве основу составляют западные семиты, аккадцы, которые говорят на том же языке, что и амореи, чтут тех же богов и придерживаются тех же традиций, что не мешает им считать себя иными. Во время вечерней трапезы, на которую вместе с другими командирами был приглашен и я, Самсуилуна, возглавлявший поход, сообщил, что договорились, что утром шакканакку Неребтума вместе с другими главными людьми города пришлют своих богов (статуэтки) для принесения клятвы и примут вавилонских, чтобы совершить то же самое. После чего ворота города будут открыты. Самсуилуна въедет в него, совершит совместные с горожанами жертвоприношения в храме бога Сины (Луны). Нашей армии будет выдан провиант на дорогу — зерно, кунжутное масло и пять сотен баранов — и сказаны самые добрые пожелания побыстрее добраться до следующего города — Тутуба, до которого километров пять с половиной. Города здесь расположены плотнее, чем на юге Месопотамии, потому что климат лучше, горы ближе, сырья больше. Послы из Тутуба уже в лагере Хаммурапи, наблюдают, как будет проходить сдача Неребтума. Если без эксцессов, то и сами не станут сопротивляться.

Пять лет назад все города Эшнунны были захвачены эламитами. Это была карательная акция против взбунтовавшегося вассала, решившего отделиться. Население сильно проредили, и многие участки воинов получили эламиты и другие горцы, которым было плевать, кому подчиняться. Лишь бы не тронули их самих и их собственность.

На следующий день вся наша армия перешла к Тутубу, встала там лагерем. Опять никаких подготовок к штурму, зато между городскими воротами и шатром Самсуилуны бегали гонцы и неторопливо вышагивали посольства. Вечером мой отряд запек выделенных нам десять баранов и спокойно лег спать. Пока что военный поход напоминал туристический. Я не против, чтобы так было и дальше.

Утром открылись ворота Тутуба. Самсуилуна вошел в город в сопровождении личной охраны, совершил жертвоприношения и объявил прощение. Не прошлых грехов, а долгов. Все, кто был должен что-либо государству или другим подданным нового правителя, освобождался от этого бремени. Свободные люди, оказавшиеся во временном рабстве, досрочно становились свободными. Вот и давай после этого в долг.

Вавилонская армия в это время уже растянулась длинной змеей по рыжевато-коричневой дороге, ведущей к столице царства Эшнунне, до которой десять беру (около восемнадцати километров). Мой отряд шагал почти в хвосте. Я знал, что, как бы ни старался, Самсуилуна не оценит меня по достоинству. Так что смысла нет выкладываться. Выполним свой долг, прогулявшись по вражеской территории, чтобы нас не беспокоили до следующего военного конфликта, и вернемся домой. Посольство из Эшнунны уже в лагере Самсуилуны. Видимо, тоже не желают воевать. Нынешний их шакканакку Циллисина — зять Хаммурапи, безродный сотник, получивший свой пост из рук тестя после того, как были изгнаны эламиты, и предавший его — находился на северо-западе царства, вербовал воинов из горных племен. Горожане всего пять лет назад поселились в бесхозных домах, захватили поля и сады, обжились и не захотели терять всё это из-за какого-то клятвопреступника, временно и бездарно поруководившего ими.

47

Город Манкисум находится на самом северо-западе царства Эшнунна, на границе с царством Ашшура. Его тоже захватили и ограбили эламиты пять лет назад, после чего там поселились выходцы с гор, мои старые знакомые гутии и субареи со значительным преобладанием первых. Само собой, за этот короткий срок воевать они не разучились, а вот дипломатию не освоили. Им бы отречься от Циллисины, как сделали остальные города царства, тем более, что земли получили не от него, но не додумались, решили, что смогут отбиться от вавилонской армии. Мало того, не засели за крепостными стенами, где у них было бы преимущество, а вышли сражаться в открытом поле. Видимо, Циллисина пообещал всем, кто выступит на его стороне, что раздаст им земли в других городах царства, если победят, поэтому спешили получить побыстрее. И наверняка шакканакку Эншунны выполнил бы свое обещание.

На его беду в составе вавилонской армии был отряд из Гуабы под моим командованием. Я время зря не терял, переоснастив своих подчиненных новыми щитами типа скутум и более твердыми и острыми кинжалами и топорами из оловянной бронзы, а потом основательно погонял, научив сражаться в плотном строю, поделился приемами, заимствованными у римской армии времен расцвета, когда ею командовал Юлий Гай Цезарь. Это была уже не банда бывших кочевников полупустыни, где каждый сам за себя и рубится, как умеет, а слаженная, дисциплинированная, боевая единица, один за всех и все за одного.

Самсуилуна поставил нас на левом фланге, чтобы, как он думал, приняли самый сильный удар и погибли. Циллисина оказался умнее или хитрее. Он принимал участие во многих сражениях, выслужившись из рядового воина в сотники, а потом и в шакканакку, научился кое-чему. В том числе правилу «Бей, где не ждут». Главные, отборные силы он кинул не на наш левый фланг, где стоял мой отряд, или правый, где расположились вавилоняне, как бы самые надежные, а на центр, лично возглавив атаку. Там Самсуилуна расположил отряды из недавно присоединенных городов, в том числе ларсинский, который состоял из недавно навербованных и плохо обученных воинов, вдобавок слабо мотивированных. Еще не привыкли к свалившемуся на их головы достатку, поэтому могли запросто вернуться к кочевой жизни. К тому же, если Вавилон проиграет, они сразу восстанут, освободятся от вассальной зависимости и выберут собственного правителя, а для этого надо вернуться домой живыми.

Я стоял в середине первой шеренги. Всего их четыре, но позади будут баирумы, когда отойдут в тыл и на фланг после завязки сражения. На мне броня спецназовца из второй половины двадцать первого века, закрывавшая почти все тело. На голове шлем с округлым прозрачным пластиковым забралом. Меня уж точно ни с кем не спутают и случайно не ударят. Мои подчиненные уверены, что забрало сделано из стекла. Предполагают, что после первого удара копьем, а уж топором точно, разлетится на осколки, которые нанесут дополнительные раны. Не стал объяснять им, из чего сделано забрало, что оно тверже их кинжалов и топоров, все равно не поймут, только проинформировал, что оружие будет соскальзывать с округлой поверхности, не нанося урона. Пока не верят.

Сражение начали застрельщики-баирумы. У нас больше лучников, у врага — пращников. Метателей дротиков примерно поровну. Разминка была недолгой. Во вражеском тылу забили барабаны, после чего тяжелая пехота двинулась в нашу сторону, набирая скорость. Последние метров триста бежали, тряся копьями и выкрикивая разные неприличные слова на разных языках. Значит, боятся. Вавилонская армия тоже заорала и рванула навстречу врагу. Тоже не хватило выдержки дождаться удара на месте.

— Вперед шагом! — скомандовал я.

Сотники повторили мой приказ, и наш отряд медленно пошел на сближение с врагом. Те, кто бежал прямо на нас, так и продолжили двигаться прежним курсом, хотя могли бы ударить во фланг отряду из Ура, который стоял справа от нас. Впрочем, тогда бы подставили нас свой правый. На меня летел полноватый косолапый тип в кожаном шлеме и доспехе, с круглым щитом и длинной черной бородой, заплетенной в две длинные толстые косы, каждая из которых завязана внизу красной ленточкой. Щит он отводил сильно вбок и вверх, словно отгребал воздух перед собой, а копье двигал вперед-назад в такт движению кривых ног. Ударил им с разбега, попав в мой щит, после чего с разваленным саблей черепом и сам врезался в него, покачнув меня, сбив следующий удар, из-за чего его соратник, бежавший правее, остался без кисти, а не без локтя. Дальше я сек и колол всех подряд. Удобнее было тех, кто во втором и даже третьем ряду, но и в первом наносил неглубокие раны серединой сабли. Меня били с разных сторон топорами, дубинами, кинжалами. Чаще попадали в щит, но порой и по шлему и даже по левой голени кто-то угадал копьем или кинжалом.

Первый порыв бежавших на нас быстро угас. Потеряв самых резвых за несколько минут, они начали пятиться. Мы медленно, кривой цепью, с отстающими флангами, медленно двигались вперед. Стало просторнее, и я быстрее и эффективнее заработал булатным клинком, выкашивая врагов перед собой и справа, пока впереди не образовался просвет. После чего подчистил справа и помог слева. Остальные враги решили посоревноваться в беге.

— Налево! — трижды прокричал я, пока не увидел, что правый фланг моего отряда поворачивает.

Несколько редумов все-таки побежали за удирающими врагами вместе с баирумами. Я столько времени потратил, вбивая в тупые головы, что тяжелым пехотинцам нельзя выходить из строя, что погоня — дело легкой пехоты. До некоторых так и не дошло, поддались первобытному инстинкту «Догони и убей!».

Повернув влево, я увидел, что враги проломили наш центр и надавили влево и вправо, ломая строй. Часть рванула вперед, к колесницам, на одной из которых наблюдал за сражением Самсуилуна. Как утверждают злые языки, наследник вавилонского престола за всю свою не короткую жизнь не убил в бою ни одного вражеского воина, только с пленными мастер расправляться. Колесницы тут же начали разворачиваться, понеслись по равнине. Это увидели стоявшие сзади воины вавилонской армии и последовали за своим командующим. Еще бы немного и за ними последовали бы остальные, тем более, что удар во фланги оказался неожиданным и тяжелым для стоявших в первых шеренгах.

Я быстрым шагом привел свой отряд в тыл врагам, где повернули еще раз и ударили. Бить в спину легко, безопасно и очень результативно. Минут за пять я рассек не меньше полусотни. Мы просто выкосили всех врагов, вклинившихся в центр вавилонской армии, а те, кто оказался вне зоны нашего поражения, буквально выплеснулись по бокам, как вода из ступы при ударе пестиком. Я повел свой отряд дальше, на тех, кто шуганул колесницы. Врагов было около сотни. Все в хороших, бронзовых доспехах. Видимо, гвардия шакканакку. Поняв, что не догонят колесницы, они развернулись, намериваясь ударить в тыл нашей армии, увидели нас и пошли в атаку толпой. Впереди бежал трусцой крепкий чернобородый мужик в надраенном бронзовом шлеме со вставленными во втулки, бычьими рогами. В правой руке бронзовый кинжал, покрытый кровью. Я сместился вправо, подвинув своего соратника, чтобы оказаться напротив этого типа. Когда «рогатый», прикрывшись щитом до уровня глаз, собрался уколоть меня кинжалом, я мощным, размашистым ударом развалил его шлем спереди по центру, между рогами и то, что было в нем. Пришлось сильно дернуть, чтобы высвободить клинок, застрявший в сравнительно мягкой, мышьяковой бронзе, и оттолкнуть щитом завалившееся на него тело. Следующему, нападавшему на моего соратника справа, отсек руку, а стоявшему сзади него воткнул острие в рот между плотно сжатыми зубами, крупными и желтоватыми, которыми жертва заклацала, словно собираясь перекусить булатную, «узорчатую» сталь. Еще два удара — и передо мной не осталось никого. Помог соседям справа и слева, они — своим, и вскоре враги закончились.

— Кругом! — трижды скомандовал я, хотя на этот раз поняли сразу. — Пропустите меня!

Протиснувшись в первую шеренгу, увидел, что вавилонская армия дружно гонится за удирающими врагами. На поле боя остались только убитые и раненые. И тех, и других было много. Несколько невредимых вавилонян, видимо, из задних шеренг, ходили между телами и добивали врагов, а может, и своих, и забирали ценные вещи. Я называю таких стервятниками.

— Гоните эту мразь! Если будет сопротивляться, убейте! Затем одна половина собирает трофеи, а вторая находит и выносит сюда наших, раненых и погибших, — приказал я своим редумам.

Пусть ребята прибарахлятся. Они заслужили. Да и в следующий раз охотнее пойдут на войну.

Среди убитых нашли клятвопреступника Циллисина. Это был тот самый «рогатый» мужик. Разрубленным шлемом полюбовались почти все воины вавилонской армии перед тем, как отдали мне. Не из-за того, что так украшен, а чтобы подивиться силе удара, рассекшего бронзу, кожаную подкладку и череп под ними. Аборигены не знают, что такое сабля, поэтому думают, что у меня рука тяжеленная, что, как им кажется, не мудрено при моем-то росте.

Самсуилуна появился часа через два после окончания сражения. Не знаю, кто сумел догнать и сообщить этому трусу, что он выиграл сражение. Самое забавное, что в историю он войдет, как победитель Циллисина, захвативший царство Эшнунна. Холуи позаботятся о том, чтобы никто не узнал, как было на самом деле.

48

В настоящее время Месопотамия и соседние территории разделены на небольшие государства, в которых один крупный город, несколько поменьше и прилегающие деревни. В каждом есть отряд профессиональных воинов, величина которого равна количеству пахотной земли рядом, способной прокормить их не в ущерб остальным жителям этой территории. Обычно это от двух-трех до двадцати-тридцати сотен. Шакканакку самого крупного города считается «отцом» по отношению к правителям меньших, «сыновьям», и взимает с них дань, которая тратится на увеличение армии, административного аппарата, строительство ирригационных, хозяйственных или культовых сооружений, предметы роскоши, причем пропорции в каждом случае разные. Как только какой-нибудь город увеличивается в размере и обзаводится более многочисленной армией и верой в свои силы или неверием в «отцовские», объявляет себя независимым и тратит сэкономленные ресурсы, которые раньше отдавал в виде дани, на собственные нужды. С другой стороны в одиночку трудно противостоять агрессивным соседям, поэтому стараются любыми способами увеличить подконтрольное пространство, обкладывая захваченные населенные пункты данью и увеличивая свою армию, или, что проще, заключают союзы с соседями на разных условиях, скрепляя их династическими браками. Оба варианта имеют свои достоинства и недостатки, но в обоих главным является закон силы: как только по самым разным причинам станешь слабее своих соседей, тебя порвут, как Тузик тапки. Время от времени в каком-нибудь государственном образовании приходит к власти сильный лидер, который захватывает все или большую часть территорий, объединив их на короткое по историческим меркам время, после чего опять распадаются. Мне кажется, дело в изменении климата. Когда наступает похолодание, увеличивается количество осадков, повышаются урожаи, появляется дополнительный продукт на содержание армии и прочие необязательные расходы, происходит объединение, а при потеплении, засушливости становится меньше еды, и сразу начинается распад, избавление от обременительных расходов. Этому способствуют и нападения кочевников, выдавливаемых засухой из полупустыни или гор на орошаемые, плодородные земли. Со временем пришлые оседают, становясь местной элитой, и включаются в старую игру «Захвати или подчинись».

Сейчас в Месопотамии заканчивалось похолодание. Судя по записям на старых глиняных табличках, урожаи в последние годы были такими же высокими, как триста-четыреста лет назад, когда вся территория находилась под управлением города Ур. Кстати, нынешние шакканакку-амореи считают себя прямыми наследниками правителей тех времен, ведут от них родословные, хотя сомневаюсь, что имеют с ними хоть какие-то родственные связи. Следствием повышения производства продуктов питания стал рост населения и попытка объединения территорий. Это пытались сделать разные шакканакку, но лучше всех получилось у Хаммурапи. Он подчинил южные регионы и принялся за северные. Первой пала Эшнунна. Следующим на очереди было царство Мари, расположенное выше по течению реки Евфрат, шакканакку которого Зимрилим передумал быть «сыном» Хаммурапи, покровительство которого спасало его от других соседей, решил, что сам справится, что быть «братом», то есть равным, не так накладно. В предыдущие годы он уклонялся от совместных походов по разным причинам, порой надуманным, а в этом перед самым походом вавилонской армии на Эшнунну прислал Циллисину подарки, что на дипломатическом языке означало моральную поддержку и оповещение об отказе участвовать в нападении. Хаммурапи правильно понял и оценил этот сигнал, поэтому наша армия не разошлась по домам после победы, а отправилась в царство Мари.

На этот раз мы шли по вражеской территории, разграбление которой — святая обязанность каждого воина. Чем и занимались с особым усердием, потому что снабжение армии становилось все хуже. В этом году в Мари был плохой урожай озимых. Хаммурапи предлагал весной помощь — пятьдесят ослиных вьюков ячменя (около четырех тысяч тонн), но взять ее — признать себя вассалом. Зимрилим отказался. Видимо, понадеялся, что сможет купить у других соседей. Говорят, у него накопилось много сокровищ, благодаря удачному расположению на торговом пути из Персидского залива и Элама в страны Средиземноморья, включая остров Арвад (Кипр) — главный сейчас поставщик меди. Хаммурапи запретил продавать в Мари любые продукты питания, а у других соседей тоже не все было хорошо с урожаем. Видимо, похолодание подошло к концу. Хорошие урожаи были только в Гуабе, благодаря введенному мной гипсованию.

Первым на нашем пути был небольшой приграничный город Хит. Его захватывали при каждом походе, поэтому большая часть жителей убралась с вещичками вглубь царства или на противоположный берег Евфрата, к родственникам-кочевникам, а меньшая сдалась на милость оккупантам. С них вытрясли контрибуцию в тысячу двести баранов и разрешили дальше жить в своих домах. Два дня наша армия, двигаясь на север со скоростью около двадцати километров в день, питалась мясом и тем, что найдет в брошенных деревнях. На третий наша разведка донесла, что навстречу идут марийцы во главе с Зимрилимом.

49

Мне, уверенному в собственном бессмертии, казалось бы, не имеет смысла переживать перед боем, но все равно каждый раз пробивает мандраж. Кроме смерти бывают еще и ранения, и плен. Да, я знаю, что преодолею и то, и другое, что выберусь из этой эпохи, но как-то не хочется лишних неприятностей. Я со своим отрядом в центре вавилонской армии. Так решил Самсуилуна. Подозреваю, что это был не стратегический и даже не тактический замысел, а надежда, что мы выстоим, и ему, расположившемуся позади нас, не придется удирать, становиться посмешищем — победителем, сбежавшим с поля боя. Кто-то стуканул Хаммурапи об этом, и его сынок смотрел на меня еще злее, пока я не сказал Самсуилуне без всякого повода, что не переписываюсь с его отцом. Все равно я остался виновным в его позоре, но уже без отягчающих обстоятельств.

Рядом со мной мои подчиненные, уже испытанные в бою. Я уверен в них, как и они во мне. На войне это самое главное. Они тоже напряжены, но стараются не показать, что боятся. Сейчас бытует мнение, что воин не знает такого чувства. Солнце уже взошло, и из под шлема на глаза стекает пот. Кто-то, выпятив нижнюю губу, пытается сдуть капли, кто-то, оперев древко копья о плечо, вытирает их высвободившейся правой рукой. Мы ждем, когда баирумы разомнутся со своими коллегами из вражеского войска и раззадорят его. Во время совещания командиров я сказал Самсуилуне, что нам выгоднее, чтобы враг побежал в атаку и выдохся. На самом деле мне не хотелось бегать по жаре и еще больше, разрушать строй. Подхваченные общим порывом воины кинутся в свалку поодиночке и потеряют главное наше преимущество — плотный строй, сражающийся, как единый, хорошо отлаженный механизм. Ко мне прислушались, потому что еще не забыли, благодаря кому победили Циллисину.

Марийцы не выдерживают обстрел издалека, устремляются в атаку. Баирумы обеих армий выдавливаются на фланги, откуда помогают своим. Сперва вражеские редумы идут, все убыстряя шаг, а последние метров четыреста преодолевают бегом. До нас добираются с мокрыми от пота лицами и без строя. Я отправляю копье в ближнего справа, который не контролирует меня, смотрит на врага, который перед ним, попадаю в бок, пробив кожаный доспех с бронзовыми бляшками только спереди. Не мое это оружие в пешем строю. Принесло пользу — и хорошо. У марийца заплетаются ноги, падает плашмя. Я достаю саблю, принимаю на щит размашистый удар копья с длинным узким бронзовым наконечником, которым орудует тип с красным лицом, покрытым потом там, где нет черной курчавой растительности. Наконечник скребет щит, уходя вправо, а его владелец приближается на дистанцию удара. Я рассекаю у локтя его правую руку, не прикрытую круглым кожаным щитом с красными изогнутыми молниями, расходящимися от центра к краям. Вторым ударом разрубаю ключицу нападавшему на моего соратника справа, а потом отбиваю клинком копье с темным наконечником, не надраенным перед боем, как делается обычно, и резко и коротко рублю по голове в районе правого уха, ниже кромки простого бронзового шлема. Тому, кто за ним, вгоняю клинок в густую черную бороду и чувствую, что попал в шею. Кто-то бьет меня по шлему, поднимаю выше щит и наношу косой удар влево. По кому-то попал. Выглядываю над верхней кромкой щита, замечаю направленный в меня бронзовый кинжал и опять закрываюсь и бью по косой. После чего вижу, как на освободившееся место слева от меня выдвигается соратник и наносит врагу удар топором из твердой, оловянной бронзы. Дальше бью тех, кто нападает на моего соратника справа. Длится это долго, сабля становится все тяжелее, а рука медленнее. Мозги уже не работают, просто секу и колю на автомате. В какой-то момент наношу очередной удар и вдруг замечаю, что справа от меня врагов нет. Есть передо мной, поднявший круглый кожаный щит с черным растительным орнаментом высоко, чтобы защитить голову. Колю его в бедро несколько раз, пока не заваливается навзничь. Впереди, справа и слева рядом чисто. Дальше от нас еще сражаются несколько марийцев, не заметивших, что их соратники уже сбежали, или просто не могут оторваться, чтобы избежать удар в спину. Их обходят с флангов и добивают копьями, после чего устремляются в погоню за удирающими врагами. Мой отряд остается на месте. Нам надо помочь своим раненым и собрать трофеи, иначе их растащит всякая шушера, которая в сражении не участвовала.

49

Ничто так не прибавляет человеку благоразумия, как проигранное сражение. Зимрилим прислал к Самсуилуне гонцов с мольбой о мире и уверением, что отныне будет надежным вассалом Хаммурапи. На совете я высказался за продолжение похода. Сильного врага надо добить или сделать очень слабым, иначе залижет раны и нападет снова. Самсуилуна не послушал меня. Он победил и захотел закрепить это договором. Видимо, слабо верил в свою удачу и не желал рисковать, а может, просто устал от походной жизни, так разительно отличавшейся от той, к которой он привык в отцовском дворце в Вавилоне. В лагерь Зимрилима поехало посольство с требованиями еще и о возмещении убытков, понесенных во время похода. Они оценивались в двадцать билту (шестьсот килограмм) серебра или другими ценными товарами на эту сумму. Проигравший согласился заплатить золотом по курсу один к шести. У Мари этого металла больше и стоит дешевле, чем ниже по течению Евфрата. Получают с Кипра, где встречается в медных рудах. Кстати, добытую медь там отливают в форме растянутой овечьей шкуры весом около одного билту.

Мы дождались выплаты контрибуции, после чего Самсуилуна наградил командиров, раздав им по шесть шиклу (немногим более пятидесяти грамм) золота. Мне тоже выделил, но с таким видом, будто от сердца оторвал, хотя оно намного меньше. Если бы поступил иначе, его бы не поняли. Вся армия знала, что оба сражения выиграли, благодаря стойкости моего отряда.

Свидетельством тому были самые большие трофеи, захваченные нами. Каждый воин увозил по три с половиной комплекта бронзовых доспехов и оружия, пусть и подпорченных малость, командиры сотен — в три раза больше, а командир отряда — в десять раз. За каждый можно купить поле в один буру и еще хватит на зерно для посева и оплату труда пахаря с упряжкой и его помощников. Это не осталось незамеченным воинами из других городов и особенно наемниками-кочевниками. Я приказал своим подчиненным пустить слух, что будто бы собираюсь прорыть возле Гуабы новые каналы и нарезать участки для редумов, которые захотят поступить ко мне на службу. Правда, точно они не знают, но дыма без огня ведь не бывает. Так что приезжайте к нам в Гуабу. Вдруг что-нибудь обломится⁈

Когда договор был заключен, мы отправились домой. Я с частью редумов и всеми нашими трофеями уплыл по течению на речной барже, а остальные потопали налегке по суше. Шагать им долго, недели три. Может, кого подвезут рыбаки или купцы. Я пообещал, что в Ларсе их встретят наши баржи, перевезут по каналу на реку Тигр, по которой сплавятся к Гуабе.

Мы добрались за девять дней. К тому времени дома уже закончился сбор урожая на полях и в садах, готовились к посевной озимых. Сразу по прибытию я принес в жертву богине Иштар десять баранов. Еще два раза по столько добавили воины моего отряда. Мясом угостили всех, кто пришел к храму и отметил вместе с нами победу над Эшнунной и Мари. Оба эти царства далеко от нас и, в общем-то, по барабану гуабцам, но радовались тому, что, благодаря их друзьям и соседям, были выиграны оба сражения. У них есть сильные защитники, а значит, никто не нападет на город. Плюс трофеев много привезли, что тоже здорово.

После того я занялся новыми каналами. Рядом с городом все хорошие земли были в обороте. Зато ниже по течению находился бывший остров, который превратился в большой плоский холм после того, как море отступило на пару километров на юг. Пока на реке Тигр был низкий уровень воды, от нее прорыли новый широкий канал с ответвлениями, по обе стороны которого разметили участки площадью восемь ику для простых редумов и один буру для сотников. После чего занялись их гипсованием и вспашкой. Для последнего процесса я выделил свою упряжку с железным плугом, который запросто взрыхлял целину. До посевной успели обработать и засеять всего с полсотни, которые я и раздал новым воинам города Гуаба. Они тут же возвели дома на холме и обнесли поселение дополнительным валом, чтобы не затопило во время паводка. Зимой я нанимал их на работы для подготовки других участков, которые и раздал весной, увеличив свой отряд еще на две сотни редумов. Теперь их было пять и две баирумов. Как раз соответствовало увеличившемуся населению Гуабы, которая стремительно разрасталась.

Зима была теплой, поэтому урожай озимых собрали очень хороший, но половодье выдалось не ахти. Значит, почва слабо пропиталась водой и, что важнее, мало солей вымыло из нее. Для нас, проведших гипсование, это было не так вредно, а вот для полей и садов других городов, где урожаи и ранее были не ахти, в полтора, а то и в два раза ниже, чем в Гуабе, последствия будут серьезные. В этом году яровых в Месопотамии соберут меньше, и озимые уродятся слабо. Значит, в следующем где-то будут жить впроголодь или даже хуже.

В Эламе ситуация наоборот начала налаживаться. Саранча почти исчезла, весной собрали какой-никакой урожай озимых, засеяли поля яровыми культурами. К нам приплыли купцы, привезли руды, каолин, шкуры, шерсть и древесину, в том числе заказанную мной. Назад отплыли с выменянными у нас излишками зерна.

Я тут же организовал восстановление металлов из руд, которые продавал кузнецам и литейщикам, чтобы изготавливали из оловянной бронзы доспехи и оружие, а последнее еще и из железа. Продажу товаров военного назначения за пределы общины запретил под страхом смерти, причем потолковал с купцами лично, предупредив, что выиграют мало, а проиграть могут все, если на нас нападут. Если мы оснащены лучше врага, у нас больше шансов на победу. Отнеслись к моим словам с пониманием. По крайней мере, ни один не был пойман на продаже запрещенных товаров.

Летом собрали хороший урожай фиников, бобов, овощей. Излишки продавали в Элам, потому что было выгоднее. Хаммурапи установил на всех территориях, подчиненных ему, одинаковые цены, довольно низкие. С одной стороны решение правильное, чтобы купцы не взвинчивали цены, а с другой они, как и мы, находили лазейки и продавали продовольствие, так необходимое в Вавилоне, в соседние царства, зарабатывая в разы больше. В Гуабу потекли товары и деньги, увеличились налоги. Я вкладывал их в ирригацию, увеличение и улучшение посевных площадей. Город и подчиненная ему округа продолжали стремительно расти. По количеству населения мы уже превзошли Ларсу времен правления Римсины.

50

В день весеннего равноденствия Шатиштар родила дочку Липитиштар, черноволосую и голубоглазую, будущую шангу храма богини Иштар. Теперь есть, кому передать эту должность, значит, останется в нашей семье. Дату рождения сочли благоприятным предзнаменованием для девочки и города Гуаба. Сейчас везде ищут и находят предзнаменования, но толкуют не всегда верно.

Как я и предполагал, урожай озимых оказался не самым лучшим, но намного больше, чем в соседних городах. Мы отправили в Вавилон дань с тех земель, которые были учтены еще при Римсине. Остальное продали эламитским купцам, неплохо наварившись. Что-то ушло в царство Ашшур (будущая Ассирия), расположенное вдоль Тигра северо-восточнее Мари. Купцы оттуда, прослышав, что у нас хороший урожай, приплыли по реке, привезли на обмен, в том числе, и касситерит. Сказали, что покупают его у своих восточных соседей. Добавив данные, сообщенные эламитами из Суз и Льяна, я пришел к выводу, что добывается этот касситерит где-то на востоке будущего Ирана или даже в Афганистане. Адад тут же восстановил из руды чистое олово. Его потратили на изготовление твердой бронзы, не боявшейся переплавок. Как оказалось, не зря спешили.

Клятвы Зимрилима, шакканакку Мари, оказались лживыми. Скорее всего, он предпочел бы соблюдать их, пока не накопит больше сил, если бы не плохие урожаи в последние два года. Самим стало нечего кушать, а тут еще в Вавилон надо посылать выход. Это притом, что теперь вся торговля была под контролем Хаммурапи и большая часть налогов уходила в Вавилон. Прикупить зерна у соседей было просто не на что. Зимрилим назвал «папашу» своим «братом», то есть равным, что автоматически обозначало отказ от дани. Вавилонских тамкаров, присматривавших за торговлей и собиравших налоги в Мари, унизили и выгнали из страны. После окончания половодья к нам приплыл гонец от Хаммурапи с приказом прибыть с отрядом в город Сиппар, расположенный на левом берегу Евфрата, откуда отправимся в поход на Мари.

На этот раз мы пошли вдоль правого берега Тигра до города Акшак. Немного выше города две главные реки Месопотамии сходятся ближе всего и соединяются каналом. В итоге оказались в нужном нам месте на несколько дней быстрее, чем если бы следовали через Ларсу. Переход был утомительным, но лучше нападать толпой на других, чем отбиваться от нее.

Сиппар — большой богатый город, расположенный на торговых путях от Средиземноморья к Персидскому заливу и между реками Евфрат и Тигр и при этом, как ни странно, не претендующий на независимость, не говоря уже о гегемонии. Видимо, своих слишком беспокойных и агрессивных шакканакку жители изводили, чтобы не мешали им жить спокойно. Сиппар, сдаваясь без боя, побывал под властью Эшнунны и Мари, а несколько лет назад стал вавилонским. На этот раз он тоже не выставил отряд, но снабдил вавилонскую армию продуктами, в основном скотом, купленным у кочевников. Типа мы не воины, а торгаши. Может быть, самая верная позиция в нынешней Месопотамии, где все воюют со всеми.

Вавилонскую армию возглавлял Хаммурапи. Наверное, успехи сына не впечатлили его, во второй раз решил не полагаться на глуповатого наследника, а то опять за кусок золота оставит богатейшую страну лживому изменнику. С тех пор, как мы не виделись, шакканакку Вавилона сильно поседел, но пока держится бодро. Доставили его в Сиппар на большой двадцатичетырехвесельной лодке с тентом над кормовой частью, где была платформа для пассажиров, так что не вымотан тяжелым переходом под знойным солнцем. Он принял меня в городском административном комплексе, но не в зале заседаний, а в небольшой прохладной комнате, где полулежал на пяти больших подушках красного цвета на ложе из дерева и лозы, выстеленном черными овчинами. Рядом был столик с серебряным кувшином емкостью литров пять и четыре чаши грамм на триста каждая. Повинуясь жесту хозяина, мальчик-раб наполнил две и подал, низко поклонившись, одну своему хозяину, вторую мне. Начали нарабатываться нормативы восточного холуяжа. Скоро слуги будут делать это, стоя на коленях.

— Как бы ты вел войну с Зимрилимом? — отпив из чаши, поинтересовался Хаммурапи.

— Передал бы шакканакку всех городов, что оставлю их в той же должности, если не будут помогать ему, а те города, которые окажут сопротивление, сровняю с землей и людей продам в рабство, и продемонстрировал бы это на каком-нибудь небольшом населенном пункте, — ответил я и перефразировал, закусив фиником: — Обычно люди между неволей и финиками выбирают последние.

Мой собеседник улыбнулся и признался:

— Мои гонцы уже в пути. Меня интересует, как лучше победить его в сражении.

— Лучшая победа — это победа без боя. Объяви за его голову награду в ее вес золотом. Тебе принесут ее сырой, чтобы получить больше, — посоветовал я. — В Мари, куда после гибели Зимрилима зайдем без боя, захватишь сотни талантов драгоценных металлов.

— Ты так уверен, что всех можно купить! — то ли удивленно, то ли восхищенно произнес он.

Более, чем уверен. Я заметил, что у семитов уже есть или был всегда стереотип, что ради денег можно совершить любую гнусность, а потомки будут доказывать это на деле до второй половины двадцать первого века, как минимум. При этом об их поступках можно будет только врать, а кто говорит правду, тот антисемит.

51

Голову Зимрилима привезли, когда вавилонская армия была в одном переходе от города Мари. Она была в кожаном мешке, чтобы меньше высохла. Хаммурапи приказал взвесить голову вместе с упаковкой и расплатился золотом. После чего приказал выкинуть ее шакалам, которые сопровождали нас на безопасном расстоянии, ожидая сражения и многодневного пира. Им не повезло. Элита Мари решила не рисковать, сама расправилась со своим шакканакку и предложила Хаммурапи жить в мире и дружбе. Он согласился, но с условием, что будут снесены городские стены и разрушен административный комплекс. Горожане подумали и решили, что мертвым укрепления не нужны, а живые что-нибудь придумают.

Я вместе с другими старшими командирами зашел в Мари на экскурсию в свите Хаммурапи. Город оказался больше Вавилона, не говоря уже о Гуабе. В остальном — храмы, дома, улицы, одежда — всё такое же, разве что украшения на людях и орнаменты на одежде и стенах немного отличались. Чувствовалось влияние Средиземноморья. Горожане приветствовали нас, как своих благодетелей, избавивших их от тирана. Даже соглашусь, что именно в этот момент они так и считали. Людям свойственно верить в то, во что выгодно.

Административно-хозяйственный комплекс был огромен, гектара два с половиной, не меньше. На пространстве в форме кривой трапеции, огороженном стеной высотой метра четыре, располагалось множество каменно-кирпичных зданий, в разное время пристроенных к предыдущим и по несколько раз перестроенных. Как нам рассказали, в нем сейчас двести шестьдесят три помещения разного назначения, от большого тронного зала до комнат писцов, мастерских, архивов глиняных табличек, кладовых, в которых хранились драгоценные металлы и камни… Некоторые постройки, по большей части новые, высотой метров пять. Многие расписаны снаружи и внутри сюжетами из местных мифов или самыми разными орнаментами. В общем, этот комплекс считался самым крутым во всей Месопотамии. Именно поэтому и был уничтожен. Все самое лучшее должно сейчас находиться только в Вавилоне. Перед этим из складов и кладовых было вывезено все ценное, что не успели растащить чиновники и обслуга. Подозреваю, что кто-то хорошо приподнялся в короткий период безвластия.

Поскольку из городов бывшего царства Мари, расположенных севернее и северо-восточнее столицы, начали прибывать делегации, чтобы признать Хаммурапи своим правителем и поклясться служить ему верой и правдой, пока будет сильным, я отпросился домой. Нечего нам здесь торчать без дела. Такую большую ораву кормить становится все тяжелее. Шакканакку Вавилона согласился со мной, наградил нас небольшой толикой из захваченного в сокровищницах Мари и даже предоставил речные баржи, чтобы доставили всех до Сиппара. Там наняли местных перевозчиков до Акшака, а потом и до Гуабы. На обратный путь ушло всего-то восемь дней. Перемещались в тесноте, баржи были переполнены, но это лучше, чем идти пешком в жару. По пути обратил внимание, что урожай на полях жиденький. Если бы Хаммурапи не регулировал цены, многие бы обнищали очень сильно, а некоторые обогатились. Социализм с месопотамским лицом.

По прибытии в Гуабу устроили праздник с жертвоприношениями. На этот раз скромный, потому что ярких побед за нами не числилось. Оружие использовали только в мирных целях. Зато вернулись домой почти все целыми и здоровыми, если не считать одного чудака, не умеющего плавать, который свалился за борт на реке Евфрат, и обычных повреждений во время пьяного мордобоя, без которого не обходится ни одно массовое скопление мужчин.

В Гуабе в это время были купцы из Элама, приплывшие помочь нам распродать урожай фиников. На обмен привезли нужные нам товары, включая дубовые доски и сосновые бревна, которые я скупил все. Запасы древесины приблизились к тем, которые мне были нужны для строительства нового судна. Я объяснил эламитским купцам, что еще надо привезти мне, когда приплывут еще раз после окончательного сбора урожая на полях и в садах. Пообещали доставить. Заодно рассказал им, что случилось с Зимрилимом и что царства Мари уже нет. Теперь всё от Персидского залива и до верхнего течения Евфрата — Вавилония. Уверен, что они передадут мои слова своему правителю, который сделает правильные выводы. Гуаба — самый ближний месопотамский город от эламитской столицы Сузы. Надеюсь, ему не придет в голову ссориться с таким сильным соседом, как Хаммурапи, а значит, и мы сможем спать спокойно.

52

Перед посевной озимых моя наложница Аматилия родила дочку, тоже голубоглазую и черноволосую, дав ей имя Маннум. Теперь у меня их три. Что-то я в последние эпохи переключился на производство девок. Наверное, потому, что у них больше шансов выжить и расплодиться. Было бы смешно, если бы одесские ашкенази оказались моими очень дальними потомками, прибравшимися на историческую родину их предка.

Закончив с посевом озимых, я занялся строительством судна возле берега канала. Сперва собирался сделать парусно-гребное, чтобы, как в случае возле Льяна, был шанс оторваться от многовесельных лодок, а потом решил, что высокие борта будут лучшей защитой во время таких нападений. Отбуксировать при безветрии в порт к причалу или по реке против течения сможет и катер. Его собирался сделать из деталей разобранного шлюпа, основная часть которых пойдет на новое судно. Остановился на гафельной шхуне, привычной, надежной, неприхотливой, не нуждающейся в большом экипаже. Длина по килю будет двадцать один метр, ширина по миделю три с половиной (соотношение шесть к одному), осадка около двух метров и водоизмещение около пятидесяти тонн. Две мачты с трисельными парусами, одним стакселем и одним кливером. Балун решил не шить. При слабом попутном ветре будет ставить брифок — временный прямой парус. С ним меньше возни.

Максимум, что умели гуабские корабелы, это сколотить простенькую речную плоскодонную баржу с одной мачтой, на которой можно было прометнуться и по Персидскому заливу. Мне приходилось учить их элементарным вещам. Слушали внимательно и делали, как говорю. У меня уже устоявшаяся репутация человека, которого боги снабдили многими знаниями, недоступными простым смертным. Надо отдать должное, схватывали быстро. Народ сейчас рукастый. Их очень удивили детали, собранные из нескольких деревянных частей, особенно такие большие, как киль и мачты. Даже обшивку сейчас стараются делать из целых досок, поэтому суда короткие. Мы потихоньку пошли от киля вверх. Сделали судовой набор, начали обшивать, заполнив нижнюю часть корпуса тяжелыми камнями, скрепленными раствором. Балласт — тоже дикость по мнению аборигенов, но уже видели на шлюпе, поэтому отнеслись спокойнее. Щели между дубовыми досками обшивки законопатили волокнами с пальм, хорошенько покрыли битумом снаружи и внутри. Трюм разделили переборкой перед грот-мачтой на две части, настелили палубу и обшили борта изнутри тонкими досточками для лучшей сохранности груза. Установили бушприт и две составные мачты из двух шпинделей и двух пластин, врезав друг в друга и усилив вулингами из тринадцати шлагов троса, как было заведено на британском флоте, положенными рядом тесно. На гроте сделали «воронье гнездо». Настелить главную палубу и поднять фальшборта успели перед самым половодьем.

Прибывавшая вода медленно подняла шхуну с каменных кильблоков. С помощью канатов ее стянули в канал, по которому отбуксировали от берега и ошвартовали к деревьям на валах. Днем и ночью на судне несли службу Адад и Шази. Паводок был не бурный, так что обошлось без происшествий. Когда река Тигр успокоилась, и вода начала потихоньку спадать, шхуну перегнали к причалу, чтобы довести до ума. Нужно было закончить полубак и полуют, оборудовав в них каюты, сделать комингсы и крышки трюмов, грузовые стрелы, способные использовать «дельфины» — тяжеленные камни для потопления вражеских лодок, и «ворона» — переходной мостик для абордажной атаки. Я не спешил, потому что в любой момент мог прибыть гонец от Хаммурапи с приказом отправиться в военный поход.

Шакканакку Вавилона вошел во вкус завоеваний. Сейчас у него тёрки с Ашшуром, к которому после захвата Эшнунны и Мари подошел с юга и запада. Не догадывается, что это отравленный актив, что в нагрузку получит постоянные пограничные войны с горцами, в которых трофеев будет мало, а потери, как материальные, так и людские, значительные. Я бы на месте Хаммурапи помогал материально нынешнему правителю Ашшура, чтобы и дальше отбивал атаки дикарей, не давал им прорваться во внутренние районы Месопотамии.

До конца лета вторжение так и не состоялось. Теперь будет перерыв, как минимум, до конца весны, потому что, пока вавилонская армия соберется и дойдет до Ашшура, наступят холода. Это не тот сезон, когда здесь воюют. Мы собрали хороший урожай, подготовили и засеяли поля озимыми. К тому времени шхуна была готова к бою и походу. Назвал ее «Гуаба» и нагрузил полный трюм излишками урожая, о которых ни к чему знать в Вавилоне.

53

Не скажу, что я слишком уж соскучился по морским странствованиям. У меня здесь был шлюп, а до этого яхта в Антибе. Другое дело, что это были маломерные суда, в сравнении с которыми шхуна казалась гигантской.Стоя на палубе, не зачерпнешь рукой морскую воду за бортом. Я набрал экипаж в двадцать человек, по пять из которых были редумами и баирумами-лучниками, потренировал его, научив поднимать, ставить и убирать паруса, держать курс по компасу, отражать нападения с помощью «дельфина», атаковать, спустившись по «ворону». В спокойной обстановке получалось хорошо.

В рейс ушли рано утром при попутном свежем северо-западном ветре. На реке по течению шхуна сильно рыскала, но в Персидском заливе, когда подняли брифок, пошла быстро и устойчиво на курсе. Несмотря на полный трюм и ветер всего баллов пять, средняя скорость была не менее десяти узлов. Мой экипаж видел такие скорости, когда следовали вниз по течению Тигра и при попутном ветре ставили парус. На ночь легли в дрейф, потому что побоялся, что в темноте выскочим на берег. На рассвете продолжили путь и к обеду приблизились к мысу, возле которого в прошлые годы выменивали товары у рыбаков и ловцов жемчуга.

Увидев незнакомое большое судно, и те, и другие дружно рванули к берегу. Я поставил шхуну на якорь и отправил к ним на лодке Адада. Убедившись, что прибыл их старый деловой партнер на новом судне, ловцы жемчуга начали подходить к бортам. Сперва по одному, осторожно. Удачные обмены добавили смелости. К вечеру у обоих бортов лодки стояли в несколько рядов, дожидаясь своей очереди подняться по штормтрапу на борт невиданного судна и прикупить нужные товары. Мне показалось, что экскурсия интересовала их больше, чем обмен. Утром рыбаки и ловцы жемчуга подвезли новые товары, но все равно их оказалось слишком мало. Я распродал примерно четверть привезенного груза. Поняв это, пожалел, что нельзя зайти в Льян и реализовать остальное, приказал сниматься с якоря.

На рейд Дильмуна пришли к вечеру. Там было пусто, только местные рыбацкие суденышки устремились к берегу, завидев нас. Когда встали на якорь, подошла лодка с тем же самым тамкаром, что и в прошлый раз. Увидев меня, которого здесь в эту эпоху трудно с кем-либо перепутать, он расслабился, но подняться на борт побоялся.

— Что привезли? — спросил он.

Я перечислил товары.

— Передам нашим купцам. Как закончишь, жди меня, заберу налоги, — предупредил тамкар.

— Некогда мне ждать, сразу домой поплыву.Твоя доля будет включена в цену, возьмешь ее с ваших купцов, — предложил я.

— Хорошо, так и скажу им, — охотно согласился он.

Видимо, попилят так, чтобы обеим сторонам понравилось, а их правитель получит, что останется.

— Мелуххские купцы давно уплыли? — спросил я.

— С месяц назад, — ответил чиновник.

— А что они покупали у вас? — полюбопытствовал я.

— А тебе зачем? — посмотрев подозрительно, задал он встречный вопрос.

— Чтобы знать весной, что надо привозить для ваших купцов, — соврал я.

— Как обычно, жемчуг. Еще взяли зерно и финики, но мало, нам самим не хватает, — рассказал он. — У них в этом году засуха, плохой урожай собрали.

Это было то, что я мечтал услышать. Видимо, потепление начало сказываться и на полуострове Индостан.

Дильмунские купцы прибыли нескоро. Они уже решили, что торговый сезон закончился, расслабились, а тут нарисовался поставщик с большой партией востребованного товара. Попытались сбить цену и купить все крупным оптом. Я отказался. Мол, в Льяне продам дороже. Они не знали, какие у меня отношения с жителями этого города, поэтому повыпендривались ради приличия и заплатили мою цену, кинув между собой жребий и распределив, кто и что именно купит. При этом было заметно, что наварят немало. Я взял в оплату крупные жемчужины, в первую очередь цветные, которые стоят дороже. Две были черные — самые редкие и ценные, особенно для тех, кто хочет собрать из них бусы. Места жемчуг занимает мало, а стоит намного дороже практически везде, кроме южной части Персидского залива. Остальные их товары, в том числе мелуххские, меня не интересовали. Куплю их без дильмунской накрутки.

На следующий день мы отправились в обратный путь. Ветер сменился на северо-восточный, встречный. Пришлось идти галсами в светлое время суток. Персидский залив узкий, около ста тридцати миль в северной части, не разгонишься. С утра до второй половины дня ковыляем к восточному берегу, потом намного быстрее к западному, остановившись на ночь далеко от берега, где на нас уж точно никто не нападет. На следующий день повторяем маневр. На последнем отрезке пошли в полборта к устью реки Тигр. Там ветер был попутным. Мы поставили брифок и довольно резво добрались против течения до Гуабы.

54

У меня сложилось впечатление, что Мелухха не изменилась за примерно восемьсот лет. Индийский вариант спящей красавицы. Ровные широкие улицы, одинаковые просторные дома с водопроводами и закрытыми канализационными стоками, до чего Западная Европа дорастет только в девятнадцатом веке, когда в лице Мелкобритании припрется на Индостан, чтобы нести цивилизацию и просвещение. Издалека все настолько красиво, что кажется нереальным. Обратил внимание, что крепостные стены толстые и высокие, но явно не предназначены для отражения осады. Сказал бы, что декоративные, так нет. Наверное, предназначены для защиты от разливов реки и морских приливов и штормов. Зато население обновилось. Теперь преобладали темнокожие кареглазые люди с черными губами и курчавой короткой растительностью на лице. Казалось, что волосы начинают расти на лице, а потом увядают под жарким солнцем, скручиваются и решают не тратить силы. Типа хватит и того, что уже есть.

На шхуну прибыли три мужчины в странных головных уборах из соломы, похожих на два блина друг на друге, разделенных ленточками черного цвета, и бордовых рубахах почти до пят с рукавами до середины кисти. Все босые. Ступни черные и с длинными, загнутыми книзу ногтями, напоминающими собачьи когти, которыми иногда цокали или скребли по палубе. У меня появилось впечатление, что животным приделали человеческие головы.

Я поприветствовал их на мелуххском языке. Они заулыбались и ответили. После чего я предложил перейти на аккадский язык, который все трое знали, но один по имени Шетти хорошо, а остальные немного. Он переводил им сложные фразы.

— Что ты привез и какие товары хочешь получить взамен? — поинтересовались они.

Я сказал, что прознал об их бедственном положении в связи с засухой, и привез пшеницу, чечевицу, финики, кунжутное масло. Взамен хочу получить красители из марены, травянистого растения, в корнях которого есть ализарин и рубидин, дающие розовато-красный цвет; суранджи, индийской шелковицы — от желтовато-красного до шоколадного; куркумы — желтый; сушеных тел и личинок лаковых червецов — бордовый и заодно вырабатываемый ими шеллак, из которого в начале двадцатого века будут делать грампластинки, а до, вместе с ними и после, до эпохи синтетического тоталитаризма — стойкий лак для мебели и музыкальных инструментов. Заодно и на роль балласта можем взять метеоритное железо, железную руду, олово и немного красного дерева. Мои матросы открыли трюма, показали груз. Товар хороший, не подмоченный и не пересохший.

— Долго добирались к нам? — спросил самый подкованный в аккадском.

— Две недели, — ответил я.

Шетти удивленно посмотрел на меня, прикидывая, не вру ли.

— Назад, с попутным ветром, дойдем за неделю. У меня очень быстрое судно, — объяснил я и догадался, что мне не поверили. — Если быстро и выгодно проведем сделку, привезу еще одну партию груза или даже две.

Почти пятьдесят тонн продуктов, доставленные мной, значительно снизят голод в городе с населением, по моим прикидкам, тысяч семь-восемь. Еще две ходки помогут без напряга дотянуть до урожая, который соберут весной.

— Мы доложим о твоем предложении, привезем список наших товаров с ценами на них. Все заберет город, — проинформировали меня и предупредили: — До получения нашего ответа никому ничего не продавай, иначе будешь наказан. За этим присмотрит городская стража, которая сейчас приплывет на лодках.

Видимо, в Мелуххе тоже капитализм дружит с социализмом, и это типичное явление для данного уровня развития общества.

Едва их лодка достигла берега, оттуда к нам рванули две восьмивесельные с воинами. Одна легла в дрейф у нас по носу, другая — по корме. Мы подали им по швартову, чтобы не сносило приливом, который здесь высотой метров пять. У вояк кожаные шлемы и нагрудники. Вооружены короткими копьями с бронзовыми наконечниками и бронзовыми кинжалами. Как только убедились, что их не относит от нас, растянули, привязав углы к копьям, серый матерчатый тент, хотя температура воздуха была всего градусов двадцать пять или даже меньше, и тут же все, кроме одного, закемарили. Наша служба и опасна, и трудна, и на первый взгляд, как будто, не нужна…

Шетти вернулся часа через полтора с глиняной табличкой, на которой шумерской клинописью был записан перечень товаров, их количество на продажу и цена. По двум пунктам — олово и метеоритное железо я поторговался и немного сбавил, а с остальными согласился. Потом подсчитал, сколько и чего смогу взять, используя специально изготовленную, деревянную дощечку, выкрашенную в черный цвет, и кусочек мела. Мелуххец наблюдал за моими действиями с испуганно-настороженным видом, будто камлаю. То, как быстро я набрал товаров на нужную сумму, поразило его. Теперь, наверное, поверят и в скорость моей шхуны.

Еще через час прибыли сразу две большие лодки с мешками, корзинами и глиняными кувшинами. В первые мои матросы набирали зерно и бобы, во вторые пересыпали финики, в третьи переливали кунжутное масло и отправляли с помощью грузовых стрел на лодки. До вечера перегрузили треть трюма. Остальное добили на следующий день и начали принимать оплату. Она занимала намного меньше места, так что справились быстро.

Приплыл аккадоговорящий переводчик Шетти и предложил нам отдохнуть ночью на берегу с девушками. Я сказал ему, что прямо сейчас отправимся в обратный путь.

— Ночью, в темноте⁈ — удивился он.

— Да, — подтвердил я. — Так быстрее вернёмся к вам, где-то через месяц.

— Это хорошо, мы будем ждать, — произнес Шетти, глядя на меня, как на отъявленного вруна.

Я тут же приказал с помощью примитивного кабестана выбирать якорь — большую тяжелую каменюку с дыркой в центре, в которую вставлен дубовый шток, а вместо якорной цепи — канат из пропитанных битумом, пальмовых волокон, который гнулся с трудом, издавая звуки, похожие на стоны раненого.

55

Наверное, у меня уже в крови пошляться по морям и с радостью вернуться домой. В Гуабе было холоднее, чем в Индостане, и в день нашего прихода лил дождь. Озимые уже взошли, им влага на благо. Город жил своей жизнью. Мое отсутствие, по большому счету, никто не заметил, за исключением моих жен и старших чиновников, которыми руководил Нидиттума. Пока меня не было удлинили новый канал, нарезали дополнительные участки. Я раздал их молодым гуабцам, которые решили стать редумами и прошли курс молодого бойца под руководством опытных воинов. У нас есть экономическая возможность увеличить городской отряд, и этим надо воспользоваться. Чует мое сердце, что скоро Месопотамия опять заполыхает. Хаммурапи уже стар, а его сын глуп и самонадеян. Два этих недостатка часто ходят вместе и гарантируют проблемы их обладателю и всем, кто от него зависит.

Индийские красители и красное дерево я дал в долг нашим ремесленникам. Пусть изготовят красивые ткани и предметы, продадут их, заработают сами и заплатят налоги. Чем богаче горожане, тем богаче и больше город. Металлы оставил себе. Когда будет свободное время изготовлю оружие. Пусть археологи ломают голову, когда наступил железный век. Зато смогут столько диссертаций накатать.

Нагрузив шхуну зерном и бобами (лишних фиников и кунжутного масла больше не было) опять отправились в Мелухху. Дорога уже была накатанная. На этот раз пополнил экипаж пятью матросами, чтобы быстрее одолеть Ормузский пролив. Место узкое, а идти надо против ветра. Двенадцативесельный катер помог преодолеть самый сложный участок, отбуксировав шхуну за два световых дня. Вдалеке вертелись лодки то ли рыбаков, то ли ловцов жемчуга, то ли пиратов, так и не решившихся напасть на такое большое судно.

Вернулись мы в Мелухху раньше, чем через месяц. Поскольку трюм полон зерна, усомниться, что побывали в Месопотамии, было трудно. Аккадоговорящий переговорщик Шетти все равно сомневался. Кивал головой — да, вижу, верю — и продолжал посматривать на меня, как на удивительного трепача. Как бы там ни было, весь груз у нас забрали, дав взамен красители, метеоритное железо, красное дерево, и попросили привезти еще.

Следующая ходка оказалась еще быстрее. В третий раз Ормузский пролив сделал нам скидку, обеспечив северо-западный, попутный ветер. Проскочили быстро и на просторах Аравийского моря разогнались узлов до тринадцати. Переход от Гуабы до Мелуххи одолели за шесть суток и несколько часов. На рейд прибыли до полудня. Это добило бедного мелуххского переводчика-переговорщика Шетти. Он поинтересовался, как далеко Гуаба находится от Ура. Услышав, что два дневных перехода по суше или один по морю, покачал головой и тяжело вздохнул. Так понимаю, я разрушил в его голове план мироздания.

— Приплывай к нам летом, сам увидишь, — предложил я и нарисовал ему карту северной части Персидского залива от острова Дильмун до Гуабы.

При царе Римсине мелуххские купцы иногда наведывались в Ур. Видимо, когда у дильмунских жадность зашкаливала, заламывали непомерные цены на жемчуг и другие товары. При Хаммурапи зарубежная торговля была запрещена всем, кроме вавилонских купцов, которые с мелуххцами дел никогда не имели, раньше работали только через урских посредников, поэтому торговый путь закрылся. Я предложил восстановить его, но до Гуабы. Скорее всего, Хаммурапи прекрасно знал, что я нарушаю его запрет (мир не без добрых стукачей), но закрывал глаза. Видимо, лояльность толкового командира была ему важнее.

— Нас предупредили, что ваш правитель запретил торговать с нами, что могут отобрать весь товар, — возразил Шетти.

— В Гуабе я правитель. Как скажу, так и будет. Приплывайте, не бойтесь. У нас в начале лета после половодья будет много зерна и других товаров, сможете хорошо заработать, — раззадорил я.

Стать посредником, перевалочным пунктом на длинном торговом пути — мечта каждого города. Это и налоги, и прибыль от продажи и перепродажи, и работа для многих жителей.

— У вас как раз начнется сезон дождей. Посадите рис — и отправляйтесь в путь. Как раз вернетесь домой месяца за два до сбора урожая, поможете своим продержаться, — подсказал я.

Мелуххский переводчик пообещал передать карту и мое предложение своим купцам. Чтобы не забыл, я подарил ему небольшой мешок ячменя. В городе, живущем впроголодь — царский подарок.

56

Половодье в этом году было среднее: лучше, чем в предыдущие два, но хуже, чем много лет назад. Ирригационные сооружения возле города почти не пострадали. Потребовались лишь небольшие ремонтные работы. Хуже дело было на новых участках ниже по течению реки. Я перекинул туда бо́льшую часть жителей, обязанных отработать два месяца. Там пришлось восстанавливать и повышать валы, ограждающие поля, выбранным из каналов илом. Через несколько лет поднимутся и порастут кустами и деревьями настолько, что выдержат любое половодье.

Переводчик Шетти оказался благодарным человеком. Впрочем, могла сработать купеческая хватка или голод погнал мелуххцев к нам. Я увидел его в Гуабе, когда у нас заканчивалась посевная летних культур. Прибыли сразу на пяти гребных судах грузоподъемностью тонн двенадцать каждое. На одной мачте поднимали прямой парус, когда ветер был попутным. В тот день дул юго-восточный, который помог им подняться до Гуабы по реке Тигр, все еще бурной, но пристань была уже выше уровня воды.

Как я и обещал, мои купцы забрали у мелуххцев все товары, обменяв на зерно нового урожая, собранного несколько недель назад. Мои ремесленники теперь будут обеспечены красителями и дорогой древесиной, как минимум, на год. Заодно наши купцы прикупили уже готового разноцветного ситца.

Они ждали в гости коллег из Элама и Ашшура и молили богов, чтобы Хаммурапи не напал на второе царство. С севера нам привозили олово, необходимое для выплавки твердой бронзы. Ходили слухи, что вавилоняне готовятся к походу. Предполагали два варианта: шугануть кочевников на правом берегу Евфрата, которые в последнее время, выдавливаемые засухой из полупустыни, начали нападать на деревни, или прибрать к рукам Ашшур и его вассала маленькое царство Андариг, расположенное западнее и охваченное с юга и запада бывшим царством Мари, закончив объединение всех аморейских земель под властью Хаммурапи. Меня больше устраивал второй: добираться ближе и удобнее и добычи возьмем больше. У кочевников брать нечего, кроме скота, который будет тут же съеден победившей армией. Типа сходили черт знает куда, чтобы повоевать и пожрать.

Я ждал гонца от шакканакку Вавилона до начала сбора фиников. Вместо него появились купцы из Ашшура, которые привезли весть, что Самсуилуна, переправившись на правый берег Евфрата, доблестно побеждает кочевников, стремительно продвигаясь по их территории. Зная его воинские таланты, я предположил, что скотоводы просто угоняют свои стада дальше от реки, не ввязываясь в бой с превосходящими силами противника. Вопрос был только в том, кого быстрее достанет жажда — баранов или вавилонских воинов. Скот все-таки потреблял какую-то влагу из растений или слизывал с камней по утрам, а преследователям доставались только опустевшие колодцы, вполне возможно, еще и засыпанные отступавшими. Подвоз ее из реки Евфрат на большую армию с каждым днем становился все труднее. Мои люди, доставившие в Вавилон оговоренную еще при Римсине долю от собранных фиников, сообщили, что наследник престола победил всех и вернулся домой усталый и злой.

Один из ашшурских купцов по имени Нурилишу, невысокий, поджарый, редко улыбающийся, из-за чего можно считать профессионально непригодным, перехватил меня на пристани, поднес в подарок манну касситерита и спросил:

— Могу ли я перебраться в Гуабу и заняться торговлей под твоим руководством?

— Пожалуйста, я никому не запрещаю. Только тебе будет трудно соперничать с нашими купцами. У них уже все схвачено, — предупредил я.

— С ними я договорюсь, — уверенно произнес он.

— А что тебе не нравится в Ашшуре? — полюбопытствовал я. — Там нет таких ограничений, как в городах под властью Хаммурапи.

— В Гуабе их тоже нет, и он не нападет на вас, — ответил купец Нурилишу.

То есть в нападении вавилонян на Ашшур он не сомневался. Наверное, для купца способность предчувствовать беду важнее умения улыбаться, хотя второе тоже бы не помешало.

— Перебирайся и зови других, не только купцов, но и ремесленников. Как видишь, у нас еды, товаров, сырья и работы на всех хватает, — разрешил я.

К осени в Гуабу перебрались пара сотен богатых семей из Ашшура. В городе больше нет ни одного пустыря. Цены на земельные участки выросли в разы. Некоторые бедняки, ранее батрачившие на других, продают свои дома, перебираются в деревни неподалеку от Гуабы и там на вырученные деньги строят новый и покупают поле или финиковый сад, опять становясь авилумами, имеющими право голоса на сходках общины. Для кого-то это шаг вверх, причем значительный. Среди них оказался и Тилия, отец моей бывшей рабыни Буртум. Хоть один его прожект оказался удачным. Правда, не уверен, что Тилия долго будет владеть полем. Гениальных способов разбогатеть у него больше, чем полей.

57

После сбора урожая и до посева озимых я опять нанял много работников, чтобы вырыли очередной канал с ответвлениями к другому холму, расположенному еще дальше от Гуабы. Ближние участки достались тем новым редумам, которые жили в городе, а остальным пришлось построить дома на этом холме и образовать новую деревню. Я помог им сделать гипсование, поднял целину железным плугом, дал семенной ячмень. К следующей весне, если ничего не случится, будут с зерном.

Чуйка не подвела ашшурского купца Нурилишу. Не успели мы посеять летние культуры, как приплыл гонец от Хаммурапи с приказом прибыть со своим отрядом к городу Акшаку. Если вавилонская армия к тому времени уйдет дальше, догнать ее. Генеральное направление — Ашшур. Я оставил для охраны города и поддержания порядка на подвластной мне территории обе сотни баирумов и сотню опытных, проверенных в бою редумов, с которыми прошел первые сражения. Всех остальных — тысячу четыреста человек — забрал с собой, чтобы произвести естественный отбор. Кто-то из новичков погибнет, кто-то даст слабину, и это заметят, и я сделаю оргвыводы. Мне нужны стойкие воины с боевым опытом, а не приспособленцы, желающие иметь большое поле и при этом не рисковать жизнью.

Пошли колонной по правому берегу реки Тигр, по которой пары волов тянули речные баржи с припасами. Стояла жара, правда, сухая, земля уже успела высохнуть. Если рядом с Гуабой было много каналов и полей, то чем дальше от нее, тем пустыннее. Это касалось и Нины, и Уруа, и Лагаша. Возле этих городов мы подолгу шли по территориям, поросшим растениями, которые выживают на солоноватых почвах: солянкой, полынью, бессмертником, тамариском… Вот где пригодились знания, полученные на лекциях по ботанике в Императорском Новороссийском университете. В этих городах уже знают о пользе гипсования, но почему-то не применяют. Ладно бы гипса не было или встречался редко, как теперь возле Гуабы, где все ближние месторождения уже выгребли. Здесь гипса хватало, бери — не хочу. Тешу себя мыслью, что мое прогрессорство работает только там, где я, и исчезает вместе со мной.

Само собой, вавилонскую армию возле Акшака мы не застали. Она ушла за два дня до нашего прихода. Пришлось догонять. К тому времени, отмахав километров шестьсот, мы уже втянулись в походный ритм, преодолевая в день километров по сорок-сорок пять: около тридцати с рассвета и до полудня и треть или даже половину этого расстояния после отдыха, во второй половине дня, когда жара начинала спадать. Через два дня догнали вавилонскую армию на привале. Командовал ею Хаммурапи, чему я был рад. Видимо, шакканакку Вавилона не впечатлил прошлогодний рейд старшего сына и наследника, который, как мы узнали зимой, обошелся вавилонской армии почти в полтысячи небоевых потерь, не говоря уже о материальных расходах.

Было еще светло, поэтому я пошел докладывать о прибытии. Охрана у его шатра, нового, из плотной материи, покрашенной в пурпурный цвет, узнала меня издали и сразу доложила.

— Пусть заходит, — распорядился Хаммурапи.

Он возлежал на кровати из дерева и лозы на горе подушек. Лицо землистое, нездоровое. Видимо, несмотря на то, что перевозили его на специальной большой лодке под навесом, поход давался тяжело. В голове и ногах стояли по молодому рабу, овевали своего господина большими опахалами из страусовых перьев. Перед кроватью столик с блюдами, наполненными всякой снедью, и кувшин с финиковой бражкой. Как и я, Хаммурапи предпочитал его ячменному слабоалкогольному напитку.

— Садись, угощайся, — разрешил он и показал третьему рабу, лет двенадцати, чтобы наполнил и ему чашу.

Полюбовавшись, с каким аппетитом я поглощаю салаты, спросил:

— Много воинов привел?

— Четырнадцать сотен редумов, — сообщил я.

— Ты не любишь баирумов? — поинтересовался он.

— В некоторых случаях они лучше, но в твоей армии и без моих хватает. Как по мне, даже слишком много, — ответил я.

— Потому что дешевле обходятся, — признался Хаммурапи. — Чем больше армия, тем расходы на каждого воина увеличиваются.

— Лучше меньше, но лучше, — поделился я мыслью вождя пролетариата.

Хаммурапи не изучал марксизм-ленинизм, поэтому не согласился со мной:

— Большая армия уже одним своим видом наводит ужас на противника, лишает его уверенности в победе.

Поскольку в споре с начальством истина побеждает только в порядке исключения, я сделал вид, что поверил ему.

— Я последовал твоему старому совету, назначил награду за голову Ишмедагана, шакканакку Ашшура, — сказал Хаммурапи. — Пока не сработало.

— Значит, вид твоей большой армии не навел пока ужас на них, — произнес я шутливо.

— В прошлый раз убили во дворце люди из окружения шакканакку, а Ишмедаган сейчас вместе со своим войском в двух переходах от нас, — рассказал он.

— Подождем его здесь? — спросил я. — Долина тут хорошая, с уклоном в сторону врага. Им будет труднее наступать на нас и легче убегать.

— Раз ты советуешь, так и сделаем, — шутливо согласился Хаммурапи.

Да мне влом идти в такую жару дальше. Отдохнем пару дней. Если выиграем сражение, все равно придется идти до Ашшура, грабить город. Иначе победа будет неполной.

58

На нашей стороне был не только уклон местности в сторону вражеской армии, но и солнце, которое взошло за нашими спинами. В его лучах надраенная бронза вражеских доспехов казалась горящей. Впрочем, таковые имели только стоявшие в центре тяжелые пехотинцы первой шеренги и, может быть, второй. На флангах расположились горцы, экипированные, в лучшем случае, кожаными доспехами. Живут они рядом с моими бывшими врагами луллубеями и гутиями. Ашшурцы, неоднократно побеждавшие их, пока не стали союзниками, называют это племя тукру, эшнуннцы, неоднократно проигрывавшие — турукками. Сегодня узнаем, какой вариант будет у вавилонян — короткий или длинный.

Мой отряд стоит в центре, построенный в шесть шеренг. В первых не испытанные в бою новобранцы. Сражение покажет, кто из них выбрал свою профессию, а кто ошибся. В задних опытные воины. Они не побегут и не дадут сделать это передним. Справа и слева от нас расположились вавилоняне, а дальше — отряды из других городов, включая марийские и эшнуннские. Все обязаны платить налог не только товарами, но и кровью. Хаммурапи сидит на высоком стуле под пурпурным балдахином на специальной колеснице, запряженной четверкой онагров и украшенной золотом, которая стоит метрах в двухстах позади моего отряда. По моему совету справа и слева от шакканакку Вавилона по отряду редумов в отменных бронзовых доспехах, так сказать, его гвардия. Они должны будут заткнуть прорыв, если у врага получится проломить где-нибудь нашу оборону, или обойти и ударить с флангов.

Сражение начали наши баирумы, обстреляв врагов из луков и пращ. Тем было трудно отвечать против солнца, поэтому разминка продолжалась недолго. Под вой труб и грохот барабанов вражеские воины, не держа строй, скорее, отдельными группами-племенами, побежали с громкими криками в атаку. Их армия раза в два меньше нашей, но сильнее заряжена на победу. В случае поражения ашшурцы уж точно потеряют всё, поэтому лучше погибнуть в бою.

По моей команде встречаем врага дротиками-пилумами, длинные острые тонкие наконечники которых запросто пробивают щиты и поражают тех, кто их держит, пусть и не всегда выводя из боя. Бежавшие впереди падают, через них перепрыгивают задние, притормозив. Вторая волна пилумов поражает еще несколько десятков наступавших, сбив их порыв. Враги переходят на быстрый шаг, начинают орудовать копьями. Соратники напирают сзади, придавливают их к нам, начинается бой накоротке, где главными становятся личные навыки и надежность доспехов.

Я успеваю разрубить кожаный шлем с бронзовым каркасом ашшурца, надвигавшегося на меня, а потом закрываюсь щитом от атак по фронту и начинаю коротко сечь тех, кто нападает на моего соседа справа. Ему здорово повезло, почти ни одного удара не успевают нанести. Он, в свою очередь, бьет врагов, которые наседают на его соратника справа. Все остальные тоже должны так делать, но в бою случается всякое. По моему щиту дважды быстро бьют топором, и я отвлекаюсь, уколом влево попадаю в глаз хозяину этого оружия, обладателю курчавой черной растительности на лице, который замахнулся в очередной раз, и снова закрываюсь щитом и отсекаю руку, покрытую черными густыми волосами, с бронзовым плоским кинжалом, которым пытались достать моего соседа справа. Удар-удар-укол. Кто-то сильно лупит меня по шлему топором, который соскальзывает, и рукоять бьется о верхний край щита. Малость опускаю его, вижу перед собой крепыша с расширенными от ужаса глазами и раззявленным ртом с желтыми острыми зубами, как у собаки, коротко колю его, попав в мясистые ноздри толстого горбатого носа. Наконечник сабли углубляется на несколько сантиметров, и, когда выдергиваю его, следом выплескивается темная кровь. Опять закрываюсь щитом и колю его соседа слева в короткую смуглую шею. Раненый сразу приседает, давая мне возможность замахнуться и разломить над правым виском простенький бронзовый шлем-черепник стоявшего за ним, а потом полоснуть влево по косой, попав приближавшемуся ко мне по левой ключице и разрезав ее. Зарычав от боли, он попытался закрыться щитом от меня — и пропустил укол от моего соседа слева. Это был не тот воин, что стоял рядом со мной в начале сражения. Наверное, из второй или даже третьей шеренги.

Давление врага ослабело, образовался узкий просвет между противоборствующими сторонами. Теперь против меня были бездоспешные, если не считать их кожаные куртки, и я не рубил, а резал. Направление выпрямленной руки от локтя до кисти составляло с направлением сабли почти прямой угол и при круговом движении лезвие глубоко разрезало кожу и человеческое тело под ней, нанося жуткие раны. Поскольку сабля длиннее кинжалов, доставал врагов до того, как они получали шанс ответить. Я успевал помочь соседу справа, расчистить пространство перед собой, поспособствовать соседу слева и, чтобы дотянуться до врага, продвинуться вперед, увлекая подчиненных за собой.

В какой-то момент сплошной монолит врагов начал распадаться, появились просветы, которые быстро расширялись. Судя по крикам впереди слева и справа, наши отряды ударили врагу во фланги — и ашшурцы дрогнули и побежали. Я успел срубить еще одного, который уже разворачивался, и остановился передохнуть. Правое плечо ныло то ли от усталости, то ли кто-то долбанул по нему, и я в горячке боя не заметил. Пальцы, сжимавшие оплетенную кожаным шнуром рукоять, липли к ней. Они были в крови, к счастью, не моей. Красные брызги появились и на прозрачном забрале, которое я поднял, вдохнув свежий воздух, показавшийся прохладным. Он был перенасыщен запахом свежей крови. Сегодня земля напьется ею, наполнится полезными микроэлементами, получив назад отданное ранее.

59

Послы из города Ашшур, столицы царства, прибыли в нашу армию, когда она была в одном переходе. Это была делегация из девяти знатных граждан. Все пожилые, волосы с сединой. Одеты прямо таки неприлично скромно, почти как нищие. Их шакканакку Ишмедаган и его старший сын и наследник Ашшурдугуль погибли во время сражения. Трупы нашли среди тех, кого положил мой отряд. Опознали по бронзовым доспехам с золотыми украшениями. Может быть, кого-то из них или даже обоих упокоил я. Переговоры длились часа три. Вышло посольство с понурыми головами, будто направлялись на плаху.

На следующий день вавилонская армия подошла к городу Ашшур и встала лагерем возле него. Утром к шатру Хаммурапи привели толпу женщин и детей — жен, наложниц и потомство Ишмедагана и Ашшурдугуля. Всех особ женского пола тут же продали в рабство. Затем новый правитель Ашшура въехал в город на колеснице через главные ворота. За ним вели шестерых малолетних сыновей его предшественников. По рассказам очевидцев (я остался в лагере), возле зиккурата были принесены жертвы богу Мардуку: сперва мальчики, а потом бараны. Те же самые девять знатных горожан поклялись от имени всего Ашшура служить верой и правдой Вавилону.

Следующую неделю в наш лагерь доставляли контрибуцию. Из города выгребли всё мало-мальски ценное и поделили между воинами. Хаммурапи взял только золото, драгоценные камни и слоновую кость. Мне достались две манны серебра и восемь манн бронзы, которую я обменял в соседнем отряде на олово. Это не считая трофеи, снятые с врагов, убитых нами на поле боя.

На третий день прибыл Агбахамму, шакканакку Андарига, вассала Ашшура. Это был полноватый мужчина лет сорока с добродушным, но хитроватым лицом. В полководцы явно не годился. Он заверил Хаммурапи, что был вынужден послать небольшой отряд в армию Ишмедагана, но приказал своим воинам сбежать с поля боя при первой возможности, что они и проделали. Погиб всего один, и тот от руки ашшурца. Агбахамму выразил искреннейшее желание служить Хаммурапи, величайшему владыке Месопотамии, а не никчемному Ишмедагану, самоуверенность которого равнялась только его тупости, иначе бы давно признал верховенство Вавилона. Не думаю, что ему поверили, но, видимо, как и я, сочли слишком ничтожным, чтобы принимать всерьез, поэтому был оставлен шакканакку Андарига, но под присмотром чиновников, которые будут заниматься сбором налогов.

В последний день пригнали огромное стадо коров, баранов, коз и привезли кувшины с финиковой бражкой и местным вариантом ячменного эля. Всё это было распределено между отрядами. Во второй половине дня везде задымили костры, на которых запекались туши, а после перед самым заходом солнца начался пир, продолжавшийся до середины ночи.

Вместе с тремя десятками командиров отрядов я оттягивался возле шатра Хаммурапи за наскоро сколоченным из досок столом. Шакканакку Вавилона разместился во главе его на кровати, обложенный подушками. Я сел в самом низу, но был перемещен на самый вверх, на место слева от хозяина. Справа, напротив меня, сидел его главный военный советник — пожилой мужик с двумя шрамами на вытянутом, лошадином лице. Он знал, что я отказался перебраться в Вавилон, поэтому относился ко мне спокойно. По крайней мере, я так считал. В этом перемещении, кроме повышения моего авторитета среди вавилонских командиров, был еще один плюс: в верхней части стола были блюда с салатами и десертами. Запеченное на костре мясо уже сидело у меня в печенках.

— Твой отряд сыграл самую важную роль в сражении, выдержав натиск главных сил ашшурцев, — похвалил меня Хаммурапи, после того, как мы выпили за победу.

Мог бы сделать это дней десять назад. Я бы не зазнался. Видимо, приберег для торжественного случая.

— Говорят, что ты лично убил сотню врагов, — продолжил он.

— Это клевета завистников, — шутливо произнес я.

— Даже если это не так, ты очень серьезный противник, — сделал вывод шакканакку Вавилона.

А вот это мне не понравилось. Обычно за таким диагнозом следует хирургическое вмешательство.

— Тебе нечего меня опасаться. Я не собираюсь воевать с тобой. Меня вполне устраивает моя жизнь в Гуабе, — успокоил я.

— Это я знаю, — сказал Хаммурапи. — Но мне уже недолго осталось. Хочу, чтобы ты поклялся богом Мардуком, что никогда не будешь воевать с моим сыном Самсуилуной.

— Клянусь! — не задумываясь, произнес я и добавил условие: — Если не нападет на меня, не буду воевать против него ни сам, ни в союзе с кем бы то ни было.

— Мардук и я услышали твои слова! — торжественно объявил шакканакку Вавилона.

Свидетелями были и командиры, сидевшие рядом с нами. Меня, так сказать, нейтрализовали клятвой. С учетом того, что сейчас никто в Месопотамии не соблюдает их, не велика важность. Хотя у меня и в самом деле нет поводов воевать с его сыном. Для меня должность шакканакку Вавилона — это наказание. Более беспокойное место сейчас трудно найти во всей Месопотамии.

60

В Гуабу мы вернулись к концу сбора урожая огородных культур. Там уже поджидали купцы из Мелуххи и Суз. Наверняка большую часть торговых операций провернули до моего прибытия, подмазав заинтересованных лиц из моей администрации, но кое-какие — обмен металлов, доспехов, оружия — требовали моего утверждения. Я уладил эти вопросы, сказал купцам из Мелуххи, что приготовить для меня, когда приплыву в холодное время года. После чего они отправились на родину. Предполагаю, что, пока доберутся, моя шхуна уже будет на пути к Мелуххе.

Следующим вопросом было перераспределение участков погибших воинов. У многих из них не было взрослых сыновей, способных заменить отца. Семьям погибших выдали по две доли из трофеев доспехами и оружием. Получилось на довольно приличную сумму, которой хватит на покупку примерно такого же участка, но частного. Так что парни не зря погибли, сделав родственников состоятельными по нынешним меркам людьми.

Следующей моей задачей стало удлинение новых каналов, чтобы нарезать поля для новых редумов. В лагере возле Ашшуры ко мне подошли несколько воинов из других городов и поинтересовались, нельзя ли перебраться в Гуабу? Я рассказал, что получат и что им придется делать. Многим не нравится муштра, учебные занятия, считают себя и так супервоинами. Может, так оно и есть, но мне нужны супердисциплинированные. Те, кого условия не отпугнули, пообещали приплыть в ближайшее время, чтобы успеть обустроиться и засеять поля озимыми. Для них выделили участки, провели гипсование, вспахали железным плугом. Когда придет время, останется только провести борозды ралом и уронить в них семена.

Купец из Суз по имени Амрафела после переговоров по цене на привезенные им товары попросил аудиенцию с глазу на глаз. Начал с комплиментов. Мол, наслышан, что меня считают хорошим шакканакку и непобедимым воином и полководцем, что богиня Иштар нашептывает мне советы, как выращивать высокие урожаи и так далее и тому подобное. Если тебя хвалят через меру, собираются развести не хуже.

— Переходи к делу, — оборвал я его панегирик.

— У моего господина Сивепалархуппака, суккаль-маха (верховного правителя) Халтамти, есть дочь Унташнапириша, которой он подбирает мужа, и племянник Кутирнаххунте, который станет правителем после младшего дяди Кудузулуша, когда боги распорядятся, и у которого пока нет жены. Если бы ты породнился с ним через своих сына и дочь, у тебя был бы сильный и верный союзник, — выдал Амрафела.

В Эламе престол, как и в Киевской Руси, переходит к братьям, пока не закончатся, и только потом к сыну старшего. Кутирнаххунте второй в очереди на престол. Первый — его дядя Кудузулуша, которому уже за пятьдесят.

— Предложение интересное, — не стал я отказываться сразу, — но мои дети еще малы для брака, и есть условие, которые ограничивают меня, как союзника. Я поклялся Хаммурапи, что после его смерти не буду воевать против Самсуилуна, если он сам не нападет на меня. Мое слово дорого, я от него не отрекусь. За это мне сейчас в порядке исключения дают возможность торговать, с кем хочу, в том числе и с тобой. С другой стороны я не давал клятву выступить против того, с кем будет воевать Самсуилуна, а, как полководец, он не слишком умен и отважен.

— Возраст — не помеха. Дочь и племянник моего господина тоже слишком молоды. Вы могли бы обменяться девицами, чтобы выросли среди своих новых подданных, а брак заключить, когда войдут в пору, — рассказал по первой части моего ответа купец, а по второй был короток: — Я передам о твоей клятве своему господину и привезу его слова весной.

Я подумал, что такого сильного соседа лучше иметь союзником, чем врагом. Не понравится моему сыну девица, произведет с ней наследника и переключится на наложниц. У дочерей сейчас не принято спрашивать, нравится муж или нет? Скажи спасибо, что хоть такой достался.

61

Оказав помощь при посеве озимых своим новым подданным, я отправился в Мелухху с грузом бобов, фиников, кунжутного масла. Через Ормузский пролив прорывались три дня из-за противного ветра. Дальше пошли немного быстрее. Мелуххийский купеческий караван опередил нас примерно на месяц. Теперь уже никто не сомневался, что мое судно намного быстрее, чем их галеры. К тому времени был собран урожай риса, на этот раз вполне приличный, так что особого спроса на наши товары не было. Обменял их на красители и метеоритное железо и подумал, что на следующий год нам хватит, так что этой зимой приплывать сюда больше смысла нет. Обратный путь оказался в два раза короче по времени.

В Месопотамии уже наступило холодное время года. Изредка шли короткие дожди, помогая расти ячменю и пшенице, выкрасившим поля в изумрудно-зеленый цвет. Чтобы горожане, кто хочет, согрелись и заработали, начал перестройку административного комплекса. Мне, как шакканакку, там отводились личные покои и хозяйственные постройки для всей семьи, но я предпочитал жить в своем доме, более удобном, не надо ходить со склоненной головой, и, к тому же, отапливаемом. Поскольку появился шанс выйти, так сказать, на международный уровень, надо было обзавестись солидной резиденцией.

Первым делом организовал производство красного кирпича из глины, извести, гипса, цемента. Для этого пришлось соорудить печи рядом с источниками топлива — зарослями тростника и выходами битума. Дров катастрофически не хватало. Сперва сделали фундаменты из камней и раствора. Дальше начали заливать стены из римского бетона. Росли они даже быстрее, чем возводили здесь стены из сырцового кирпича. Сделал помещения просторными и высотой три метра, чтобы в них саблей мог помахать, если вдруг придется. Добавил окна, узкие и расположенные высоко, чтобы никто не влез или не разбил случайно, вставив в них почти прозрачные стекла, которые здесь уже умеют изготавливать, но до меня не делали в виде листов, которые можно вставить в рамы и поместить в проемах. Теперь днем внутри было светло без использования масляных ламп. Это помогло мастерам расписать стены изнутри. Их покрыли штукатуркой, на которой местные художники нарисовали разные мифические сюжеты, в том числе процесс вручения мне жезла на правление богиней Иштар. На рисунке было заметно, что у меня светлые волосы и кожа. Если его найдут археологи в будущем, представляю, какие теории они придумают, чтобы объяснить мое нахождение у власти в Месопотамию. Цвет волос можно списать на седину, а вот объяснить цвет кожи и несемитское лицо без длинной курчавой растительности (борода у меня коротенькая и гладкая, постоянно подрезаю) будет труднее. Снаружи здания обложили красным кирпичом более насыщенного, яркого цвета, благодаря добавкам в глину оксидов железа. В итоге выглядели намного наряднее, чем даже зиккураты. На это обратили внимание жрецы и подсказали моей жене Шатиштар, что надо бы и культовые сооружения облицевать. У храмов средства на это были, поэтому отдал им часть своих специалистов, чтобы помогли. Как результат, все холодное время года до сбора урожая озимых и после половодья и посева яровых до сбора второго урожая, многие гуабцы и не только могли заработать на стройках, которые развернулись по всему городу.

Весной приплыли за зерном нового урожая сперва купцы из Элама, за ними из Ашшура и где-то через месяц из Мелуххи. Гуаба превращалась в международный торговый центр. Это давало большой доход, который я тратил на городские нужды. Отвлечься на морские путешествия все равно нельзя. В любой момент меня с отрядом могли позвать в поход. Как только закончил с перестройкой резиденции шакканакку и ремонтными работами на каналах после половодья, занялся городскими стенами и башнями, решив поднять и те, и другие на пару метров и укрепить. Гуаба становилась все богаче, значит, все больше будет людей, мечтающих разграбить ее.

Эламитский купец Амрафела привез хорошую новость от суккаль-маха Сивепалархуппака. Тот был не против двойного брака, даже с учетом моих ограниченных возможностей помочь ему. Дочек у правителя Элама больше, чем сильных союзников, но меньше, чем врагов. Обменять одну из них на то, что один из сильных противников перестанет являться таковым, не такой уж и плохой вариант. Договорились, что в следующем году, когда моему сыну стукнет десять, к нему прибудет будущая жена, девятилетняя Унташнапириша, а Ишмерра, моя восьмилетняя дочь от наложницы, уедет в Сузы, чтобы познакомиться со своим мужем и ровесником Кутирнаххунте и проникнуться эламитской культурой.

Принимал я купца, сидя на троне из красного дерева, установленном на помосте полуметровой высоты, в своей новой резиденции, работы над которой еще продолжались. Пыли ему в глаза напускал в прямом и переносном смысле. Судя по восторженным отзывам Амрафелы, пусть у меня и не такой большой административный комплекс, как у эламитского суккаль-маха, но очень красивый, светлый и, главное, необычный, нигде больше такого нет. Человека оценивают по одежде, правителя — по дворцу.

62

Осенью после посева озимых я отправился в город Пунт, в котором бывал в бытность шумерским лугалем. Ни Дильмун, ни Мелухха меня не интересовали. Купцы из последней навезли достаточно красителей, тканей и древесины, чтобы моим ремесленникам было чем заниматься до весны. Домой они увезли много зерна и других продуктов, так что цены там будут низкие. Зато в Африке еда всегда нужна. Сколько раз в своей первой эпохе заходил в порты этого континента, за исключением крайнего севера и юга, где ситуация немного лучше, там всегда была нищета и тотальное попрошайничество. По моему скромному мнению, первое было следствием второго. Рожденный побираться работать не будет. Халява и в Африке водится, но слишком ее мало там, не растолстеешь. Попрошайничество может обеспечить сносное существование только в богатых странах, где с жиру бесятся, где, швыряя мелочь нищему, удовлетворяет свой комплекс неполноценности. Трюм нагрузили чечевицей. Не найду Пунт, обменяю на жемчуг в Дильмуне.

Вышел с усиленной командой, которая помогла одолеть Ормузский пролив, буксируя шхуну с помощью катера. В Оманском заливе ветер стал полборта, а в Аравийском море и вовсе попутным, дующим примерно с одной силой днем и ночью. Шхуна полетела под всеми парусами со скоростью двенадцать-тринадцать узлов. Мои матросы орали от восторга или страха, потому что подолгу были в отрыве от берега.

Мы вышли к северо-восточной оконечности Африканского Рога, чтобы не промахнуться, после чего направились вдоль берега на небольшом удалении. На ночь ложились в дрейф. На берегу изредка попадались небольшие деревни из домов на сваях. В одном месте наткнулись на руины. Я сплавал на лодке, посмотрел. Там когда-то был небольшой город, но его смыло цунами или дожди размыли заброшенные строения. Судя по сухому руслу рядом, раньше возле города протекала река, а потом пересохла. Скорее всего, это были развалины Пунта, потому что дальше, до залива Таджура, мы не увидели ни одного крупного населенного пункта.

Тогда я решил посмотреть, что творится в Красном море. В Баб-эль-Мандебском проливе увидели несколько рыбачьих лодок-однодеревок, которые, увидев нас, рванули к вулканическому острову Перим, скрывшись в прибрежном лесу. Не стали гоняться за ними. Нам рабы пока не нужны. Может, на обратном пути захватим кого-нибудь. С ветром в полборта направились на северо-северо-запад по Красному морю, внимательно осматривая гористый африканский берег. Там было пусто. Видели вдали от берега стада коз, но диких или домашних — не разберешь, потому что пастухи прятались или их не было.

Первый город, который мы увидели, оказался будущий Кусейр. Я опознал его по двум небольшим островам Эль-Ихва (Братские). В будущем на одном из них построят тридцатиметровый маяк из коричневого кирпича, заметный издалека. Примерно напротив Кусейра к Красному морю ближе всего приближается река Нил и находится Луксор, куда я ездил на экскурсию, чтобы посмотреть на Город Живых на правом берегу и Город мертвых на левом. Различия были незначительные, потому что и там, и там аборигены передвигались, как неживые. Сейчас Кусейр — небольшой городок, защищенный крепостными стенами из камня и необожженного кирпича высотой метра три с половиной. Видимо, кочевники не сильно их напрягают. Впрочем, рядом большой город Уасет, как сейчас называют Луксор, в котором, наверное, многочисленный гарнизон, готовый прийти на помощь. Рыбаки, завидев нас, как положено, рванули к берегу.

Мы легли в дрейф напротив ворот. Был прилив, и я отправил к берегу лодку с двумя матросами, которые добрались до суши и в паре метрах от воды оставили горку чечевицы. Мол, мы приплыли торговать. Если хотите, продолжим, если нет, поплывем дальше. На берег вышло человек пятьдесят. Они осмотрели чечевицу, пожевали, хотя сырой она не впечатляет, после чего обменялись мнениями, яростно жестикулируя. Затем на воду спустили лодку, на весла сели два коротко стриженных гребца и повезли к нам чиновника, видимо, потому что у него схенти (передник) был не желтовато-белый, как у них, а в красно-белую полоску и длиннее, и на голове черный парик с длинными завитыми волосами, и глаза подведены черной тушью.

Когда они приблизились к шхуне метров на пятнадцать, я поздоровался на египетском языке. Чиновник аж дернулся от удивления, после чего, заулыбавшись, поприветствовал в ответ.

— Мы плыли в другое место, но шторм загнал сюда. Вот я и решил, что боги направили к новым торговым партнерам. Может быть, у нас сложатся взаимовыгодные отношения, — не моргнув, соврал я.

— Все в воле богов! Нам, смертным, положено подчиняться им! — согласился египетский чиновник и поинтересовался: — Ты привез только бобы?

— И немного тканей, — ответил я и кивнул Гимилу, чтобы показал отрез льняной, покрашенной ультрамарином.

Лодка поджалась к борту. Чиновник помял ткань, потер наслюнявленными пальцами, проверяя, не линяет ли, после чего удовлетворенно покивал.

— Сколько у тебя товара и что ты хочешь взамен? — задал он следующий вопрос.

— Тканей двадцать пять отрезов и триста двадцать кантаров (один кантар — сто сорок килограмм) бобов. Мне нужны золото, слоновая кость, черное дерево, лазурит, шкуры леопардов, — проинформировал я.

— Придется подождать несколько дней, пока я сообщу в Уасет о твоем прибытии и товарах, — сказал он.

— Подождем, если дадите набрать пресной воды, — согласился я.

— С той стороны города, — показал он рукой на северо-запад, — в море впадает ручей. Можете набирать из него воду в любом количестве.

Я провел шхуну к тому месту, куда он показал. Там встали на якорь. Я послал матросов за водой, а сам занялся рыбалкой. У меня с собой спиннинг с бронзовой блесной, на которую прекрасно берет групер (каменный окунь), довольно вкусный. Часто ел его в греческих ресторанах. Прямо на виду у клиента куски свежей рыбы сперва обжаривали минут пять в сковороде на оливковом масле, а потом добавляли куриный бульон, томатную пасту, лимонный сок, тимьян, корицу, перец и тушили на медленном огне до готовности. Подавали, посыпав размельченными сыром фета, грецкими орехами и кинзой под охлажденное белое вино рецина. Вкус…. словами не передашь. Это надо попробовать. До сих пор, как вспомню, сразу полный рот слюны. К сожалению, греческих орехов, сыра и вина у нас нет, так что будем есть рыбу, запеченную на гриле и без приправ.

63

К вечеру четвертого дня египетский чиновник по имени Мерера приплыл на другой лодке, большой, с двенадцатью гребцами. На дне ее лежали образцы египетских товаров — слоновий бивень, чурка черного дерева и пятнистая шкура леопарда. Золотое кольцо весом три дебена (один дебен — тринадцать и шесть десятых грамма) было у чиновника в кожаном мешочке, висевшем на гайтане на шее. Лазуритов для меня не нашлось. Предполагая, что самим не хватает. Как-никак самый дорогой камень сейчас во всем этом регионе. Дальше начался торг, осмысленный, но беспощадный. В общем-то, цена, которую египтяне предложили за мои товары и свои, меня устраивала. Не хотел нарушать национальную традицию, обижать торгового партнера, а то ему нечем будет похвастаться перед своим руководством. Теперь гребцы подтвердят, что бился он за интересы фараона, не жалея слов и слюны, которая летела во все стороны.

— Как называется ваш город? — спросил я, когда все вопросы уладили.

— Тьяу, — ответил египетский чиновник.

— А кто у вас сейчас фараон? — полюбопытствовал я. — Слышал, была женщина. Очень удивился.

— Она умерла, — пренебрежительно молвил Мерера, скривив лицо, будто откусил лимон. — Сейчас нами правит Хутауира. Он был главнокомандующим нашей армией при ней.

У кого сила, у того и власть. Не удивлюсь, если узнаю, что этот Хатауира и отправил предшественницу в царство мертвых вместе с ее потомством. Уверен, что подданным это понравилось. Баба-правитель — это по нраву только извращенцам-англосаксам.

Утром начали выгрузку чечевицы. К обоим бортам подходили лодки с большими кувшинами, которые мои матросы наполняли бобами. Когда освободился второй трюм, с берега начали подвозить слоновые бивни и тяжеленные короткие бревнышки черного дерева. Затем погрузили два десятка шкур леопарда. Из них шьют наряды месопотамским жрецам и жрицам. Мошенникам нравится казаться грозными. После того, как на последнюю лодку перегрузили ткани, египетский чиновник отдал мне четыре золотых кольца, закончив расчет. Обе стороны остались довольны.

— Когда приплывешь еще? — поинтересовался египетский чиновник.

— Может быть, в следующем году, если у нас не будет войны, — ответил я.

— Мы тоже постоянно воюем с кочевниками. Не дают нам жить спокойно, — пожаловался Мерера.

— А откуда они нападают, с запада или востока? — задал я вопрос, потому что помнил, что скоро Египет захватят гиксосы.

— Со всех сторон! — раздраженно махнув рукой, ответил египетский чиновник. — Только справимся с одними, появляются другие. Все хотят жить на нашей благословенной земле.

Не все. Я вот больше не хочу, одного раза хватило.

Мы пополнили запасы воды и на следующее утро отправились домой. Я прикинул, что сейчас находимся примерно на одной широте с Гуабой, может, немного южнее, и по прямой, через пустыни и полупустыни, было бы раза в три короче и раз в десять опаснее. По морю не так быстро, зато намного спокойнее. Может, на нашем пути есть пиратские базы, но нападать на такое большое и, главное, высокое судно они не решались.

На обратном пути самым трудным участком стало Аравийское море. Шли галсами против ветра. Экипажу мои маневры были малопонятны. Я попытался объяснить теорию. Судя по туману в глазах учеников, бисер лучше приберечь.

Южную часть Ормузского пролива преодолели на буксире, поданном с катера, потом до Дильмуна пробежались вполветра, а дальше почапали неторопливо курсом крутой бейдевинд, пока не добрались до устья реки Тигр. В нее влетели при попутном ветре, легко преодолев течение. Подданные встретили своего шакканакку на пристани. Как сказали льстецы, когда я в городе, жителям спокойнее.

64

Разлив реки Тигр выдался не ахти. Почва слабо пропиталась водой, ила принесло мало. Значит, летом не стоит ждать хороший урожай, а если и летом-осенью не пройдут дожди, то и озимые будут не очень. Я приказал ограничить продажу зерна собранного урожая, заложить его в специальные большие ямы, вырытые на территории административного комплекса. Обычно держат двухгодовой запас на случай осады, засухи или налета саранчи. Я приказал увеличить до трехлетнего. Излишки продали в первую очередь эламитским купцам, как союзникам.

Они приплыли сразу после окончания половодья и привезли Унташнапиришу, дочь суккаль-маха Сивепалархуппака, пухленькую девочку с большими карими глазами, переполненными страхом и тоской. Она пыталась улыбаться, когда была представлена мне. Получалось плохо. То же самое ждет и мою дочь Ишмерру, которая вскоре поплыла в Сузы. Зато станут женами правителей, что со временем будет для них в радость, может быть, единственную.

Илимаилум посмотрел на свою жену без интереса. Его сейчас больше увлекают занятия воинскими дисциплинами со сверстниками. Я набрал для него три сотни подростков, которые живут в отдельном лагере на полном обеспечении и целыми днями тренируются, привыкая в ратной службе. Когда вырастут, пополнят ряды редумов, получив земельные наделы. Я продолжаю удлинять старые каналы и рыть новые, по берегам которых создаю земельные наделы для воинов и на продажу новым жителям Гуабы и деревень в ее округе.

Заодно расширил немного город, перенеся городскую стену с дальней от реки стороны и сделав ее выше, шире и крепче, с новыми башнями на прочном фундаменте из камней. Сейчас куртины делают высотой и толщиной четыре-пять метров. Чаще, но не всегда, внешнюю сторону выкладывают из обожженного кирпича, а внутреннюю — из сырцового, и пространство между ними забутовывают глиной с маленькими камнями. Я сделал семиметровыми в высоту и ширину, заполнив раствором с использованием гашеной извести, гипса и цемента. Получилось намного крепче. Если простоят почти четыре тысячи лет и будут обнаружены археологами, им придется переписать учебники по истории крепостных сооружений в Древнем мире.

Это требовало больших расходов. Деньги у меня были, и я их не жалел. С собой забрать все не смогу и не захочу, иначе будет неинтересно, а потомкам хватит полей и финиковых садов, чтобы не бедствовать. Остальное все равно профинькают. Что досталось легко, то легко и утечет. Основную часть средств получал от «заморской» торговли. Один только рейс в Египет принес больше, чем все налоги, получаемые городом от торговли. Заодно ремесленников обеспечил сырьем. Они брали в долг привезенное мной, делали самые разные ценные вещи, по большей части украшения для богачей, а после реализации продукции расплачивались. Теперь купцы из других городов и стран увозят из Гуабы не только и не столько ячмень, пшеницу, чечевицу, финики, кунжутное масло и другие дары полей и садов, сравнительно дешевые, но и дорогие поделки из золота, серебра, бронзы, слоновой кости, черного и красного дерева, окрашенные ткани… В итоге богаче становятся и ремесленники, и город, благодаря налогам.

Всё лето я ждал, не позовут ли в поход? Мои подданные, отвозившие в Вавилон выход финиками и кунжутным маслом, вернулись с известием, что Хаммурапи болеет. Он еще занимается делами, но для походов силенок уже нет. Посылать наследника, видимо, не хочет. Иначе самому потом придется подчищать за ним, потратив сил и средств намного больше, чем если бы сам управлял армией. Не скажу, что меня эта новость огорчила. Как-то у меня пропало желание шагать черт знает куда, чтобы помочь Хаммурапи захватить еще какую-нибудь территорию. К тому же, наиболее вероятным направлением удара будет или далекий Ямхад, западная граница которого проходит по берегу Средиземного моря, или Элам, близкий теперь мне не только по расстоянию. Не с руки мне воевать со своими родственниками, а отказаться не получится, иначе потеряю все торговые и налоговые привилегии. Болезнь шакканакку Вавилона избавляла меня от тяжелого выбора.

4

65

С наступлением холодов я отправился на шхуне в египетский порт Тьяу, который под арабами станет Кусейром. На этот раз повез много меда в кувшинах и ткани, в том числе мелуххские. Финики там не сильно ценятся, а чечевица и кунжутное масло нам и самим пригодятся. Как я и предполагал, урожай был невелик, хотя, конечно, в сравнение с другими городами Месопотамии мы живем хорошо.

В море сейчас пусто. Возле берега попадаются рыбаки и ловцы жемчуга, а стоит удалиться от него — никого. Как я шутил в свою первую эпоху, в какую сторону ни повернись, везде показывают фильм «Океан». В то время хотя бы рекламные заставки были в виде проходящего на горизонте, встречного судна, а сейчас совсем пусто.

Рыбаки возле Кусейры больше не разбегались, увидев шхуну. Наоборот приветственно махали руками. Мерера тут же подплыл на лодке, получил в подарок кувшин меда, узнал, что, сколько и по какой цене мы привезли и что хотим взамен, и пообещал прямо сразу отправить гонца в Уасет. Может, именно так и сделал, но ответ, как и в прошлый раз, пришел на четвертый день. Египетская бюрократия вышла на высший уровень нерасторопности, который мало в каком государстве достигнут их коллеги. В России смогут догнать и по привычке перегнать.

Мерера приплыл без образцов товаров. Я их видел в прошлый раз. Цены остались прежними, поэтому заменил торг на угощение, предложив египетскому чиновнику отведать каменного окуня, запеченного на углях, с финиковой бражкой, которая развязала ему язык.

— У нас теперь новый фараон Сехемкара, сын Аменемхета, правившего до Хутауира и Себекнеферу, — сообщил Мерера. — Истинный правитель, божественная сущность, не то, что эти самозванцы!

Меня всегда умиляли идиоты, которые радовались смене хозяина. Можно подумать, что в его жизни хоть что-то изменилось в лучшую сторону. Как был мелкой сошкой, так и остался. В лучшем случае к концу жизни поднимется чуть выше и переберется в Уасет, что будет зависеть от наместника, если не от чиновника более низкого уровня, а фараоны, сколько бы их ни было и какие бы имели права на престол, так никогда и не узнают о существовании какого-то Мереры в Тьяу.

— Мне ваши купцы, которых встречал на острове Дильмун, рассказывали, что есть канал, соединяющий море с рекой Нил. Так это или нет? — полюбопытствовал я, потому что знал, что в этой эпохе попаду в Средиземное море.

— Да, но только во время Ахета, — ответил Мерера.

В египетском календаре сейчас три времени года: Ахет (Половодье), Перит (Произрастание) и Шемет (Жара, Засуха). Каждый длится четыре месяца. Первое начинается во второй половине июня и продолжается до ноября. В это время на Эфиопское нагорье приходит летний муссон. Проливные дожди размывают снежные шапки на горных вершинах, а они там более четырех километров. Почти вся влага устремляется к Средиземному морю, размывая и затапливая все на своем пути и унося с собой тонны ила. В нижней части Нила, низменной, река разливалась на многие километры от основного русла. Там, как и в Месопотамии, были поля, огражденные валами, причем в несколько ярусов. В самом верхнем накапливали воду и после паводка поливали нижние, на которых выращивали пшеницу или кто что хотел. Во время Перита происходило созревание урожая. В это время расходовали воду из верхнего резервуара и засевали подсохшее дно быстрорастущими засухоустойчивыми культурами. В Шемет начинался жаркий период с сильным сухим ветром хамсином, который приносит пыльные бури. Наступал сбор урожая. После чего крестьяне отдыхали, дожидаясь следующего половодья.

Я подумал, что неплохо бы наведаться в Средиземное море. Там судоходство должно быть более интенсивным. За четыре месяца успею обернуться, но придется выйти из Гуабы в конце мая и вернуться поздней осенью. То есть всё лето меня не будет в городе. В это время Хаммурапи или какому-нибудь пустынному или горному вождю может шибануть моча в голову, и начнется война. Моя самоуверенность нашептывает, что без меня уж точно не справятся, а искушение уверенно произносит, что еще и как, что незаменимых нет.

66

В Гуабу я вернулся задолго до сбора урожая озимых. Хотя нет незаменимых, без меня работы по усовершенствованию крепостных стен сильно сбавили обороты. У тестя Нидиттума, подменявшего меня, свое мнение о необходимости укрепления города, потому что ведет к истощению городской казны и никак не пополняют его карман. Мне уже надоело спорить с ним, а потом с женой, которой он сразу жалуется. Шатиштар, как послушная дочь, наезжает на меня, объясняя, что с родственниками надо жить дружно. Как-то я не замечал, что они хотели со мной дружить, пока не стал шакканакку. Теперь да, самый близкий им человек, особенно, когда что-то надо от меня.

Привезенное сырье раздал в долг ремесленникам, чтобы к прибытию купцов из Элама и городов Месопотамии изготовили ценные предметы, а потом рассчитались со мной. Шкуры леопардов продал купцам Лунанне и Апилсине. Пусть отвезут выше по течению Тигра и заработают неплохую прибыль. Наши жрецы уже все обзавелись пятнистыми, как их совесть, нарядами.

Пока не началась уборочная, позанимался со своими воинами, провел несколько учений на местности. Отрабатывал маневрирование, перестроения, бой во время сражения и нападение из засад. Правда, местность здесь открытая. Надо хорошо поискать, где спрятать такой большой отряд. Наверное, поэтому в Месопотамии тактика и стратегия сводятся к прямолинейному нападению на противника. Никаких обходных маневров, засадных полков. Даже резерв мало кто выделяет. Лоб в лоб — и кто кого перерубит. Мои воины не понимают, зачем учу их чему-то другому, но привыкли доверять. Если я побеждаю, значит, правильно все делаю. Не им давать мудрые советы любимцу богини Иштар.

Половодье на Тигре было в этом году немного лучше прошлогоднего, а на Евфрате немного хуже. Странно, ведь вытекают обе реки почти из одного места на Армянском нагорье. Правда, Тигр короче, течет по более холмистой местности, и в него слева впадают несколько довольно полноводных притоков с Загросских гор. Наверное, там в холодное время года выпало больше снега. Вода залила все вокруг Гуабы на несколько километров и две с лишним недели заставила сидеть дома. Когда уровень ее начал понижаться, появился стойкий запах прелой земли и гнили. Он достает меня больше, чем невозможность выйти за городские стены. В половодье ворота закрывают и заваливают камнями и глиной на случай высокого уровня реки. Раньше, когда климат был холоднее, случалось, что заливало улицы, и люди пережидали паводок на зиккуратах. Мне кажется, храмы такой формы начали строить в первую очередь именно для чрезвычайных случаев, а потом уже превратили в культовые сооружения.

Ремонт каналов занял меньше месяца, поэтому вторую половину положенного срока горожане отработали на усовершенствовании крепостных стен и башен. Получилась, конечно, не европейская твердыня, но получше многих месопотамских защитных сооружений. С наскока Гуабу теперь не возьмешь. Потребуются хорошие осадные орудия, с которыми у амореев плоховато, или продолжительная осада. Поскольку в холодное время года и в паводок здесь не воюют, продержаться надо самое большее месяцев семь-восемь.

На десятый день месяца абу (июль-август) Шатиштар родила вторую дочь, которую нарекли Бабуиштар. Шансы на то, что должность главной жрицы храма Иштар останется в нашей семье, возросли вдвое. Девочка пошла в маму, от папы ничего не обломилось. Может быть, ростом пойдет в меня, но сейчас для девушки это скорее недостаток. Никто не хочет выглядеть недомерком рядом с женой.

В холодное время года я никуда не поплыл. Урожаи, что озимых, что яровых культур, был не очень, продавать излишки нежелательно. Мало ли, что ждем в следующем⁈ Все остальное купцы и ремесленники продали в теплое время года. Я решил побыть дома, посмотреть, какой урожай озимых соберем, как будут складываться дела в теплое время года. Меня не покидало желание наведаться в Средиземное море.

Моя наложница Аматилия решила не отставать от Шатиштар и в месяц шабату (январь-февраль) родила сына Илушубани. Он был седым, как здесь сочли, и голубоглазым. Жрецы и предсказатели долго спорили, что бы это могло значить. Мои слова, что в детстве был таким же, истолковали по-своему — объявили, что мальчик будет мудрым, как его отец, то есть напрямую общаться с богиней Иштар, которая подскажет, как добиваться хороших урожаев и побеждать в сражениях. Университетов и военных академий сейчас нет, так что без помощи богов не обойтись.

67

После половодья мои люди отвезли в Вавилон ячмень. Обратно вернулись с известием, что Хаммурапи тяжело болен, не встает с постели. Его старший сын и наследник Самсуилуна не покидает дворец, ждет смерти отца, чтобы провозгласить себя новым шакканакку Вавилона. У него несколько братьев, каждый из которых не прочь занять престол, так что клювом щелкать не рекомендуется. При этом с запада на них давят кочевники, которых потепление климата гонит ближе к Евфрату, к зеленой траве. На их усмирение послали небольшую армию из отрядов, призванных из других городов. Столичная гвардия не выходит за пределы городских стен. Она тоже ждет. Не знаю, правда, чего именно. Вроде бы Самсуилуну не любят ни чиновники, ни военные, ни горожане, но такое не редкость. Браки по расчету бывают удивительно крепки, а наследник отличается склонностью к мотовству, щедрым подаркам своим холуям.

Услышав новость о болезни Хаммурапи, я решил, что это знак судьбы, и в начале месяца симану (май-июнь) отправился в рейс, нагрузившись мёдом и тканями, выкрашенными нашими мастерами. Ячмень везти в Египет не имело смысла, потому что там немного раньше нас собрали урожай, так что цены будут низкие.

Переход был сложный. По Аравийскому морю шли галсами против ветра. Разогнались только в Красном море. В Тьяу сделали остановку на пять дней. Мерера не очень обрадовался, что я привез только мед и ткани и в оплату хочу только золото, но я стоял твердо. В итоге освободил трюм, получив взамен золотые кольца, которые занимают мало места. Мне нужна малая осадка. Придется пройти в незнакомом месте, где есть шанс сесть на мель.

Во время сезона Ахет канал Небтауи представляет собой новый рукав Нила, образовавшийся во время половодья. По руслу реки, в сезон Шемет высыхающей почти или полностью, вода, поднявшаяся метров на восемь-десять, устремляется к Горьким озерам и дальше к Красному морю, уровень которого ниже, чем у Нила. Вот по этому рукаву мы и отправились в Средиземное море. Разрешения я ни у кого не спрашивал, и никто не отважился помешать нам, хотя крепость и гарнизон уже есть. Лоцманов брать я не стал. Зачем они? Путь я все еще помню. Холмы на обоих берегах временного русла видны хорошо. На некоторых небольшие поселения, или отдельные поместья, или храмы. Держимся посередине между ними, идя под парусами. Скорость небольшая, судно в балласте, грунт мягкий, илистый. Если сядем, снимемся с помощью катера и якорей. Можно будет и лодки аборигенов припрячь. Их много тут шастает. Сейчас это единственный транспорт, соединяющий населенные пункты. Я бы даже назвал Ахет сезоном лодочников. От шхуны они уворачивались, пялясь удивленно и без страха. Непуганые. Видимо, давно здесь не было захватчиков. Ничего, скоро припрутся кочевники-семиты, которых египтяне назовут гиксосами, и покажут им гиксосскую мать. На мои приветствия на египетском языке лодочники и пассажиры отвечали радостно, махали руками: видно, что иностранец, но язык знает, значит, не совсем дикарь. За световой день миновали Горькие озера, подвернули влево, на курс крутой бейдевинд, где вскоре встали на якорь, потому что стемнело. Утром продолжили путь. Шли против ветра и течения со скоростью два-три узла и до сумерек добрались до Нила севернее города Баст, где опять встали на якорь до рассвета.

Для этих мест шхуна была настолько необычной, что никто не отважился подплыть к нам и поинтересоваться, кто такие и куда путь держим? Я уже не говорю о требовании платы за проход. Мы никого не тронули — и хорошо. Плывите себе дальше.

Средиземное море встретило нас невысокой волной при северо-западном ветре. Пошли в полборта в сторону будущего Израиля. На ночь легли в дрейф, чтобы не впилиться в берег. Утром продолжили плавание. Во второй половине дня, увидев землю, поджались к ней и начали менять галс, чтобы ночью без опаски идти против ветра в открытое море.

Эти два гребных судна заметил один из моих матросов. Они сидели низко, терялись на фоне желтовато-коричневого берега. Одно было двадцатичетырехвесельное, второе восемнадцативесельное. Ахтерштевень загнут внутрь, а форштевень вертикальный, переходящий внизу в таран. Одна мачта, но без паруса, потому что шли против ветра. Поверх палубы, на которой скамьи гребцов, еще одна, частично прикрывающая их. На верхней стоят копейщики и пращники. Встречал похожие суда в Карфагене. Видимо, это их предки-финикийцы, которые были, наверное, первыми профессиональными пиратами в истории человечества. Что ж, сейчас узнаем, что они умеют.

— К бою! — скомандовал я и пошел в свою каюту облачаться в доспехи и вооружаться.

Когда вышел на главную палубу в полном снаряжении, галеры уже были кабельтовых в полутора от нас. Первая собиралась поджаться к нашему правому борту, вторая — к левому. Я распределил своих подчиненных по бортам. В этот раз у меня больше баирумов-лучников. Расположил их ближе к корме, приказав стрелять только наверняка и в первую очередь по гребцам. Попасть будет трудно, зато почти после каждого удачного выстрела собьется ритм, галера уйдет с курса, потеряет скорость и время.

Сам начал охоту на капитанов. На обоих пиратских судах они выделялись бронзовыми шлемами-черепниками и панцирями из пластин, приделанных к коже и закрывавших не всю грудь. У остальных воинов было что-то одно из металла или только кожаная защита. Первым я поразил капитана большей галеры. Дождался, когда он, отдавая приказ гребцам, наверное, чтобы налегли на весла, повернулся ко мне спиной. Стрела вошла в район позвоночника между лопатками. Финикиец дернулся, выгнулся назад и упал вперед. К нему тут же метнулись стоявшие рядом. Выпустил в них две стрелы. Обе нашли свою цель, хотя одна попала всего лишь в левое плечо. По-любому этот чувак не сможет воевать в полную силу. Капитана второй галеры выцеливал долго. Есть такие типы, которые как бы стоят на раскаленной сковороде, поэтому постоянно дергаются, перемещаются на шаг-два в разные стороны, наклоняются… Я выждал редкое мгновение, когда он всего лишь поднимался-опускался с носков на пятки и обратно, жестикулируя и что-то громко втолковывая своим гребцам. В последний момент он шагнул вперед — и стрела попала чуть выше, под основание шеи и хорошенько вылезла впереди, судя по тому, как капитан схватился за нее двумя руками. Упал не сразу, будто хотел посмотреть, как это сделает кто-нибудь из подчиненных. Я помог ему, уложив парочку зазевавшихся. Остальные тут же попрятались.

Несмотря на потери, обе галеры продолжили преследование. Первая начала догонять нас, левый борт открылся лучше, и мои баирумы обстреляли гребцов, уронив сразу четверых. Галера тут же резко ушла влево, теряя скорость и подставляя правый борт. Я завалил и там одного гребца, а потом и мои баирумы парочку. Всё, это судно не скоро вернется в бой, если вообще отважится.

Переходя на противоположный борт шхуны, увидел, что на палубе лежат два моих подчиненных. Возле головы одного растекалась кровь. Видимо, поймал камень из пращи. Тут я вспомнил, что и по моему шлему стукнуло разок, но для него это сущая ерунда.

Со второй галерой, приблизившейся к нам, разобрались так же быстро. Сперва выкосили пятерых гребцов правого борта, потом разогнали пращников с главной палубы, а когда она повернулась к нам левым бортом, и там сократили экипаж.

— Лево на борт! Меняем галс! — приказал я.

Теперь мы охотники, а финикийцы добыча. Первой атаковали меньшую галеру. Пока баирумы обстреливали гребцов, мешая им выполнять свои обязанности, я гонял копейщиков и пращников, стоявших на главной палубе. Первые закрывались кожаными щитами, не догадываясь, что мои тяжелые, каленые стрелы с бронзовыми наконечниками на короткой дистанции запросто преодолевают такое препятствие. Понимание этого дошло до них, когда шесть воинов упали. Остальные убежали на нижнюю палубу. Пращники оказались более живучими, успевая уклоняться от стрел, но вести бой уже не могли. Поэтому, когда мы приблизились, метнулись вслед за копейщиками. Мы помогли им скатиться кубарем, когда врезались в правую скулу галеры, сломав несколько весел и остановившись.

— Скинуть «ворон»! — скомандовал я.

Это было первое боевое применение переходного мостика. Упал он довольно удачно, вогнав «клюв» в доску главной палубы, идущей вдоль бортов, немного перед мачтой. У финикийцев посередине просвет, а не куршея, как будет позже. Баирумы продолжали обстреливать через него тех, кто был на нижней палубе, а я вместе с копейщиками перешел на борт галеры. Нам навстречу тут же выскочили по трапу копейщики. Воины они были неважнецкие. Копьем потыкать — еще куда ни шло, а вот работать щитом, не говоря уже о бое в строю — это не для них. Несколько взмахов саблей — и уцелевшие ломанулись по трапу на нижнюю палубу. Двое не добежали, получив стрелы в спину.

— Сдавайтесь и выходите без оружия и с поднятыми руками! — крикнул я на карфагенском диалекте финикийского языка.

Меня поняли и заорали, чтобы не стреляли больше. Я передал их просьбу баирумам.

— Втянуть весла внутрь и выйти по одному! — скомандовал я.

Первую часть моего приказа выполнили быстро. Вторую — медленнее. Первые шли, как на казнь. Внешне похожи на амореев, только туники короче. Все босые.

— Из какого вы города? — спросил я.

— Дора, — ответил первый из поднявшихся на главную палубу.

Я знал, что это будет самый южный из городов, входящих в цивилизацию финикийцев. У них полисная система, каждый населенный пункт и его окрестности сам за себя. Это один из немногих немаленьких народов, который так и не удосужится создать государство. Карфаген все-таки не совсем финикийское образование, скорее, бастард от матерей разных народов Северной Африки и Южной Европы.

Восемнадцать сдавшихся быстро обыскивали и отправляли по «ворону» на шхуну и дальше в носовой трюм. Галеру обшмонали, все ценное забрали, трупы выбросили за борт, а ее саму взяли на буксир. За двадцатичетырехвесельной гнаться не имело смысла, потому что стремительно летела к берегу. Пусть расскажут землякам, что на странное «круглое» судно лучше не нападать.

68

Я опять на рейде порта Сор, будущего Тира. Пока что он занимает только остров. На берегу напротив неогражденная слобода, храм, кладбище и дальше идут поля. Мы легли в дрейф возле острова-крепости. Неподалеку притормозили несколько лодок рыбаков и просто любопытных, чтобы полюбоваться диковинным судном.

— Передайте на берег, что мы обменяем галеру и восемнадцать рабов на пурпурную краску! — крикнул я.

— Можно посмотреть галеру? — спросил с одной лодки юноша в длинной красной тунике, сидевший на носовой банке, явно не бедный и уж точно не рыбак, но и не человек, имеющий средства на покупку такого судно, скорее, попонтоваться решил перед чужаками, не ведающими, что имеют дело с нарядным ничтожеством.

— Конечно, — разрешил я.

Пока он неторопливо и с видом знатока изучал призовое судно, с берега приплыли еще несколько самых разных плавсредств, пассажиры которых составили ему компанию. Эти уже были серьезными людьми. Затем двое из них, пожилые мужчины в длинных туниках багряного цвета, прибывших на шестивесельной лодке, напросились посмотреть рабов. Пленников вывели и построили на палубе. По выражению лиц визитеров я понял, что они знакомы с теми, кого собираются купить, но делают вид, что это не так. Наверное, и галера им тоже знакома, поэтому осматривали ее недолго, только убедились, что это именно та.

— Сколько ты хочешь за галеру и рабов? — спросил один из визитеров, обладатель трех кривых, рваных шрамов на левой стороне лица, словно леопард полоснул когтями, а может, так и было, которые не смогла скрыть даже густая борода, черная с сединой.

— Семьдесят дебенов (девятьсот пятьдесят два грамма) пурпура, — ответил я.

— Ты с ума сошел! Эта краска дороже золота! За такое количество ее я куплю целую флотилию галер! — возмутился финикиец со шрамами.

Его напарник закивал яростно, поддерживая движениями головы возмущение непотребной ценой.

— Это в Сидоне или Гевале они стоят дешевле, а здесь столько, сколько я сказал, иначе их родственники разделаются с тобой, — произнес я на удачу.

Финикиец напрягся, покосился на рабов, пытаясь угадать, кто из них проболтался. Я не стал развеивать его подозрения, хвастаться своей проницательностью и логическим мышлением.

— Даже здесь, это слишком много. Могу дать десять дебенов, — перешел он к торгу.

— Если много, походи по рынку, найди дешевле! — насмешливо посоветовал я и, чтобы у него не возникло иллюзий, предупредил: — И учти: если вздумаешь напасть на меня, убью твоих людей и сожгу галеру. После чего узнаешь, как именно я сумел с маленьким экипажем одолеть две, набитые воинами. Предыдущие потери покажутся тебе сущей ерундой.

— Во всем Соре сейчас нет столько пурпура, — сообщил он. — Самое большее смогу набрать двадцать дебенов.

— Хорошо. Остальное отдашь золотом, — сказал я.

— И столько же золотом, — продолжил он торг.

Сошлись на двадцати дебенах пурпура и тридцати золота. Финикиец со шрамами отослал на берег своего напарника, а я пригласил его в тень под навесом, натянутым над полуютом. Адад подал нам бронзовые бокалы, отлитые по моим эскизам, и кувшин с финиковой бражкой.

— Ты откуда, чужеземец? — полюбопытствовал покупатель.

— Из страны, где полгода лежит снег, как у вас на вершинах гор. Однажды на наш берег выкинуло твоего соплеменника, галера которого погибла во время шторма. Он рассказал нам о своем народе. Вот мы и приплыли, чтобы посмотреть на вас, купить пурпур, а нас встретили, как врагов, — не смущаясь, придумал я.

— Теперь мы будем знать, что ты наш друг, — нашелся финикиец со шрамами на лице.

— Мой отец тоже говорил: «Кого пока не можешь сделать рабом, назови другом», — поделился я.

Финикиец скривил губы в подобие улыбки, после чего спросил:

— А моя вторая галера где?

— Потеряв капитана и с десяток воинов и гребцов, она помчалась к берегу так быстро, что решил не гнаться, — рассказал я.

— Не хочешь вместе с нами заняться морским разбоем?

— Зачем мне делиться⁈ Я запросто справлюсь с несколькими галерами, и всё оставлю себе, — проинформировал его.

— Первый раз вижу такое странное судно, — меняя тему разговора, признался финикиец со шрамами на лице.

— При попутном ветре оно быстрее ваших галер, может идти день и ночь, не нуждаясь в отдыхе, и более мореходное, не боится высокой волны, штормов, — рассказал я.

— Можно осмотреть его? — мягко задал он вопрос, предполагая отказ.

— Да пожалуйста! — разрешил я. — Можешь облазить его от киля до верхушки мачты. Потом отвечу на все твои вопросы.

Я знал, что у финикийцев будут «круглые» суда, как позже назовут парусники с соотношением ширины к длине, как один к трем с половиной и более. Может быть, именно сейчас и начнется эта страница истории морского судостроения.

69

Город Угарит сейчас принадлежит царству Ямхад, западному соседу Вавилона. Это самый ближний крупный населенный пункт на восток от острова Кипр, и через него идет основной поток меди в Месопотамию. В порт мы не заходили. Подойдя к нему с юга, определив свое место, повернули на запад, где и легли в дрейф вдали от берега с отдачей плавучего якоря — треугольника из бревнышек с грузом из камней на двух углах, чтобы не всплывал, и «парашютом» в виде пирамиды из кожи. Его опускают с носа судна на толстом канате, вода заполняет это приспособление и удерживает судно носом против ветра, не давая сильно дрейфовать. Затем пошли скучные дни ожидания. Матросы по очереди сидели в «вороньем гнезде» на грот-мачте, осматривая горизонт. Они получат долю от добычи, поэтому стараются. Я представления не имел, с какой частотой отвозят нынешние жители острова Кипр выплавленную медь на материк. Финикиец со шрамами на лице, с которым я поделился знаниями об устройстве шхуны, рассказал, что обычно это случается три-четыре раза за теплый сезон. Осталось выяснить, какую часть года жители острова считают теплой. Если, как у древних греков, пока видно звездное скопление Плеяды, то это с мая до ноября

Мы прождали три недели без одного дня. Я уже собирался сходить к берегу, пополнить запасы воды. В то утро задул западный ветер, который и принес к нам сразу после полудня три одномачтовые галеры, явно построенных финикийцами, которые под прямыми желтовато-серыми парусами в виде трапеции неторопливо прошли к материку милях полутора севернее нас. Мы пропустили их, выбирая плавучий якорь, после чего быстро нагнали заднюю, самую большую. На ней были только гребцы, сидевшие без дела, которые после того, как одного ранила стрела, решили дальше не сопротивляться. Тем более, что я крикнул на финикийском языке, что отпустим их на свободу. Везла она пятьсот медных листов, напоминавших распластанные воловьи шкуры и весивших один талант. Мы забрали у них парус и половину весел и оставили дрейфовать, пообещав вскоре вернуться. Затем то же самое проделали со второй галерой, поменьше, которая везла четыреста листов, быстро догнав ее, потому что при попутном ветре скорость у нас раза в два выше.

Третью, самую маленькую, так сказать, на триста шестьдесят листов, догнав, не стали разукомплектовывать, а приказали перекладывать груз в две обычные воловьи шкуры, которые на четырех стропах опускали к ним двумя грузовыми стрелами. Пока на галере нагружали в одну сорок листов, на шхуне выгружали вторую. Я предупредил экипаж, что, как только закончат, сразу будут отпущены. Ребята не поверили, но налегли. Погрузка и выгрузка каждого подъема занимала минут по пять-десять. Часа через полтора мы попрощались с экипажем галеры и галсами направились ко второй, остановленной нами, которая дрейфовала без половины весел и паруса.

Там видели, что экипаж предыдущей остался цел и невредим, поднял парус и отправился к берегу, сделали правильные выводы и быстро выполнили поставленную перед ними задачу. Еще часа два грузовых работ, после чего мы вернули им весла и парус и пожелали счастливого пути. Наверное, экипаж галеры счастлив, что так легко отделался. Груз не их, так что причин для горести не должно быть.

На третьей галере нас уже встретили без страха, помогли подтянуть ее к борту шхуны. Грузили медь быстрее, чем на предыдущих. Солнце уже садилось, а им, видать, хотелось до темноты оказаться на берегу. Ночевать в море пока не принято. К окончанию грабежа ветер убился до очень слабого, поэтому экипаж этой галеры, распрощавшись с нами, налег на весла. До берега им грести часа два с половиной, должны успеть до темноты. Уверен, что постараются и смогут. Ничто так не придает нам силы, как страх неведомого, которое, по мнению нынешних людей, шляется по ночам и делает пакости. Они никак не поймут, что самое пакостное на нашей планете — это вполне себе известное существо под названием человек, мразь круглосуточная и всепогодная.

Мы подняли паруса и потихоньку направились к дельте реки Нил. В наших трюмах примерно тридцать восемь тонн меди. По нынешним меркам это сказочное богатство. Его хватит, чтобы скупить все поля и финиковые сады возле Гуабы, если цена не будет подниматься.

Ночью ветер совсем стих, и мы легли в дрейф. На этот раз без отдачи плавучего якоря. Утром опять задул, поменявшись на северо-западный. К полудню сменился на северный и усилился баллов до семи. У меня появилось нехорошее предчувствие: не по мою ли душу? Вдруг я неправильно понял прочитанное во второй половине двадцать первого века?

Нет, к ночи ветер стих, а утром задул с северо-востока и погнал нас со скоростью узлов двенадцать к юго-восточному углу Средиземного моря. Там мы успели подняться вверх по Нилу миль на десять, где в вечерние сумерки и встали на якорь. Аборигены видели это, но никто не отважился подойти и спросить, кто мы такие и куда путь держим? Видимо, жители прибрежных населенных пунктов хорошо знают, что контакты с чужеземцами могут закончиться печально.

Утром ветер, решив, наверное, что ничего нам не сможет сделать, начал заходить против часовой стрелки, сменившись на северный и усилившись. Мы успели до темноты проскочить мимо города Баст, завернуть в рукав, ведущий к Горьким озерам, и курсом галфвинд преодолеть примерно половину расстояния до них. На следующий день, во второй его половине, оказались в Красном море. Я облегченно выдохнул. В этих местах перемещение не должно случиться.

70

Весть о смерти Хаммурапи пришла, когда мы заканчивали сбор озимых. Точнее, приплыл гонец с глиняной табличкой, на которой сообщалось, что в пантеоне богов Вавилона появился еще один по имени Самсуилуна, старший сын почившего правителя. Первый делом новый правитель издал закон о выравнивании. Все долги прощались. Все, продавшие себя на время в рабство, становились свободными. Поскольку ни для кого не было секретом, что Хаммурапи при смерти, никто и не давал в долг.

Я как раз планировал сделать еще одну ходку в Средиземноморье. Понравилось привозить в Гуабу целое состояние. Теперь есть средства на все мои хотелки. У медников запасы сырья для работы на несколько лет вперед. Купцы не успевают продавать изготовленное ими, из-за чего цены начали снижаться. Видимо, поэтому мне не надо пока совершать рейды за медью. Придется все отложить, пока не пойму, как собирается править Самсуилуна, что у него на уме. Я мог предсказать поступки умного человека, его отца, а вот сын для меня — загадка.

В конце весенней посевной Унташнапириша расплела косички и повязала голову красным платочком. Это обозначало, что у нее случились месячные, так что теперь готова для семейной жизни. Я устроил пир в административном корпусе, на который пригласил и купцов из Элама, как раз приплывших к нам с товарами. Жениху, уже прошедшему курс молодого бойца с наложницей и воздерживавшемуся последние три дня, невеста, вроде бы, противна не была, хотя и блеска в глазах я не заметил, а девушка старательно показывала, как ей нравится суженый. Для гостей я перегнал немного самогона, который добавил в финиковую бражку и местный вариант ячменного эля. Упились все. Некоторые до такого безобразия, что даже подрались. По русской примете считается знаком успешного брака. Илимаилуму тоже хорошо вставило, поэтому в сексуально озабоченном настроении повел на брачное ложе Унташнапиришу. Как донесла ее рабыня-эламитка, подслушивавшая под дверью (пологом из шкуры), время молодые даром не теряли. Теперь ждем месяцев через девять или больше подтверждение, что боги одобрили этот брак. У меня есть шанс опять стать дедом, причем в неприлично молодом возрасте по меркам двадцать первого века.

Позже выяснилось, что девочка вовремя подшустрила. Я отправил в Вавилон ежегодный выход фиников. Вместо с моими людьми оттуда прибыл Нурилишу, чиновник из администрации Самсуилуны. Приплыли они вечером. Гостя разместили на ночь в административном корпусе, сообщив, что встретится со мной утром. Мне надо было время, чтобы узнать, зачем он пожаловал. Подсказали мои люди, вернувшиеся из Вавилона. Самсуилуна решил, что я слишком мало плачу ему. Полей и финиковых садов в округе Гуаба стало раза в четыре больше, а выход все тот же, что и двенадцать лет назад, когда я стал шакканакку.

Утром вавилонского чиновника привели в тронный зал, где на помосте на троне из красного дерева сидел я, облаченный в пурпурную тунику, а на лавках вдоль левой стены — мои заместители в лучших нарядах, вдоль правой — купцы из Суз в туниках с длинными рукавами, приплывшие скупить излишки урожая овощей и фруктов. Большое просторное помещение с естественным освещением, расписанное фресками, и богатые наряды собравшихся в нем, произвели впечатление на Нурилишу. Все-таки он человек системы, которая имеет свои маркеры, указывающие, как надо себя вести. К тому же, когда смотришь снизу вверх, желание высокомерничать уменьшается резко. Что и случилось с вавилонским чиновником, который сразу стушевался, точно оказался в тронном зале перед своим правителем. Это тебе не во время плавания на речной барже понтоваться перед мелкотой провинциальной, готовой услужить столичному выскочке.

— Мой повелитель Самсуилуна… (длинный перечень титулов с красивыми прилагательными)… передает своему сыну требование выплатить оброк со всего урожая, собранного в Гуабе, — торжественно произнес Нурилишу.

— Передай моему отцу Самсуилуне, что отдаю ему ровно столько же, сколько и его отцу, как было договорено, когда я согласился стать шакканакку Гуабы, — известил я посланника.

Само собой, никаких условий с Хаммурапи обговорено не было. Просто позже он не напрягал меня, потому что нуждался в толковом командире, а то, что повторилось не менее трех лет, считается традицией, которую не рекомендуется нарушать.

— Теперь в Вавилоне новый шакканакку, великий и божественный Самсуилуна. Он устанавливает новые правила, и ты, как его сын, обязан подчиниться, — продолжил стоять на своем вавилонский чиновник.

— Если мой отец хочет нарушить слово, данное его отцом, тогда и я получу право нарушить слово, данное Хаммурапи. Я поклялся ему, что не будут воевать против его сына Самсуилуна. Из-за этого мной недоволен мой родственник суккаль-мах Сивепалархуппак, — показал я на купцов-эламитов из Суз, — дочь которого Унташнапириша стала женой моего сына. У него старые обиды на шакканакку Вавилона, но я удерживаю своего родственника от нападения, потому что связан клятвой, не хочу войны между близкими мне людьми. Так что передай моему отцу: лучше оставить всё, как есть.

Услышав это, Нурилишу сразу сник. Дальше начиналась большая политика, не его уровень. Как бы не учинить по недомыслию международный скандал. Надо было получить указания сверху.

— Отправляйся к нашему отцу Самсуилуне, передай ему мои слова. Пусть он примет мудрое решение. Если пожелает оставить, как есть, можешь больше не приплывать, — подсказал я.

— Именно так и сделаю, — смиренно согласился вавилонский чиновник.

На следующее утро его повезли вверх по реке Тигр на речной барже, которую тянули волы. В Вавилон попадет недели через три или больше. К тому времени уже будут сеять озимые, то есть сбор армии и военные действия придется отложить, как минимум, на полгода, до окончания следующего половодья. Этого срока должно хватить, чтобы успокоиться и принять разумное решение. Если верх возьмут глупость и упрямство, от Элама до Гуабы намного ближе, чем от Вавилона. Встретимся где-нибудь в районе Лагаша и выясним, кто кому отец и сын.

71

Ни Нурилишу, ни кто-либо другой из вавилонских чиновников больше не приплывал в Гуабу. Так понимаю, Самсуилуна решил не рисковать, потому что уверенность в победе не просматривалась. Это не отменяло того, что при первой же возможности, когда я дам слабину и у него такая уверенность появится, со мной рассчитаются сполна, припомнив всё, даже то, чего не делал.

Понимая это, я забыл о Средиземном море и летних морских путешествиях. Только в холодное время года и так, чтобы успеть вернуться до того, как в Вавилоне соберут армию и дотопают до Гуабы, мотался в Льян и Тьяу. К счастью, путь к нам не близкий и большое войско на речных баржах не сплавишь, потому что слишком много потребуется. Этого времени хватало на то, чтобы в Египете обменять ткани, окрашенные ультрамарином и мелуххскими красителями, жемчужины и мед на черное дерево, слоновую кость, диковинные шкуры, золото. Вторую ходку делал в Льяну сразу после сбора урожая озимых. Сперва останавливался возле мыса, где выменивал жемчужины на зерно нового урожая, а оставшееся отвозил в порт, продавая оптом купцу Урутуку. Суккаля города Льян, как называют здесь правителя провинции, местный вариант шакканакку, проинформировали, что я теперь сват их суккаль-маху Сивепалархуппаке, так что мне надо кланяться низко и не замечать мои шалости с ловцами жемчуга и рыбаками. Что жители города и делали. Хотя могли из благодарности. Саранча давно не наведывалась в эти края, но все равно беднота жила впроголодь. Привозимое мной зерно сильно снижало цены на него в городе, помогало выжить.

Вавилония, как, в общем-то, и вся Месопотамия — большая деревня, в которой слухи разносятся почти так же быстро, как в эпоху мобильных телефонов. Вскоре все знали, что шакканакку Гуабы послал Самсуилуну мягко, но далеко: выход плачу маленький, торгую с иноземными купцами, хотя всем остальным это категорически запрещено. Гуаба превратилась в международный торговый центр, сильно потеснив не только другие города царства, но и Дильмун.

Со мной сразу захотели подружиться шакканакку соседних городов. Поскольку у меня были две дочери на выданье, нашлись и два жениха для них. Один был сыном шакканакку Уруа, другой — шакканакку Нины. Оба города были нашими соседями, находились выше по течению Тигра. Я решил, что союз с ними как раз то, что мне надо. Представителю первого города досталась Липитиштар, дочь от жены, второму, который меньше — Маннум, дочь от наложницы. Для купцов из Уруа и Нины были созданы более благоприятные условия в Гуабе и наоборот.

Дурной пример заразителен. До меня доходили слухи, что в Уре и Ларсе, которые раньше делили на двоих иноземную торговлю, тоже начали поплевывать на указы шакканакку Вавилона, только не так нагло, как я. Самсуилуна пока помалкивал. Подозреваю, что ему просто некогда было за пьянками и бабами. Не исключаю вариант, что подчиненные держали его в теплой ванной, отсеивая все неприятные известия. Самсуилуна не желал слышать о нарушителях — и не слышал. Это мудрое решение до поры до времени, пока в ванную не перестанет поступать теплая вода.

А плохие времена приближались. Из-за потепления климата упали урожаи на неорошаемых землях Аравийского полуострова, Малой и Средней Азии, Евразийских лесостепей. Кочевники начали движение туда, где ситуация была лучше. Нашим городам на правом берегу Евфрата приходилось все чаще отбиваться от бывших родственников, которые не хотели расставаться со своими баранами. Элам, Эшнунна и Ашшур отражали натиск кашшу, пришедших с Иранского нагорья. Эти кочевники-скотоводы были не семитами. Внешне похожи на посветлевших мелуххцев. Скорее всего, индоевропейцы, хотя язык их не напоминал мне ни один из тех, что я знал. У них свои боги, законы, культура, резко отличавшиеся от шумерских и аккадских. Самое главное — они пассионарны и гонимы голодом. Это страшная гремучая смесь, способная разнести в клочья любую цивилизацию, попавшуюся на их пути. Пока что им мешала раздробленность. Каждое племя было само по себе. Как только найдется лидер, который их объединит и поведет за собой, амореям несдобровать.

Первый звоночек раздался через шесть лет, но не в Месопотамии, а в Эламе. Видимо, гористая местность была больше по нраву кашшу. Перед самым половодьем ко мне приплыли послы из Суз, привезли дары от своего правителя и известие, что моя дочь Ишмерра родила Кутирнаххунте второго сына. То есть я подогнал их наследнику хорошую жену. Полученная в порядке обмена Унташнапириша родила уже трех девок и всего одного сына, которого назвали Иттинлиниби. По нынешним временам один наследник — это полное безобразие.

Во время пира глава делегации Кидинхутран, сидевший по левую руку от меня, как бы между прочим, проинформировал, что на Элам наседают кашшу, что суккаль-мах Кудузулуш, младший брат предыдущего почившего в прошлом году, и дядя следующего, моего зятя, собирается идти войной на них. Если у меня есть желание, могу присоединиться со своим отрядом. Это была не просьба, а предложение. Откажусь — мое право, не обязан соглашаться. Сделают вид, что не обиделись. Только вот, когда попрошу сам, ответят зеркально.

— Я приду после поводка, если Самсуилуна не надумает напасть на меня. Сами знаете, какие у меня отношения с ним, — сказал я. — Передайте моему брату, пусть подождет меня или моего гонца.

— Да, мы всё знаем. Это всего лишь предложение, не обязывающее тебя ни к чему, — еще раз напомнил посол Кидинхутран.

В политике не бывает ни к чему не обязывающих предложений, а есть проверки на лояльность и способность быть союзником. В первый раз отказывать нельзя. Только во второй или даже третий отнесутся к отказу с пониманием.

72

Армия Элама достаточно многочисленная, но костяк всего тысяч семь-восемь. Остальные — тысяч двадцать — разношерстный сброд, вооруженный и оснащенный, чем попало. По большей части это легкая пехота: лучники, пращники, метатели дротиков. Они хороши для затравки и нападения из засад. Натиск фаланги не выдержат, разбегутся. Впрочем, у кашшу основная ударная сила — легкие колесницы, запряженные двумя-тремя лошадьми-маломерками. Это еще не те, что будут у гиксосов, а потом у египтян, но уже близко. Колеса не сплошные, а с четырьмя спицами, но кривые, даже по ровному едут, как по колдобинам. Экипаж два человека: возничий и стрелок. Вооружены мощными составными луками и дротиками. Лошади защищены кожаными доспехами. Тактика типичная для этого рода войск: налетели, обстреляли, укатили пополнять боезапас. В ближний бой стараются не вступать.

Это всё рассказал мне суккаль-мах Кудузулуш, когда мы сидели в его большом шатре из некрашеной кожи и пили белое вино, привезенное откуда-то из района Закавказья. Правителю Элама сорок девять лет. Голова и борода уже с сединой. На шее и руках коричневые пигментные пятна. Толст, медлителен, быстро устает — то ли возраст сказывается, то ли малоподвижный образ жизни, но мозги работают хорошо.

— Тебе неинтересно то, что я говорю? — спросил он.

— Я знаю всё это. Мой народ часто воюет с такими, как они, — ответил я.

— Мы решили встретить их на вершине холма, поросшего кустами и деревьями, где от колесниц будет мало прока, — сообщил он.

— Они подождут, когда вы спуститесь, и нападут на ровном месте, удобном для них, — предположил я. — Лучше встретим их в долине, где для колесниц самое раздолье, только подготовим ее немного.

— Как именно? — поинтересовался Кудузулуш.

— Так, чтобы колесницы не смогли ездить, — ответил я. — На месте покажу. Прикажи своим людям взять много лопат и мотыг.

Долину я уже подобрал, когда шел на соединение с армией эламитов. С собой взял четыре сотни баирумов и шесть сотен молодых редумов, включая отряд ровесников сына под его командованием, чтобы получили боевой опыт. Заодно Илимаилум познакомился с зятем Кутирнаххунте. Личный контакт между будущими правителями очень важен. Дальше они будут принимать решения, основываясь на впечатлениях, появившихся во время общения. Парни проводили вместе много времени. Суккаль-мах Кудузулуш не мешал этому, хотя, судя по выражению его лица, ожидал, что я приведу намного больше воинов. Тысяча, по его мнению — это чисто символическое участие. Он не догадывается, что собираюсь я воевать не количеством, а умом, точнее, накопленным к тому времени опытом. Остальные полторы тысячи редумов охраняют Гуабу. Если вдруг припрется Самсуилуна, мой тесть Нидиттума пришлет гонца. Им надо будет продержаться до моего возвращения, что за отремонтированными и подновленными крепостными стенами не так уж и сложно.

Главным было заманить кашшу в эту долину. Этим занялись эламитские дипломаты. Они, зная слабые места своих врагов, а именно заносчивость и вспыльчивость, сумели раззадорить, разжечь ретивое. Мол, если не трусы, приходите, сразимся. Кочевники обиделись и повелись.

Мы прибыли на место сражения на два дня раньше и за это время успели нарыть и замаскировать несколько нешироких и неглубоких канав с вертикальной дальней от врага стенкой, только чтобы колесо застревало, и в разных местах перед ними небольших ямок, чтобы проваливалась и ломалась лошадиная нога.

Первым появился небольшой отряд колесниц, с полсотни. Увидев, что мы расположились в долине, достаточно длинной и широкой, лучше для них не придумаешь, умчались к основным силам, которые прибыли к вечеру и устроили свой лагерь на противоположном ее конце, километрах в двух от нас. Было их меньше раза в три, если не в четыре. При этом вели себя уверено, не сомневались, что победят. Видимо, сказывались пассионарный заряд и предыдущие победы над превосходящими силами противника. Ночью жгли костры и, наверное, напившись вина, хором орали песни. Типичное поведение армии-победительницы.

Эламиты это почувствовали и приуныли. На рассвете они передвигались тягуче, как осенние мухи. Даже суккаль-мах Кудузулуш усомнился в возможности победить врага, хотя старался не показать это.

Тут я и выдал ему жесткий антикриз:

— Объяви своим воинам, что те, кто сомневается в нашей победе, могут уйти домой, спрятаться под подолы жен. Мой отряд и без них справится.

Родственник напрягся так, будто получил оплеуху.

— Сделай, как я сказал, — спокойно потребовал я и объяснил: — Твоим воинам нужен заряд гнева. Пусть разозлятся на меня, а потратят на врага.

Пока суккаль-мах Кудузулуш доносил мои обидные слова до своих подчиненных, мой отряд занял заранее отмеченное место в центре будущего построения нашей армии. Оно было метрах в двухстах от главной канавы, которая тянулась поперек долины от края до края. Замаскировали ее, как сумели. Я видел, но, может быть, потому, что знал, где находится. Кашшу не догадываются о существовании ловушки, иначе бы не пришли сюда.

Вскоре слева и справа от нас встали эламитские отряды тяжелых пехотинцев. На моих воинов поглядывали со смесью злости и обиды. Надеюсь, стычек не будет. Во-первых, я приказал своим воинам ни в коем случае не отвечать на оскорбления и угрозы; во-вторых, между отрядами разрывы метров сто шириной, через которые вперед выдвинулись легкие пехотинцы, расположившись на половине пути между нами и канавой.

Обычно сражение стараются начать как можно раньше, пока прохладно. Кашшу не спешили. Им надо было привести лошадей с выпаса, запрячь. Да и уверены, видать, что справятся с нами быстро, до того, как начнет припекать солнце. Они развернулись во всю ширину долины. Всего тысячи три-четыре колесниц, точно не могу сказать, слишком много их. Никакого строя, но на флангах больше. Как предполагаю, для охвата наших и удара в тыл. Поехали со свистом и криками, разгоняясь по мере приближения к нам и поднимая все больше светло-коричневой пыли. На подходе скорость была километров двенадцать в час. Эта несущаяся волна грохотала, орала, свистела и казалась неудержимой. Даже у меня, повидавшего много, холодок пробежал по позвонкам. Представляю, как страшно тем, кто ни разу не видел такое, а еще больше тем, кто раньше огребал от кашшу. По мере приближения к нам, среди кашшу то там, то там падала лошадь, угодившая ногой в ямку, разворачивая или опрокидывая колесницу, на которую налетали другие, и в волне образовывалась выемка, быстро затягивающаяся.

Наши легкие пехотинцы выпустили по несколько стрел и камней, поразив лошадей и выведя из боя несколько колесниц, а потом драпанули в просветы между отрядами. Это был самый ответственный момент. Я опасался, что эламитские тяжелые пехотинцы испугаются и побегут за ними. Перед сражением проинструктировал своих редумов, чтобы стояли крепко, что справимся и без эламитов, но полной уверенности у меня не было.

Волна катилась-катилась и докатилась до канавы. Вот тут-то и началось самое интересное. Давненько я не видел, как летают люди без крыльев и прочих приспособлений. Многие возницы и лучники, вылетев из колесниц, проделали это с разной степенью умения планировать. Сзади на них налетали другие. Получилась неплохая такая себе куча мала. Зрелище было настолько захватывающее, что мои подчиненные не сразу прореагировали на мой приказ.

— В атаку! — скомандовал я и первым побежал трусцой к свалке из коней, людей и колесниц.

Мой отряд после заминки последовал за мной, причем многие обогнали, хотя я запрещал это делать. Перед началом сражения разбил редумов на тройки, но и это вылетело у них из головы. Каждый нападал вместе с теми, кто оказался рядом. Я сперва отсек голову сидевшему на земле вражескому воину, который никак не мог прийти в себя после полета и падения. Затем протиснулся между испуганными, ржущими от страха и/или боли невысокими лошадьми желто-бурой и грязно-желтой масти и со стоячими, как у тарпанов, гривами и посек несколько возниц и лучников. Только один попробовал оказать сопротивление, размахивая чем-то средним между вогнутым шумерским мечом и египетским хопешем. Сперва отсек ему руку, державшую оружие, а потом раскроил от левой ключицы к грудине ламинарный доспех из кожаных продольных полос. Обогнув сцепившиеся колесницы, убил двух лучников, стрелявших, стоя на земле. Один выпустил стрелу мне в лицо, но она соскользнула по прозрачному щитку и полетела дальше. Это настолько поразило кочевника, что не успел увернуться от моей сабли.

За свалкой начиналась открытая равнина, на которой, особенно по краям, где были нарыты продольные канавы, стояли сломанные колесницы, попытавшиеся развернуться. К ним уже бежали наши легковооруженные пехотинцы. С врагами расправлялись быстро. Заодно зачем-то убивали лошадей. Дикие люди. Уцелевшие колесницы, а таких было всего сотен пять-шесть, уматывали в ту сторону, откуда приехали. Здесь они появятся не скоро. Разгромные поражения запоминаются надолго. Должно вырасти два-три поколения, не знавшие таких поражений, чтобы кашшу опять пошли воевать с теми, от кого получили знатных люлей.

73

Мы перебили около пяти тысяч кашшу, потеряв менее двух сотен. Это была не просто победа, а полный разгром. Эламские воины сразу забыли, что собирались сделать со мной после моего предложения спрятаться под подолы жен. И трофеи были большие. К ним добавилось и то, что враги награбили ранее и бросили в своем лагере, удирая. Суккаль-мах Кудузулуш от радости предложил поделить все поровну, хотя людей у меня было раз в двадцать-тридцать меньше, чем в его армии, но не стал упрямиться, когда я сказал, что нам хватит и четверти, причем большую часть возьмем лошадьми и колесницами. Эламитов ни то, ни другое пока не шибко интересовало.

Во время пира, устроенного в соседней долине, подальше от трупов, нам, старшим командирам, собравшимся в шатре суккаль-маха Кудузулуша, подали запеченную конину в непотребных количествах, и вино. Пили его из бронзовых чаш с барельефами в виде львов, бредущих друг за другом. Такие отливают мои ремесленники. Вино быстро развязало языки. Кудузулуш, по-братски облапив меня правой рукой, влажной и жирной, будто сделал это именно для того, чтобы вытереть о мою тунику пурпурного цвета, заготовленную именно для такого случая, поделился накопленными обидами и размышлениями.

— Когда я увидел, с каким маленьким отрядом ты прибыл, подумал, что не уважаешь меня, что делаешь вид, будто хочешь помочь. Когда ты сказал, что твой отряд один справится, решил, что ты хочешь унизить меня. Теперь понимаю, что ты привел ровно столько воинов, сколько надо для победы. Недаром тебя так ценили Хаммурапи и мой брат Сивепалархуллак, — выложил он, дыша мне в ухо горячим воздухом, после чего пообещал: — Если тебе потребуется наша помощь, я приду по первому зову и приведу столько воинов, сколько тебе надо будет для победы. Мои воины с радостью пойдут в бой вместе с тобой, потому что теперь уверены, что победят любого врага.

Видать, кашшу знатно колотили их.

— Родственники обязаны помогать друг другу, — произнес я дипломатично.

— Это верно, — согласился он. — Теперь я знаю, что ты, действительно, наш родственник, что на тебя можно и нужно положиться. Вместе мы могли бы завоевать всю Месопотамию.

— Мне она не нужна, — отказался я. — Чембольше страна, тем больше проблем. Придется воевать каждый год, мотаясь из одного конца ее в другой.

— Это верно! — печально вздохнув, согласился мой собеседник. — У меня постоянно где-нибудь бунт или вторжение. Не успеваю посылать туда армию. Теперь будет спокойнее. Мои враги сделают вывод, что, если так легко одолел кашшу, справлюсь и с остальными, которые намного слабее.

Скромняга, однако! Впрочем, не важно, что было на самом деле, а в историю именно он войдет, как победитель кашшу. Холуи позаботятся об этом, высекут на камне надписи о великой победе великого суккаль-маха Кудузулуши.

На следующий день мой отряд отправился в Гуабу. Родственник предлагал отправиться с ним в Сузы, отпраздновать победу по-полной программе. Я отказался, сославшись на возможное нападение Самсуилуны на Гуабу.

— Пусть только посмеет! Мы быстро разобьем его! — грозно пообещал суккаль-мах Кудузулуш, совсем недавно сомневавшийся, что победит кашшу.

— Да, — согласился я, — но он успеет вытоптать мои поля и вырубить финиковые рощи, и тогда моим подданным придется голодать. Сам знаешь, что недовольные горожане опаснее врага.

— С тобой, как всегда, трудно не согласиться! — произнес он.

Трофеи везли в колесницах, за которыми шел табун запасных лошадей. Я решил, что нам тоже не помешает этот род войск. Как минимум, сгодятся для преследования убегающего противника. Для атак требовалось большее количество, чтобы подавляли массой. Решил, что обучу управлять ими парней из отряда моего сына Илимаилума.

Они отличились во время сражения, перебив, по их словам, неимоверное количество врагов. Чем ближе будем к Гуабе, тем больше станет трупов. По крайней мере, кинжалы у всех были в крови, а мой сын утверждал, что зарубил саблей, такой же, как у меня, двух врагов. В этом плане поход оказался удачным для них: молодежь поучаствовала в победном и при этом не самом напряженном сражении, приобрела первый боевой опыт, поверила в свои силы. Как бы ни заканчивались следующие сражения, они будут знать, что способны побеждать, но иногда может не повезти, если плохо задобрили богов.

74

Кашшу сделали выводы из поражения в Эламе и поменяли направление атак, начали давить на территорию бывшего царства Эшнунна. Первые два года у них получалось плохо. Самсуилуна посылал туда небольшие отряды, которые помогали местным жителям отбиться от кочевников. На третий у кашшу нарисовался толковый лидер, взявший скромное имя Гандаш (Вождь, Правитель). Первым делом он обезопасил свой левый фланг, направив послов в Сузы к суккаль-маху Кудузулушу, предложив мирное сосуществование. Поскольку эламитам не нужен был сильный враг, пусть и битый ими, заключили договор о ненападении. Справа от кашшу обитали горные племена, которые он позвал с собой в поход на Эшнунну в роли легкой и тяжелой пехоты. Значит, вывод из своего разгрома в Эламе кашшу сделали — обзавелись защитой на случай, если атака колесниц захлебнется.

О том, что они собираются напасть на царство Вавилон, мне сообщил через купцов суккаль-мах Кудузулуш и попросил не вмешиваться. Сражаться и побеждать за Самсуилуну у меня не было желания, поэтому попросил родственника, чтобы договорился с кочевниками. Пусть они появятся на левом берегу Тигра неподалеку от моих владений. Там была территория амореев-кочевников, у которых мои купцы покупали скот, шкуры, шерсть… В последнее время они расплодились неимоверно и начали наглеть, как бы случайно загоняя скот на наши поля и отказываясь возмещать ущерб. Пусть кашшу нападут на них, а я отправлюсь на защиту, но буду двигаться медленно, чтобы случайно не догнать, и таким способом убью двух зайцев.

Суккаль-мах Кудузулуш сделал, как я просил. В тот момент, когда Самсуилуна объявил о сборе армии для отражения нападения кочевников на Эшнанну, одно племя кашшу объявилось на подведомственной мне территории. Когда в Гуабу прибыл гонец из Вавилона с требованием срочно выдвигаться к Акшаку, ему ответили, что шакканакку третьего дня убыл со своим отрядом на левый берег Тигра, чтобы отразить вторжение кашшу. Вот прямо сейчас пошлют гонца с известием о приказе Самсуилуны, но никто не знает, где я нахожусь и могу ли уйти, не расправившись с врагом.

Гонец от тестя нашел меня вечером четвертого дня. Мы стояли лагерем на том месте, где за два дня до нас ночевали кашшу. Они захватили огромную отару у амореев, перебив несколько племен, поэтому шли медленно и теряли по несколько десятков овец, чтобы и мы поели свежее мясо. В тот момент мои воины как раз запекали на шампурах парную баранину, как я научил.

Еще в самом начале преследования я догнал их арьергард на своей колеснице, переделанной из трофейной с учетом новшеств, которые через сколько-то там лет или веков внедрят египтяне: на круглых колесах железные бандажи, чтобы меньше стирались; в каждом стало восемь спиц вместо четырех; ось, на которую они насаживались, сделали длиннее и сместили немного назад, благодаря чему устойчивее на поворотах и быстрее; дышло с горизонтальным ярмом для двух лошадей теперь поворотное, что хорошо повлияло на маневренность; в кузове убрали лишние доски, заменив сплетенной лозой, обтянутой воловьей кожей, что значительно облегчило его. Возничий Адад остановил ее по моему приказу, когда бы заехали на вершину холма и увидели вдали впереди кашшу, которые неторопливо гнали захваченный скот. Впереди ехали колесницы, охранявшие сотни четыре пленников, в основном женщин и детей. За ними двигалось несколько тысяч овец, ослов, онагров, быков и коров, которые развернулись широким фронтом, чтобы каждый мог на ходу щипнуть хоть немного травы. Замыкал шествие еще один отряд колесниц.

Кашшу, ехавшие сзади, остановились и загомонили, призывая соплеменников и показывая на нас руками. Я спрыгнул с колесницы, показал им, что без оружия, что хочу потолковать. От них выехал один экипаж. Плохо смазанные колеса скрипели громко и надсадно. Остановились метрах в ста от нас. Я прошел половину пути и подождал, когда это сделает их представитель. Это был мужчина лет сорока с отрубленным носом, остался только кусочек левой ноздри. На нем были шлем и доспех из продольных полос воловьей кожи внахлест, как сейчас делают корпуса судов, лодок. На поясе висел в деревянных ножнах, скрепленных двумя бронзовыми кольцами, длинный нож с костяной рукояткой. Судя по его взгляду, опознал меня, как главное действующее лицо при разгроме его земляков в Эламе. Слишком не похож я на аборигенов, не перепутаешь.

Я показал жестами, чтобы оставляли нам немного баранов, а то моим воинам тяжко питаться одними лепешками. Затем проинформировал, что будем гнаться за ними семь дней, после чего повернем домой. Кашшунский переговорщик на всякий случай уточнил, собираемся ли мы нападать на них? Я ответил отрицательно. Мол, есть договор между ними, суккаль-махом Кудузулушей и мной, что они разобьют и разграбят амореев, а я сделаю вид, что не успел догнать. Пленные нас тоже не интересуют. Пусть продадут в Элам или куда захотят. Кочевник не мог понять, где кроется подвох, зачем мне это надо? Я не стал объяснять. Не его ума это дело.

После чего он жестами попросил разрешения осмотреть мою колесницу. Я не стал возражать. Все равно те, кто хотел, давно уже изучили ее и или какую-нибудь из остальных ста пятидесяти, изготовленных для отряда моего сына Илимаилума. Они сейчас участвуют в походе. Иногда провожу учения, показываю, как надо и, главное, как не надо вести бой.

В Гуабу мы вернулись через полтора месяца и начали неторопливо собираться в поход по призыву шакканакку Вавилона. Еще через две недели таки отправились в путь не спеша. На девятый день на подходе к Лагашу нам встретился гонец от Самсуилуны с радостной новостью о прямо таки фантастическом разгроме кашшу, в результате которого кочевники теперь владеют большей и лучшей частью территории бывшего царства Мари — плодородным междуречьем Тигра и Евфрата — и куском бывшего царства Эшнунна. Главное, правильно назвать событие, а то, что еще одна такая победа — и от царства Вавилон ничего не останется, это ведь ерунда. Я, стараясь не засмеяться, попросил гонца поздравить моего «отца» с блестящим результатом и проинформировать, что, раз мой отряд больше не нужен, возвращаемся в Гуабу, потому что и там надо отбиваться от кочевников, а получается у нас намного хуже, чем у него, пока не потеряли ни одного буру своей земли.

75

Лучше не начинать войну, чем проиграть ее. Самсуилуна убедился в этом на собственной шкуре. Как только весть о его «победе» над кашшу разлетелась по Вавилонии, началось бурление в городах, ранее входивших в другие царства. Тут в них и подкинули дрожжей из Элама в виде небольшого отряда под командованием Римсины, внука и тезки шакканакку Ларсы. Все семейство проживало там после изгнания из своей страны. Пришло им время отплатить эламитам за добро.

Перед началом операции внедрения суккаль-мах Кудузулуш связался со мной, предупредил о ней и поинтересовался, не хочу ли принять активное участие? Я ответил, что не буду нарушить слова, данное Хаммурапи. На самом деле Самсуилуна, который не лез в дела Гуабы, меня устраивал больше. Как поведет себя Римсина, если захватит власть, неизвестно. В таких случаях обещание забывают быстрее, чем их дают. Я передал родственнику, что ни помогать, ни мешать не собираюсь.

Незадолго до сева озимых отряд Римсины прибыл на купеческих кораблях в Ур, где жители встретили его с радостью. Так понимаю, торговый капитал, а он в этом городе самый влиятельный, уже достали ограничения, введенные Хаммурапи. Наверное, захотели, чтобы было, как раньше, не ведая, что в одну реку не войдешь дважды. Место международной торговой площадки Южной Месопотамии уже застолбила Гуаба, и уступать его не собирается.

Пополнив армию добровольцами из Ура, Римсина направился вверх по Евфрату. Везде его встречали, как нового старого правителя. В Ларсе открыли ворота, выгнав перед этим шакканакку, назначенного Вавилоном. Вскоре их примеру последовали другие города, ранее входившие в царство Ларса. В столицу съехались посольства, которые поклялись в верности. Легкое и триумфальное начало вскружило голову Римсине. Он объявил себя шакканакку и очередным богом и, не успев «обсидеть» трон, начал рассылать указы подданным.

Посла звали Синкатицабата. Было ему, как и его правителю, под тридцать, но апломба на все тринадцать. Волосы и борода по эламитской моде. Одет в тунику из бордовой ткани, изготовленную моими мастерами с использованием индийских красителей и проданную эламитским коллегам. Рукава длинные, здесь такие не носят. На ногах кожаные сандалии с задниками, тоже не местные. Да и ведет себя развязано, не соблюдая этикет, как дикарь с гор. Скорее всего, родители были амореями, но Синкатицабата уже стал эламитом. Если не перестроится, будет иметь много проблем при общении с аборигенами. Он стоял в тронном зале передо мной, сидящим на помосте, и пытался диктовать условия, хотя, уверен, того, кто его прислал, предупредили в Сузах, что Гуаба — союзник Элама.

— Напомни моему брату Римсине, что я не присягал ему, что все еще являюсь подданным шакканакку Вавилона, — произнес я, после чего предупредил: — В данный момент не собираюсь вмешиваться в вашу борьбу с Самсуилуной, но все может измениться. Не думаю, что Римсине нужен сильный враг в тылу.

— После нашей победы каждый получит то, что заслужил! — все еще высокомерно заявил Синкатицабата.

— До победы надо сперва дожить, — отмахнулся я и добавил насмешливо: — И еще передай моему брату Римсине, чтобы больше не присылал ко мне самоуверенных дураков.

Посол покраснел, собрался было сказать что-то неприличное, но по моему жесту два стражника из четырех, стоявших по бокам от помоста, направились к нему, чтобы показать, где находится выход. Синкатицабата и сам помнил, поэтому развернулся и, громко топая, покинул тронный зал.

— Я не собираюсь участвовать в войне жабы и гадюки. Пожелаем побольше побед обеим сторонам. Чем сильнее они обескровят друг друга, тем меньше будут донимать нас. А мы будем жить в мире: сеять ячмень, ловить рыбу и торговать, продавая свои товары тем, кто больше заплатит. Чем дольше будет продолжаться война, тем больше мы заработаем, — сообщил я свои планы подданным, сидевшим на лавках, покрытых овчинами, у левой и правой стены.

Уверен, что среди них есть стукачи, которые работают на Вавилон, Ларсу и Сузы, а то и на всех трех сразу, что через несколько дней туда дойдет, сказанное мной с добавлением красочных комментариев. Предполагаю, что, как минимум, шакканаккам они не понравятся. Мне плевать. Я держу слово — против Самсуилуны не воюю, а за него не обещал.

76

Наверное, Римсина по неопытности решил, что его испугались. Действительно, из Вавилона не приперлась большая армия и не выгнала его к чертовой матери из Ларсы. Только вот дело было в том, что начался сев озимых, а это самое важное мероприятие в жизни страны. Нет ячменя — нечем кормить армию. Голодный солдат воевать не будет. Через несколько недель после посевной начинался холодный период, а сбор отрядов — это не один день и даже не на один месяц. Среди советников Самсуилуны нашлись умные люди, посоветовавшие ему не спешить, и он прислушался к их словам. Сбор отрядов начался после половодья. Видимо, сказанное мной Синкатицабате, послу Римсины, дошло и до Вавилона, поэтому гонца к нам не прислали или не добрался. По пути было слишком много враждебных городов.

Две армии встретились неподалеку от Исина. На стороне Ларсы, кроме городских дружин, были кочевники-амореи из племен адимарац и ямутбала, на стороне Вавилона — наемники-кашшу на колесницах, которые и решили исход сражения. Их стремительная и мощная атака деморализовала противника. Сторонники Римсины во главе со своим предводителем дрогнули и побежали. Их гнали несколько беру (один беру — примерно тысяча восемьсот метров), захватив много пленников. Командиров отрядов казнили, остальных продали в рабство.

Дальше был парад изумительных переобуваний в прыжке. Делегации из основных городов-мятежников Исина, Ларсы, Ура, Урука, Лагаша прибыли в ставку Самсуилуны и вымолили прощение. Мол, злые силы попутали нас, неразумных, мы больше не будем. Им пришлось заплатить большие штрафы и выдать зачинщиков на расправу. С бедолаг содрали шкуру и повесили загорать на брусьях, закрепленных на крепостных стенах. После чего делегации поклялись больше не поддаваться прелестным речам самозванца и верой и правдой служить своему прежнему правителю.

В это время Римсина отсиживался в небольшом городке Кеш неподалеку от Ниппура, готовый в любой момент рвануть дальше, на территорию, подконтрольную Эламу. Нет бы дожать противника, но самоуверенность подвела победителя. Ленивый и недальновидный Самсуилуна поверил, что проблема решена, что взбунтовавшиеся города приведены к покорности, что Римсина не опасен, что можно распустить армию, вернуться в любимый Вавилон и продолжить пьянствовать и развлекаться с наложницами. Он не учел, что проблема, породившая бунт — государственная монополия на торговлю — так и не была решена. Наступило время сева озимых, вернулся Римсина с обещаниями, что после половодья придет на помощь армия Элама — и мятежные города еще раз подпрыгнули и переобулись.

После половодья Самсуилуна собрал войско, нанял кашшу и во второй раз отправился восстанавливать конституционный порядок, как назовут такие мероприятия в будущем. Начали с самого северного Исина. Как мне рассказали, горожане даже не подготовились к осаде, не отремонтировали рвы, валы, стены, хотя прекрасно знали, что на них идет вражеская армия. Наверное, решили, что сумеют и на этот раз договориться, откупиться. Самсуилуна приказал убить послов. Город взяли штурмом за неделю, потому что воинам пообещали, что будет отдан им на разграбление.

Следующими были Шуруппак, Бад-Тибира, Куталу, Урук, Ларса, Ур, Эреду. Эти города не сумели собраться и дать отпор вавилонянам. Римсина умел хорошо раздавать обещания, а вот организатором, управленцем, полководцем оказался паршивым. Что еще хуже, при приближении вражеской армии он сразу перебирался в другой город, бросая на произвол Самсуилуны, который не церемонился. В Ларсе и Уре вырезали и продали в рабство всех, кто не успел сбежать.

Среди последних был Убарсина, шакканакку Ура, который в последний момент сумел выскользнуть из города с женой, младшим сыном Синирибамой, невестками и внуками. Старшие сыновья погибли, отбивая штурм. На большой речной лодке они добрались до Гуабы и попросили убежище. Я предоставил, предупредив, что, если Самсуилуна потребует их выдачи, ссориться с ним не буду, но дам беглецам время уплыть в Элам.

— Этого достаточно! В другие города нас даже впустить боялись! — радостно произнес Убарсина.

Он поселился с семьей в центре Гуабы, арендовав большой дом. Видимо, успел прихватить на дорогу достаточно денег. Обосновавшись, сразу занялся торговлей с мелуххскими купцами, приплывшими к нам вскоре. Оказалось, что они старые деловые партнеры.

Поскольку Гуаба не участвовала в мятеже, я был уверен, что Самсуилуна к нам не сунется. У него хватает других врагов. Однако на всякий случай наблюдал за его армией, когда после захвата Эреду вернулась на левый берег Евфрата, и держал свое войско в готовности к бою и походу. Предполагал, что вавилоняне направятся к городу Гирсу, в котором сейчас находился Римсина, заваривший эту кашу, а потом в Лагаш, Уруа, Нину — последние очаги мятежа. Я недооценил глупость и самоуверенность Самсуилуны. Разведка донесла, что передовой отряд его армии, колесницы кашшу, двигаются в сторону Гуабы, которая совсем не по пути к Гирсу.

77

На подвластной мне территории не так уж и много мест, где можно напоить большое количество людей и скота. Одно из них — пресное озеро примерно на полпути между Евфратом и Тигром, которое наполняется до краев во время половодья, а потом постепенно мелеет. Говорят, раньше никогда не пересыхало, но в последние годы редко дотягивает до месяца арахсамна (октябрь-ноябрь). Именно возле него и остановились на ночь кашшу, огородив свой лагерь колесницами, которых было около двух тысяч. Напоив лошадей и сильно понизив уровень воды в озере, отпустили их пастись, а сами остались на берегу, устроив пир. С громкими криками, которые слышны в полупустыне за несколько километров, они набивали животы мясом баранов и запивали финиковой бражкой, захваченными у аморейского племени амнанум, которое кочевало в этих краях, поставляя гуабцам скот, шерсть и кожи в обмен на зерно, финики, ткани… Нормальное было сосуществование. Мы к ним не лезли, они на наши поля не вторгались. Теперь племени, считай, нет. Кто-то погиб, кто-то убежал, спрятавшись в тростнике, а сотни две женщин и детей стали рабами. Кашшу держали их неподалеку от своего лагеря под охраной десятка воинов, которые тоже пьянствовали у своего костра.

Мы подошли к ним с разных сторон отдельными сотнями. Я был в той, которая должна отсечь кашшу от их лошадей, перебиравшихся, выкидывая вперед спутанные передние ноги, все дальше от лагеря в поисках травы. Нас встретили испуганным храпом, но со временем привыкли, перестали обращать внимание. Мы лежали на земле, ждали, когда выйдет почти полная луна. У каждого шлем обвязан белой лентой, чтобы отличаться от врагов. Время тянулось медленно. Доставали комары разных видов. Их здесь тучи, особенно рядом с берегом моря. Постоянно размазываю по несколько штук на лице, шее. Уже пальцы начали слипаться. Живу в этих краях более четверти века, а все никак не привыкну к кровососам. Холодное время года для меня — лучший период.

Воздух начинает светлеть, точнее, наливаться серебром, создавая атмосферу черно-белого фильма. Я жду, когда темные силуэты лошадей становятся хорошо различимыми.

— Давай, — толкаю я локтем лежавшего рядом воина.

Он издает крик канюка, похожий на гнусавое мяуканье. Этого представителя ястребиных будут называть туристическим орлом, потому что неподкованные люди принимают за более грозного пернатого хищника. Сигнал через непродолжительные промежутки времени дублируют воины из других отрядов. Сигнал удаляется в обе стороны от нас.

Я встаю, иду в сторону вражеского лагеря, где пир давно закончился, все спят. Часовых нет. Кого бояться на открытой равнине им, таким грозным парням с гор⁈ Вскоре в той стороне, где держат рабов, раздаются крики, звенит оружие. Я перехожу на бег и слышу слева, справа и позади себя топот ног своих подчиненных. На флангах даже обгоняют, хотя я запретил делать это.

Кашшу начали просыпаться, будить соратников. Кое-кто даже успел приготовиться к бою. Они слышат шум бегущих в их сторону людей, видят силуэты, но ведь живые должны кричать, а эти, за редчайшим исключением, приближаются молча. Наверное, это страшно до жути. И кашшу сами начинают орать, чтобы подбодрить себя.

Я приближаюсь к первой группе человек из восьми, стоявшим за колесницами, повернутыми боком ко мне. Переступаю через дышло одной из них, принимаю на щит два дротика, делаю еще шаг и разваливаю саблей круглый кожаный щит, которым закрывались от меня, и следующим движением располосовываю тело от ключицы вниз под углом. Жертва жалобно взвизгивает и падает набок. Бронзовый наконечник копья со скрежетом скользит по моему округлому шлему. Я отсекаю руку, которая его держит, и тут же бью по правому боку стоявшего рядом, собравшегося уколоть моего соратника, подоспевшего на помощь. Дальше просто секу всех подряд, кто не имеет белую повязку на шлеме. Впрочем, на многих кашшу и шлема нет, как и панциря. Они отступают по склону к воде. Кто-то даже пытается перебраться на противоположный берег озера, но воды все еще много, мне с головой, наверное, а недомеркам-кочевникам хватит утопиться. Плавать они не умеют, поэтому возвращаются в бой, стараясь прорваться. Я иду по склону вдоль воды и убиваю их по одному. Воевать в пешем строю умеют плохо. Редко кто защищается группой. Я расправляюсь с состоящей из четырех человек, после чего поднимаюсь по склону к тому месту, где вечером горели костры и пировали кашшу. Там везде валяются тела. Одно издает хрипящие стоны. Коротким ударом по шее прекращаю его мучения.

Нахожу костер, возле которого осталась большая охапка тростника. Разворошив ногой, обутой в сапог, пепел кострища, чтобы открылись не дотлевшие, серо-красные угольки, сдвигаю на них легкие стебли, которые шуршат задорно, будто впереди что-то забавное. Появляются робкие язычки пламени, которые быстро перебегают с одного сухого длинного узкого ланцетовидного листа к другому. Вскоре пламя охватывает стебли, которые начинают потрескивать. Огонь освещает меня, стоящего рядом с костром. Теперь я виден издалека. Со всех сторон ко мне сходятся воины, все еще не растерявшие горячку боя. Когда их собирается много, я поднимаю саблю над головой и рычу первобытно, нутряно, как это делали мои предки сотни веков назад. Воины вторят мне — и этот грозный, протяжный рёв разносится над полупустыней, распугивая всё живое.

78

Утром собирали трофеи, довольно богатые. Во всех колесницах везли награбленное в захваченных городах. Поскольку места мало, брали только самое ценное, легкое или занимающее мало места: золото, серебро, бронзу, драгоценные камни, дорогие ткани… Колесницы, сцепив по несколько штук, отправили в Гуабу. Самые лучшие оставим себе, самые плохие разберем на запчасти, а остальные продадим, если найдутся покупатели. Так же поступим и с лошадьми. Рабов отпустили на волю.

Одному из них, юноше лет тринадцати со смышленым лицом, я дал задание:

— Мои люди отвезут тебя на колеснице к лагерю вавилонян. Скажешь, что я послал тебя к Самсуилуне. Когда приведут к нему, передашь мои слова: «Отец, наемники-кашшу в нарушение твоего приказа вторглись на мою территорию. Я их наказал». После чего возвращайся к своим.

Я был уверен, что это именно шакканакку Вавилона послал их, но давал ему возможность отступить без потери лица.

По моему приказу юноша несколько раз повторил, пока я не убедился, что запомнил он твердо. Компанию ему составили два пленника, раненые легко и прикинувшиеся мертвыми. Среди моих подчиненных был воин, немного знающий их язык. Он перевел мое послание их вождю.

— Я разбил вас в Эламе.Уничтожил здесь. Если в третий раз встанете на моем пути, разгромлю еще раз, после чего приду к вашим жилищам и перебью всех мужчин, а женщин и детей продам в рабство. Так и передайте Гандаше, — сказал я.

Загнул, конечно, но с помощью армии Элама это была посильная задача, пусть и не быстрая. Только вот уничтожение кашшу не входило в мои планы. Главное — разрушить их союз с Самсуилуной. Пусть лучше будут постоянной угрозой Вавилону с севера, а не его ударной силой. У меня появилось предположение, что именно кашшу и есть те самые гиксосы, которые постепенно будут смещаться на юго-запад, пока не захватят дельту Нила и научат египтян воевать на колесницах.

Мои воины доставили юношу-амнанума и пленников к передовым дозорам вавилонской армии, после чего вернулись ко мне, доложив, что она направляется в нашу сторону. Теперь осталась только пехота, тяжелая и легкая, поэтому передвигаются медленно. С такой скоростью до первых наших поселений шагать им еще три дня, включая сегодняшний, и до города плюс один. У нас есть время подготовиться к встрече. Я отправил разведку, чтобы посмотрели, какое решение примет Самсуилуна. Если повернет на север или северо-восток, значит, мы с ним все еще «отец» и «сын», а если продолжит движение в сторону Гуабы, значит, враги. Я послал гонца в Сузы с сообщением, что может потребоваться помощь эламитов, но это дело не быстрое. Так что надо будет самим решить хотя бы часть проблем.

Делать это начали вечером, когда стало понятно, что Самсуилуна решил расторгнуть «семейные» отношения. Вавилоняне знали, как погиб отряд кашшу, что мы напали вопреки традиции ночью, как поступают только слуги нечистой силы. Я позаботился о том, чтобы вся их армия или большая часть ее не спала, а ждала, когда их тоже перебьют в темноте. Этим занимались полторы сотни наших колесниц, разъезжая вокруг вражеского лагеря и время от времени устремляясь все вместе якобы в атаку. Топот копыт, ржание лошадей, скрип колес, свист и крики хорошо слышны ночью на почти ровных долинах. Такое впечатление, что шумят где-то совсем рядом. Плюс обстрел по навесной траектории из трофейных составных луков, которыми овладели мои воины. Много вреда легкие тростниковые стрелы не причиняли, но раздражали и пугали сильно. На рассвете колесницы исчезали, и невыспавшаяся вавилонская армия продолжала путь в сторону Гуабы. Первые два дня в светлое время суток им никто не мешал.

На третий, ближе к полудню, усталый авангард вражеской армии, тысяч пять-шесть воинов, плелся по пыльной дороге, растянувшись на несколько сот метров. До невысохшего пресноводного озера, где они собирались сделать привал, оставалось с полчаса ходьбы. Передовой дозор из сотни баирумов уже был там. На котлован с высохшим соленым озером метрах в трехстах слева от дороги разведка не обратила внимания. Именно оттуда и появилась фаланга из редумов с отрядами баирумов на флангах, которая трусцой, стараясь держать строй, побежала молча на врага.

Нападение было настолько неожиданным, что вавилоняне сперва впали в ступор. Очнувшись, командиры заорали, призывая к бою. Враги начали выстраиваться, растягиваясь в ширину в обе стороны. Задние, несмотря на усталость, побежали вперед, чтобы занять места в шеренгах. Страх придал им силы. Натиск моих воинов, бодрых, уверенных в победе, сразу смял первые, разреженные шеренги.

Я, как обычно, был в центре, подавал пример своим подчиненным. Предполагаю, что относились ко мне по-разному, что кому-то не нравлюсь, потому что требователен, заставляю много тренироваться, но все они уважали за то, что в бою я не прячусь за их спины, всегда на острие атаки, веду за собой. Вот и сейчас я одним из первых завязал бой, двумя быстрыми ударами почти располовинив тела двух вражеских воинов без доспехов, потому что сняли из-за жары и не успели надеть. Следующему развалил голову под кожаным шлемом.

Зрелище, наверное, было впечатляющим, потому что вражеский воин, стоявший за ним, отшатнулся и затем попятился, раздвигая неплотную шеренгу позади себя. Его пример оказался заразительным. Сдали назад и соратники, стоявшие рядом, и это, как рябь по воде, побежало по их шеренгам, наполняя сердца страхом и сомнением. Я убил или сильно покалечил еще человек пять — и увидел, что шарахаются не только от меня. Авангард вавилонской армии дрогнул и побежал плотной толпой по дороге, роняя щиты и копья. Мои баирумы погнались за ними, убивая ударами дротиков или кинжалов в спину. Вскоре к ним присоединилась наши колесницы под командованием моего старшего сына Илимаилума, которые прятались дальше, примерно в километре от поля боя, начав движение вместе с пехотой и только сейчас добравшаяся до дороги. Гнались долго и упорно, хотя я предупреждал, чтобы не увлекались, не уезжали далеко. Уничтожать удирающих трусов легко, я бы даже сказал, весело.

Мы уже заканчивали сбор трофеев на месте начала сражения, когда вернулись колесницы, наполненные доверху оружием и доспехами, снятыми с убитых врагов. Ко мне подъехал младший сын Илушубани, впервые участвовавший в бою. Во все лицо счастливая улыбка. Свершилась мечта стать отважным воином, как отец и старший брат.

— Я уничтожил больше сотни врагов! — похвастался он, показав копье с окровавленным железным наконечником.

Рыбаки, охотники и бабники — стеснительные врунишки в сравнении с бывалыми вояками.

79

Атака на авангард вавилонской армии была всего лишь одним из нескольких этапов, которыми я собирался обессилить ее, пока доберется до Гуабы. Дальше предполагал осаду со всеми вытекающими последствиями для армии, пытавшейся захватить сильно укрепленную крепость, подход помощи из Элама и совместный разгром врага. Самсуилуна лишил меня этой многоходовки. Оказывается, уцелевшие вавилонские пехотинцы, добежав до своих, не остановились, а наоборот увлекли за собой и других. Разбившись на отряды по территориальной принадлежности, они рванули домой. С шакканакку Вавилона остались только его сограждане и небольшое количество тех, кто не успел или по разным причинам не захотел удирать. Всех вместе их было тысяч восемь, что, как они решили, слишком мало для того, чтобы нападать на такого сильного противника, как я. В итоге, и они отправились по домам, объявив себя победителями.

Узнав об этом, я отправил гонца в Сузы к суккаль-маху Кудузулуше, сообщив о победе над Самсуилуной и предложив ему, если собрал армию, чтобы помочь нам, воспользоваться моментом и захватить левобережье Тигра, вернуть города, ранее принадлежавшие Эламу. Я пока не смогу к ним присоединиться, потому что буду помогать Убарсине, бывшему шакканакку Ура, вернуться домой. За это он станет моим «сыном» и будет выплачивать ежегодный выход за защиту и покровительство и заодно сватом, если я соглашусь выдать свою дочь Бабуиштар за его сына Синирибаму. Моя жена Шатиштар, узнав об этом, ночью прошептала мне все уши, объясняя, что лучшей партии для ее дочери не сыскать. Теперь уже есть внучки от сына, так что должность главной жрицы храма все равно останется в семье. Мне не хотелось ввязываться в затяжную войну с Самсуилуной, но понимал, что спуска мне уже не дадут, так что лучше уменьшить его кормовую базу и военный потенциал. Тем более, что Ур находится рядом и является вторым по величине городом в Вавилонском царстве, правда, теперь только по площади. Количество жителей там сильно сократилось после недавнего захвата. Впрочем, отмена ограничений на торговлю, что я сразу пообещал, быстро сделает Ур заманчивым местом для многих вавилонских купцов, а за ними потянутся и остальные.

Выступили мы через неделю, когда поделили добычу и залечили раны. К моей армии присоединились толпы добровольцев. Все были уверены, что воевать особо не придется, а возможность пограбить появятся. Со своей стороны Убарсина отправил в Ур своих людей, чтобы призвали его сторонников быть готовыми открыть городские ворота, когда подойдем мы, и помочь расправиться с небольшим гарнизоном, оставленным там Самсуилуной.

Когда мы дотопали до левого берега реки Евфрат, где нас уже ждали речные баржи, чтобы переправить на правый, приплыли гонцы из городов Ур и Эреду с сообщением, что вавилонские гарнизоны, ограбив жителей, убыли на историческую родину по правому берегу реки. Если поторопимся, сможем захватить их. Мне было влом да и не хотел уходить далеко от своего города, поручил это добровольцам, сообщив, что вавилоняне уносят богатую добычу, которая достанется отважным парням. Они согласились и были в тот же день переправлены на правый берег реки. Вдобавок Мунаввирум, старый шакканакку Эреду, вновь получивший эту должность, подговоренный, видимо, Убарсиной, предложил себя в «сыновья». Этот город был как бы филиалом Ура, всегда находился в зоне его влияния, так что я не стал отказываться. Будут платить выход — хорошо, не будут — на них и не рассчитываю.

У победителя всегда много друзей. Едва мы вернулись в Гуабу, как приплыло посольство из Лагаша. Их шакканакку Луштаммар предлагал свою дочь Тарибатум в жены моему сыну Илушубани. Приданым за ней было согласие стать моим «сыном» вместе с Уруа, Нина, с которыми я и так повязан родством через дочерей, и Гирсу. Эти три города всегда входили в зону влияния Лагаша. Плюс у Луштаммара не было сыновей, и самый сильный из четырех зятьев имел шанс занять его место. Такой щедрый дар имел второе дно. Все эти города подключились под командованием Римсины к мятежу против Вавилона. За это они будут наказаны так же жестоко, как Ларса, Урук, Ур… Может быть, не в этом году, но в следующем обязательно. Если я соглашусь взять их под свою руку, вынужден буду защищать.

Если бы это был какой-нибудь другой город, я, скорее всего, отказался бы. С Лагашем меня связывало слишком многое. Там все еще помнят и чтут меня, как лагаля Ур-Нанше. На храмах есть барельефы с моим изображением. Правда, я там слишком носатый, как аборигены, но это уже издержки местной традиции. Главное, что запомнили меня, как победителя врагов, ближних (Ур, Умма) и дальних (Дильмун), и строителя крепостных стен, каналов, зиккуратов… Мои потомки правили там почти шестьсот лет, пока город не захватили амореи. Может быть, и с нынешними шакканакку состоят в родстве, выдав дочерей замуж за своих победителей. Тем тоже это было выгодно, потому что получали наследственное право на власть. Я согласился. Был уверен, что с Самсуилуной все равно придется воевать, так что лучше иметь на своей стороне больше союзников, а в своей армии — воинов.

Еще через пару недель прибыла делегация от Римсины. Это трусливое чмо потребовало немедленно прибыть к нему, чтобы смогло разбить армию Самсуилуны. Мол, оно уже объявило о моем участии и начало собирать войско. Я передал Римсине через посла, что правителем становятся на поле боя. Пусть сперва одержит хотя бы одну победу, после чего и поговорим.

Поняв, что могу быть втянутым в чужие разборки вопреки желанию, я, в свою очередь, отправил в Вавилон посольство. Возглавил его купец Апилсина, неоднократно бывавший там, умеющий общаться с чиновниками. Я поставил в известность своего «брата» Самсуилуну, что в мое царство, которое назвал Мат-Тамтим (Приморье), входят Гуаба, Ур, Эреду, Лагаш, Уруа, Нина и Гирсу. Нападение на них — нападение на меня. Судьба остальных городов и самозванца Римсины меня не интересуют. Апилсина вернулся с ответом, что шакканакку Вавилона принял к сведению послание своего «брата» и надеется, что в дальнейшем не будет разногласий. То есть, пока что ему не до нас, можем спать спокойно. Слишком много у Самсуилуны других врагов, более опасных, как он считает: армия Элама захватила все вавилонские города на левом берегу Тигра вплоть до Эшнунны, которая теперь под властью кашшу и называется Туплияш, и в бывшем царстве Ашшур, узнав о моей победе, перебили вавилонские гарнизоны, правителем стал Муташкур, внук Ишмедагана, погибшего в сражении с Хаммурапи. Отцы собирают камни, сыновья разбрасывают и наоборот.

80

Зимой я смотался в Египет, продал ткани и часть оружия и доспехов, захваченных у вавилонян. Привез слоновую кость, черное дерево и золото, чтобы мои ремесленники не сидели без дела. Перед сбором урожая занимался рытьем каналов и разметкой новых участков. Многие жители городов, разоренных Самсуилуной, перебрались в Гуабу. Все хотят жить подальше от войн, но еды на всех не хватает. У нас пока есть излишки, благодаря продвинутой агрономии, внедренной мной, но, если приток населения не остановится, придется докупать.

Параллельно усиливаю свою армию. В ней теперь пятьсот колесниц с обученными экипажами. Обычно юноша сперва становится возницей, а потом, по мере овладения составным луком, переходит в стрелки. Набираю только из местных и свободных. Они должны чувствовать себя избранными. В ближайшие века, пока не появится конница, это будет основная боевая сила. С редумами и баирумами тоже занимаюсь. Последних переучиваю на составной лук, которых мы много захватили во время ночного нападения на кашшу. В умелых руках на дистанции сто шагов (семьдесят метров) стрела с бронзовым наконечником, выпущенная из такого лука, пробивает любой нынешний доспех. Чтобы был повод заниматься чаще, устраиваю два раза в год, после сбора озимых и яровых, соревнование по стрельбе из лука на дистанции сто шагов. Занявший первое место получал три шиклу золота, второе — серебра, третье — бронзы. Победитель мог купить раба, или дом в городе, или обеспечить свою семью ячменем года на четыре. Молодежь теперь все свободное время проводит на стрельбище за городом.

После половодья Самсуилуна принялся за накопившиеся проблемы, начав с самой ближней или самой опасной — напал на небольшой город Кисуру, в котором отсиживался Римсина. Этот поддонок опять сумел выскользнуть, а большая часть жителей была убита или продана в рабство. Адаб, Забалам и Умма, находившиеся южнее, сделали выводы и не впустили его. Более того, послали к Самсуилуне делегации, которые выпросили помилование.

Я со своей армией в это время на всякий случай находился рядом с Лагашем, и отряды подчиненных мне городов были готовы быстро присоединиться к нам. Заодно демонстрировал жителям, кто в этом регионе самый сильный и чей сын должен занять место шакканакку после смерти нынешнего. По моей рекомендации Илушубани много времени проводил в Лагаше, куда на лодке привезли его жену. Пусть познакомится со своими будущими поданными, а они с ним. Сват намек понял и несколько раз закатил пиры, на которые приглашал меня с сыновьями и старшими командирами и представителей городской элиты. Вроде бы, знакомство прошло успешно. Может быть, Илушубани им не очень понравился, но знакомый зять шакканакку по-любому лучше незнакомого, а сильный уж точно намного интереснее слабого.

Уверен, что Самсуилуна прекрасно знал, где стоит моя армия, потому движения в нашу сторону не было. Разобравшись с мятежными городами на юге, вавилонская армия отправилась к Лараку, расположенному на берегу Тигра, который тоже покаялся и выпросил прощение, потому что не смог договориться с суккаль-махом Кудузулушей. Как предполагаю, эламиты не рискнули переправляться на правый берег, боясь, наверное, что им в тыл ударят кашшу, с которыми еще не доделили бывшее царство Эшнунна. Как мне сообщил через купцов эламитский свояк, кочевники все еще продолжают мигрировать с Иранского нагорья в Месопотамию, конца и края им не видно. На его счастье, большая часть идет дальше, в междуречье, где лучше пастбища.

Пока Самсуилуна гонялся за Римсиной и приводил к покорности взбунтовавшиеся города на юге и востоке, кашшу на севере оттяпали Аккад и Сиппар. Первый изобразил сопротивление и даже продержался в осаде почти месяц. Самсуилуна прийти на помощь не успел, и жители решили не погибать зазря. Второй по привычке сдался сразу, поскольку никогда не имел склонности к боевым действиям. Купцам даже выгоднее быть под властью кашшу, которые не лезут в торговые дела, только налоги собирают, как умеют. Наверняка ушлые сиппарцы запросто обводят их вокруг пальца.

С наступлением холодов вавилонская армия разошлась по домам, чтобы собраться на следующий год после половодья и опять отправиться на юг, где Римсина в разгромленном Исине собирал недовольных властью Вавилона. К нему примкнули всего сотен пять таких же авантюристов. Не знаю, почему Самсуилуна принимал всерьез этого труса. Наверное, считал равным себе, потомком древнего рода шакканакку Ларсы.

Из-за этого мне опять пришлось проводить мобилизацию и выдвигаться в район Лагаша, а потом возвращаться к Гуабе и располагаться лагерем в междуречье Тигра и Евфрата, чтобы успеть и к Гирсу, крайнему на северо-западе, и к Уру на юго-западе.

Когда вавилонская армия дошагала до стен Исина, самозванец уже был в Уруке. Оттуда собирался перебежать в Ур, но я строго-настрого запретил шакканакку Убарсине принимать его. Более того, если вдруг припрется, убить и отправить труп в Вавилон. Видимо, шпионы передали Самсуилуне мой приказ, и кто-то из приближенных, знавших меня давно, дал ему хороший совет, который я в свое подкинул Хаммурапи. За голову Римсины объявили награду золотом по весу ее. Перед севом озимых произошел обмен подтухшего товара на драгоценный металл.

81

В это время моя армия уже разошлась по домам, а я со старшим сыном Илимаилум — пусть поучится вести переговоры — и небольшой охраной отправился на двух двадцативесельных речных лодках в город Шадуппум, который опять стал эламитским. Позвал меня туда суккаль-мах Кудузулуш. Предстояло пообщаться с Гандашем, правителем кашшу. Как догадываюсь, я должен был выступить в роли злого следователя, чтобы кочевники стали сговорчивее. Мое присутствие и дружеские отношения с Кудузулушем должны были подтвердить слова последнего, что мы не временные союзники, что будем стоять друг за друга горой.

Встреча проходила за городом в кожаном шатре. Таково было условие Гандаша. Его охрана на полусотне колесниц расположилась метрах в двухстах с одной стороны от шатра, моя небольшая — с другой, сотня воинов-эламитов — с третьей. Мы с предводителем кашшу сидели на пятках, чему мои сотрапезники сильно удивились, Илимаилум, Кудузулуш и его наследник Кутирнаххунте — на раскладных стульчиках. Позади хозяина и кочевника стояли переводчики. Нам с сыном, владевшим эламитским языком, он не требовался. На невысокий овальный стол рабы подали серебряные блюда с разным мясом, рыбой, зеленью и сладостями, кувшины с вином, финиковой бражкой и ячменным элем и чаши. Ели руками. Я не стал выпендриваться, демонстрировать вилку и ложку. Дикарь может воспринять это, как признак изнеженности, слабости.

Гандаш был невысок, коренаст. Черные волосы прямые, завязанные в хвост на затылке. Усы и борода подстрижены, не заплетены в косички по аморейской моде. Нос не так велик, как у семитов и разрез глаз другой. Он напоминал мне пуштуна, который учился в институте на три курса старше. Судя по интересу, с каким смотрел на меня, наслышан, но мой внешний вид, наверное, превзошел его самые невероятные предположения. Действительно, для мира смуглокожих кареглазых брюнетов я был самой настоящей белой вороной. Такими принято здесь изображать потусторонние силы зла. Тем более, что постоянно побеждаю их, таких невероятно крутых, и даже умею сидеть на пятках. Я пил вино, Кудузулуш — эль, Илимаилум, Кутирнаххунте и Ганаш — финиковую бражку. Хозяин, его племянник и кочевник с интересом понаблюдали, как я обмакнул в чашу палец и стряхнул капли вина на ковер.

— Доля богини войны Иштар, — прокомментировал я свои действия. — Она любит виноградное вино.

Это губительное пристрастие появилось у богини недавно, когда до Гуабы добрались купцы из Ашшура. В Южной Месопотамии виноград не выращивают. Он не любит засоленные почвы и длительное, чрезмерное увлажнение в период вегетации, совпадающий с разливом Тигра и Евфрата.

Пока ели, обменивались добрыми пожеланиями и ничего не значащими фразами, а когда насытились, я перешел к делу:

— У нас есть общий враг — Вавилон. Он все еще очень силен, несмотря на проигранные сражения. Каждый из нас может сейчас противостоять ему, но если мы начнем воевать друг с другом, то ослабеем, и Самсуилуна перебьет нас по одному. Он обязательно придет к каждому из нас, чтобы вернуть свои земли. Так что нам лучше объединиться, разделить зоны влияния и, если не помогать в войне с Вавилоном, то и не мешать друним. Мне больше ничего не надо. Предлагаю и вам остановиться на том, чем сейчас владеете. Если кому-то мало, доберете у Самсуилуны. Под его властью еще много хороших земель и городов.

— Ты больше не будешь воевать с Самсуилуной? — задал вопрос Ганаш.

— Нет, если он не нападет на меня или моего союзника, — показал я на свата и объяснил: — Я взял у Вавилона ровно столько, сколько смогу спокойно нести. Если захватить слишком много, оно начнет выпадать из рук, будешь постоянно поднимать то одно, то другое.

— Ко мне постоянно прибывают люди из моего племени, им нужны земли, — сообщил предводитель кочевников.

— Отними у Самсуилуны. Мы не будем тебе мешать. У него много хороших пастбищ, а у меня их практически нет и у Кудузулуши мало, так что воевать тебе с нами невыгодно. Шкура не будет стоить выделки, — посоветовал я.

— Вы поклянетесь не нападать на меня, когда я буду воевать с вавилонянами? — задал Ганаш самый важный для него вопрос.

— Мы втроем поклянемся не нападать друг на друга, — предложил я.

Кочевник посмотрел на суккаль-маха Кудузулуша. Тот кивнул, подтверждая мои слова.

После застолья рабы принесли идолов трех народов — Иштар, эламскую богиню-мать Кириришу и бога войны племени кашшу, имя которого нельзя произносить, но каждый кочевник его знает. Мы втроем поклялись, после чего перед шатром принесли в жертву по три барана — по одному на каждого бога. Мясо было запечено на углях и роздано нашим охранникам вместе с напитками в бурдюках.

Когда кочевники, сытые, пьяные и довольные, умотали, Кудузулуш произнес:

— Зря мы повязались с ним клятвой. Не верю я кочевникам. Все равно нападут.

— Сперва они нападут на Самсуилуну и сильно ослабят друг друга, потому что силы примерно равны, а мы потом добьем победителя, — сказал я.

— А как же клятва⁈ — насмешливо поинтересовался сват.

— Ее дали мы с тобой, а они, — показал я на своего старшего сына Илимаилума и его племянника и наследника Кутирнаххунте, — ничего никому не обязаны. Если им будет выгодно, продолжат соблюдать клятву, если нет, забудут ее.

— Их время придет не скоро, — самоуверенно заявил суккаль-мах, которому уже под семьдесят, так долго мало кто сейчас живет.

— Правитель должен думать на десятки лет вперед, — не стал скромничать и я.

82

На следующий год Самсуилуна сумел отбить у кашшу Аккад и Сиппар. Первый город взяли штурмом, благодаря тому, что местные ночью открыли ворота и помогли перебить гарнизон. Видимо, кочевники оказались хуже вавилонян. Сиппар сдался по привычке, но, так сказать, в зачет это не пошло. Самсуилуна припомнил им предыдущую сдачу без боя, вырезал всю городскую верхушку и приказал сравнять городские стены, раз уж защищаться не хотят. Как по мне, зря это сделал. Пусть бы Сиппар и дальше переходил из рук в руки, чтобы было, на кого показывать пальцем.

Шакканакку Вавилона попытался отбить город Рапикум, расположенный выше по течению Евфрата, но получил жесткий отпор. По рассказам купцов, которые слышали воспоминания участников сражения, на этот раз вавилоняне побежали не сразу, а продержались часа два, накрошив изрядное количество кочевников. В итоге обе стороны, как сейчас принято, объявили о своей победе. Самсуилуна распространил весть, что одолел двадцать шесть племен, а Ганаш скромно сообщил, что его войско ушло с поля боя последним, собрав трофеи. О больших потерях промолчал. Каждая сторона верила своей версии, а их соседи считали обе ложью.

В итоге Самсуилуна и Ганаш успокоились, прекратили нападать друг на друга, хотя мирный договор так и не заключили. Первый принялся восстанавливать разрушенные вавилонской армией города. Начал с Исина, потом взялся за Ларсу и, в конце концов, решил восстановить городские стены Сиппара. Как предполагаю, надо было содержать большую армию, а доходы резко упали. По слухам, Самсуилуна даже стал закрывать глаза на то, что сиппарские купцы торгуют с кочевниками, в том числе, кашшу, и другими царствами напрямую, без государственных посредников. В общем, первая версия Великого Вавилона не задалась. Пока что в нем говорят на одном языке и зиккураты строят не выше, чем в соседних. Всё, что прославит этот город, впишет его в мировую историю, появится намного позже.

В отличие от Вавилона, в Мат-Тамтим дела шли прекрасно. Мы стремительно богатели. Вокруг города, который оказался не резиновым, в отличие от Москвы двадцать первого века, появлялось много селений. Каналы становились все длиннее, и на их берегах появлялось все больше полей и садов. Только одно напрягало — потепление климата и, как следствие, слабые разливы Тигра и Евфрата, что в свою очередь снижало урожаи зерновых и огородных культур. Хорошо плодоносили только финиковые пальмы, поэтому садов становилось все больше. Финики вышли на первое место, как экспортный сельскохозяйственный товар. Впрочем, основной доход моим городам приносили купцы и ремесленники. Ур тоже стал международным торговым центром, куда опять приплывали купцы из Элама, Мелуххи, Дильмуна и Египта. Они привозили сырье для ремесленников, которые создавали товары с дополнительной прибавочной стоимостью, уходившие в населенные пункты выше по течению Тигра (гуабские купцы) и Евфрата (урские купцы). Оттуда к нам поступали дешевые сырье и продукты питания. То есть торговый баланс был в нашу пользу, причем значительно.

Я тоже помогал жителям Гуабы. Теперь в холодное время года делал одну ходку в Льян, откуда привозил жемчуг и руду, из которой выплавлял металлы и продавал кузнецам, а вторую в египетский Тьяу, где выменивал, в том числе и на жемчуг, слоновую кость, черное дерево, шкуры экзотических животных, золото…

Очередной поход в Египет пришлось отложить, потому что приплыл гонец с сообщением, что Луштаммар, шакканакку Лагаша, тяжело болен. Возраст у него был преклонный, в котором любая болезнь может поставить точку. Я отправил туда сына с невесткой, которая к тому времени родила мальчика и девочку. Официальной причиной было посещение больного отца, но я проинструктировал Илушубани, чтобы был готов возглавить город после смерти тестя. Если кому-то это не понравится, начнут бузить, пусть в схватку не вступает, а сразу пришлет весточку с голубем и продублирует с гонцом на лодке, который доплывет до Гуабы за неполные сутки, смотря, как грести будет. Моя армия по суше доберется за пять дней. Ровно столько надо будет моему сыну продержаться там, не вступая в конфликт. Уверен, что жители Лагаша не захотят, чтобы город взяли штурмом.

Луштаммар оказался удивительно живучим, умер незадолго до сбора озимых. Я уже подумал, что старик дотянет до разлива рек, во время которого моя армия не сможет быстро добраться до Лагаша, а потом будет намного труднее скинуть уже избранного шакканакку. Жители города оказались благоразумными. То ли сами сделали правильные выводы из прибытия к ним Илушубани, то ли он проболтался жене, а та рассказала по секрету всему свету, но на должность шакканакку был всего один претендент, которого назначили сразу и без колебаний. По большому счету для горожан все зятья покойного — коты в мешках, а выбрать не Илушубани — остаться без моей защиты, чем Самсуилуна воспользуется сразу же. Тогда шакканакку в Лагаше станет уж точно не один из зятьев Луштаммара, а назначенец из Вавилона, который будет опираться на свою команду чиновников, привезенных из столицы, а всех местных отодвинет от кормушки.

83

Самсуилуна восстановил Исин и Ларсу, правда, они все еще полупустые, укрепил города на севере своего царства, на границе с кашшу, и решил, что пора отвоевывать утерянное. Начал с Эшнунны. Может быть, потому, что этот город был перевалочной базой кочевников. Обычно они проводили там зиму и уходили на более плодородные пастбища на территории бывшего царства Мари и дальше на восток и юго-восток. Наверное, шакканакку Вавилона решил организовать на базе Эшнунны что-то типа плотины, которая перекроет поток, а потом выдавить то, что натекло ранее. У него самого вряд ли хватило бы на это мозгов, значит, обзавелся хорошим советником. Надеюсь, этот человек объяснил Самсуилуне, что нападать на Мат-Тамтим и Элам неразумно, по крайней мере, сейчас, когда мы сильны и дружны.

Поняв это, я подумал, что можно будет уплыть на несколько месяцев, собрался в дальний поход. Шхуна была подновлена, корпус хорошо обработан битумом. В экипаж набрал опытных матросов и воинов. Нагрузил ее товарами для египетского порта Тьяу. Обычно рейс туда-обратно занимал полтора-два месяца, о чем, уверен, шпионы докладывали Самсуилуне. Пока ему сообщат о моем отплытии, пока вавилонская армия дошагает от Эшнунны хотя бы до Лагаша, я уже вернусь. Так что вряд ли нападут. То, что собираюсь смотаться в Средиземное море за медью, задержаться на больший срок, знаю только я, а когда проведают и другие, будет уже поздно что-то предпринимать, наступит холодное время года.

В день выхода в рейс задул попутный западный ветер, что я счел хорошим предзнаменованием. Мы быстро проскочили Персидский залив, Ормузский пролив и Оманский залив. В Аравийском море пришлось долго идти глалсами против ветра. Достигнув Баб-эль-Мандебского пролива, поймали попутный юго-восточный ветер и на всех парусах понеслись к Тьяу.

Мерера все еще заправлял там торговыми делами. Мы с ним договорились, что на этот раз, к его большому огорчению, обменяю привезенное только на золото. Мол, загружусь товарами, купленными в городах на Ниле, куда отправлюсь после Тьяу.

— Почему все еще здесь, а не перебрался в Уасет? — полюбопытствовал я.

— Чтобы попасть туда, надо отблагодарить того, кто поспособствует этому, — культурно назвал он дачу взятки.

— Слишком большая сумма нужна, никак не накопишь? — удивился я.

— Накопил и не раз, но все время не везет. Наши фараоны — долгих им лет жизни! — уходят к богам слишком быстро, даже не успев достроить пирамиду. Новый тут же меняет правителей номов. Я заплатил одному, а его сняли. Заплатил второму, третьему… Сейчас набрал деньги четвертому, но боюсь и в этот раз остаться ни с чем, — пожаловался Мерера.

Непредсказуема жизнь египетского чиновника!

— Дождись, когда начнет править следующий, назначит нового правителя нома, и сразу заплати ему, — посоветовал я.

— Именно так и собираюсь сделать, — сказал Мерера.

Из Тьяу мы с попутным ветром отправились в северную часть Красного моря, чтобы по руслу, появившемуся в связи с разливом Нила, добраться до Горьких озер и дальше до самой реки. Как и в предыдущий раз, никто нам не помешал, даже не рискнул узнать, кто мы и куда следуем. Идет себе мимо их поселений странное судно, не похожее на те, к каким привыкли аборигены — и пусть себе продолжает плавание. Видимо, в связи с чехардой фараонов на троне население начало забивать на свои обязанности. Предполагаю, что египетский суперэтнос в очередной раз растерял энергию, скатился в мемориальную фазу. Скоро сюда доберутся кашшу и вольют им свежую, ядреную кровь, после чего опять начнутся египетские завоевательные походы.

Финикийские пираты, если и видели шхуну, не отважились напасть, поэтому и я не стал заходить в их порты, сразу отправился к острову Крит. Может быть, заглянем на обратном пути, обменяем часть добычи на пурпур. В Месопотамии ткани, окрашенные им, сейчас в моде у богатых, раскупаются влёт. Несколько грамм порошка — и обычная хорошая ткань превращается в необычно дорогую. Для кого-то яркая жизнь — это всего лишь яркие одежды.

Мы легли в дрейф с отдачей плавучего якоря между островом Кипр и городом Угарит, дожидаясь караван с медью. Погода стояла пляжная. Такого понятия пока нет. Все сейчас люди серьезные, дурью не маются. Один я предавался этому баловству, время от времени ныряя с полуюта, плавая вокруг шхуны. Вода чистейшая и невероятного изумрудно-голубого цвета. Очень соленая: если долго поплаваешь, начинает щипать кожу. После чего валялся на палубе под тентом, потому что на солнце было слишком уж жарко. К утру возле всех металлических деталей образовывались лужицы росы. Ночью она конденсировалась на бронзе и стекала на палубу. Мы специально раскладывали бронзовые доспехи и шлемы, чтобы утром собрать пресную воду, у которой был металлический привкус, но для мытья годилась.

К концу второй недели задул свежий юго-западный ветер. К полудню на западе появились три галеры, шедшие под парусами к Угариту. Шхуну они заметили, когда были милях в трех от нас, и повернули на северо-восток, чтобы воспользоваться в полной мере попутным ветром. Не учли, что у нас скорость раза в полтора выше.

Первую, самую маленькую, мы догнали примерно через час. Сопротивления не оказали. Наверное, среди членов экипажа были те, кого мы грабили в прошлый раз. Нам отдали половину весел и парус и остались дрейфовать в ожидании нашего возвращения и грузовых работ. За второй гнались еще минут сорок. На ней попытались играть в героев, попробовали уйти на веслах против ветра. Пришлось нам поманеврировать и убить несколько гребцов. К тому времени ветер усилился, и третья галера, самая большая, оторвалась значительно. Догоняли ее часа полтора. Если бы у галеры не рухнула мачта, наверное, успели бы добраться до берега. Случилось это несчастье потому, что ветер усилился до штормового. Я понял, что увлекся и, скорее всего, пересек условную линию, соединяющую по прямой крайнюю северо-восточную точку острова Кипр с портом Угарит на материке. Попав за нее, могу переместиться. Случится это сегодня или в другой раз, скоро узнаю.

Мы ошвартовались к галере и начали перегружать медные «шкуры». Одна грузовая стрела опускала «парашют» из воловьей шкуры в галеру, где ее быстро наполняли, вторая полную — в трюм шхуны, где разгружали. Болтанка была хорошая. Мои матросы не привыкли к такой, поэтому некоторые слегли с зеленоватыми лицами. Остальные работали, чтобы побыстрее закончить и тоже прилечь хотя бы на время. Когда в трюм опустился последний подъем, начало темнеть. Мы отпустили галеру, а сами попробовали поднять кожаный штормовой парус, чтобы держаться против ветра, потому что по корме на горизонте был виден берег. Дважды его срывало, а в третий раз унесло. Пришлось отдать плавучий якорь.

— Нас может выкинуть на берег, поэтому соберите свои вещи, — приказал я матросам и сам отправился в каюту, позвав туда Адада и Гимила.

Первый раз видел их такими испуганными.

— Если сейчас вылетим на камни, значит, это бог моря рассердился на меня. Я поплыву на лодке на берег, попрошу заступничество богини Иштар. В море у нее нет силы. Шторм сразу прекратится. Сидите до утра на судне. Потом спустите катер, заберете, что сможете, и поплывете к берегу. Если меня там не будет там, значит, меня позвала богиня Иштар. Подождите день, после чего следуйте по морю на юг, пока не доберетесь до города Угарит. Продайте там катер и медь, купите ослов и продукты и вместе с купеческим караваном отправляйтесь по суше домой. По пути не говорите, что вы из Гуабы, особенно в вавилонских городах. По нашей реке сплавьтесь на барже, чтобы быстрее добраться. Моему сыну Илимаилуму скажете, что он теперь шакканакку. Пусть поддерживает хорошие отношения с Кутирнаххунте и не пытается завоевать города севернее Лагаша, — проинструктировал я, после чего отдал Ададу золотые кольца, наторгованные в Тьяу. — Никому не показывайте. Если не хватит на дорогу, используйте их. Оставшееся отдадите моей жене Шатиштар. Скажите ей, что я дал тебе, Адад, свободу и приказал подарить обоим по полю. Добравшись до берега, сбрей волосы на голове. В море больше не выходите. Слишком долго мы испытывали терпение богов, рассердили, наверное.

— Мы будем ждать тебя на берегу, пока не появишься! — искренне пообещал Адад.

— Если меня там не будет к утру следующего дня, значит, не дождетесь, — уверенно произнес я. — С богиней Иштар лучше не спорить. Сделаете, как сказал. Иначе местные увидят вас и ограбят и продадут в рабство.

— Хорошо, господин, — пообещал более рассудительный Гимил.

— Собери мои доспехи, оружие и баул. Положи в нее немного еды и наполни мой серебряный сосуд водой, — приказал я своему бывшему рабу Ададу, после чего вышел на палубу, где возле фальшборта с наветренной стороны сидели на корточках испуганные члены экипажа.

Ветер завывал в снастях, как тысяча чертей. В темноте казалось, что, действительно, какая-то нечисть беснуется над нашими головами. Волны время от времени перехлестывались через полубак, и брызги долетали до полуюта. Вода теплая. Может, не все потеряно, не перемещусь. Хотя скучновато мне уже стало в этой эпохе. Засиделся я в ней, старый стал. Как-никак тридцать пять лет отмотал. Каждый день тянулся долго, а весь срок пролетел быстро.

В первый раз шхуна ударилась о камни легонько. Во второй сильнее, даже в трюме загудело. Именно с этого момента я прочитал в будущем концовку романа «Любимец богини Иштар». Значит, я все-таки пересек условную линию, соединяющую по прямой крайнюю северо-восточную точку острова Кипр с портом Угарит на материке, пора отправляться в путь по времени.

— Не бойтесь! — крикнул я членам экипажа. — Сейчас доплыву на берег и попрошу помощи у богини Иштар, и шторм сразу прекратится. Оставайтесь на судне до рассвета, а потом отправляйтесь на берег на катере и делайте так, как скажут Гимил и Адад. Я знаю, что вы вернетесь домой.

Черта с два я знал! Даже не уверен, что шхуна не утонет через несколько минут после того, как я покину ее. Так им будет спокойнее умирать.

Шхуна в третий раз ударилась о камни с такой силой, что затрещали сломавшиеся доски. Было слышно, как в трюм затекает вода. Судно перестало покачиваться на волнах. Видимо, проломили днище и плотно сели на камни.

— Опускайте лодку! — скомандовал я.

Спустившись по штормтрапу с подветренного борта, я принял у Адада свой баул, доспехи, оружие, включая сагайдак с луком и три колчана: один с супер-пупер стрелами из двадцать первого века, второй с гуабскими калеными с железными наконечниками и третий с легкими из тростника и бронзы.

— Счастливо добраться домой! — пожелал я теперь уже бывшим своим подчиненным и отдал кончик, удерживавший лодку у борта шхуны, которая буквально через мгновение исчезла в ночи.

Очередная эпоха закончилась. Да здравствует следующая!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Любимец богини Иштар

Content

Любимец богини Иштар

1

2

3

4

Nota bene