Роберт Зарецки

Жизнь, которую стоит прожить. Альбер Камю и поиски смысла

Robert Zaretsky

A Life Worth Living: Albert Camus and the Quest for Meaning

© 2013 by the President and Fellows of Harvard College

© Н. Мезин, перевод с английского, 2024

© ООО «Издательство „Эксмо“», 2024, 2025

Individuum ®

Пролог

Мне не уступят даже мою собственную смерть. А между тем мое самое заветное желание на сегодня – тихая смерть, которая не заставила бы слишком переживать дорогих для меня людей[1].

Предсказание, сделанное Альбером Камю в последнее десятилетие его жизни, сбылось, а его желание – вряд ли. На наших глазах вокруг творческого наследия великого алжирца закипают бурные споры.

Вскоре после избрания президентом Николя Саркози отправился в Алжир с государственным визитом. Этот визит привлек необычайно широкое внимание во многом потому, что новый президент имел репутацию откровенного консерватора, который не видит в колониальном прошлом Франции никаких поводов для покаяния. Одним из пунктов в программе визита было посещение Типасы, города на берегу Средиземного моря. Этот город может похвастаться не только поразительным множеством римских руин – свидетельством более раннего колониального проекта, – но еще и тем, что здесь несколько раз за свою недолгую жизнь побывал Альбер Камю.

Глубокая духовная связь Камю с этими местами отразилась в двух его самых лирических эссе – «Брачный пир в Типаса» и «Возвращение в Типаса». Первое из них создано в 1936 году юношей в поиске себя и с великими намерениями, и пребывание автора в Типасе описывается в откровенно эротическом ключе: «Всё, кроме солнца, поцелуев и диких запахов, кажется нам пустым… Здесь мне нет дела до порядка и меры. Меня всецело захватывает необузданное своеволие природы и распутство моря»[2].

Почти двадцатью годами позже писатель – уже всемирно признанный, но не нашедший мира с самим собой – вновь приезжает в Типасу. Приближаясь к ней, он вспоминает, как побывал здесь сразу после окончания Второй мировой. Война изменила облик античного города: солдаты и проволочные заграждения окружили древние колонны и арки, среди которых он когда-то позировал – без рубашки, улыбаясь в окружении подружек. В тот послевоенный приезд разум Камю тоже словно был в осаде, конечно, на фоне мира, впавшего в гибельное безумие. «Рушились империи, люди и нации вгрызались друг другу в глотку, наши уста были осквернены». Но тогда же была и юность, теперь покинувшая его навсегда: «На прибрежных холмах, некогда любимых мной, средь мокрых колонн разрушенного храма мне чудилось, будто я иду вслед за кем-то, чьи шаги еще звучат на плитах и мозаике пола, но кого я никогда уж не догоню»[3].

Впрочем, эти невеселые картины вытесняются куда более старыми образами, которые в то же время «моложе и наших строек, и наших развалин». Незыблемое великолепие Типасы, как понимает Камю, упрямо сопротивляется безумию нынешнего мира: «Я снова нашел здесь древнюю красоту и юное небо и оценил, как мне повезло, когда понял наконец, что в худшие годы нашего безумия память об этом небе никогда не покидала меня. Это оно спасло меня от отчаяния». Тогда Алжир сползал в гражданскую войну, и, хотя Камю обходится без явного упоминания уже начавшейся драмы, он будто укрепляет свой дух перед погружением в нее: «Я не мог отречься от света, среди которого родился, и в то же время не хотел отказаться от обязательств, налагаемых нашей эпохой»[4].

Перед немногочисленной массовкой, добросовестно машущей флагами обеих стран, президент Саркози, устремив взгляд на море, выслушал фрагмент «Брачного пира в Типаса», прочтенный кем-то из окружения[5]. Видимо, «Возвращение в Типаса» показалось бы слишком двусмысленной или слишком злободневной отсылкой. Как бы то ни было, съемка окончилась, актеры и публика расселись по машинам, и президентский кортеж покатил к следующему пункту программы, оставив позади руины храма и юное небо – столь же далекие от политических демонстраций, как и тонкий смысл и высокая красота произведений Камю.

Через три года, в 2010-м, с приближением пятидесятилетней годовщины смерти Камю, вокруг его имени вновь развернулись политические игры: Николя Саркози предложил перенести останки писателя в Пантеон. Левые политики тут же принялись обвинять президента в том, что он пытается апроприировать наследие Камю ради политической выгоды. Они требовали, чтобы прах писателя остался в Лурмарене – прованской деревне, где Камю оказался вскоре после войны и куда с помощью друга, поэта Рене Шара, переселился за несколько лет до гибели. Правые, причисляющие Камю к неоконсерваторам avant la lettre[6], публично оскорбились подобными обвинениями. По разные стороны в этом конфликте оказались и дети Альбера Камю, близнецы: его сына Жана возмутили попытки поднять отца на знамя правых, а дочь Катрин, распоряжающаяся литературным наследием Камю, решила, что «пантенионизация» станет достойным венцом человеку, который всю жизнь стремился говорить от имени тех, кто лишен голоса[7].

Останки Камю по-прежнему покоятся в Лурмарене, а вот отношение к содержанию и значению его литературного наследия никогда не будет бесстрастным[8] – отчасти из-за алжирского происхождения автора. В романе Аликс де Сент-Андре «Папа в пантеоне» (Papa est au Panthéon) государственные чиновники приходят к дочери писателя-вольнодумца по фамилии Берже (легко узнаваемый шарж на Андре Мальро) после того, как президент Франции решил внести в Пантеон. Да, причины решения политические. Как говорит дочери Берже директор Пантеона, пантеонизация – это экономика чистой воды: «Мы собираем студентов, выводим республиканскую гвардию, выпускаем почтовую марку: и все это бесплатно». Государство получает рекламу безвозмездно, автоматически и повсеместно. Впрочем, есть одно условие: «Нужен правильный клиент». Одни «знаковые авторы» слишком уж католики (Шарль Пеги и Франсуа Мориак), другие чересчур коммунисты (Луи Арагон и Поль Элюар); кто-то не тянет на участника Сопротивления (Андре Жид), а кто-то откровенный чудак (Марсель Пруст). А Сартр? Директор отмахивается со смешком: этот «по-прежнему вечно не о том». Затем он упоминает Камю, как еще одного, кому отказано: его подвел Алжир[9].

Немногие писатели испытывали такие сложные чувства по поводу своей личной и национальной идентичности, как Альбер Камю. Он был из «черноногих»: так прозвали иммигрантов, в XIX и XX веках переселившихся во Французский Алжир из Европы, чтобы стать гражданами Франции, частью нации, чьим языком они не владели, чьей истории не знали и на чью землю вряд ли надеялись ступить. Тогда этому не придавали особого значения: Алжир считался частью Франции, а не другой страной со своим народом, состоящим из нескольких миллионов арабов и берберов, которые не имели французского гражданства. К 1950-м годам Камю напоминал своего мифического героя Сизифа, но был навечно связан не с горой, а с трагической безысходностью сопротивления Алжира иностранной – французской – оккупации. Много лет Камю бился над решением, которое принесло бы справедливость и арабам, и поселенцам, рисковал жизнью в поисках этого невозможного примирения. Он потерпел неудачу и замолчал – и хранил молчание до самой смерти в 1960 году.

Во Франции фигура Камю-алжирца остается предметом раздоров, но тем временем в Алжире наметилась тенденция к согласию: все больше писателей признают его своим. Это особенно заметно начиная с середины 1990-х годов и гражданской войны, которую государство вело против исламских фундаменталистов. Алжирская писательница (и член Французской академии) Ассия Джебар включила Камю в список жертв политического режима. По ее словам, Камю явился одним из «провозвестников алжирской словесности» – братской душой, которую она призывает, чтобы вместе всматриваться в прошлое родной страны и осмыслять его кровавый хаос[10]. В том же ключе высказался во время недавней дискуссии о недостатке мечетей во Франции Абделькадер Джемай, автор романа «Камю в Оране» (Camus at Oran), напомнив о том, как писатель восхищался прекрасной простотой арабских кладбищ. Посетив Лурмарен, Джемай написал: «[Могила Камю] очень похожа на могилы моих ушедших родных»[11].

Этих литераторов привлекает в Камю не столько его принадлежность алжирской культуре, сколько универсальность его размышлений. И здесь заключена еще одна причина того, что Камю по-прежнему тревожит наши умы. Что из Парижа, что из Типасы, он и сегодня выглядит человеком, чья жизнь служит примером редкого беззаветного героизма. Его яростный бунт против того, как французское государство обходится с арабами и берберами, сугубое презрение к вишистским антисемитским законам, упорное неприятие смертной казни и бесстрашные попытки способствовать гражданскому примирению в охваченном войной Алжире – все это было поведением человека, стремящегося жить в согласии со своими ценностями. Получалось не каждый раз. Например, в последние месяцы оккупации и первые месяцы освобождения Франции Камю задушил в себе стойкое отвращение к смертной казни и не только оправдывал, но и приветствовал смертные приговоры коллаборационистам, чьи деяния во время войны несли гибель французам. Позже он изменил позицию, публично раскаявшись, и это говорит о моральной последовательности Камю, но вместе с тем от его статей военной поры, призывающих к скорой и безжалостной расправе, по коже пробегает холодок[12].

Разумеется, такие метания лишь напоминают нам, что Камю был человеком, как и мы: очевидность, которую нам порой застит, особенно ныне, наша отчаянная нужда в героях. Но, пожалуй, еще важнее, что они показывают: Камю сам знал о собственных недостатках и пытался через тексты и поступки их объяснить. Вспоминая о своих взглядах на смертную казнь в военное время, в программной лекции 1948 года, о которой еще зайдет речь, он заявил, что заблуждался. А в его повести «Падение» нетрудно разглядеть, помимо прочего, безжалостно откровенное признание в нескольких изменах жене Франсине. (Так, по крайней мере, трактовала этот текст сама Франсина Камю. «Этим ты обязан мне», – сказала она Альберу, имея в виду коммерческий успех книги[13].)

Именно его вечный непокой, злополучная неспособность утешать себя объяснениями, которые мы даем своим или чужим поступкам, проклятый дар заставлять не только себя, но и тех, кто рядом, пересматривать то, во что верил без вопросов, делает Камю столь важной фигурой. Он взял за обычай, по выражению Тони Джада, «смотреться в зеркало собственного морального дискомфорта»[14]. А его работа и жизнь становятся таким зеркалом для всех нас. То было время, как развивает мысль Джад, когда настоящим моралистом становился тот, кто «не только других заставлял беспокоиться, но и самому себе причинял, по крайней мере, не меньший дискомфорт»[15].

Моралист – не морализатор. У последнего есть ответы еще до того, как перед ним поставят вопрос, у первого же вопросы возникают лишь после того, как он услышит предлагаемые ответы. И это такие вопросы, которые, как говорят французы, déranger – возмущают или, более дословно, ворошат то, что было упорядочено. Камю был моралистом именно в этом смысле. Вопросы, что он поднимал, не отбросили его ни к одиночеству, ни к нигилизму: напротив, они привели к альтруизму и особого рода моральной требовательности. Камю был моралистом, который твердо держался мнения, что и в абсурдном мире, не дающем никакой надежды, люди не приговорены к отчаянию; который напоминал нам, что, в конечном счете, все что у нас есть в безразличном и безмолвном мире – это мы сами:

В самом мрачном нашем нигилизме я искал только повод его преодолеть. И отнюдь не из отваги или там редкостной возвышенности души, но из инстинктивной верности свету, в котором я родился и где уже миллионы лет люди научились славить жизнь даже в страдании… Сохранившимся до нашего иссушенного века упрямым и стойким сыновьям Греции ожог нашей истории должен казаться невыносимым, но они его все-таки выдерживают, ибо силятся его понять. В центре нашего творчества, будь оно как угодно мрачным, светит неистощимое солнце, то же самое, которое неистовствует в долине и на холмах[16].

Страдание – главный опыт в жизни и работе моралиста. Несомненно, это убеждение задает тон обжигающему началу раннего эссе Камю «Миф о Сизифе»: «Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии»[17]. Для многих из нас – включая, по всей вероятности, и тех, кто сам пока не знает, что тоже из этого числа – в словах Камю в самом деле заключен фундаментальный вопрос. Стоит ли продолжать такую жизнь, неизбежно полную боли и утрат? Древние греки, чья культура была важнейшим источником вдохновения для Камю, знали точно: у страдания есть свои преимущества. Как поет хор в «Орестее», трагедии любимого Альбером Камю Эсхила, «через муки, через боль Зевс ведет людей к уму, к разумению ведет»[18]. Замечание Марты Нуссбаум о воспитательной роли страдания в греческой трагедии тоже прочно опирается на точку зрения Камю: «Есть такой способ познания, который осуществляется через страдание, поскольку страдание есть подобающий способ признания человеческой жизни как таковой»[19]. Достижение греческой трагедии заключается в том, что она не дает ни выводов, ни ответов. Напротив, она ценна тем, что умеет «ясно увидеть и описать конфликт и признать, что выхода из него нет. Лучшее, что может сделать человек – принять страдание, природное выражение добродетели его характера, и не подавлять эту реакцию из-за необоснованного оптимизма»[20].

Конечно, это наблюдение применимо и к жизни, и к творчеству Камю, но есть тонкость. Для Камю страдание было не в большей степени ответом, чем осознание абсурдности бытия. Как ранние эссе вроде «Брачного пира в Типаса», так и последний его роман «Первый человек» с ошеломительной силой показывают, что Камю любил этот мир. Люди, безразличные к окружающей их красоте, слепые к чувственному обаянию пейзажей его родного Средиземноморья и не верящие в человечество, настораживали его. Моралистом в эпикурейском понимании может быть лишь сенсуалист. И не только реальность его страдания, но и укорененность в мире позволили Камю провозгласить без единого грана сентиментальности: «В разгар зимы я понял наконец, что во мне живет непобедимое лето»[21].

Работая над первой книгой о Камю – «Альбер Камю: стихия жизни» (Albert Camus: Elements of a Life), – я постарался объяснить его концепции и литературное творчество через контекст, выстроив рассказ вокруг четырех ключевых моментов жизни писателя. Я считал и, будучи историком, считаю поныне, что в таком подходе есть большой потенциал. Но все же той книгой я остался недоволен: увлекшись историческим контекстом, я обделил вниманием определенные интеллектуальные и моральные темы, которые мы привыкли ассоциировать с творчеством Камю. Одни из них, например абсурд, – это элементы человеческой ситуации, другие, например верность и мера, – добродетели, которые человечеству следует приобрести; а иные, такие как бунт и молчание, – стихийные и этические аспекты нашего бытия. Одним словом, все это необходимые, по моему убеждению, инструменты для поиска того, что́ есть жизнь, которую стоит прожить.

Абсурд

«Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема – проблема самоубийства. Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное – имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями – второстепенно. Таковы условия игры: прежде всего нужно дать ответ»[22].

Одно из самых дерзких заявлений XX века, первые строки «Мифа о Сизифе» Альбера Камю, не встретили одобрения у блестящего писателя и интеллектуала Андре Мальро. Редактор крупнейшего издательства «Галлимар», в свое время глубоко впечатленный другой рукописью Камю, романом «Посторонний», счел его новое сочинение натужным и путаным. «Начало как будто топчется на месте. Сказав однажды, что речь пойдет о суициде, незачем это повторять снова и снова», – советовал он Камю[23].

Мальро ошибался: речь в «Сизифе» идет не о суициде, а об абсурде человеческого бытия. Если мы однажды оказываемся в «мире, вдруг лишенном иллюзий и света», и при этом все же настойчиво ищем смысла, но слышим в ответ только «непостижимое безмолвие вселенной», и если вполне постигаем значение этого безмолвия, как утверждает Камю, то самоубийство внезапно становится единственно возможным решением[24]. Именно поэтому, как бы ни морщился Андре Мальро, знаменитая первая строчка «Сизифа» все равно требует внимания. Ответа по-прежнему нет, и значит, этот пассаж представляет не только исторический или биографический интерес. Где искать смысл и что будет, если поиск окажется безуспешным, – это вечно насущные вопросы.

Однако стоит нам подступить к этой проблеме, мы видим, что традиционная философия помочь здесь бессильна. Она никак не проясняет этот предмет, по словам Камю, «одновременно столь скромный и столь эмоционально нагруженный»[25]. И, вероятно, поэтому многие профессиональные философы утверждали, а некоторые утверждают и поныне, что проблема – ложная, и что она подобна тусклому блеску ручья, замутненного ошибками в формальной логике или неверным употреблением языка. Но ряд философов и сегодня упрекают свою профессию в неспособности осмыслить упрямое присутствие абсурда в нашей жизни. «[Абсурд] отравляет повседневность и бросает на любой наш опыт отблеск бессмысленности… И мы видим, что отчаянно пытаемся двигаться быстрее в никуда или стараемся „занять себя“», – пишет Роберт Соломон[26]. Томас Нагель в менее патетичных, но не менее выразительных словах сравнивает абсурд с неким «взглядом из ниоткуда». Этот взгляд отрывает нас от личного опыта повседневности и заставляет примерить внешнюю точку зрения, открывает перспективу, которая сметает все наши представления и предположения о самих себе. Этот взгляд обращает нас к истинам, которые одновременно тривиальны и оглушительны: нам вообще незачем было рождаться, а когда мы умрем, мир продолжит вертеться, не замедлившись ни на миг. «Глядя на себя со стороны, – отмечает Нагель, – трудно принимать свою жизнь всерьез». В эти-то моменты мы и сталкиваемся с абсурдом – «подлинной проблемой, которую невозможно не замечать»[27].

Именно потому Камю и решает отбросить методы и лексикон традиционной философии. «Миф о Сизифе» – не цепь рассуждений, а, скорее, вал впечатлений, то глубоко личных, то литературных, но неизменно ярких и тревожных. «Миф о Сизифе» представляет собой эссе: жанр, в котором работал один из вдохновителей Камю, Мишель де Монтень. В своем сочинении Камю пускается в погоню за извечной целью философии – задается вопросами, кто мы есть, где мы можем, если можем вообще, найти смысл жизни, и какое знание о себе и о мире нам доступно на самом деле, – причем не столько ради того, чтобы дать ответ, сколько ради продолжения поиска. То, что его размышления «предварительны», беспокоило Камю не больше, чем Монтеня – изменчивость его автопортрета[28]. В сущности, «Мифом о Сизифе» писатель достигает того же эффекта, который философ Морис Мерло-Понти приписывает текстам Монтеня: Камю помещает «сознание, изумляющееся самому себе, в центр человеческого бытия»[29].

Только у Камю это изумление порождается столкновением человека с миром, который упрямо отказывается открыть свой смысл. Оно возникает, когда наша потребность в смысле разбивается о безразличие мира – абсолютное и незыблемое. И значит, абсурд не самостоятельная сущность; он не присутствует в мире, а изрыгается той пропастью, что отделяет нас от немого мира. «Сам по себе мир просто неразумен, и это все, что о нем можно сказать. Абсурдно столкновение между иррациональностью и исступленным желанием ясности, зов которого отдается в самых глубинах человеческой души. Абсурд равно зависит и от человека, и от мира. Пока он – единственная связь между ними»[30].

Как предупреждает Камю, рассуждение об абсурде приобретает остроту, неведомую традиционной философии: никто, по его заявлению, не умирал в доказательство существования. Даже великие исследователи абсурда – мыслители, которые изгибали свой разум, чтобы прийти к четкому выводу – за редким исключением в последний момент сворачивали с пути. Так Камю заявляет, что Кьеркегор первым отвел глаза, встретив немигающий взгляд абсурда. «Скачок веры» этого датского мыслителя был вовсе не героическим прорывом к ясности и логичности, а, в сущности, философским самоубийством. Вместо того, чтобы нырнуть в мир, где правит абсурд, Кьеркегор возвращается к Богу, которому придает «атрибуты абсурда. Бог несправедлив, непоследователен, непостижим»[31]. Даже абсурдный бог для Кьеркегора предпочтительнее непостижимой пустоты.

Как и более ранний христианский мыслитель Блез Паскаль, которого, как известно, пугало «безмолвие этих необъятных пространств», Кьеркегор ужасается перспективе прожить абсурдную жизнь. Камю, однако, стоит на том, что для абсурдного человека «поиск истины не есть поиск желательного»[32]. При этом, по его словам, нам не следует бросать наших поисков, пусть даже ради того, чтобы яснее услышать молчание мира. В сущности, молчание обнаруживается, когда в уравнение добавляется человек. Если «должно говорить даже молчание», то лишь потому, что этого неизбежно требуют те, кто способен слышать[33]. А если молчание продолжится, то где нам найти смысл? И что нам делать, если найти его не получится? Как тратить наши жизни, если никто не гарантирует, как некогда это делала религия, трансцендентального оправдания мира и его обитателей?

Вопрос, по Камю, заключается в том, «можно ли жить не подлежащей обжалованию жизнью»[34].

Как литературная и философская тема абсурд впервые встречается в дневниках Камю в мае 1936 года – в том же месяце, когда писатель защитил в Алжирском университете диссертацию по неоплатонизму. «Философская работа: абсурд» – добавляет он пункт в исследовательский и рабочий план[35]. Спустя два года, в июне 1938-го, абсурд вновь появляется в списке целей, а в конце того же года – в третий раз. Еще на этапе сбора данных и предварительного осмысления Камю решил более или менее одновременно разобрать тему в трех различных жанрах: романа, драмы и эссе. Над пьесой «Калигула», хотя впервые ее поставили в 1945 году, он начал работать еще в 1938-м. Черновик «Постороннего» Камю завершил за несколько дней до того, как немцы прорвались в Арденнах в мае 1940 года. И тогда же, когда Франция еще казалась если не вечной, то, по крайней мере, надежной и сильной, он взялся за сочинение, которое описал своему бывшему преподавателю Жану Гренье как «эссе об абсурде»[36].

Примерно в то же время Камю узнал о другом молодом и пока никому не известном французском писателе, которого тоже захватила тема абсурда. В 1938 году Камю поступил на работу к матерому газетчику Паскалю Пиа, основателю независимой газеты Alger républicain. Учитывая стесненность издания в средствах, Камю быстро оказался завален разнообразными обязанностями, и одной из них было книжное обозрение. Внимание Камю вскоре привлекли две тоненькие книжечки: «Стена» и «Тошнота» Жан-Поля Сартра. В этих выдающихся произведениях Сартр рисует мир, утонувший в полной непредсказуемости. Захваченные глубинным течением событий, которым нет высшего или внешнего объяснения, как замечает Сартр, мы испытываем тошноту. А что еще можно чувствовать, обнаружив, что события, казавшиеся осмысленной историей, на самом деле полностью хаотичны, что наши действия, когда-то имевшие цель, полностью машинальны, а мир, служивший нам домом, представляет собой совершенно чуждое пространство?

Однако при всей их художественной силе рассказы Сартра, по мнению Камю, не предлагали ничего, кроме некоего экзистенциального солипсизма. Несомненно, «жестокая и драматичная вселенная», диктующая законы в рассказах «Стены», увлекала, но что нам взять от героев, неспособных сколько-нибудь осмысленно распорядиться собственной свободой? Подобным же образом в «Тошноте» Камю восхитило, как описана угнетающая глупость мира, но возмутил вывод о том, что «жизнь трагична оттого, что жалка». Напротив, трагическое ощущение жизни заложено в «величественной и прекрасной» природе мира – без красоты, без любви и без опасности «жизнь была бы, пожалуй, даже слишком легкой». С вершины юности Камю провозглашает: «Вывод о том, что жизнь абсурдна – не финальная точка, а лишь отправная… Меня интересует не само открытие [абсурдного характера жизни], а какие уроки мы из него можем извлечь и как вести себя дальше»[37].

Камю, при всей его молодости, был ветераном абсурда. Ребенком он потерял отца, павшего в бессмысленной мясорубке битвы на Марне; подростком атлетичный Альбер однажды закашлял кровью, и выяснилось, что он болен туберкулезом; работая репортером в Alger républicain, Камю увидел за фасадом всеобщих ценностей свободы и равенства, провозглашенных Французской республикой, мрачную реальность арабов и берберов, живущих под гнетом колонизаторов. Став редактором газеты, он яростно обрушивался на бессмысленность мировой войны, которой, как он, убежденный пацифист, прекраснодушно считал, можно было избежать. Освобожденный от призыва из-за туберкулеза, пацифист Камю тем не менее пытался поступить на военную службу: «Война не перестала быть абсурдной, но нельзя не участвовать в игре лишь потому, что она может стоить тебе жизни»[38].

Иначе говоря, Камю уже основательно погрузился в разбор тех уроков, которые можно извлечь из абсурдности мира. Своими убеждениями он делился не только с читателями, но и с невестой, Франсиной Фор (пара дожидалась окончания бракоразводного процесса Камю и Симоны Ийе, эффектной красавицы, которую писателю при всех его стараниях не удалось излечить от пристрастия к наркотикам). Камю говорил Франсине, что войну считают бессмысленной почти все, но это не меняет ровным счетом ничего, покуда люди продолжают жить, как жили всегда. Его больше интересовали этические следствия этого прозрения: «Я хочу вывести из этого гуманистический образ мысли, четкий и скромный, – определенную модель поведения личности, когда жизнь противостоит жизни, какова она есть, а не грезам»[39].

В итоге именно последовательность Камю в вопросах этики обернулась закрытием газеты Alger républicain в 1940 году. Местные власти и так едва терпели его, беспрестанно осуждавшего то, как французы обращались с арабами и берберами, а после объявления войны в сентябре 1939-го он удвоил старания. Не испытывая никаких иллюзий по поводу гитлеровской Германии – «зверского режима, где человека не ставят ни во что», – Камю в то же время отказывался тешить себя представлениями о честности и прозорливости французского правительства[40]. Он точно знал, что платить за амбиции государства придется самым бесправным – рабочим, крестьянам, мелким коммерсантам и служащим, – как произошло в 1914 году с его отцом. (Камю еще не понимал, что бесправные как во Франции, так и в остальном мире заплатили бы, если бы никто не выступил против нацистов с оружием в руках.) Цензоры, заботясь о боевом духе общества, неустанно резали разбухающие передовицы Alger républicain, Камю же, твердо намеренный перехитрить цензуру, для заполнения пустот перепечатывал фрагменты из классической литературы, например статью «Война» из «Философского словаря» Вольтера. Впрочем, даже эти отрывки не избегали цензорских ножниц.

В ноябре Камю писал в дневнике: «Поймите вот что: можно не видеть смысла только в жизни в целом, но не в тех формах, которые она принимает; мы можем отчаяться в существовании, поскольку не властны над ним, но не в истории, где отдельным личностям по силам все. Это личности убивают нас сегодня. Почему бы другим личностям не установить на Земле мир? Нужно только взяться, не замахиваясь на грандиозные цели»[41]. Это кредо, где не только обозначилось недовольство Камю пассивностью, которую предполагает экзистенциалистское мировоззрение, но и отразилась его строгая профессиональная этика, в то же время появилось на первой полосе газеты под заголовком «Наша позиция». Главный редактор Паскаль Пиа пытался объяснить читателям, почему все больше пустых квадратов белеет на страницах с каждым днем худеющего издания. Редакция, во-первых, осудила сам институт цензуры, отрицая «софизм о том, что ради поддержания боевого духа нации следует ограничить ее свободы». Во-вторых, она провозгласила «право отстаивать человеческие истины, которые вянут от страдания и тянутся к радости… Люди доброй воли не намерены отчаиваться, они хотят защищать те ценности, что удерживают нас от коллективного самоубийства»[42].

Эта передовица оказалась лебединой песней редакторов. Не пройдет и двух месяцев, как власти закроют газету и Камю останется без работы.

С помощью Пиа, располагавшего связями в Париже, довольно быстро, в марте 1940 года, Камю получил место в популярной ежедневной газете Paris-Soir, которая принадлежала крупному медиамагнату Жану Пруво. В сером и угрюмом Париже Камю тошнило от слащавости этого издания. Он писал, что Paris-Soir – «это труха из сантиментов, красивостей и развлекухи, набор липких крючков, за которые человек цепляется ради самозащиты в таком суровом городе». Куда лучше, как настаивал Камю, смотреть в лицо неприглядной действительности, а не малодушно прятаться от нее – действительности, в которую он ежедневно окунался в паршивом отеле, где снимал комнату. На его памяти одна постоялица выбросилась из окна третьего этажа. Ей было чуть за тридцать: «Этого довольно, и если она успела пожить, то можно и умереть… Кончилось все это шестисантиметровой вмятиной на лбу. Перед смертью она сказала: „Наконец-то!“»[43].

Да, наконец-то: сама Франция, вступившая в войну, но не воевавшая, в конце марта 1940-го готова была это сказать. Больше полугода страна находится в состоянии войны с Германией, но война идет странная – drôle de guerre, как ее называли, – две армии за это время вряд ли обменялись хоть парой выстрелов. Дети с ранцами на спине спешат в школу, рестораны и кафе полны народу, в театрах и кабаре аншлаг. Парижская опера готовит премьеру «Медеи» Дариюса Мийо, а парижане тем временем мурлычут популярную песенку On ira pendre notre linge sur la ligne Siegfried («На линии Зигфрида мы белье развесим»). Актер и шансонье Морис Шевалье записывает подряд два хита: сначала Paris Reste Paris («Париж остается Парижем»), затем Ca fait d'excellents français. Разумеется, эти прекрасные французы, которых воспевает Шевалье, – банкиры и булочники, коммунисты и консерваторы, селяне и парижане, объединившиеся, вроде бы, против Германии, – несколько месяцев назад хватали друг друга за глотки. Слушатели разделились во мнении, была ли привычная улыбка Мориса Шевалье искренней или циничной[44].

Тот же вопрос вызывали и газеты. Зимой и ранней весной 1940 года передовицы трубили о неколебимости французских политических лидеров, талантах военного командования и храбрости солдат, а все чаще мелькающие пустоты на страницах газет свидетельствовали о рвении цензоров, резавших любые материалы, которые не созвучны официальной риторике. Военные победы Германии, вроде оккупации Норвегии прошедшей зимой, преподносились как часть стратегического плана Франции, а бездействие на восточном фронте объяснялось наличием неприступной линии Мажино. Заголовки, спущенные из недавно образованного Министерства информации, – «Мы победим, потому что сильнее всех» и подобные – вуалировали пугающую неспособность командования к стратегическому мышлению и замалчивание настоящего положения дел[45].

И вдруг комическую абсурдность фальшивой войны отшвырнула в сторону абсурдность совершенно иного масштаба. В середине мая немецкие танковые корпуса ударили сразу в двух направлениях: первый, западный, прошил Нидерланды и Бельгию, второй вонзился в Арденны, лесной край севернее линии Мажино, которую французское командование упорно объявляло неприступной. Не более трех дней спустя немецкие танки въезжали в северофранцузский город Седан, вытолкнув на юг первую волну беженцев, которая превратилась в небывалое по масштабам массовое перемещение людей.

Так начался великий исход. Как замечал писатель-современник, «только библейские события могли бы сравниться с этим людским потопом, с этим бегством одной части страны в другую. Так началось возвращение в хаос, в прошлое, в историческую пустыню с рыщущими шакалами»[46]. В начале июня по дорогам Франции текли на юг шесть с лишним миллионов взрослых и детей из Бельгии, северных областей Франции и Парижа. Впрочем, слово «текли» не отвечает действительности; «вязли» более точно описывает, как плотные колонны беженцев с растущей примесью военных– машины, повозки, велосипеды – упорно ползли на юг. Те, у кого заканчивался бензин или спускались шины, бросали свой транспорт на обочине, присоединяясь к большинству, вынужденному спасаться пешком. Эти огромные и медлительные потоки людей несли урон не только от пикирующих «юнкерсов», но и от полного коллапса государственных механизмов. Строго говоря, когда правительство после многодневных колебаний 9 июня решило наконец эвакуировать Париж, оно уже, в общем и целом, утратило контроль над большей частью страны. Пока оно металось из Бордо в Клермон-Ферран, а потом в Виши, рвались линии коммуникации, и провинциальные чиновники оказывались в полном неведении и бессилии. Декорации повседневной жизни Французской республики неожиданно обрушились.

При этом в Paris-Soir административный механизм пока работал исправно. Пруво, явив куда большую предусмотрительность и распорядительность, чем верховное командование республики, еще несколько недель тому назад проехал по стране в поисках места, где газета продолжит работу, если Париж окажется под угрозой. Его привлек Клермон-Ферран в провинции Овернь в Центральной Франции. Город далеко от фронта, и к тому же там выходит газета Le Moniteur, чей редактор Пьер Лаваль согласился пустить Пруво в свою типографию. 11 июня Paris-Soir последний раз вышла в Париже. Остававшиеся в столице сотрудники, в том числе Камю, спешно упаковали чемоданы и присоединились к великому исходу.

В те дни парижанам уже слышались отзвуки канонады с севера, а с запада ветер приносил запах горящих бензохранилищ, но нигде не было видно никаких официальных лиц, организующих эвакуацию. Вакуум на месте государства быстро заполнялся слухами, растерянностью и страхом. Камю, которому было поручено перегнать в Клермон-Ферран одну из редакционных машин, отправился на юг, взяв пассажирами корректора и литературного редактора. На следующий вечер они вползли в Клермон-Ферран, с пустым топливным баком и струйкой дыма из-под капота. Камю, выбравшись из машины, первым делом распахнул багажник и облегченно вздохнул, убедившись, что портфель с рукописями на месте.

Абсурд, как замечал Камю, – «жизненный переход, отправная точка, экзистенциальный эквивалент философского сомнения Декарта»[47]. В романе «Посторонний», рукопись которого лежала среди других в портфеле, описывается именно такой опыт. Но Камю не последовал примеру Декарта, который боролся с демоном скептицизма, устроившись в доме с печкой посреди заваленной снегом Германии. Столкнуться с молчанием мира Мерсо, герою романа, пришлось на раскаленных солнцем улицах и пляжах Алжира.

Хотя многие читатели знают этот сюжет – в конце концов, «Посторонний» и сегодня, более чем через семьдесят лет после первой публикации в 1942 году, остается одной из самых продаваемых книг издательства «Галлимар» – роман по-прежнему застает нас врасплох[48]. Скупым языком Камю создает героя, чья жизнь не несет на себе ни малейшей тени рефлексии. Любовник, не умеющий любить, сын, не способный плакать по умершей матери, и убийца, не имевший никаких причин убивать, Мерсо живет без раздумий о прошлом и будущем, скользя сквозь бесконечную череду настоящих моментов. В выходные Мерсо ездил в богадельню, где умерла его мать, а потом занимался сексом с женщиной, которую встретил на пляже. В полдень он садится на стул у себя на балконе, выходящем на главную улицу предместья, и до вечера курит и глазеет на небо и прохожих. Меняющиеся картины не вызывают в нем ни воспоминаний, ни надежд, они едва ли выходят за рамки схематичного описания. С наступлением темноты и прохлады Мерсо затворяет окно и перебирается в комнату: «Увидел в зеркале угол стола, а на нем спиртовку и куски хлеба. Ну вот, подумал я, воскресенье я скоротал, маму уже похоронили, завтра я опять пойду на работу, и, в общем, ничего не изменилось»[49].

В жизни, столь тесно привязанной к настоящему, что не остается места ни для того, что предшествовало, ни для того, что последует, перемен не происходит – или, если сказать точнее, мы замечаем перемены лишь через рефлексию. И только в изменениях мы видим себя самих – свое отражение. Мерсо, бросая взгляд в зеркало, не видит там себя – закономерно, поскольку еще нет личности, которую можно было бы разглядеть. Это парадокс, воплощенный героем «Постороннего»: для Мерсо единственная имеющая смысл жизнь – это жизнь в настоящий момент, проживаемый в телесных ощущениях. Однако, равнодушный к прошлому и будущему, он не способен постигнуть их смыслы. На вопрос Мари – девушки, с которой он занимался сексом, – любит ли он ее, Мерсо отвечает: «Слова значения не имеют, но, кажется, любви… у меня нет»[50]. Если на то пошло, то и смерть араба не имела значения. Спуская курок посреди затопленного солнцем дня, Мерсо знает только одно: «[Разрушилась] необычайная тишина песчаного берега, где только что мне было так хорошо»[51].

Разумеется, лишь рефлексирующий субъект может заявить, что когда-то ему было хорошо. Арест Мерсо и суд (роковые события, запускающие в нем рефлексию) напоминают описание l'homme sauvage Руссо – дикаря, заброшенного судьбой в развитое общество. Родившийся в Женеве франкофон Руссо, как и Камю, никогда не чувствовал Францию своим домом и всю жизнь разрывался между тягой к одиночеству и солидарностью с людьми. Руссо утверждал, что человек в первобытном состоянии – счастливейший из всех уже потому, что он глупейший из всех. «Его душа, которую ничто не волнует, предается только лишь ощущению его существования в данный момент, не имея никакого представления о будущем, как бы оно ни было близко, и его планы, ограниченные, как и кругозор его, едва простираются до конца текущего дня»[52].

Тюрьма у Руссо представляет собой символ общества, которое сковывает нашу природу и душит потребности, но для Мерсо это только камень и железо. И лишь запертым в тюремной камере он принимается складывать события своей жизни в связную историю, где ему досталась главная роль. И лишь тогда вспоминает, что есть «час, в который когда-то давно… бывало спокойно на душе», бежит от того, в чем прежде бессознательно, но охотно пребывал, то есть от бесконечного настоящего, и объявляет: «„Вчера“ и „завтра“ – только эти слова имели для меня смысл»[53]. Прошлая его жизнь была не более абсурдна, чем у дикаря Руссо. Абсурд возникает в нашей жизни, лишь когда за нами с лязгом захлопывается тюремная дверь – или когда с высоты общественных норм мы судим, насколько низко пали.

За несколько недель до великого исхода Камю, работавший в Париже над рукописью, которая превратится в «Миф о Сизифе», в письме Франсине делился сомнениями относительно своих попыток свести разрозненные заметки в эссе: «Страшно подумать, сколько тут нужно внимания и усилий. Я тону в этих заметках и перспективах». Сами заметки отходили на второй план, тогда как перспективы, до ослепительного сияния отполированные событиями, выдвигались на первый. Хотя в «Мифе о Сизифе» едва ли найдешь прямые исторические или политические отсылки, это эссе – отклик на разразившийся в Европе катаклизм. В итоге сочинение, задуманное автором как личная интеллектуальная и эмоциональная хроника, поднимается до поиска смысла в мире, ценности и ожидания которого рухнули, превратившись в прах.

Захолустный Клермон-Ферран неожиданно оказался удачным местом для работы над «Мифом о Сизифе». В письме другу Камю замечает: «Этот город – идеальная декорация для „Тошноты“»[54]. Но писателя одолевала теперь еще и тошнота иного рода – вызванная не турбулентностью жизни, а действиями правительства, прибывшего под предводительством восьмидесятилетнего маршала Филипа Петена следом за Paris-Soir в Клермон-Ферран. В письмах Франсине Камю изливает наболевшее: «Трусость и малодушие – все, что они могут предложить. Прогерманская политика, конституция по модели тоталитарных режимов, безудержный страх революции, которой никогда не будет: и все это, чтобы угодить врагу, который уже расколошматил нас, и сохранить привилегии, которым ничто не угрожает»[55]. Оглядываясь вокруг, на политиков и их приспешников, Камю чувствовал удушье. Вскоре новый режим раскрыл свою антисемитскую сущность, и из газеты уволили всех евреев. Потрясенный Камю писал Франсине, что любая работа в Алжире, даже крестьянская, будет лучше, чем служба в Paris-Soir. Совершенно естественно Алжир теперь казался ему убежищем – единственным местом, где можно оставаться свободным, одновременно оставаясь французом.

Но пока Камю не спешил покинуть Клермон-Ферран. Он ушел с головой в писательский труд и дал новое имя тексту, который до тех пор именовал «трактатом об абсурде». Камю назвал свое эссе «Миф о Сизифе», хотя этот античный сюжет возникает лишь на последних страницах.

Абсурд – дитя несовпадения. Он возникает, когда реальность не оправдывает наших ожиданий. От простейших до самых сложных случаев, как пишет Камю, «абсурдность тем больше, чем сильнее разрыв между терминами сравнения». В пример он приводит «абсурдные браки, абсурдный вызов, абсурдное молчание, абсурдные обиды, войны и даже перемирия»[56].

Ближайшие друзья Камю, читая эти строки, могли бы вспомнить его мучительный брак с Симоной Ийе, источенные туберкулезом легкие, классовые конфликты в Алжире, которые он описывал как репортер, черствость матери, о которой он заботился всю жизнь – или то, как мальчиком он на каникулах помогал в хозяйственном магазине, где долгие дни был занят работой, которая «возникала из пустоты и в пустоту уходила», и «ждал, сидя на стуле, когда ему дадут повод для бессмысленной суеты». Это было своего рода упражнение в сизифовом абсурде. Таким же упражнением можно назвать и его детские попытки переводить для неграмотной бабушки титры к немым фильмам: быстро, чтобы она успевала следить за действием, но тихо, чтобы не мешать другим зрителям[57].

Те, кто не знал Камю, но знал войны и перемирия, тоже видели царство абсурда. Хотя в дневниках писателя лишь одна запись посвящена великому исходу, всё эссе проникнуто опытом французов 1940 года. Камю считал это обстоятельство достаточно важным, чтобы сделать на нем акцент при публикации «Мифа о Сизифе» в Америке в 1955 году. В предисловии он просит читателей о снисхождении и понимании, напоминая, что книга «написана пятнадцать лет назад, в 1940 году, в дни великих бедствий, постигших Францию и Европу»[58].

Поражение Франции знаменовало собой болезненный разрыв между народом и государством. Французские экономические и военные ресурсы не так уж заметно уступали немецким; по некоторым параметрам Франция даже превосходила врага. Несоответствие ее мощи, выраженной в качестве и количестве ресурсов, и столь стремительного разгрома, побудило историка Марка Блока – солдата и участника Сопротивления – окрестить это событие «странным поражением». Блок погиб в нацистских застенках в 1944 году, но случись ему пережить войну, он бы, вероятно, согласился, что это поражение было столь же странным, сколь и абсурдным.

Какое более резкое несоответствие можно было помыслить в дни исхода для миллионов беженцев, которые за несколько дней до того, как попали в водоворот на месте ушедшей ко дну Французской республики, все еще глупо верили как в незыблемость ее гражданских, правовых и политических институтов, так и в продолжение своей налаженной жизни? «Утреннее вставание, трамвай, четыре часа в конторе или на заводе, еда, трамвай, четыре часа работы, еда, сон, и так все, в том же ритме, в понедельник, вторник, среду, четверг, пятницу, субботу»[59]. Это все то, чем наши жизни были «до»: отсутствие пауз, бесшовная ткань дней – ровно до того момента, когда швы внезапно разошлись.

Моментом разрыва может обернуться такое тривиальное событие, как подслушанный разговор или мелькнувшая сцена, или настолько неординарное, как пикирующий на тебя «юнкерс». В этот миг нас вырывают из привычной обыденности шепот или взрыв, требующие ответа на вопрос «Зачем?» с равной и неожиданной настойчивостью. Устало и не без удивления мы устремляем взгляд в поисках ответа в пустоту небес или на кабину самолета с незнакомцем внутри, который твердо намерен нас уничтожить, и на наших глазах маскировка осыпается, «мир вновь становится самим собой»[60]. Как бы мы ни старались вернуться к тому, что знали прежде, несуразность человеческого существования восстановлена. Наша реакция на все эти события напоминает поведение переведенного в Клермон-Ферран из Парижа банковского клерка, которого описывает в записных книжках Камю: «[Он] пытается сохранить верность старым привычкам. Это ему почти удается. Но есть неуловимая разница»[61].

Снявшись с якоря, как и множество других организаций, в сентябре Paris-Soir вновь переезжает: из Клермон-Феррана в Лион. Служащих поселяют в отеле, стены которого украшены картинами в жанре ню, напоминающими о том, что в этом здании, расположенном в самом центре квартала красных фонарей, прежде размещался бордель. Это было вполне уместно, поскольку газета к этому времени без капли стыда взялась прославлять авторитарный режим Виши, верноподданнически перепевая реакционные, патерналистские и ксенофобские заявления, которыми сыпал маршал Петен. Тексты его выступлений подкреплялись фотоснимками, на которых шеренги стариков и мальчишек – почти все мужчины другого возраста оставались в немецких лагерях военнопленных – вскидывают руки над головами в беретах, салютуя новому лидеру нации. В день приезда Петена в Лион на главной городской площади собрались ветераны Первой мировой. Глядя на эту толпу, один из горожан буркнул, что сцена напоминает ему «оживший оссуарий»[62].

Общественный климат портился, и в Камю росли недовольство и сомнение по поводу Paris-Soir. В начале октября газета опубликовала первый набор антисемитских законов режима Виши. Камю в письме еврейской приятельнице Ирен Джиё выплескивает свое негодование: «Этот ветер не продержится долго, если все мы – и каждый из нас – твердо признаем, что это плохо пахнет»[63]. Камю обещает всегда стоять за Ирен – не самая распространенная позиция для француза в 1940 году, когда абсолютное большинство граждан либо приветствовало новые законы, либо смирялось с ними. В записных книжках Камю перечисляет несколько исторических параллелей: Святой Фома признавал за народом право на восстание, а в Сиене в эпоху Возрождения кондотьер, спасший город, потребовал для себя абсолютной власти и был за это убит горожанами[64].

Франсина приехала в начале декабря: они с Камю теперь могли вступить в брак, поскольку развод с Ийе наконец зарегистрировали. 3 декабря после гражданской церемонии новобрачные в компании с Пиа и наборщиками из газеты отметили событие в ближайшем баре. Камю в те дни, когда в Paris-Soir ложь заняла место фактов, находил утешение в наборном цеху: наборщики, по крайней мере, могли с полным правом получать удовольствие от своего непростого труда. До конца месяца Камю, если не отбывал ночную вахту в редакции, работал с Франсиной в неотапливаемом номере над «Мифом о Сизифе». Ему не удалось раздобыть пишущую машинку и приходилось писать застывшими стертыми пальцами, а Франсина перебеляла текст в перчатках. В этой голой ледяной комнате, напоминающей «уродливый, но потрясающий мир», где «даже кроты осмеливаются надеяться», Камю погружался в свою рукопись и в мир, о котором рассказывал, чтобы если и не обрести надежду, то хотя бы не впасть в отчаяние[65].

Мы знаем, чем заканчивается история Сизифа: она бесконечна. Это завершение без завершения, измеренное расстоянием между вершиной горы и последним отрезком склона, который нужно преодолеть камню. Куда меньше известно при этом, с чего миф о Сизифе начинается. А у него, по сути, несколько вариантов завязки. Камю упоминает разные версии, не задерживаясь ни на одной.

Сизиф, сын бога ветров Эола, был хитрецом. Он то и дело оставлял в дураках как смертных, так и богов. Пожалуй, особенно зло он пошутил над Аидом, который по воле Зевса явился к Сизифу с оковами, чтобы увести в царство теней. Сизиф, попросив показать, как надеваются оковы, сам заковал Аида в цепи. Абсурд плененного бога осложнялся еще более абсурдным следствием: пока Аид пребывал hors de combat[66], никто не мог умереть. И это предельно досадное недоразумение разрешилось лишь после того, как бог войны Арес, вызволив Аида из оков, схватил Сизифа и отправил навстречу его судьбе.

Сизиф не сдался и тогда. Пока Арес готовился унести его дух, хитрец шепнул жене Меропе, чтобы та не погребала его тело. Прибыв к Персефоне, пройдоха сообщил властительнице загробного мира, что его пребывание там – чистое недоразумение: вроде бы умер, но тело не похоронено. Сизиф заключил, что, строго говоря, место ему на другом берегу Стикса. И пока как всегда суровая Персефона пыталась понять, как с ним быть, хитрец добавил: если бы только его отпустили обратно на три дня, он бы все уладил и тут же вернулся в Аид. Сбитая с толку богиня дала такое позволение, и Сизиф возвратился на белый свет; нечего и говорить, что обещания он не сдержал. Олимпийский жандарм Гермес отыскал беглеца, схватил его и приволок – вторично – в Аид, где в наказание за каверзы Сизифа обременили огромным валуном, который ему придется вечно, раз за разом вкатывать на вершину горы[67].

Кто лучше годится в абсурдные герои? «Презрение к богам, ненависть к смерти, жажда жизни стоили ему несказанных мук, когда человеческое существо заставляют заниматься делом, которому нет конца»[68]. Притом Камю не упоминает Сизифовых уловок и каверз, плутней и хитростей – всего того, что было так важно для античных греков. Напротив, он утверждает, что Гомер называл Сизифа «мудрейшим и осторожнейшим из смертных»[69].

На деле Гомер такого не говорил. В «Илиаде» он характеризует Сизифа как изворотливейшего среди мужей. Благоразумием он не отличался, а мудрость пришла к нему слишком поздно. Не останавливается Камю и на той версии мифа, в которой Сизиф – соблазнитель или даже насильник Антиклеи, жены Лаэрта и матери величайшего из всех хитрецов, Одиссея. Может быть, Камю не знал об этих вариантах сюжета или, если и знал, то побоялся, как бы они не бросили тень на героический образ Сизифа. Или, пожалуй, Камю поступил, как поступил бы любой древнегреческий историк, драматург или философ: создал героя в духе своего, а не былого времени.

Если о чем-то может свидетельствовать дошедший до нас стихотворный фрагмент драмы Крития «Сизиф», то, похоже, античный политик и философ освоил миф похожим образом. Критий – между прочим, дядя Платона – писал, что смертные создали богов, чтобы через страх божественной кары утвердить в обществе верховенство закона. Один из персонажей его пьесы возглашает, что «некий муж разумный, мудрый, думаю, для обуздания смертных изобрел богов, чтобы злые, их страшась, тайком не смели бы зла ни творить, ни молвить, ни помыслить бы»[70]. Был ли этим мудрецом на самом деле Сизиф, произнес ли он такие слова до того, как был наказан богами, чье существование отрицал, или они прозвучали в космосе, где никаких богов не было и нет, – неизвестно.

Меняют ли новые детали – и более полный очерк личности Сизифа – наше восприятие его участи? Что ни говори, а в наших глазах изнасилование и преступление закона заслуживают более тяжкого наказания, чем обычное плутовство. Но в наших глазах – или, собственно говоря, в глазах античных греков – и олимпийцы вряд ли могли служить образцом нравственности или, что важнее, справедливости. В конце концов, какая разница, надзирает ли за миром, где Сизиф совершил то, что совершил, множество богов или не надзирает ни один? В обоих случаях трансцедентальная основа отсутствует, и нет абсолютных стандартов, по которым мы можем назначать кару тем, кого считаем преступниками.

Именно таким, безразличным к действиям людей, видит мир гомеровский персонаж, потомок Сизифа троянский герой Главк. На поле боя под стенами Трои Главк встречает другого героя – Диомеда. И пока они готовятся к поединку, тот спрашивает Главка о его происхождении. Ответ Главка – одно из самых запоминающихся мест поэмы:

Высокодушный Тидид, для чего узнаешь ты о роде?

Сходны судьбой поколенья людей с поколеньями листьев:

Листья – одни по земле рассеваются ветром, другие

Зеленью снова леса одевают с пришедшей весною.

Так же и люди: одни нарождаются, гибнут другие[71].

Обнаружив, что приходятся друг другу родней, герои обнимаются, клянутся в дружбе и ищут себе новых противников. Иначе говоря, они нашли одну из двух настоящих ценностей в мире, лишенном высшего смысла, – дружбу. И разделяются ради поисков другой ценности – славы. Можем ли мы решить, имея в виду финал эссе, что оба героя счастливы?

Вскоре после Рождества 1940 года, одного из самых холодных в истории Франции, газета Paris-Soir дала Альберу Камю расчет: даже для изданий, специализирующихся на бульварщине и пропаганде, настали трудные и голодные времена. В каком-то смысле обстоятельствам удалось то, в чем не преуспел Камю: он так и не решился сам уйти из газеты, от политики которой его давно тошнило. Кроме того, теперь писатель мог спокойно покинуть нелюбимые места: после увольнения оставаться в метрополии было незачем. В начале января они с Франсиной сели в поезд до Марселя, а оттуда поплыли домой в Алжир. Поскольку работы в столице сразу не нашлось, пара перебралась в Оран, второй по значению город страны, – в квартиру, принадлежавшую семье Фор.

Оран стал подходящим пейзажем для сумрачных дней писателя. У этого города не нашлось ни одной из черт, ярко определявших столицу: ни плавного перехода от кварталов к морю, ни оживленных улиц, ни напряженного интеллектуально-творческого пульса. Нет, Оран был городом, решительно отвернувшимся от моря. Камю жаловался, что не осталось такого места, «которое оранцы не испоганили бы какой-нибудь мерзкой постройкой, способной перечеркнуть любой пейзаж»[72]. Что касается самого города, то «улицы Орана отданы пыли, гальке и зною. Если идет дождь, это уже потоп и море грязи». Эти улицы закручиваются в узлы, образуя лабиринт, в центре которого пешеход находит не Минотавра, а чудовище куда страшнее: скуку[73].

Скука тем более одолевает того, у кого нет работы. Как заметил Камю в разговоре с другом, возвращение в Оран «в таких обстоятельствах вряд ли можно расценивать как шаг вперед»[74]. Не считая случайных заказов на редактуру, несколько недель Камю проболтался без всякого дела. Наконец, он находит должность – порожденную вишистскими антисемитскими законами. Во Франции установили жесткие квоты для еврейских детей в государственных школах, и большому числу молодых людей пришлось искать, где получить образование. В Оране с его немалой еврейской общиной на учителей возник высокий спрос: в марте Камю уже преподает в двух частных школах вместе с еврейскими друзьями, изгнанными из государственных лицеев.

Камю становится мастером на все руки, преподает множество предметов от французского языка до географии и философии, но ни одна из дисциплин не дает ключей к абсурду ситуации. В то же время Камю прекрасно сознает необходимость реагировать на поставленные условия, преодолевать их. Вдвоем с женой они организуют сбор денег и дают приют еврейским друзьям, потерявшим работу из-за расовых квот. Происходят тайные разговоры о сопротивлении: обсуждается как, где и когда, но почти никакого действия за этим не следует. Атмосфера в Оране остается мрачной и гнетущей. Да, у Камю, наконец, есть устойчивый доход, и писатель делает все, что только может, для друзей, но такая жизнь ему невыносима. «Дни тянутся и тяготят меня» – признавался он одному из приятелей[75]. В письме же другому жаловался: «Я задыхаюсь». Как человек, страдавший туберкулезом, Камю прекрасно понимал цену такой метафоры.

Где-то на середине этого тревожного и безотрадного отрезка жизни Камю завершает рукопись «Мифа о Сизифе». Теперь все «три абсурда», включая «Калигулу» и «Постороннего», готовы. Хотя бы в этом отношении Камю может вздохнуть с облегчением. В записных книжках, объявив о завершении работы, он прибавляет: «Начатки свободы»[76]. Как явствует из его трактовки мифа, свободу можно обрести в самых неожиданных местах: даже в Оране или в Аиде.

«Боги обрекли Сизифа вечно вкатывать на вершину горы огромный камень, откуда он под собственной тяжестью вновь и вновь низвергался обратно к подножию. Боги не без оснований полагали, что нет кары ужаснее, чем нескончаемая работа без пользы и без надежд впереди»[77]. Сначала лишь скупо набросав портрет Сизифа, Камю затем наполняет миф красками. Он описывает, как Сизиф «с трудом» катит валун, и отмечает, что перед ним поставлена непростая задача, но все эти непомерные физические усилия как будто отходят для Камю на второй план. Словно пытка, которую боги назначили Сизифу, в первую очередь – а может, и вообще – заключается не в истязании тела, а в глумлении над разумом, озадаченным бесконечным повторением. Для Сизифа, обреченного снова и снова делать одно и то же целую вечность, без отдыха и без цели, под невидящим взглядом Вселенной, размер и вес камня совершенно не важны. Пытка заключается в безостановочном выполнении бессмысленного действия[78].

И поэтому нет смысла менять или облегчать задачу приговоренного: станет ли он катать газонокосилку, вставлять нитку в иголку, бросать мяч в корзину, выносить мусор, стирать запятую, а потом вставлять ее снова – бесконечное повторение действий, не приводящих ни к какому результату, все равно останется пыткой. Мучительность труда Сизифа – не следствие силы тяготения. Нет, он тягостен своей непоследовательностью. Конечно, Сизиф привязан к этому камню, но важнее то, что он привязан к абсурдности своего взаимодействия с ним.

Ричард Тейлор задается вопросом: что, если мы попробуем поменять не задачу Сизифа, а его отношение к ней? Предположим, богам взбрело в голову облегчить его наказание, дав ему наркотик, от которого он полюбит свое занятие и будет хотеть от бесконечной жизни лишь одного: снова и снова закатывать камень на вершину горы? Это, как заключает Тейлор, будет означать освобождение пленника: «Если у Сизифа появится острое и неутолимое желание делать то, что ему вдруг пришлось делать, тогда, никак не поменявшись, его жизнь все же будет иметь для него смысл»[79]. Если так, то мы легко – согласно заключительной строке эссе – «представим Сизифа счастливым».

Однако можем ли мы представить Камю довольным таким поворотом?

В конце января 1942 года у Камю, находившегося в квартире с Франсиной, случился приступ кашля. Спазмы становились все сильнее, в мокроте появилась кровь, и Франсина бросилась но поиски врача. К утру приступы прекратились, но Камю понимал, что это лишь временная передышка. В письме свояченице, Кристин Фор, он признавался: «Я думал, что на этот раз мне конец»[80]. Диагноз врача подтвердил худшие опасения больного: до тех пор было затронуто только левое легкое, но теперь болезнь поразила и правое. С небывалой ясностью Камю увидел, что жизнь дана ему без права обжалования.

Как микобактерии туберкулеза проникли в здоровое легкое Камю, так и расистская политика Виши проникла в повседневную жизнь Орана. В середине 1941 года режим установил многочисленные ограничения в виде квот на профессии: во Франции в профессиях дантистов, врачей и юристов допускалось не более двух процентов евреев. Бросить практику и зависеть от доброты коллег, пускавших его в свои кабинеты, пришлось и врачу Камю Анри Коэну.

Кстати, именно Коэн уговорил писателя переехать, сменить место изгнания. Опасаясь, как бы еще одно сырое лето в Оране не ухудшило состояние пациента, он посоветовал Камю отправиться в санаторий в материковой Франции. Санаторий был Камю не по карману, и он согласился на предложение родни Франсины: пожить на ферме, которой они владели в окрестностях Шамбон-сюр-Линьона, что в Севеннах, на юге Центральной Франции. В августе Альбер и Франсина взошли на пароход и покинули Алжир.

По прибытии в Марсель они сели в поезд и отправились с пересадками сначала до Лиона, затем до небольшой станции Сен-Этьен и, наконец, до Шамбон-сюр-Линьона. Но и там путь Камю, измотанного и задыхавшегося, еще не завершился. У деревенского вокзала они с Франсиной наняли запряженную лошадью тележку, чтобы добраться до Ле-Панелье – горстки обведенных высокой стеной каменных строений, которой и была ферма, принадлежавшая семье Франсины и расположенная в нескольких километрах от деревни.

Конец лета в Севеннах оказался для путешественника целительным. В лесистых долинах, изрезанных ручьями и тропами, царило умиротворение. Подруге в Алжире Камю писал, что «потребуется немалое время побродить по окрестностям», прежде чем он почувствует себя дома на новом месте. В записных книжках Камю высказывается откровеннее: «Я слышу шум источников каждый день. Они текут вокруг меня, через залитые солнцем луга, они приближаются ко мне, и скоро я услышу их шум в себе, этот источник забьет в моем сердце, и я буду думать под его шум. Это забвение»[81]. Порой казалось, что силы природы спешат помочь ему достичь «забвения» – поскорее оставить позади недавний приступ болезни. Пышные лапы хвойных деревьев Камю сравнивал с армией «варваров дня», которые «заставят отступить пугливую армию ночных мыслей»[82].

В начале октября Франсина возвращается в Оран; Камю планирует последовать за ней, когда она найдет в Алжире учительскую работу для них обоих. В Севеннах становится сыро и холодно, большинство других постояльцев фермы, с которыми Камю в любом случае почти не общался, разъехались, и единственной связью с большим миром остаются для него поездки в Сен-Этьен на инъекцию от пневмоторакса: они служат ему, в буквальном смысле, окном во Францию. Через стекло вагона Камю изучает лица крестьян, в ожидании топчущихся на станциях, которые минует поезд, затем рассматривает пассажиров, слоняющихся по вагону. На вокзале в Сен-Этьене наблюдает, как путешественники в молчании «поглощают отвратительную пищу, потом выходят в темный город, толкаясь локтями, но оставаясь чужими друг другу… Отчаянная молчаливая жизнь, которую в ожидании лучшего ведет вся Франция»[83]. Камю задумывается о том, как в будущем сможет понять Францию тот, кто не окунулся в эту атмосферу? Размышляет о лицах и силуэтах «французов, сгрудившихся на небольших станциях»: «Я не скоро смогу забыть их, этих старых крестьян и крестьянок; она вся сморщенная, он с гладким лицом, на котором белеют светлые глаза и седые усы; две зимы лишений пригнули их к земле, латаная-перелатаная одежда лоснится. Народу, познавшему нищету, не до элегантности. В поездах потрепанные, перевязанные веревками и кое-как заделанные картонками чемоданы. Все французы похожи на эмигрантов»[84].

11 ноября 1942 года ожидание внезапно показалось одновременно и недолгим, и зловещим. В ответ на высадку Союзников в Северной Африке немцы перешли демаркационную линию, с 1940 года отделявшую оккупационную зону от свободной Франции, и захватили всю территорию страны. В тот день Камю записывает в дневнике: «Попались как крысы!». Между ним и Алжиром внезапно воздвиглась стена: теперь он не сможет вернуться к семье, друзьям и родным местам. Ситуация абсурдного человека: того, который «способен видеть и познавать лишь окружающие его стены»[85].

В том же месяце, когда Камю оказался заперт во Франции, он узнал, что тираж «Постороннего», изданного «Галлимаром» в том году, хорошо разошелся и предстоит допечатка еще 4400 экземпляров[86]. Это решение было тем более значимым, что бумага в стране на глазах превращалась в драгоценность. Однако Камю, довольного относительным коммерческим успехом книги, совсем не обрадовал ее прием со стороны критиков. В письме школьному другу Клоду де Фременвилю он отмахивается от всех рецензий – и хороших, и посредственных, – поскольку их авторы «исходят из неверного понимания» его романа. Лучше всего «зажать уши» и продолжать работу[87].

И все же одна рецензия, опубликованная в начале 1943 года в уважаемом издании Cahiers du Sud, пробилась сквозь холодное недовольство Камю. Набирающий популярность Жан-Поль Сартр с восхитительной четкостью разобрал роман Камю на двадцати страницах – таким авторам как Уильям Фолкнер или Жан Жироду он уделил в своих рецензиях намного меньше[88]. В статье под названием «Объяснение „Постороннего“» Сартр фильтрует текст романа через россыпь философских наблюдений.

Безусловно, Сартр прочел его глазами парижского интеллектуала, разглядывающего любопытную диковину из отдаленной колонии. Но это не делает его наблюдения менее ценными. Кроме того, «Посторонний» оказался действительно весьма необычным предметом, далеко отстоящим от ривгошистских богемных кафе. Дни Мерсо формируются из череды едва отличимых друг от друга звуков, зримых образов и ощущений, из последовательности событий, которые он перечисляет ровным голосом, почти ничего не поясняя, даже когда убивает на пляже араба и готовится в свою очередь быть убитым за свое преступление руками государства – две бессмыслицы одна за другой. История Мерсо озадачивает читателя. Как понять ее?

По мысли Сартра, ответ зависит от того, что мы называем пониманием. Выискивать смысл в этом повествовании бесполезно: надо понять, что там нечего понимать. В этом и кроется подвох книги, в этом и смысл ее заглавия: «Посторонний, которого он стремится изобразить, – это как раз один из тех простодушных, которые вызывают ужас и возмущают общество, потому что не принимают правил его игры. Он живет в окружении посторонних, но и сам для них посторонний… Да и мы сами, открыв книгу и еще не проникнувшись чувством абсурда, напрасно попытались бы судить Мерсо по нашим привычным нормам: для нас он тоже посторонний»[89].

Наверное, самый знаменитый образ, который создает Камю в «Мифе о Сизифе», чтобы передать бездну бессмысленности, разверзающуюся под хрупкой скорлупой наших верований и убеждений, – это человек, разговаривающий по телефону за стеклянной перегородкой. «Его не слышно, зато видна его мимика, лишенная смысла, – и вдруг задаешься вопросом, зачем он живет»[90]. В некотором смысле, Камю передергивает онтологическую колоду: образ немого спектакля рассыплется, если мы подслушаем беседу героя, даже хотя бы только его реплики. Осмысленность восстановится в мире, который на минуту показался нам абсурдным. На этом основании философ Колин Уилсон отвергает образ Камю как вводящий в заблуждение: человек с телефоном «лишен существенных „черт“, которые помогли бы нам завершить картину»[91].

По тем же причинам неубедительным этот образ счел в своей рецензии Сартр: «В самом деле, жесты человека, который разговаривает по телефону и которого вы не слышите, абсурдны лишь относительно, ибо являются звеньями разорванной цепи. Откройте дверь, приложите ухо к телефонной трубке – цепь восстановится, человеческие поступки вновь обретут смысл»[92]. Не в пример Уилсону, однако, Сартр понимает, что Камю не выдвигает аргумент, а представляет метод – «речь сейчас идет не о честности, речь идет об искусстве», – метод, как показать мир прозрачным и в то же время непроницаемым. Подобная эстетика, в свою очередь, обнажает ту правду о человеческой ситуации, до которой не добраться формальным рассуждением: мы живем в мире, отказывающемся транслировать смысл, и поэтому наши действия и слова рискуют превратиться в произвольные судороги.

Сартр говорит, что эти действия не менее бессмысленны, чем у героев столь же лаконичных и телеграфных сочинений Вольтера. В конце концов, стеклянная перегородка – это способ создать вид ниоткуда. Главный герой Вольтеровского «Микромегаса» – пришелец с далекой планеты, который при росте 20 000 футов не может ни видеть, ни слышать обитателей Земли, – заключает, что эта планета никем не населена. И даже имея возможность нас видеть, много ли смысла разглядел бы он в нашем копошении? Но абсурд, наполняющий космос «Кандида» или «Микромегаса», – сатирический. Смех читателя опрокидывает шаткую конструкцию реакционных политических и религиозных ценностей, которые не давали покоя Вольтеровской эпохе Просвещения. С «Посторонним» же нет никаких указаний на то, что просвещение приведет к пониманию – во всяком случае той форме понимания, которую опознал бы Вольтер.

Конечно, немногое так способствует сосредоточению разума, как предстоящая завтра казнь. Вместе с тем, в случае Мерсо речь идет даже о формировании разума. После заключения в тюрьму и суда за убийство араба у героя на наших глазах проявляется самосознание. Он задумывается о себе, но причиной этой рефлексии становится общество, которое чурается его – аутсайдера, лишившегося права жить среди людей. Прокурор, заглянувший в душу Мерсо, ошеломляет присяжных заявлением: он не нашел там «ничего человеческого»[93]. На деле же виной тому стеклянная перегородка между прокурором и Мерсо.

В уединении тюремной камеры Мерсо находит самого себя. Заснув на койке после ожесточенной стычки с посетившим его священником, он пробуждается лицом к окну, за которым видно ночное небо. «Перед этой ночью, полной загадочных знаков и звезд, я впервые раскрываюсь навстречу тихому равнодушию мира»[94]. В этой сцене воссоздаются последние дни Жюльена Сореля, героя романа Стендаля «Красное и черное». Этого автора, творившего в XIX веке, Камю часто упоминает в дневниках, не раз восхищаясь его лаконичным стилем и беспощадным пониманием природы человека. Но не меньше Камю впечатлил вызов, брошенный Сорелем болоту лицемерия и притворства, которое мы называем обществом. Как и Мерсо, запертый в камере перед казнью, Жюльен понимает, что по-настоящему счастлив был лишь неискушенным юнцом; что он тоже, вытолкав из своей камеры навязчивого кюре, предается последним размышлениям; что он тоже, в обреченном на провал поиске цельности и смысла находит вместо них абсурд: «Мушка-однодневка появляется на свет в девять часов утра в теплый летний день, а на исходе дня, в пять часов, она уже умирает; откуда ей знать, что означает слово „ночь“?»[95].

Разумеется, связывая абсурд с французской Реставрацией, мы рискуем погрешить против истории. Как и любое философское понятие, абсурд родился в некое время в некоем месте. Согласно формулировке Терри Иглтона, хотя о смысле жизни задумываются все люди, «некоторым, по историческим причинам, приходится думать о нем старательнее остальных»[96]. Именно это, как мы убедились, и происходило с Францией – и Камю – в 1940 году.

Однако уже в 1946-м, спустя каких-то четыре года после публикации «Постороннего» и «Мифа о Сизифе», философ Альфред Айер, в то время чиновник британского посольства в освобожденном Париже, громко заявил об ограничениях термина «абсурд». В эссе о Камю английский апологет логического позитивизма признает это понятие бессмысленным в самом прямом смысле. Англо-американские философы, как поясняет Айер, не понимают того, каким образом Камю применяет термины «логика» и «разум». Абсурд «сводится к тому, что современные кембриджские философы назвали бы „бессмысленной жалобой“»[97]. Вместе с тем Айер признает, что под поверхностью текста у Камю обнаруживается определенная истина, какой бы неловкой и неприятной они нам ни казалась. Нельзя не заметить «эмоционального напряжения», которым пульсирует текст. Айер добавляет: «Я и сам почувствовал немалую симпатию к ценностям, которые Камю связывает здесь с доктриной абсурда»[98]. Мало того, Айер соглашается, что вопросы, поставленные Камю, метафизически обоснованны. Правда, для Айера похвала в этом невелика: «Метафизические они потому, что ответить на них с отсылкой к какому-либо мыслимому опыту невозможно»[99].

Спустя много лет в мемуарах Айер писал о своем восхищении писательским даром и личностью Камю, которому, по воспоминаниям философа, были свойственны «безупречная честность и моральная отвага». Похоже, честность Камю оказалась столь безупречной, что при личном знакомстве с Айером он согласился с его критикой. Айер в мемуарах вспоминал: «[Камю] возразил лишь насчет того, что я писал, будто в молодости он преподавал философию в Алжире, тогда как на самом деле он был профессиональным футболистом». Камю никогда не был профессиональным спортсменом, и, видимо, Айер не понял сказанного по-французски или смысл шутки Камю, а скорее всего, ни того, ни другого[100]. Но еще более очевидно то, что Айер не смог понять главного послания «Мифа о Сизифе». В сущности, его самодовольный вывод о том, что «метафизические» вопрошания автора не имеют ответа, только лишний раз иллюстрирует ни в коем случае не самодовольную «жалобу» Камю.

В начале 1970-х подобную смесь снисхождения и уступки явил философ Томас Нагель, считавший, что большинство людей «временами видит жизнь как абсурд, но у кого-то это ощущение бывает длительным и ярким». Однако причины этого переживания, предложенные Камю, по мнению Нагеля, «абсолютно неадекватны»[101]. Вторя формалистской самоуверенности Айера, он объявляет: «Стандартные доводы в пользу абсурда нельзя признать доводами вообще»[102]. При этом Нагель чувствует подводное течение скрытых истин, до которых не добраться умозаключениями. Хотя с позиций логики эти доводы сильно хромают, они тем не менее «пытаются донести послание, которое непросто формулируется, но по сути верно»[103]. Нагель допускает, что эта неудачная аргументация действует потому, что отражает некую устойчивую правду о нашей жизни: то потрясение, испытываемое нами, когда мы смотрим на себя со стороны «взглядом ниоткуда» и внезапно сознаем диссонанс между той первостепенной важностью, которую приписываем нашим повседневным делам, и их абсолютной незначительностью. Соображения, представлявшиеся нам убедительными, теперь кажутся не более упорядоченными, чем торнадо, который сметает один дом, не задев соседний. «Мы видим себя со стороны, и вся случайность и специфичность наших целей и занятий становится очевидной, – резюмирует Нагель. – И все же, когда мы принимаем такую точку зрения и признаем свои поступки произвольными, это не освобождает нас от жизни, и вот тут и начинается абсурдность»[104].

Эта способность посмотреть ниоткуда, присущая лишь людям и вплетенная в ткань сознания, – и благо и бремя нашего бытия. Нагель возводит наше чувство абсурдности не к конфликту между поиском смысла и безмолвием мироздания, а к «противоречию внутри нас»[105]. Однако едва ли этим объясняется, что Камю у него предстает «романтическим и немного жалеющим себя» писателем. Лишь только мы поймем космическую незначительность нашей ситуации, как заключает Нагель, нам придется смотреть на вещи с иронией[106].

И вот спустя четверть века Терри Иглтон в свою очередь избирает вслед за Айером и Нагелем все тот же тон холодной учтивости. «Трагическая непокорность Альбера Камю, столкнувшегося с якобы бессмысленным миром, на самом деле – часть проблемы, а не ответ. Вы почувствуете тошнотворную бессмысленность нашего мира – взамен старой доброй просто бессмысленности – только в случае, если у вас с самого начала были завышенные ожидания»[107].

Видимо, к иронии те, чья жизнь пришлась в основном на годы после Второй мировой, прибегают легче, чем те, кому довелось войну пережить. Но различие между Айером, Нагелем и Иглтоном с одной стороны и Камю с другой, лежит не только в области стиля. Именно ирония как выход и есть болезнь, которая притворяется лечением. Как предполагает Джеффри Гордон, в беззаботной отмашке Нагеля можно «увидеть знак нового этапа нашего духовного кризиса, этапа, на котором, устав скорбеть, мы пытаемся уверить себя в незначительности того, о чем скорбим»[108]. Далекая от позерства озабоченность Камю, ставящего вопрос о смысле, идет от интуитивного осознания масштабов проблемы. Ироническое отстранение равносильно надеванию философских шор. Но для человека, отринувшего их, как пишет Камю, «нет зрелища прекраснее, чем разум в схватке с превосходящей его действительностью»: «Обеднить действительность, которая своим бесчеловечием питает величие человека, – значит обеднить самого человека. И я понимаю, почему учения, берущиеся объяснить мне все на свете, тем самым меня ослабляют. Они облегчают груз моей жизни»[109].

Верно, философы грешат этим занятием не меньше, чем теологи или идеологи. Однако если одни профессиональные философы дают ответы в виде доктрин, другие сродни моралистам предлагают только вопросы. Роберт Соломон характеризует аргументы в «Мифе о Сизифе» как провальные. Но обязаны ли мы настаивать на том, чтобы эти аргументы конструировались в строгих философских терминах? Тезисы Камю ничуть не более строги и логичны, чем тезисы Платона. Должны ли мы по этой причине отвергнуть Платона – или, собственно говоря, Камю? Если мы так поступаем, то не читатель ли предает философский raison d'être прежде самих мыслителей? Соломон считает, что отказ от аргументации в строго логических терминах служит причиной величия некоторых философов: «Они скорее пытаются сделать кое-что иное: заставить нас думать, обеспечить нас точкой зрения, побудить изменить свою жизнь – и все это самыми разными средствами, и аргументация – лишь одно из них»[110].

Другим средством служат художественные образы, будь то мифические герои или современные личности: с одной стороны Сизиф, а с другой – крестьянин из Шамбона. А переход от одного к другому, как обнаруживает Камю, состоит в переходе от одиночного бунта против абсурдности мира к коллективному бунту против бесчеловечного обращения с людьми.

В конце 1942 года жители Шамбона вполне ощутили бремя собственного существования, взвалив на себя бремя, выпавшее другим. Шамбонцы, направляемые местным священником Андре Трокме, прекрасно представляли, какую участь режим Виши уготовил евреям. Уже в 1940-м, когда деморализованная нация приняла маршала Филиппа Петена, главу правительства Виши, Трокме шел своим путем, отказавшись присягать на верность новому режиму. В 1941-м он не стал звонить в церковные колокола в честь дня рождения Петена. В этих и многих подобных случаях Трокме старался избегать прямого конфликта с властями: не предавал убеждений, но и не подвергал опасности приход.

Однако все изменилось, когда евреи – в 1941 году им было предписано носить на одежде желтую звезду – широким потоком потекли из оккупированной части Франции и стали прибывать в Шамбон. Трокме понял: чтобы спрятать беженцев, нужна лучше организованная и куда более опасная модель сопротивления. Философ Филип Халли подчеркивал, что Трокме и его односельчане были самоучками. Они не располагали ни наставниками, ни учебниками, ни даже просто листовками, с которыми могли бы сверяться. Налаживание связей с другими подпольными организациями, поиск безопасных убежищ, создание легенд и подделка документов для беглецов – все это требовало чрезвычайно высокого уровня планирования и администрирования. Так что в практическом и организационном аспекте эта работа по спасению жизней отлаживалась непрерывно.

При этом столь же существенными были и менее практические аспекты сопротивления. Хотя шамбонцы создавали эффективную организацию буквально на ощупь, в самой необходимости сопротивления не сомневался никто. Твердость позиции объяснялась отчасти историческим опытом местной протестантской общины, но не в меньшей степени – нравственными убеждениями, которых всю сознательную жизнь держался Трокме. Сопротивление – это прежде всего мировоззрение, которое воплощает моральный императив признавать и уважать достоинство любого человека.

Таким образом, к тому времени, когда остальные французы только начали сознавать бесчеловечность режима, шамбонцы уже разобрались, как действовать. Это выразилось и в таких с виду незначительных поступках, как отказ от присяги на верность, и в куда более серьезных делах: например, когда молодые люди из общины передали проезжавшему через Шамбон вишистскому министру письмо, в котором заявили о своем неприятии политики режима в отношении евреев. Разумеется, выразилось это и в спасении жизни более 3 000 беженцев, в том числе детей, которых принимали в семьи, прятали в лесах или переправляли через границу. Как писала Айрис Мёрдок, видение мира с кристальной ясностью означает, что в ситуации морального выбора выбор всегда уже сделан[111].

Видимо, абсурд не устаревает вообще. Вот, например, Книга Иова. Нам кажется, что мы знаем эту библейскую историю, – пока не вспомним сюжет, вклинившийся между ее началом и концом. Если мы прочтем первую и последнюю главы, то встретим знакомую фигуру: человека из земли Уц, который получил награду за бесконечное терпение и веру в Господа. При этом сорок глав между первой и последней – текст, который, по мнению ученых, старше, чем начало и финал книги – рисуют нам восстание человека против космического порядка, уничтожающего все его привычные представления о мире.

Вспомним начало: Бог хвалит своего раба Иова, а его Противник – имя, которое Роберт Олтер в своем переводе[112] дает Сатане – предлагает пари: отбери у этого человека все, что ты ему дал, и он проклянет тебя. Бог принимает вызов Сатаны, и совершенно обычная до этого жизнь Иова превращается в ад. Он лишается своих стад, слуг и, главное, детей. И словно нанося последний удар по скорченному телу Иова, Сатана – разумеется, с согласия Бога – «поразил Иова проказою лютою от подошвы ноги его по самое темя его» (Иов. 2:7). Как трем друзьям, что пришли разделить скорбь Иова, читателю тоже хочется плакать, а может быть, даже порвать на себе одежды и посыпать голову пылью, а затем семь дней просидеть в молчании. Кажется, что за меньший срок не стоит и пытаться понять нравственное и философское измерение этого сюжета. Куда занесет Иова эта цепь катастроф, необъяснимых и незаслуженных? А занесет она его недалеко: на груду золы, где он, так и не получив ответа, будет скоблить глиняным черепком свои струпья.

Сначала Иов ищет ответа у друзей, они же, каждый по-своему, настаивают на том, что, учитывая природу Бога, наказания Иова должны быть справедливы. Однако Иову эта версия видится не только клеветнической – он знает, что ничем не мог вызвать гнев Господа, – но и несостоятельной в моральном отношении. Его друзья цепляются за бутафорию – свою веру в мир, где правит божественная справедливость, – еще отчаяннее, когда видят на примере Иова полную безосновательность этой идеи. В середине повествования Иов убеждается, что не найдет у друзей ни утешения, ни тем паче понимания. Он стал «чужим» и «посторонним… в глазах их» (Иов. 19:15).

И, как будто этого мало, не менее решительно открещивается от Иова и само небо. Он возносит к нему горестную череду вопрошаний, но небеса молчат: «Вот, я кричу: обида! и никто не слушает; вопию, и нет суда. Он преградил мне дорогу, и не могу пройти, и на стези мои положил тьму» (Иов. 19:7–8). Можно сказать, что молчание мира становится молчанием, лишь когда в уравнении появляется человек. Абсурдно уже то, что Иов требует смысла; не менее абсурдно спрашивать себя: а что делать, если смысл не отыщется? Каким должен быть следующий шаг, если смысл не объявится в условленном месте встречи? «Но где премудрость обретается? и где место разума?» (Иов. 28:12).

Для Иова проблема парадоксальным образом состоит не столько в молчании Бога, сколько в Его словах. Наконец, Бог отзывается «из бури», требуя ответа: «Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? Препояшь ныне чресла твои, как муж: Я буду спрашивать тебя, и ты объясняй Мне: где был ты, когда Я полагал основания земли? Скажи, если знаешь» (Иов. 38:1–4). Голос бури обрушивает на Иова десятки подобных вопросов, столь же далеких от искомого им смысла. После этой словесной порки Иов признает: у него нет права требовать объяснений, за что он страдает. Явная несоизмеримость точки зрения Бога и Иова уже сама по себе представляется достаточной причиной.

На исходе дня Иов обнаруживает, что живет в голом и выпотрошенном мире, чуждость и непостижимость которого не поддаются никаким попыткам объяснения. Требуя объяснений, Иов сначала получает в ответ молчание, а затем слова, которые отрицают какую бы то ни было осмысленность. Иов, разумеется, смиряется. Тут нам и является абсурд. Есть ли в итоге какая-то разница между безмолвием космоса Камю и громогласной яростью Господнего ответа? В словах, выплевываемых бурей, – непримиримый гнев, но не нужно быть Мартином Бубером, чтобы увидеть: Бог никак не отзывается на упорные требования Иова открыть ему смысл случившегося. Автор Книги Иова оставляет нас с тем же чувством, что и автор «Мифа о Сизифе»: никакого смысла не бывает. И вместо того, чтобы облегченно вздохнуть вместе с Иовом, которого Бог вознаграждает за преданность, мы скорее должны как-то жить дальше с Иовом, который отвечает молчанием на оглушительные и зловещие попытки Бога оправдаться.

Строго говоря, Мартин Бубер считал, что Иов, так и не нашедший справедливости в мире, обнаружил ее только в самом себе. В Книге Иова, по мысли Бубера, нам «показан первый случай, когда человеческие поиски облекаются в речь»[113]. Иов безмолвствующий, а не покорствующий – вот Иов Камю и, вероятно, оригинального текста библейской книги. Как отмечает Джек Майлз, после Книги Иова Бог в Библии больше не говорит. Последние слова Бога «обращены к Иову, человеку, дерзнувшему поспорить не с физической мощью Творца, а с его моральным авторитетом… читая Писание дальше, мы видим, что именно Иов заставил Бога замолчать»[114].

В итоге мы имеем две разные книги мудрости двух разных авторов, но послание в них содержится, пожалуй, одно и то же.

Насколько же оно актуально для Франции в годы Второй мировой? В уединении Ле-Панелье Камю как будто бы оставался в стороне от чрезвычайных событий, мало-помалу разворачивавшихся в Шамбоне. Ни в дневниках, ни в письмах мы не находим никаких указаний на то, что Камю располагал сведениями о подпольной работе в соседнем городке. Это, впрочем, объяснимо: если Камю не знал о деятельности подполья, он не мог ее упоминать; если же знал, то не стал бы упоминать, чтобы никого не подвергнуть опасности. Родные Камю не помнят, чтобы он говорил о происходящем в Шамбоне, но целый ряд современников утверждают, что он по меньшей мере слышал об операциях Сопротивления. В конце концов, некоторые из пансионеров Ле-Панелье сами были евреями-беженцами. В частности, именно по этой причине Андре Шураки, консультант Камю в области Танаха, был убежден, что его друг «всегда знал о подполье под руководством кюре Трокме и Тейи в Шамбон-сюр-Линьоне»[115]. Другой довод Шураки: имена некоторых персонажей в романе «Чума», который Камю писал в 1944 году, созвучны именам шамбонских героев. Особенно примечательно, что образ рассказчика (и главного героя), доктора Риэ, словно списан с шамбонского врача, доктора Риу.

Хотя в конечном счете вопросы в духе «О чем он имел представление и когда он это узнал?» попросту бессмысленны. Что бы ни послужило тому причиной, к концу 1942 года Камю принялся переосмыслять границы абсурда. В дневниках он задается вопросом, как отнесется мир к мыслителю, который вдруг объявит: «До сих пор я шел по неверному пути. Теперь я начну все сначала». Разумеется, такое заявление осмеют. Но честного мыслителя это не должно останавливать. Напротив, так он лишний раз доказывает «свое право мыслить»[116]. На этом новом этапе осмысления Камю принимает абсурдность мира как данность – неизбежный диагноз человеческой ситуации. Но в то же время он признает, что это и есть не более чем диагноз, поэтому в предисловии к американскому изданию «Мифа о Сизифе» честно говорит, что фундаментальные вопросы, которые побудили его написать эту книгу, так и не получили ответа. Он «далеко продвинулся в нескольких направлениях», но, «как мне кажется, остался верен исходной позиции, которая заставила туда продвигаться»[117].

Абсурд, как пишет Камю в 1942 году, «ничему не учит»[118]. Вместо того, чтобы смотреть в себя, как делают Сизиф, Мерсо и даже Иов, нужно смотреть на других: мы приговорены жить вместе в этом безмолвном мире. Вишистские власти потребовали, чтобы Андре Трокме указал, где скрываются беженцы-евреи, и он ответил: «Мы не знаем, что такое „еврей“. Мы знаем только людей»[119]. Голосу пастора вторит Камю: «Ничтожество и величие этого мира: в нем совсем нет истин, только любовь. Царство Абсурда, спасение от которого – в любви»[120].

Молчание

В начале было молчание. Проведя ночь в вагоне третьего класса, женщина на позднем сроке беременности и ее муж прибывают из столичного Алжира в городок Бон на северо-восточном побережье страны. На станции их ждет повозка, посланная с фермы, куда муж нанялся управляющим: он помогает арабу-вознице загрузить в повозку невеликий багаж, и они трогаются дальше. Тряский путь по ухабистым и раскисшим от дождя дорогам ускорил разрешение беременности, и схватки у женщины начинаются уже в повозке. К моменту прибытия на ферму жена «беззвучно плачет» от боли. Появляется местный врач, роженицу укладывают на раскладную кровать у камина, и вскоре женщина разрешается мальчиком. Дождь стихает, и супруги вместе с новорожденным засыпают в тишине их нового жилища.

А может быть, в начале было слово. Рассказ Камю о его появлении на свет, которым открывается последний и не завершенный роман писателя «Первый человек», похоже, взят из семейного предания. Иначе и не могло быть. Никому не дано видеть собственное рождение. Блаженный Августин, закончивший свои дни епископом Гиппона (тогдашнее название Аннабы), начинает «Исповедь» с рассказа о собственном рождении, причем сразу же оговаривается, что не был его очевидцем. Он вынужден довериться свидетельствам других: «Как об этом слышал я от родителей моих по плоти, через которых Ты создал меня во времени; сам я об этом не помню»[121].

В «Исповеди» «другой североафриканец», как осторожно упоминает Августина Камю, пытается понять собственные истоки. Тем же занят в последнем романе и сам Камю. Августин вопрошает Творца о мире и человеке, но в ответ получает безмолвие. Подобным образом герой романа Камю Жак Кормери задается вопросами о своем прошлом и находит почти столь же глухое молчание. Сначала молчанием окружено его рождение, затем – гибель отца. Люсьен Камю, погибший в 1914-м на Марне, когда его младшему сыну не исполнилось и года, мало что оставил о себе. Осколки снаряда, извлеченные из его черепа, Военный крест, официальное письмо о гибели да размытое фото молодого мужчины с миндалевидными глазами: жалкие клочки жизни.

Как и многие другие «черноногие», Люсьен Камю обрел последний приют в земле метрополии: его похоронили на воинском кладбище в бретонском городке Сен-Бриё. В 1947 году Альбер Камю побывал там в компании писателя Луи Гийу, жившего неподалеку. Старший товарищ проводил Камю к воинскому участку, а дальше тот в одиночку двинулся к простой плите с выбитым на ней именем и датами жизни отца. Вернувшись, Камю не сказал Гийу ни слова. Однако в «Первом человеке» он так воссоздает это событие: «рассеянно» глядя на плиту, Кормери замечает бегущие в небе облака. И всюду «на огромном кладбище царила тишина. Через высокие стены едва доносился приглушенный городской гул»[122]. И лишь когда «где-то вдруг звякнуло о камень ведро», забытье Кормери прерывается. И тогда он видит, словно бы впервые, даты на могильной плите под именем отца: «1885–1914». И его молчание сгущается с осознанием того, что «человек, который лежит под этой плитой и приходится ему отцом, был моложе него»[123].

Эта встряска отпирает шлюз картинам прошлого, большинство из которых пропитаны молчанием. Герой вспоминает юность, «всегда устремленную к этой цели, о которой он ничего не знал»; и внезапно все оказывается связанным с человеком, о котором он знает лишь одно: они похожи. Но что ему делать? В семье, «где говорили мало, где никто не читал и не писал, мать, страдающая, рассеянная, – кто мог рассказать ему о его бедном молодом отце?»[124].

Макс Пикар в нетривиальном, но порой весьма убедительном сочинении «Мир тишины» утверждает, что тишина – это не просто отсутствие речи (молчание) или то, что мы не слышим, когда люди вокруг умолкают, машины останавливаются, а динамики и экраны прекращают колебать воздух. Нет, тишина существует независимо от языков и звуков: она есть «целый мир в себе. Тишина обладает величием, просто потому, что она им обладает. Она присутствует, и в этом ее величие, ее чистое величие»[125].

Пикарово понимание молчания – как сущности, которая, хоть и не имеет вида и определения, несомненно и осязаемо присутствует в мире, – пронизывает детские воспоминания Камю. Бабушка Альбера, Катрин Мари Кардона Санте, приняла их с братом и матерью в свой дом, когда Люсьен ушел на войну. После его гибели временное пристанище семьи в рабочем квартале Белькур стало постоянным. Катрин Санте, вдова и суровая домоправительница, не знала грамоты и не отличалась словоохотливостью. Иногда вместо того, чтобы высказать упрек или прикрикнуть, она колотила, шлепала или стегала внуков – Альбера и его старшего брата Люсьена.

В той же квартире жил и один из братьев бабушки, Этьен. Как и его племянница Катрин, мать Камю, этот дюжий мужчина был глух и говорить мог с трудом. Этьен зарабатывал бондарным делом и брал Альбера в мастерскую, где сбивал бочки, или в деревню на воскресную охоту. Альбер был «упрямым», в отца, который «всегда делал по-своему», – это все, что мальчик смог узнать от Этьена о своем прошлом. Затрудняясь передать мысль словами, Этьен выражал себя удивительно разнообразным набором нечленораздельных звуков[126].

А еще он прибегал к сложным пантомимам, причем обращался к этой безмолвной форме рассказывания не только дома. По воскресеньям юный Альбер сопровождал бабушку в местное синема. Фильмы там шли немые, но не без слов: на многих кадрах появлялись титры с диалогами. В эти моменты неграмотная бабушка ждала, что мальчик прочтет вслух: сложная задача, ведь если громко читать, помешаешь другим зрителям, а если тихо – разозлишь бабушку. В тисках этих противоположностей, мальчик иногда не мог раскрыть рта. Однажды это разъярило его бабку; не понимая, что происходит на экране, она выскочила из зала с плачущим Альбером, огорченным мыслью, «что погубил одно из редких удовольствий в ее жизни и те жалкие деньги, которые были за это заплачены»[127].

Но самым глубоким кладезем молчания в жизни Камю, столь же неисчерпаемым, сколь эфемерным, и столь же далеким, сколь всеохватным, оставалась мать, Катрин Санте. Мальчиком Альбер часто заставал ее дома, возвращаясь в квартиру. И в то же время Катрин пребывала где-то еще. Сидя на стуле у окна, она безмолвно глядела на улицу. «Иной раз ее спрашивали: „О чем ты думаешь?“ „Ни о чем“, – отвечала она. И это была правда… А она ни о чем не думает. На улице светло, шумно; здесь тьма и тишина»[128]. В этом раннем эссе под названием «Между да и нет» Камю признавался, что ему хотелось «плакать перед лицом этой немоты бессловесного животного». Жалость наполняла его сердце, но равна ли она любви? Можно ли любить того, кто ни разу тебя не обнял и не поцеловал? Стоя в дверях, Альбер смотрит на мать и читает в ее фигуре глубокое страдание, но Катрин, глухая и погруженная в бог весть какие раздумья, не замечает присутствия сына. «Пока – тишина, значит, время остановилось, длится нескончаемое мгновение. Мальчику кажется – что-то встрепенулось внутри, какое-то смутное чувство, наверно, это любовь к матери. Что ж, так и надо, ведь, в конце концов, она ему мать»[129].

Говорили, что в молодости мать Камю разговаривала без труда, и считалось, что потрясение от гибели мужа, павшего в битве на Марне, стало причиной ее молчаливости. Однако доподлинно это неизвестно, точно можно сказать только то, что вдова с сыновьями Альбером и Люсьеном переехала к матери в Белькур и остаток своей жизни провела в ее квартире в роли домработницы. Она редко открывала рот: обычно говорила лишь в ответ, когда к ней обращались, и даже тогда немногословно. Но само ее присутствие, подобно солнцу, которое нельзя увидеть, мощно притягивало мальчика. Это солнце излучало сияющее молчание, которое он пронес через всю жизнь.

Образ безмолвной матери занимает в творчестве Камю даже более центральное место, чем образ моря: это солнце или, может быть, черная дыра, которая притягивает все. Мерсо после смерти матери начинает разбирать свою жизнь. Почти бессловесное присутствие матери доктора Риэ удерживает от распада мир, охваченный чумой. И под немым взглядом матери начинает поиски своего прошлого Кормери. Приступая за год или два до гибели к черновику «Первого человека», Камю характеризовал этот роман как «путь героя к открытию его тайны: он не первый. Каждый человек – первый, и ни один не. Именно поэтому герой припадает к ногам матери».

Незадолго до гибели Камю сформулировал свою литературную цель: написать книгу, в центре которой будет «восхитительное молчание матери и усилия человека обрести справедливость или любовь, которая уравновесила бы это молчание»[130]. Я не вполне понимаю, что имел здесь в виду Камю. Речь словно идет о том, что глубины материнского молчания сыну измерить не под силу. В черновиках «Первого человека» Камю бьется над тем, что все его творчество, вся его работа – ради женщины, которая не умела читать и почти не разговаривала. «Больше всего на свете ему хотелось, чтобы мать прочла то, что было его жизнью, его плотью и кровью, но это было невозможно. Его любовь, его единственная любовь навсегда обречена на немоту»[131].

Пустота, которую мы обнаруживаем, когда напрягаем слух, но не слышим ни звука – не просто обманутое ожидание; на деле это – созидающая сила, куда более древняя, чем человечество, а возможно, и сам мир. В художественной прозе и эссеистике Камю мир лишь обрамляет предвечную тишину; местность – это безмолвные декорации. Пустыни, хребты, нагорья и морские побережья нужны для того, чтобы подчеркнуть молчание, которое было здесь до появления человека.

В начале 1937 года алжирская любительская труппа Théâtre du Travail поставила трагедию Эсхила «Прометей прикованный». Эту труппу создали в 1935 году студенты и молодые художники из среднего класса, вдохновленные коммунистической идеей о необходимости нести искусство рабочим массам. Камю выделялся среди всех: студент-юнец, выходец из рабочего района Белькур, он стал движущей силой коллектива. Для Камю, активного участника политической жизни города – на те дни приходится его недолгое пребывание в коммунистической партии, – сцена была местом для выступления не только перед аудиторией, но перед миром в целом. После постановки в 1936 году «Часа презрения» Андре Мальро Камю решил взяться за Эсхила. Безработных, как и на пьесу Мальро, приглашали на спектакль бесплатно, и часть выручки от билетов шла в пользу людей из рабочей среды.

Интересна не только трактовка постановщиками сюжета трагедии – Прометей помогает людям стать свободными, принося им огонь, и за это его карают боги, – но и удивительная сценография и костюмы. Все актеры играли в масках, кроме главного героя, облаченного целиком в черное. Камю взял на себя задачу адаптировать для постановки существующий «слишком тяжеловесный» французский перевод[132]. Неудивительно, что Прометей у Камю кажется меньше озабоченным бедами человечества – в конце концов, благодаря его дару люди свободны и могут позаботиться о себе, – чем собственной вечной мукой. Он призывает природу в свидетели своих страданий, но не знает, в каких словах выразить жалобу: «Не найти слов, чтобы описать эту силу, убивающую меня, но и молчать нет сил!»[133]. Излишне добавлять, что Природа ему не отвечает: или уж точно не словами. Финал пьесы показывает Прометея, отдающегося «ледяным ветрам».

Как при солнечном затмении, один круг безмолвия перекрывает другой: ослепляющая и невыразимая реальность Прометеевого страдания уходит в тень, брошенную безразличным и немым миром. Вновь и вновь Прометей мечется между порывом говорить и осознанием бессмысленности этого действия: «Но что же я скажу? Я ныне точно знаю все, что будет». И далее: «Мучительно мне говорить, но равно мучительно молчать». Это молчание отчасти обусловлено тем, что Прометею не удается подобрать слова для нужной задачи: они знаменуют собой крах языка. А также они предрекают ожидающее Прометея иное, величайшее безмолвие, которое неподвластно воображению смертных: мир, где герой не встретит «ни облика, ни голоса человека».

В том же году Камю, приехав к руинам римской крепости в Джемиле, встретился с этим величайшим безмолвием, которое приносил с собой ледяной ветер. В древний город, погребенный среди Атласских гор в трехстах двадцати километрах восточнее столицы Алжира, Камю прилетел на самолете, которым управляла его приятельница и коллега по театру Théâtre du Travail Мари Витон. Пронзительный ветер обжигал руки и лицо, и Камю изумлялся, какая вокруг царит «тяжелая и плотная тишина, неколебимая, как стрелка весов, застывших в равновесии»[134]. Тишина не нарушалась, а создавалась криками птиц и топотом отары – «эти звуки и создавали ощущение тишины и запустения».

Впрочем, это запустение пришлось Камю по душе: здесь, в царстве безмолвия и свирепого ветра, обнажались важные истины о человеческой ситуации. В Джемиле «умирает дух и рождается истина как его прямое отрицание». Что-то рождается из одуряющего коловращения солнца и ветра и пляшет по каменным останкам, давая человеку «почувствовать всю меру своей общности с уединением и тишиной мертвого города». Никогда, как напишет позже Камю, он не ощущал столь остро «отрешенности от себя самого и в то же время своего присутствия в мире»[135].

В тишине, которую Камю нашел в Джемиле, растворились мысли и тревоги о будущем: руины обрамляли не только свет и простор, но и со всех сторон продуваемую безмятежность. «Здесь, среди колонн, которые теперь отбрасывали косые тени, тревоги таяли в воздухе, как вспугнутые птицы. И на смену им приходила беспощадная ясность». Оказавшись наедине с самим собой, Камю чувствует себя беспомощным перед «вызревавшими» в нем «силами отрицания». Отрицания планов на будущее, разговоров о завтра, еще не исполненных намерений. Вместо этого Камю осмысляет тяжесть настоящего, Земли, мира, очищенного от мифов и веры во что-либо, кроме вещей, которые можно увидеть, осязать, ощутить. «Люди, достойные этого имени, на краю могилы снова смотрят в глаза небытию, отвергают идеи, которые они исповедовали, и обретают девственную правдивость, которая светилась во взоре древних перед лицом судьбы»[136]. Эта судьба отражена в участи Прометея и Сизифа: принять то, что содеял, смириться с тем, что выпало на долю, и молча озирать безмолвную вселенную.

Через два года Камю столкнется с совершенно иным родом безмолвия: тем, который не обнажает, а скрывает основополагающие истины о человеческой ситуации. Как отмечает Стюарт Сим, бывают моменты, когда молчание имеет большой вес, «поскольку шум служит символом идеологической власти»[137].

В 1938 году Камю поступил в штат недавно учрежденной газеты L'Alger républicain. Он прежде не работал в газетах, но полностью разделял цели протестного издания, разоблачавшего экономическое неравенство и социальную несправедливость, от которых страдали все рабочие и крестьяне, будь то берберы, арабы или «черноногие». В начале лета 1938 года главный редактор газеты Паскаль Пиа отправил Камю в Кабилию – горный край на восток от столицы.

Там в деревнях, ютящихся на горных вершинах, берберы возделывали каменистую землю, выживая за счет фиговых и оливковых садов, прижавшихся к крутым склонам. В дни «умиротворения» этого края французами огромные участки плодородных долин захватили черноногие поселенцы. Вытесненные оттуда берберы либо ушли в горы, либо эмигрировали в метрополию. Понуждая местное население к эмиграции, французская республика приняла серию обращенных против него жестоких законов – Code de l'indigénat. Согласно этим законам, преступлением считалось оскорбление французского чиновника, дурные слова о правительстве или путешествие без специального разрешения властей. Вдобавок французы извлекли на свет феодальный обычай трудовой повинности (corvée), заставляя берберов без всякой платы и компенсации обрабатывать землю, которая когда-то принадлежала им.

Камю знал об этой практике, но относился к ней так же, как к битве на Марне. Это несправедливость, но происходящая где-то не здесь – строго говоря, не настолько близко, чтобы она могла помешать Камю идеализировать в ранних эссе алжирскую природу, не обременяя себя мыслями об отчаявшихся и согнанных со своих мест людях. Юный Камю до посещения Кабилии считал, что природа в ее благотворной суровости заставляет человека увидеть всю ошеломляющую простоту жизни: «Между этим небом и запрокинутыми к нему лицами нет ничего такого, за что могли бы ухватиться мифология, литература, этика или религия, – лишь камни, да человеческая плоть, да звезды и те истины, которых можно коснуться рукой»[138].

Однако поездка в Кабилию в начале июня положила конец этой романтике. Озирая с товарищем-бербером этот мир камня и тишины с вершины холма, Камю обрел новое и более глубокое понимание. От звездных глубин ночного небосвода его отвлекли костры, загоравшиеся один за другим в деревне Тизи-Узу у подножья холма. Взглянув на спутника, Камю вдруг осознал предназначение этих костров: это не просто заключительные штрихи для его возвышенного переживания, а единственный источник энергии, доступный неимущим и голодающим поселенцам. Камю наблюдал безмолвно, и прервать молчание пришлось его спутнику: «Спустимся?»[139].

То, что Камю увидел внизу, затмило все его прежние впечатления от алжирской деревни. В очередной раз он столкнулся с зияющей пропастью между словом и реальностью. Его прежнее понимание тишины как непременного условия для познания себя отодвинуто в сторону той истиной, что молчание также может служить политическим и идеологическим целям. Камю знал, что государственное распределение зерна не покрывает потребности людей. «Но я не знал другого: этот дефицит уносит жизни»[140]. Ему уже было известно, что основу рациона местных берберов составляют стебли расторопши, но он не знал, что пятеро детей в одной местности умерли, отравившись ядовитыми корнями[141]. Он знал, что на жалованье, которое выплачивают тем берберам, кому повезло найти работу, не прожить, но не понимал, насколько смехотворны эти суммы; знал, что работать берберам приходится больше, чем позволено законом, но не догадывался, что норма превышается вдвое[142]. Репортажи Камю положили конец губительному замалчиванию бедственной участи берберов, в прах разбив стандартную отговорку имперцев о том, что всему причиной берберский «менталитет» – совокупность местных традиций и обычаев, воздвигающих стену между темными аборигенами и цивилизаторской миссией французов. Чушь, – отвечает на это Камю. Речь идет о воде, продовольствии, дорогах и школах – ничего этого нет в Кабилии, а французские власти палец о палец не ударили.

Камю прислал из Кабилии добрый десяток материалов, пытаясь вспороть завесу молчания, за которой разворачивалась трагедия народа. Писатель подчеркивал, что ситуация требует «неотложного вмешательства: оно отчаянно необходимо»[143]. Ошеломленный пропастью между ценностями республики и реальностью Кабилии, Камю твердо придерживался своих идеалов: сломать систему раздельного и неравного школьного обучения, сделать школы общими. В замалчивании, как он понял, среди прочего виновата и неспособность берберов заявить о своих бедах на языке колонизаторов. Камю писал о людях Кабилии: «[Они получат] больше школ, когда мы разрушим искусственные барьеры, отделяющие местную систему образования от французской». Только так, сидя в одном классе, дети «двух народов, которым пришлось жить бок о бок, смогут узнать друг друга»[144].

В итоге Камю берет на себя долг говорить за les muets, безгласных, – тех, кому заткнули рты административным произволом и узаконенным насилием. Франции следует не только провозглашать республиканизм, но и держаться его на деле: в свете этой идеологии французское имперское наследие выглядит и проблемным, и перспективным. Камю писал: «[Если] колониальным завоеваниям [Франции] суждено когда-либо найти оправдание, то лишь в той степени, в которой мы позволим покоренным народам сохранить их идентичность. И если в этой стране у нас есть хоть одна обязанность – то она в том, чтобы дать этому столь гордому и высокому духом народу сохранить верность себе и своей судьбе»[145].

Вера Камю, что берберов и Францию ждет общий жребий, как теперь видим мы, наивна: возможно, не меньшей наивностью было думать, что этот жребий начертан на французском языке. Равно наивной была его вера в то, что увидеть значит узнать, а знание приведет к практическим изменениям. Если французские политики, писал Камю, независимо от их партийной принадлежности, проедут вслед за ним по Кабилии, они тут же найдут верные решения. Однако эта наивность не должна заслонять неподдельной и твердой приверженности писателя идее всеобщего братства, заложенной в Республике. Более того, его простодушие – если так это называть – происходило от простой, но не примитивной этической позиции: для правильного поступка необходимо правильное видение. Камю рассказывает о посещении гурби, хижины, в деревне Адни: «[В] сумрачном и дымном помещении меня приветствовали две женщины: одна весьма пожилая, вторая в положении. На меня в изумлении уставились трое детишек… Я не заметил вообще никакой мебели. Только после того, как глаза привыкли к полумраку, я разглядел некоторые элементы человеческого быта: три больших таза из белой глины и два глиняных горшка». Камю спросил беременную, «баюкавшую свой огромный живот», где она спит: «[Она] указала на земляной пол у моих ног, рядом с желобом, который служил им туалетом»[146].

Не менее прочная связь соединяла Камю и с молчанием «черноногих» поселенцев. В «Первом человеке» Жак Кормери безуспешно разыскивает в Алжире, «по всей бескрайней и враждебной стране», следы отца-иммигранта. Отец когда-то приплыл туда среди многих «покорителей», которые тесно набивались в трюмы старых пароходов и, достигнув новой страны, сходили на берег, после чего каждый «растворялся в обезличенной истории этой деревни и этой равнины»[147]. Эти «покорители» возделывали землю, а потом возвращались в нее: «Прокладывали борозды, местами все более и более глубокие, а где-то постепенно исчезавшие под наносами, пока не изглаживались совсем, и тогда землю вновь захватывала дикая растительность, – эти люди оставляли потомство и исчезали». Кормери размышляет о том, как поколения завоевателей «исчезли без следа, не открыв себя никому. Их окутало великое забвение… молча, отвернувшись от всего»[148].

В сущности, переселенцы оказываются столь же безликими и безымянными, как арабы в ранних работах Камю. Значит ли это, что он равно безразличен и к тем, и к другим? Или, наоборот, считал, что власть имущие эксплуатировали оба народа, тихо забытых впоследствии историей?

В 1952 году Париж – или, скорее, левый берег – взахлеб обсуждал бурный разрыв между Камю и Сартром. Поводом к разрыву послужил хлесткий, едкий и в чем-то справедливый отзыв на «Бунтующего человека» Камю, опубликованный в журнале Les Temps modernes. Этот ежемесячный журнал, который редактировали Сартр, Симона де Бовуар и Морис Мерло-Понти, быстро проложил себе путь на вершину философско-литературного Олимпа послевоенной Франции. Камю, хотя и был близок к редакционной коллегии, с самого начала держался в стороне от внутренней кухни. После публикации «Бунтующего человека» эта дистанция расширилась до бездонной пропасти.

В ретроспективе идеологический конфликт между Камю и Сартром кажется предопределенным в той же мере, как судьба Прометея. Похоже, Камю чувствовал, к чему идет дело, еще в декабре 1951 года записав в дневнике: «Терпеливо жду катастрофу, которая медленно приближается»[149]. «Бунтующий человек» только что вышел из печати, вызвав немедленный и противоречивый отклик. На его страницах безжалостно и ясно порицалась слепая верность французских коммунистов и интеллектуалов, вступивших в партию или ставших «попутчиками». Камю гневно обличал глухоту французских левых, упорно не замечавших преступлений, которые творились в Советском Союзе под предлогом исторической необходимости, и в ужасе содрогался от доводов, которые разные французские интеллектуалы приводили в оправдание ГУЛАГа и государственного террора. Логика истории, настаивает Камю, стоит принять ее «во всей ее тотальности… начнет все сильней и сильней калечить человека и в конце концов сама превратится в объективное преступление»[150].

Однако для Сартра сама логика анализа у Камю искажает и оклеветывает цели коммунизма. Ко времени выхода «Бунтующего человека» самый влиятельный французский мыслитель пришел к выводу, что исторический момент требует коллективной борьбы, а не личных разногласий. Роскошь свернуть с дороги исторической необходимости недоступна интеллектуалу. И вообще, любая подобная попытка превращает субъекта не просто в постороннего, а хуже – в препятствие на пути прогресса. Сартр обвиняет Камю в преднамеренном неведении: «Вы идете против истории; вместо того, чтобы интерпретировать ее курс, предпочитаете видеть в ней очередной абсурд». Так не годится: «Чтобы заслужить право обращаться к тем, кто участвует в борьбе, вы должны прежде всего стать одними из них, а это значит принимать многое, надеясь изменить малую часть»[151].

Больше, чем критика его эссе, Камю обидел град язвительных и глубоко личных нападок. На страницах Les Temps Сартр принялся осмеивать черты характера Камю, которые считал недостатками. Никто, мол, прежде не осмеливался откровенно говорить с ним из-за «смеси мрачного самодовольства и ранимости», ему присущих. «В итоге вы пали жертвой холодной неумеренности, маскировавшей ваш внутренний разлад, которую вы именовали, кажется, средиземноморским тактом. Рано или поздно кто-то должен сказать это вам; пусть это буду я»[152].

Отповедь Сартра ошеломила Камю. В дневнике он упорно анализирует ситуацию, уверенный, что заигрывать с коммунизмом Сартра и его последователей заставили путы идеологических устремлений. «Но не существует королевской дороги в рабство. Это обман, оскорбление и предательство братьев»[153]. На тех же страницах, наполненных мучительными размышлениями Камю о собственной ценности как писателя и мыслителя, мы встречаем наблюдения, записанные им во время поездки в отдаленные южные районы Алжира в конце года. Этот поистине «королевский» пейзаж, свободный, в отличие от Джемилы, от следов рукотворной культуры, своей незыблемой тишиной смывал беснование каменных джунглей, которое окружало Камю в Париже[154].

В середине декабря, отправившись в одиночку из города Алжира в Лагуат, Камю увидел совсем иную пустыню, чем та, северная, виднеющаяся в мареве между колоннами Джемилы. В городе-оазисе Лагуате он обнаружил «бесподобный образец мощи и незыблемости», сотворенный не человеком, а природой. Даже кладбище там, как отмечает Камю, «усыпано осколками сланца, так что мертвые перемешивались в этих россыпях камня». Углубляясь на юг, Камю оказывается во власти откровенно враждебной природы. Здешняя враждебность отличалось от той, к которой он привык в Париже: величественная, она совершенно не замечала его присутствия. В этом «царстве камней» Камю наслаждался строгостью природы. Она не оставила места ни для иллюзий, ни для мечты: «В этом краю пашут лишь затем, чтобы собрать камни».

Но в его строках не было призыва романтизировать эту землю: безмолвие, излучаемое пустыней, предупреждает Камю, окутывает душевное страдание ее обитателей. Засуха убивает овец десятками тысяч. Картины полевых работ не живописны: напротив, «люди скребут землю, выискивая какие-то корешки». В деревню Гардая Камю въезжал обожженный не только свирепым солнцем, но и зрелищем нищеты. Наедине с дневником он не сдерживает эмоций: «Бухенвальд под палящим солнцем»[155]. Пусть Камю далеко от Кабилии, но поездка в Сахару открыла ему, что тишина не только отражает своего рода нечеловеческое величие, но и участвует в системе человеческого неравенства. Этот мир «тишины и одиночества», отчеркнутый бесконечными горизонтами и исполненный ослепительного света и сверхъестественного покоя, Камю объявляет источником истины[156]. Но эту истину должны защищать люди, чьи голоса могут быть услышаны.

Сюжет – сама простота. Несколько мужчин, работающих в небольшой бочарне, возвращаются в мастерскую после двадцати дней безуспешной забастовки. Ивар, главный герой рассказа, вспоминает эти дни, пока едет в мастерскую на велосипеде. Недавно ему исполнилось сорок, и годы тяжелого физического труда взяли свое: «В сорок, конечно, еще не время уходить на покой, но к мысли об этом мало-помалу начинаешь загодя привыкать»[157]. Размышления о неудавшейся забастовке за повышение зарплаты заостряют у Ивара осознание того, что пройден перевал жизни: он понимает, что уступает свое место в мире. Его наниматель Лассаль в трудном положении. Спрос на деревянные бочки падает, и Лассаль не может поднять рабочим жалованье, не урезав прибыль. А что будет, если мастерская разорится? «Профессию не меняют, если приобрести ее было не так-то просто. А это была трудная профессия, она требовала долгого обучения». Бросить ремесло нечего и думать, но столь же немыслимо жить на гроши и понимать, что работаешь за бесценок. В столь щекотливом положении «придерживать язык» нелегко[158].

Но, приехав в мастерскую, именно это и будет делать Ивар вместе с остальными рабочими. Слезая с велосипеда, он видит товарищей, молча столпившихся перед закрытыми дверьми. В ожидании, пока мастер Баллестер отопрет мастерскую – а он намеренно заставляет ждать, чтобы подчеркнуть их бесправие, – никто из рабочих не произносит ни слова. Так же в молчании они входят один за другим в мастерскую, которая внезапно кажется заброшенной, разбирают инструменты и принимаются пилить, клепать и строгать. Постепенно налаживается ритм, которому их жизни подчинялись до забастовки, и тут в дверях появляется Лассаль. Ивар признает, что хозяин – сам сын мастерового – всегда обходился с работниками справедливо и относился с симпатией. Но вместе с забастовкой пошло прахом что-то еще – неуловимое, но не менее важное. Стараясь держаться непринужденно, Лассаль не спеша проходит по мастерской, приветствуя кого-то из рабочих. Однако в ответ он получает лишь молчание. Наконец он, глядя на рабочих, восклицает: «Верно, мы не поладили. Но тем не менее нам надо работать вместе. Так к чему же все это?».

Молчание, тем не менее, дает плоды – уже через несколько минут. Столкнувшись с немым сопротивлением рабочих, Лассаль выходит за дверь и направляется в дом, который служит ему одновременно и конторой. Через Баллестера он зовет к себе в кабинет Ивара и Марку, профсоюзного уполномоченного. Подходя к дому, рабочие слышат плач ребенка и голос Лассаля, который заверяет жену, что, если девочке не станет лучше, он вызовет врача. В кабинете Ивар и Марку получают от Лассаля обещание, что он поднимет рабочим плату, как только дела пойдут на лад. Все, чего он просит взамен: вернуться к тем отношениям, что связывали их до забастовки. Однако рабочие ничего не отвечают и не пожимают протянутой им руки. Тогда с Лассаля слетает вся его невозмутимость, и он бросает вслед выходящим из кабинета работникам: «Ну и катитесь!»[159].

Они возвращаются в цех, где остальные уже приступили к скудному перекусу. Вынимая из сумки бутерброд, Ивар видит, что араб Саид, его сосед в мастерской, лежа на куче стружек, неторопливо завтракает фигами. Отломив и протянув ему половину бутерброда, Ивар уверяет Саида, что дела поправятся: «Тогда ты меня угостишь». Не сознавая этого, Ивар повторяет ту же мысль, что пару минут назад высказал Лассаль – с той разницей, что теперь протянутая рука не повисает в воздухе.

Вскоре после перерыва Лассаль принимается звонить в рабочий звонок с необычной, как кажется Ивару, настойчивостью. Баллестер отправляется к нему, и через несколько секунд выскакивает, спеша в город за врачом. Дочь хозяина, как узнают рабочие, упала без чувств. За стенами мастерской нарастает и стихает звон сирены скорой помощи, а рабочие продолжают труд в молчании. Ивару хочется поговорить, но ни у него, ни у других, не находится слов. Молчат рабочие и в конце дня, когда Лассаль входит в мастерскую с растрепанными волосами и смущенным видом. После долгого тягостного молчания он бросает: «Всего хорошего» – и затворяет за собой дверь, не получив ответа. «Надо бы окликнуть его», – думает Ивар, но Лассаль уже ушел.

Французское название рассказа Les Muets переводили по-разному: «Молчаливые люди», «Молчание» и пр. Самым точным переводом было бы слово «немые». Ивар понимает, что они с товарищами оказались ввергнуты в состояние немоты. Молчать в присутствии Лассаля, всегда обходившегося с ним по совести, Ивар планировал не в большей степени, чем доживать до сорока или, утомленно катясь на велосипеде утром на работу, отводить взгляд от моря, которое любил в юности. И это не Ивар замолчал, а молчание охватило его и остальных. Попробуй Ивар его нарушить, он не нашел бы в себе ни слов, ни, даже если слова бы нашлись, силы их произнести. В кабинете Лассаля, когда тот высказывал свое предложение, Ивар, «который слушал хозяина, сжав зубы, хотел заговорить, но не смог»[160]. Такой же порыв что-то сказать Лассалю, расстроенному болезнью дочери, возникает у Ивара и в мастерской.

Молчание в бондарне становится эхом великого молчания, царившего в годы оккупации и повлиявшего на Камю[161]. В 1941 году подпольное издательство Editions du Minuit выпустило роман «Молчание моря». Написанный под псевдонимом Веркор Жаном Брюллером, одним из основателей издательства, роман повествует об отношениях между немецким офицером Вернером фон Эбреннаком и двумя французами, дядей и племянницей, в чей деревенский дом его поселили. Образованный, культурный и бегло говорящий по-французски офицер каждый вечер входит в гостиную и обращается к хозяевам с рассуждениями. Но беседу ведет лишь он один: ни дядя, ни племянница не отвечают ни слова. Мужчина дымит трубкой, глядя в потолок, а девушка, будто Пенелопа, не поднимает глаз от вязания. Эти двое, как и Ивар с товарищами, ни разу не обсуждали и уж тем более не планировали заранее такую реакцию. Они «по молчаливому согласию» продолжали вести себя так, будто офицера не существует[162].

И в оккупированной Франции, и в алжирской бондарне молчание, рожденное унижением, превращается в молчание, опирающееся на почти безотчетную защиту достоинства. В такие моменты оно диктуется не волей, а скорее инстинктом. Это напоминает нам, что молчание предшествует языку, и отсылает к доисторическому миру, когда язык еще не вмешивался в наши реакции. Как отмечает Пикар, молчание может существовать и без речи, тогда как речь не существует без молчания[163]. Друг Камю, писатель Луи Гийу, сказал об этом же иначе: «В сущности, мы пишем не затем, чтобы что-то сказать, но для того, чтобы об этом не говорить»[164]. Сегодня мы склонны понимать тишину как прекращение шума, но стоит нам устранить воздействие звука, и мы понимаем, что у тишины есть первобытная функция – служить своеобразным basso continuo[165] в драме нашей жизни.

Но хотя Ивар и персонажи Веркора остаются безмолвными, несмотря на все попытки их разговорить, это молчание не может не прерваться. Французы в конце концов отвечают фон Эбреннаку после того, как тот выясняет, что среди всех офицеров только он один мечтает о содружестве немецкой и французской культур. Узнав, какую участь нацисты готовят Франции, и будучи не в силах вынести потрясения, он просит о переводе на восточный фронт – практически на верную гибель. Он сообщает эту новость в свой последний вечер в доме. Покидая комнату, мужчина замирает на пороге, смотрит на девушку и шепчет: Adieu. Она поднимает взгляд на застывшего в дверях фон Эбреннака и еле слышно отвечает: Adieu, после чего тот исчезает из комнаты и из жизни хозяев этого дома. Наутро дядя и племянница в отсутствие немца завтракают в полном молчании.

Ивар, конечно, не успевает ответить Лассалю «Всего хорошего» даже без слов. Но его порыв – «когда Ивар подумал, что надо его окликнуть, дверь уже закрылась за ним», – хоть и запоздалый, подобен порыву племянницы. В ее случае молчание едва заметно касается речи, у Ивара же речь остается по эту сторону молчания. К тому же здесь рассказ не заканчивается. По дороге домой Ивар не может отделаться от мыслей о больной девочке. Повествование обрывается резко: на террасе Ивар, держа руку жены и глядя на звезды, бурчит: «Эх, в том-то и беда»[166]. Мы не видим того, что видит он, и не слышим того, что он слышит, но эта фраза обнажает принципиальную закрытость человеческой жизни. В сущности, бедой может быть простая и трагичная невозможность сообщения одной жизни с другой и разговора сквозь трудности, присущие любой жизни.

В конце января 1956 года Камю летит из Парижа в Алжир выступать на конференции, посвященной утопичному предположению, что между французами и алжирцами еще возможен мир. Событие, проходившее в самом центре алжирской столицы, едва не обернулось мятежом. И пока на улице бурлила и ревела многочисленная толпа протестующих черноногих, в стенах зала, который назывался – какая ирония – Cercle du progrès[167], Камю пытался сквозь гомон докричаться до аудитории.

«Эта встреча должна была состояться, – объявил он взвинченным слушателям, среди которых были и арабы, и французы, – хотя бы для того, чтобы показать: обмен мнениями возможен»[168]. Он напомнил залу сухие исторические и демографические факты. В Алжире «миллион французов, живущих здесь уже век, миллионы арабских и берберских мусульман, живущих здесь не один век и еще несколько религиозных сообществ»[169]. Однако экстремисты хотят уничтожить эту реальность, терроризируя не только противную сторону, но и умеренных в собственном стане. Если враждующие силы не начнут диалог, то француз решит, что ему «нет дела до араба, хотя в глубине души он чувствует, что араб требует уважения справедливо, а араб уверится, что ему нет дела до француза, хотя он тоже чувствует, что и алжирские французы имеют право на безопасность и достоинство на общей земле»[170]. И если каждый француз и каждый мусульманин и все вместе честно «не постараются понять мотивы противника», то насилие разрушит Алжир.

Ко времени возвращения в Париж Камю уже знал, что так и будет. Конференцию экстренно прекратили сразу после того, как он закончил речь: в окна летели камни, и полицейские кордоны уже едва сдерживали напор толпы. На что еще можно надеяться, если те самые люди, кого должен был защитить призыв писателя к гражданскому согласию, с улюлюканьем ломились в зал?

Вскоре Камю, встретивший с обеих сторон растущую враждебность и увидевший крах своей инициативы, прекратил вести колонку в либеральном еженедельнике L'Express и больше не высказывался об Алжире. Капитуляция французского правительства перед непримиримой позицией черноногих похоронила надежды либералов на то, что республика окажется равна самой себе. Назревала гражданская война, и было ясно, что каждая из сторон будет драться только до победы и полного подчинения противника. Камю говорил себе: лучше всего молчать, чтобы ничего не добавить «ни к бедствиям Алжира, ни к уже написанным глупостям»[171]. Кроме молчания у Камю не осталось ничего.

И его реакция не понравилась ни его друзьям, ни врагам: особенно ярко это высветилось в декабре 1957 года, когда Камю приехал в Стокгольм получать Нобелевскую премию по литературе. Сегодня это событие памятно не столько нобелевской речью лауреата, сколько его горячим спором с алжирским студентом за день до церемонии. На творческой встрече Камю со студентами шведских университетов молодой человек из Алжира принялся упрекать писателя в том, что тот молчит о ситуации в стране. Камю пытался ответить, его то и дело перебивали, но в итоге он высказал свою позицию: «Да, молчу уже год и восемь месяцев, но это не значит, что я ничего не делаю. Я всегда стоял за справедливый Алжир, где мирно сосуществуют два равноправных народа. Я неоднократно требовал, чтобы народ Алжира по всей справедливости получил все демократические права». Спираль насилия в Алжире раскручивается быстро, и Камю боится, что его слова, какими бы они ни были, могут привести к дальнейшей эскалации. Студента этот ответ не остановил, и тогда Камю поставил в разговоре точку: «Я всегда осуждал террор. Но также я буду осуждать терроризм, который бьет вслепую, например на улицах Алжира, и который может унести жизнь моей матери, коснуться моей семьи. Я стою за справедливость, но мать я буду защищать вперед справедливости»[172].

Такова версия, известная нам благодаря репортажу, опубликованному на следующий день в газете Le Monde. Настоящий же ответ Камю был совсем иным: «Сейчас кто-то закладывает бомбы в алжирских трамваях. В одном из этих трамваев может оказаться моя мать. Если это справедливость, то я предпочту уберечь мать». Редакция Le Monde, которая симпатизировала алжирским националистам и всем сердцем презирала Камю, напечатала поправку лишь через три дня. Как и любое опровержение подобного рода, это тоже было предано немедленному забвению[173].

Справедливость, любовь, молчание: это, что интересно, тот же самый набор идеалов, который мы встречаем в самом обсуждаемом из высказываний Камю. Безусловно, легко вообразить, что требование справедливости, самого общественного из благ, противоречит требованию любви, самой личной из ценностей. Как показывает ответ писателя алжирскому студенту, Камю не был согласен с тем, что любовь и справедливость не просто сосуществуют, но и действуют совместно. Для Камю любовь и справедливость – два абсолютно неразделимых идеала, привязывающих нас к миру и друг к другу. В последние месяцы оккупации Франция переживала гражданскую войну иного толка, и Камю в те дни придерживался убеждения, что надлежит «утверждать справедливость, созидать счастье, чтобы противостоять миру несчастий»[174]. Однако в алжирской мясорубке, где истребление мирных жителей не было ни «слепым», ни «беспорядочным», – напротив, обе стороны старательно били именно по гражданскому населению, чтобы сеять ужас, – люди забыли о долге оставаться верными мирозданию и позволили воцариться несправедливости и несчастью.

В письме в редакцию Le Monde Камю не только исправил искаженное высказывание, но и уточнил, хоть и не впрямую, причины своего молчания: «Еще я хотел бы добавить в отношении задававшего мне вопросы молодого алжирца: я чувствую себя ближе к нему, чем ко многим французам, которые рассуждают об Алжире, не зная его. Этот парень знал, о чем говорит, и на его лице отражалась не злоба, а отчаяние и горечь. Эту горечь я разделяю». Слова оказывались в лучшем случае бесполезными, а в худшем – раздували ширящийся пожар войны в Алжире. С матерью Камю ощущал в безмолвии, как «безмерная жалость, переполнявшая его сердце, излилась наружу». Похожее было в случае с тем студентом: «В молчании все проясняется»[175]. Камю решил, что трагедия его родного Алжира требует от него хранить молчание.

Когда вокруг все умолкают, велик соблазн говорить, даже кричать, и сложно сказать, в чем причина: чувство неловкости перед окружающими или затаенная боль от того, что невозможно высказать словами. Это также повод для комментаторов торопливо заполнять словами те пробелы, которые, намеренно или нет, оставил тот, кто промолчал. Но мы должны сопротивляться этому соблазну, хотя бы потому что Камю сам указал нам ответ. В эссе «Возвращение в Типаса», написанном вскоре после того, как Алжир начал войну с самим собой, Камю повествует о собственной попытке уравновесить два великих стремления своей жизни, «даже когда они спорят между собой»: великолепие мира и нравственный долг личности. «Да, есть красота и есть униженные. И как бы это ни было трудно, я хотел бы никогда не изменять ни той, ни другим… [Но] и это похоже на мораль, а мы живем для чего-то такого, что выше и больше морали. Если б мы могли назвать это, но какая немота![176]»[177]

Молчание Камю о войне, которая терзала его родной Алжир, подаривший ему едва ли не все образы прекрасной земли, не поднималось над моралью. Нет, оно коренилось в понимании того, что униженные сражаются по обе стороны: таково большинство арабов и большинство черноногих. В сущности, истины, столкнувшиеся в Алжире, – который был для Камю не контуром на карте, а самой жизнью, местом, где оставалась его семья, его мать, – писатель примирить не мог. В нобелевской речи он сказал, что молчание во время некоторых событий «приобрело грозный смысл»[178]. Алжирская война стала для Камю одним из таких событий – трагедией, в которой какие-либо дальнейшие слова будут хуже, чем бесполезными, потому что, бессильные остановить катастрофу, они только затеняют ее размах и значение.

О Фридрихе Ницше Камю узнал в юности: этого философа ему открыл университетский преподаватель и наставник Жан Гренье, и первое изданное эссе Камю под редакцией Гренье в журнале Sud посвящалось Ницше и музыке. Ницше Камю увлекся на всю жизнь. О своем восторженном и одновременно критическом взгляде на этого философа он то и дело писал в дневниках. «Тем, кто я есть, я отчасти обязан Ницше» – благодарно признавал Камю[179].

Больше всего в Ницше Камю восхищал хлесткий и язвительный стиль, а также беспощадно ясная картина мира, не оставлявшая места религиозным или метафизическим конструктам, нагроможденным людьми. В «Мифе о Сизифе» Камю восхищается тем, как Ницше зачеркнул любую надежду на будущее: «Ницше, вероятно, единственный среди близких ему по мысли художников, кто вывел крайние следствия из эстетики Абсурда: суть его последнего обращения к нам основана на бесплодном и всепобеждающем отрицании иллюзий и упрямом отказе от какого бы то ни было потустороннего утешения»[180]. Считая себя исследователем всех видов нигилизма, расцветших в нашем опустошенном мире, Ницше имел храбрость называть пустоту пустотой. И все же он был нигилистом не по призванию, а по необходимости: «И себе самому, и другим он поставил диагноз – бессилие верить и потеря изначального фундамента всякой веры – доверия к жизни»[181].

Мишель Онфре замечает, что Камю, вдумчивый читатель Ницше, при этом не был ницшеанцем[182]. Ко времени выхода «Мифа о Сизифе» Камю уже видел, что Ницше захватил не только его, но и умы других читателей, однако с катастрофическими последствиями. В мире, освобожденном от Бога и морали, и в самом деле стало возможно все. Под солнцем Алжира любовь к судьбе – Ницшеанская amor fati, его Заратустрово «Да!» всем радостям и горестям – прекрасно вписывалась у Камю в его юношеское восхищение миром. Но стальное небо над Аушвицем, настаивает философ, заставляет пересмотреть существующие интерпретации наследия Ницше. Мы знаем, пишет Камю, «каковы были его последователи и во имя какой политики ссылались на авторитет того, кто называл себя последним антиполитичным немцем. Он воображал тиранов художниками. Но для посредственностей тирания куда естественнее, нежели искусство»[183].

При этом Ницше оставался в философском обиходе Камю до конца. 2 января 1960 года машина, в которой ехал Камю, врезалась в придорожный платан; Камю и его друг Мишель Галлимар, сидевший за рулем, погибли на месте. Портфель писателя отлетел на несколько метров. В нем обнаружили удостоверение личности, рукопись «Первого человека» и две книги: «Отелло» Шекспира и «Веселую науку» Ницше. В этом собрании афоризмов Ницше состязается с Сократом – философом, который никогда не писал, но в то же время, насколько можно судить, за словом в карман не лез. Как пишет Ницше, Сократ «был не только мудрейшим болтуном из когда-либо живших: он был столь же велик в молчании». Дальше он иронически сетует на то, что Сократ не смог промолчать, когда это было нужнее всего: перед смертью он произнес, обращаясь к другу Критону, ставшую знаменитой фразу-загадку: «Мы должны Асклепию петуха». Согласно Ницше, это выдает, ни больше, ни меньше, что даже Сократ, храбрейший и жизнерадостнейший из людей, все же «страдал от жизни». В итоге Ницше заключает: «Мы должны превзойти и греков!»[184].

Но должны ли? В записных книжках Камю рассказывает о поездке в Турин в 1954 году. Рассказывают, что именно там в 1889-м Ницше, увидев, как извозчик хлещет кнутом падающую с ног лошадь, бросился к ним, обнял животное и рухнул на мостовую. Через несколько дней к Ницше приехал Франц Овербек, и философ с плачем бросился на шею потрясенного друга. Вскоре после этого Ницше перенес удар и до самой смерти, последовавшей в 1900 году, больше не разговаривал. «[Эту историю] я никогда не мог читать без слез», – писал Камю[185]. Он долго стоял перед домом, где произошла та встреча Ницше и Овербека, безуспешно пытаясь представить эту сцену. И так и не оставил попыток: в своем кабинете он повесил на стену подаренный ему другом Рене Шаром фотопортрет Ницше. Изображенный на этом снимке человек, который написал «Так говорил Заратустра», уже ступил в область вечного безмолвия[186].

Эрик Хеллер красноречиво писал о «потоке артикуляции» Ницше – силовом поле слов, ограждающем от того, что Хеллер именует Ницшевским страхом невыразимого: его эпической и обреченной на неудачу попытки «уклониться от быстротечности, забвения, бессвязности»[187]. В красочный портрет Хеллер вплетает одну нить: видение, в котором Ницше являлся незнакомец и, не умея говорить, издавал «устрашающе нечленораздельные звуки». Как Хеллер советует не увлекаться толкованием подобных ярких моментов, так и мы будем осмотрительны с Камю. Однако в его записных книжках мы находим удивительную перекличку с этой историей про Ницше. Летом 1956 года, незадолго до того, как в Алжире вспыхнула война, Камю пишет о «Первом человеке»: «Роман, в конце. Мама. О чем говорило ее молчание. О чем кричала ее немая улыбка. Мы воскреснем. Ее терпеливость на аэродроме, посреди всего этого машинно-делового мира, молча ждать, как уже много тысячелетий во всем мире старые женщины ждут, пропуская всех вперед. И уже потом, маленькая, сухонькая, начинающая горбиться от старости, по огромному этому полю, к ревущим чудовищам, придерживая ладонью свои гладко зачесанные волосы»[188].

Конечно же, в видении Камю нет ничего чудовищного, и он не пытался отделаться от этого образа. Напротив, он преданно кружил вокруг него, как в творчестве, так и в жизни, озадаченный молчанием матери – ее неспособностью выразить в словах любовь к сыну. Меньше чем за год до смерти Альбер прилетел в Алжир к матери, которая попала в больницу: пока семья сидит у ее кровати «в тягостном молчании и ожидании», его мать «страдает молча». Ее молчание, упорное и глубокое, не только заставило Камю говорить, но и привязало его к миру. После одной особенно тяжелой ночи во время того приезда писателя в Алжир на город пролился утренний дождь: «Глицинии: всю мою юность они наполнили своим запахом, густым и загадочным жаром… Вновь и вновь, без конца. Они были для меня более живыми, более заметными в моей жизни, чем многие люди… кроме той, кто сейчас мучается рядом со мной, и чье молчание половину моей жизни беспрестанно говорит со мной»[189].

Как его мать, как мы и, возможно, даже Сократ, Камю страдал от жизни, не считая при этом, что ее нужно преодолевать.

Мера

Ближе к концу «Бунтующего человека», завершив мрачное восхождение по морально и интеллектуально выжженному склону послевоенной Европы, Камю описывает открывшуюся ему картину:

Но, несмотря на все свои победы, исторический абсолютизм никогда не переставал сталкиваться с необоримой потребностью человеческой натуры, потребностью, чью тайну хранит Средиземноморье, где разум издавна породнился с беспощадным солнечным светом… Брошенные на землю поруганной Европы, где, лишенная красоты и дружбы, издыхает горделивейшая из человеческих рас, мы, уроженцы Средиземноморья, продолжаем жить все тем же светом. В самой сердцевине европейской ночи ждет утренней зари солнечная мысль, цивилизация с двойным ликом. Но уже сейчас она озаряет нам путь к подлинному господству[190].

Хотя выводы Камю о неразделимой природе тоталитаризма и коммунизма оказались пророческими, а лиризм его текстов восхищает, у современников-интеллектуалов и то и другое вызывало зубовный скрежет. Как я уже отмечал, «Бунтующего человека» сегодня помнят преимущественно как причину фееричного скандала между Камю и Жан-Полем Сартром. Но Сартр оказался не единственным хулителем «Бунтующего». Ожесточенная перепалка между Камю и основоположником сюрреализма Андре Бретоном высветила одновременно и масштаб ставки в идейном споре, и личные качества противников. В главе «Бунтующая поэзия» Камю бичует сюрреализм за его приверженность бессознательному и иррациональному, которая гарантированно ведет человека в рабство. И здесь же он обличает моральную безответственность провокационного высказывания из «Второго манифеста сюрреализма», программного текста движения. Со страниц манифеста Бретон словно подстрекает читателя открыть беспорядочную пальбу из пистолета в уличной толпе. Разъяренный Бретон осмеял стремление Камю соединить бунт и умеренность: «Если из бунта изъять его огненную сущность, что там останется?»[191].

В этой литературной перепалке аргументы ad hominem затмевают огромную моральную и политическую важность вопросов, поставленных в «Бунтующем человеке». Для Камю дело обстояло просто: принять эсхатологические обещания коммунизма он не мог в той же степени, что и терпеть сложившийся порядок вещей. В «Бунтующем человеке» он намеревался нащупать опору, которая позволит отвергнуть оба варианта, и найти ее в абсурдной природе мира – мира, где Средиземноморье выступает источником той самой сущности, которую столь яростно пинали Сартр и Бретон, la mesure.

В начале 1942 года Камю пишет в дневнике: «Калипсо предлагает Улиссу выбор между бессмертием и отечеством. Он отвергает бессмертие. В этом, быть может, весь смысл „Одиссеи“»[192]. Для Камю здесь скрывался смысл не только «Одиссеи», но и всей Древней Греции. Именно умеренность Одиссея, избирающего жизнь в мире, лежит в основе мировоззрения древних греков. Как напишет Камю почти двадцатью годами позже в «Бунтующем человеке», гомеровский герой «отвергает божественную природу, чтобы принять судьбу и беды обычного человека». И мы должны, подобно Одиссею, избрать «Итаку… Залитый светом мир остается нашей первой и последней любовью»[193].

Таким образом Камю соединяет ностальгию Одиссея – его двадцатилетний ностос, или возвращение домой, – с собственной острой тоской по дому. Эта тоска была не только физической – по земле, морю, синеве небес и яркому солнцу родного Алжира, – но и метафизической: жаждой смысла или цельности жизни, которые он сильнее всего чувствовал в детстве. Это двойное чувство утраты пронизывает не только страницы «Бунтующего человека», но и все тексты Камю, от первых эссе до последнего и не оконченного романа «Первый человек».

Ностальгия, однако – сложное явление. До того, как принести клятву на верность Итаке, Одиссей успел потерять всю команду, увидеть леденящие кровь злодеяния, посетить царство мертвых и переспать с несколькими малыми богинями. Мало того: он узнал, что Итаку захватила и грабит орда женихов, которые разгульно пируют в его дворце и состязаются за руку Пенелопы. Конечно, Одиссей истребит всех женихов – включая тех, как сообщает нам Гомер, кто вовсе не заслуживал такой участи – и подведет Итаку к порогу гражданской войны. Лишь только вмешательство Афины, которая лишит враждующих памяти о причине раздора, вернет мир на этот скалистый остров, омываемый волнами Средиземного моря.

Камю не останавливается на этих деталях, но они живо перекликаются с его жизнью верного сына античной Греции и современного Алжира. Греческий миф дал Камю возможность выразить приверженность обеим культурам. Он пишет: «Мифический мир, где я чувствую себя дома, – это мир греческих мифов», который распространяется на южный берег Средиземного моря[194]. Строго говоря, Камю столь глубоко вгрызался в греческие мифы не только затем, чтобы найти смысл собственной жизни, но и – не в меньшей степени – чтобы помочь нам найти смысл наших. Шла ли речь об охваченном войной Алжире или о лишенном смысла мироздании, Камю спешил за помощью к грекам в надежде, что они выведут его из тупика.

Филолог-классик Ульрих фон Виламовиц-Мёллендорф однажды заметил: «Чтобы древние заговорили с нами, мы должны напоить их собственной кровью»[195]. Камю о том же высказался так: «Мифы не живут сами по себе. Они ждут, чтобы мы дали им плоть и кровь»[196]. Обретя их, мифы растут и достраиваются. Вскоре после выхода «Мифа о Сизифе» (1942) Камю решает, что не следует останавливаться на абсурде. Да, это точный диагноз человеческой ситуации, но писатель понимает, что он ничем не поможет Франции в ее отчаянном положении страны, порабощенной нацистами. К тому времени, когда Камю вступил в Сопротивление, став в итоге редактором подпольной газеты Combat, он уже обдумывал следующий цикл сочинений: посвященный теме бунта. Так возникли «Чума», «Праведники» и «Бунтующий человек»: новая трилогия, которую Камю связал с Прометеем.

Как мы видели в предыдущей главе, Камю заинтересовался Прометеем даже раньше, чем Сизифом. В 1937 году он адаптировал для театра Théâtre du travail, который основал с группой друзей, выполненный Полем Мазоном французский перевод трагедии Эсхила «Прометей прикованный». В те же дни Камю вступил в коммунистическую партию: молодому французскому алжирцу драма казалась идеальным способом соприкосновения с рабочим классом и просвещения. В манифесте, написанном Камю, театр провозглашал своей задачей «показать, что искусству порой стоит спускаться с башни из слоновой кости… [и] восстанавливать человеческие ценности»[197].

В Прометее Камю нашел великолепного союзника для своего похода. Как и в случае с персонажем «Мифа о Сизифе», Прометей Эсхила – лишь один из вариантов этого мифического героя. Например, Гесиод в «Теогонии» показывает Прометея, который не так уж сильно отличается от Сизифа: болтливый титан, то и дело обводящий Зевса вокруг пальца. Решение Прометея даровать людям огонь – за это громовержец приковал героя к скале, и каждый день орел клевал ему печень – тоже, судя по всему, продиктовано желанием досадить владыке Олимпа.

У Эсхила же в «Прометее прикованном» герой – поистине трагическая фигура. Единственная дошедшая до нас пьеса из предполагаемой трилогии заканчивается тем, что Прометей и в цепях отказывается покориться. Посланцу Зевса Гермесу он отвечает, что никакая мука не сломит его воли: «Ни хитрости, ни пытки нет, которыми / Меня склонить удастся к откровенности, / Пока с меня он мерзких не сорвет цепей»[198]. Для Камю, воинствующего левого, которого условия жизни арабов ужасали не меньше, чем положение бедных рабочих из черноногих, этот случайный финал (по некоторым обрывочным свидетельствам трилогия завершалась освобождением Прометея по милости Зевса) подходил лучше всего. Меньше чем через год после постановки пьесы Камю вновь обращается к образу Прометея, озаренному пламенем революции: «Весь революционный дух заключается в протесте человека против условий человеческого существования. В этом смысле он является в той или иной форме единственной вечной темой искусства и религии. Революция всегда направлена против Богов – начиная с революции Прометея»[199].

Но это ощущение революционного натиска, эта беспримерная отвага бунта против богов и порядка, который они оберегают, тоже привлекает молодого и высоко метящего писателя, безоговорочно очарованного физической красотой своей страны. Не минует и года после постановки, и Камю в записных книжках дает себе совет «открыть чрезмерность в умеренности»[200]. В написанном в 1936 году эссе «Брачный пир в Типаса» Камю также поет гимны чувственной чрезмерности: «Мы идем навстречу любви и желанию. Мы не ищем поучений, проникнутых горькой философией, которых обычно ждут от всего величественного. Все, кроме солнца, поцелуев и диких запахов, кажется нам пустым… Здесь мне нет дела до порядка и меры»[201]. И еще патетичнее: в Типасе, этом портале в Античность, Камю понимает, что «избранничество… это право безмерно любить»[202].

Трагедия для Камю представляет собой опорный элемент того, что он называл la pensée de midi – особого мировоззрения, свойственного средиземноморским народам. В том же году, когда его театр поставил «Прометея прикованного», Камю прочитал в алжирском Maison de la сulture лекцию под названием «Новая Средиземноморская культура». Он представил концепцию «медитерранизма» – движения, основанного в межвоенный период алжирским писателем Габриэлем Одизио, который хотел отвоевать «дух Средиземноморья» у итальянских фашистов, поклонявшихся древнему Риму, и вернуть его под эгиду греческого гуманизма[203].

Впрочем, понимание «Средиземноморья» у Камю не всегда вполне следовало реальной географии. В разделе лекции, озаглавленном «Свидетельства», или «Очевидные факты», Камю не во всем придерживается собственно фактов. «Средиземное море, – пишет он, – это водоем, связывающий примерно десяток разных стран». В каждой из них наблюдается одинаковое «восприятие жизни» у «неформально одетых людей», которые ведут «всем нам знакомую бурную и яркую жизнь»[204].

Кроме, разве что, неформально одетых людей из районов Северной Африки или Ближнего Востока. В 1937 году Средиземное море омывало берега не десяти, а пятнадцати стран. В своем подсчете Камю словно отдает предпочтение Европе. Он полностью забывает о Египте и восточном побережье, а две упомянутые им «арабские» страны – Алжир и Тунис – находятся под французским владычеством. Более того, Камю рассуждает о происхождении и развитии христианства и иудаизма, но ни слова не говорит об исламе. Наконец, заводя речь об «арабах», не снимет вопросы, а лишь множит их. Северная Африка, заявляет он, «одно из немногих мест, где Запад и Восток обретаются бок о бок. И здесь, на стыке культур, едва ли заметишь разницу между тем, как живут на набережных Алжира итальянцы и испанцы и их соседи арабы». Но даже если мы учтем социальное расслоение, характерное для черноногих, среди которых были и богатые землевладельцы, и нищие рабочие (к последней группе принадлежала семья Камю), то и в экономическом, и в правовом, и в социальном плане европейских поселенцев в Алжире от берберских и арабских автохтонов отделяла бездонная пропасть.

Неудивительно, что один из самых влиятельных авторов, критиковавших Камю с позиций антиколониализма, Конор Круз О'Брайен пришел к выводу, что, продвигая новую средиземноморскую культуру, алжирский мыслитель «показывает неспособность думать иначе, чем категориями типичного француза»[205]. Вместе с тем, как показал Нейл Фоксли, попытки Камю предложить новую средиземноморскую идентичность – иначе говоря, сотворить миф, отвечающий вызову его времени – имели целью не замалчивание реалий колониализма, а обнажение его слабых сторон[206]. В этом случае контекст не менее важен, чем сам текст. Maison de la Culture организовала Коммунистическая партия Алжира, единственная политическая сила, которая боролась за гражданские и политические права арабско-берберского коренного населения. Именно эта политическая платформа привлекла Камю (ненадолго) в ряды партии, а еще раньше, в бытность лицеистом – в журнал Ikdam. Этот журнал, основанный внуком алжирского националиста XIX века Абд аль-Кадира, призывал Французскую республику распространить права человека и гражданина на арабов и берберов, находящихся под ее властью[207].

В год, когда Камю провозгласил рождение новой средиземноморской культуры, он начал работать в независимой газете Alger républicain. Там он быстро вырос от ведущего хроники происшествий до корреспондента-расследователя, и одним из его самых ярких материалов стала серия репортажей 1939 года из Кабилии, области на востоке Алжира. Первый репортаж серии молодой журналист красноречиво озаглавил Grèce en haillons – «Греция в рубище». В этом тексте ностальгия Камю по античной Греции сочетается с гневом, вызванным современным состоянием Алжира: «Приближаясь к предгорьям Кабилии, завидев деревушки, притулившиеся у вершин, людей в белых шерстяных одеяниях, проселки, обсаженные оливами, смоквами и кактусами, простоту пейзажа, земли и жизни людей, волей-неволей думаешь о Греции»[208].

Стоило, однако, автору углубиться в эти края, как идеальный образ античной Греции рассеялся, вытесненный суровой реальностью местной жизни. Было, например, общеизвестно, что зерна, распределяемого государством, недостаточно для здешнего населения, но прежде Камю не знал, что «этот дефицит уносит жизни»[209]. Далее он описывает кошмарный быт деревень, где истощенные дети играют возле открытых помойных ям, без чувств падают от голода в школьных классах, дерутся с собаками за объедки, корчатся в судорогах и умирают, наевшись ядовитых кореньев. Крайняя нищета Кабилии показала всю лживость имперцев с их отговорками – например, о том, что в бедах берберов повинен их «менталитет». Чушь, – отвечает на это Камю. Речь идет о воде, продовольствии, дорогах и школах – ничего этого нет в Кабилии, а французские власти не ударили палец о палец. Камю передал из Кабилии десяток репортажей, в которых повторялась одна и та же мысль: нельзя вуалировать бедствия «пустословием и размышлениями. Эти люди требуют нашего внимания и отчаиваются получить его»[210].

Глядя сквозь призму последовавших событий, можно заключить, что позиция, которую выбрал Камю-журналист в дни работы на Ikdam и Alger républicain, просто наивна. Пожалуй. Но в межвоенные годы подобная наивность еще сохраняла моральную убедительность. Камю относился к небольшому числу французских алжирцев, которые искренне видели в политике ассимиляции, официально проводимой Парижем, не завесу над жестокой реальностью колонизации, а метод формирования подлинно единой нации[211]. Колониальная политика Франции, несомненно, замешивалась на расизме и патернализме. Однако исполненное интернационального и демократического духа 1789 года французское республиканское кредо еще имело власть вдохновлять таких особенных людей, как Альбер Камю, на труд ради будущего Алжира, полностью французского, полностью республиканского и полностью свободного для всех, кто в нем живет.

Тему свободы и ответственности Камю продолжает исследовать на примере фигуры Прометея. В 1947 году, пока в послевоенной Европе устанавливается вечная, как это видится многим, зима, Камю публикует «Прометея в аду». Это короткое лирическое эссе начинается с вопроса: что мог бы значить Прометей в мире, пережившем мировую войну, избавленном от угрозы нацизма, но теперь оказавшемся заложником противостояния капитализма и коммунизма. Отвечая, Камю колеблется между политическим и метафизическим, физическим и духовным мирами: «Прометей был героем, который так любил людей, что подарил им сразу огонь и свободу, ремесло и искусство. Сегодня человечеству нужно только одно, только одно его заботит – ремесло. Его мятеж воплощается в машинах, а искусство и все, что стоит за искусством, оно считает лишь помехой и признаком рабства. Прометей же, напротив, никак не отделял машину от искусства»[212].

Появись тот самый Прометей, столь ненавистный Зевсу, среди руин послевоенной Европы, технологические и идеологические боги эпохи точно так же избавились бы от него: «Приковали бы его к скале во имя той самой человечности, которую он прежде всего олицетворяет»[213]. Люди, выбравшие «историю» – то есть принявшие милленаристское видение, предложенное коммунизмом – предали Прометея, «юношу „с мыслью отважной и чуткого сердцем“», и его наследие[214]. Хотя у Прометеева бунта есть причина – или, точнее сказать, причины – Камю не перестает размышлять о его героическом жесте, о самом акте восстания против власти Зевса. В финале «Прометея прикованного» мы видим бога, который, не соглашаясь прекратить бунт и смириться с установленным порядком, подвергается чудовищным истязаниям. В его последних словах: «Без вины страдаю – глядите!» звучит романтика бунта против судьбы, столь привлекавшая юного Камю.

В то же самое время Камю становится редактором в «Галлимаре», где запускает серию изданий под общим названием Espoir. Несомненно, самым важным его открытием при работе над серией стала Симона Вейль. Радикальная политическая мыслительница, философ и религиозный мистик, она умерла в относительной безвестности в 1943 году в Англии, куда переехала двумя годами ранее, чтобы примкнуть к «Свободной Франции» генерала де Голля. Из всего ее наследия к тому времени было издано лишь несколько разрозненных статей и эссе. В следующие несколько лет Камю в сотрудничестве с семьей Симоны подготовил к печати и опубликовал несколько ее работ, начиная с политических эссе, прежде всего «Укоренения», и заканчивая религиозными трудами, такими как «Сверхъестественное знание» (La Connaissance surnaturelle).

Из того, что объединяло Камю и Симону Вейль, важнее всего оказался их общий интерес к Древней Греции. В 1953 году Камю опубликовал «Греческие истоки» (La Source grecque) – сборник эссе Симоны Вейль о греческой Античности. Особенно примечательно то, что сборник содержал знаковый текст «Илиада, или поэма о силе» и введение в философию Гераклита.

Влияние Симоны Вейль на Камю трудно измерить. В 1958 году на пресс-конференции в Стокгольме Камю-нобелиат упоминает как близких ему лишь двух французских авторов: своего близкого друга поэта Рене Шара и Симону[215].

Биограф Камю Оливье Тодд отмечает, что Вейль «очаровала» Камю, но он не любил в ней «влечения к страданию и смерти»[216]. В частности, Камю впечатляли ее политические взгляды: писатель считал откровением анализ человеческих нужд и обязанностей в «Укоренении»[217]. Не менее поразительными оказались для Камю рассуждения Симоны Вейль о Древней Греции, особенно о «силе» в гомеровском эпосе и эсхиловских трагедиях. По мнению Вейль, сила – это грубая сущность, проникающая всюду и с одним и тем же эффектом. Беспристрастная и неотвратимая, сила уравнивает могущественных и ничтожных, превращает жертву и агрессора в «вещи». «Но как без милосердия сила крушит несчастных, так немилосердно опьяняет она всякого, кто обладает ею (или думает, что обладает), – пишет Вейль. – На самом деле ею не обладает никто»[218].

Однако люди, обладающие властью, раз за разом злоупотребляют своим могуществом, не сознавая, что их владение силой – не более чем иллюзия. Воздаяние наступает неизбежно – таким способом боги восстанавливают космическое равновесие. По Симоне Вейль, такая форма баланса или перерасчета «была у греков первостепенным предметом размышлений. В этом вся душа гомеровского эпоса. Эта идея <…> является главной пружиной действия в трагедиях Эсхила»[219]. Далее Вейль отмечает, что эту концепцию баланса Запад утратил: фактически, он «ни в одном из своих языков не имеет теперь даже слова, чтобы ее выразить. Идеи предела, меры, равновесия, которые должны были бы определять жизненное поведение, не имеют ныне другого применения, кроме служебного – в технической сфере. Мы геометры только по отношению к материи; а греки были геометрами, в первую очередь, в обучении добродетели»[220].

В произведениях прометеевского цикла Камю, особенно в «Чуме» и «Бунтующем человеке», отражается по-вейлевски строгое, но многогранное видение космоса. В сердце двадцатого столетия Камю, воссоздает и переосмысляет мистерию, обнаруженную им в трагедии Эсхила, в свете работ Вейль. Это вселенная, где в равной мере правы и Прометей, и Зевс, но ни один не оправдан, где боги ставят Агамемнона перед невозможным выбором принести в жертву дочь или отказаться от попыток вернуть Елену и отстоять греческую честь. Иными словами, это та вселенная, где люди подвергаются «сверхъестественной необходимости», как называет это Бернард Уильямс[221]. Или, как признается герой «Чумы» доктор Риэ в ответ на вопрос, против кого он сражается: «Сам не знаю, Тарру, клянусь, сам не знаю»[222].

Вероятно, Камю счел эту трагическую концепцию силы особенно уместной в послевоенном французском Алжире. В середине 1945 года он возвращается на родину после почти трехлетнего перерыва. Большую часть апреля он колесит по стране, не боясь ширящихся слухов о расправах и оценивая, как сказалась война на отношениях черноногих и арабо-берберского населения. Едва он успел вернуться в Париж, как вспыхнула страшная резня в Сетифе, начатая 8 мая арабами и завершившаяся широкой карательной операцией французских войск.

Его первая статья под хлестким заголовком «Кризис в Алжире» вышла 13 мая в газете Combat, издании Сопротивления, которое Камю редактировал в годы войны. Предостерегая «о серьезных трудностях, с которыми сегодня борется страна», Камю сообщает, что со времен его первой поездки в Кабилию в жизни сельского населения Алжира вряд ли что-то заметно поменялось: слишком мало провизии, слишком много ртов, слишком много республиканских идеалов втоптано в грязь корыстными черноногими и бесполезными французскими чиновниками. Люди, страдающие от этой политики, как пишет Камю, «ничем не хуже нас, если не считать условий, в которых они вынуждены жить», при этом многие из них «последние два года провели, сражаясь за свободу Франции». Долг Франции очевиден: «победить жестокий голод и исцелить истерзанные души»[223].

Камю твердо исповедует всеобщность человеческого достоинства, при этом неизменно помещает в фокус внимания личность. Все французские поселенцы обязаны «понять [алжирских мусульман], прежде чем осуждать их»[224]. Франции, как заявляет Камю, придется «вторично покорять Алжир»[225]. Это скандальное заявление подчеркивало простую правду: идеалы республики не распространяются дальше европейских районов столицы. Чтобы Алжир остался частью Франции, его нужно покорить снова, но не силой оружия, а добросовестным и систематическим применением прав, обязанностей и преимуществ французского гражданства. В завершающей статье серии Камю пишет: «Нашему лихорадочному и необузданному желанию власти и экспансии не будет никакого оправдания, если мы не уравновесим его неустанным стремлением к справедливости и духом самопожертвования. Невзирая на жестокие репрессии, которым мы подвергли сейчас Северную Африку, я убежден, что эпоха западного империализма окончена»[226].

Куда лучше многих современников Камю понимал, что девиз газеты Combat «От Сопротивления к Революции» вдохновлял не только тех, кто оказался в нацистской оккупации, но и тех, кто жил под французским колониальным гнетом. Цивилизаторская миссия Франции будет успешной лишь в том случае, если она принесет «более полное освобождение всем, кого она порабощает». Если же Франции это окажется не по силам, она «пожнет ненависть, как и все завоеватели, которые доказывают свою неспособность продвинуться дальше победы». Предостережение Камю не повторять тот опыт, который Франция сама прошла в дни нацистской оккупации, примечательно: немногие среди левых, не говоря уже о правых, могли описать действия Франции в Алжире терминами такого рода. Впрочем, еще важнее его призыв к справедливости: несмотря на только что пролившуюся кровь. «Несчастные и невиновные французы лишились жизни, и это преступление не имеет оправданий. Но я надеюсь, что на убийство мы не ответим ничем иным кроме справедливости, чтобы не сотворить непоправимого зла»[227].

Его надежды оказались мертворожденными. В 1955 году, в дни, когда в Алжире разгоралась война, Камю отправляется в Афины с лекцией о будущем трагедии. Если ранее Камю считал «Прометея прикованного» сюжетом о принимающем муку боге, то теперь он видит в этой трагедии более глубокий смысл. Камю сообщает слушателям:

Силы, противостоящие в трагедии, одинаково законны и оправданны. Прометей одновременно справедлив и несправедлив, и беспощадно угнетающий его Зевс тоже прав. Суть мелодрамы можно выразить словами: «Только одна сторона справедлива и может быть оправдана», наилучшей же формулой трагедии было бы: «Оправдать можно всех, но справедливых нет». Именно поэтому хор в классической трагедии обычно призывает к благоразумию. Хор знает, что до определенной степени прав каждый, и если человек в ослеплении или в страсти преступает пределы и упорствует в желании отстоять право, которым якобы обладает он один, то его ждет катастрофа[228].

Камю отступает с позиции прикованного к скале бога – героической и абсурдной фигуры. Если бы Эсхил хотел изобразить Прометея единственно правым в этой истории, он бы написал простую драму, не касаясь того, насколько велики ставки. Однако Прометей, к вящему трагизму ситуации, и прав, и неправ: он сотворил благо, дав людям огонь, но тем самым нарушил космический порядок, равновесие, которое должен хранить Зевс. Главный конфликт классической трагедии, по Камю, заключается в том, что черту «нельзя преступить. По обе стороны этого бесконечного конфликта – одинаково правые силы. Оступиться на этой границе, посметь нарушить равновесие – значит погибнуть»[229].

Подобно Афине у Эсхила, которая в финале «Орестеи» призывает эриний оставить жажду мести, чтобы отныне «злое не глушило доброго»[230], Камю призывает людей принять справедливость и, как увещевала богиня мудрости, «чтить меру». В то же время расширяется и его понимание Прометея: теперь оно захватывает не только фигуру страдающего огнедарителя, но и Зевсово право причинять эти страдания.

Переосмысление мифа о Прометее отражает трагическое восприятие писателем раздираемого конфликтами Алжира. И французское, и арабское сообщество равно убедительно претендовали на территории, и те и другие обходились с противником без оглядки на справедливость, и обе стороны противостояли друг другу на сцене, где оправдать можно всех, но никто не прав. Посреди ширящегося хаоса и насилия Камю ищет, как убедить стороны прийти к примирению. В речи «Призыв к гражданскому перемирию», произнесенной в январе 1956 года, спустя несколько месяцев после поездки в Грецию, Камю требует, чтобы обе стороны отказались от насилия в отношении нон-комбатантов. Своих соотечественников франкоалжирцев он призывает «увидеть справедливое в доводах противника и несправедливое в ответных репрессивных мерах». То же требование он выдвигает к Фронту национального освобождения (ФНО): «Осудить убийство невиновных». Пока ситуация окончательно не превратилась в катастрофу, обе стороны должны согласиться не трогать нонкомбатантов. «Нам всем следует требовать гражданского перемирия-такого, которое позволит нам прийти к каким-то решениям, которое остановит истребление гражданских лиц с обеих сторон»[231].

Как отметил недавно Филипп Ванни, перемирие – это и есть правовое выражение меры, особенно в военное время[232]. Французский Алжир, по-видимому, неизбежно был не более способен последовать этому призыву, чем Древние Афины. И, пожалуй, не менее неизбежно, что Камю в итоге ушел из общественной жизни и впредь отказывался говорить о том, что называл своей «личной трагедией»[233]. В 1960 году он погиб в автокатастрофе на юге Франции, так что молчание осталось его окончательной позицией по алжирскому вопросу. В этом молчании – судьба политической и философской умеренности.

Умеренность как политическая позиция или философская концепция отличается эфемерностью. Можно ли признать ее вполне оформленной теорией или мировоззрением? Или же это немногим больше, чем просто черта характера? Да и не сомнительно ли в чем-то само стремление к умеренности? В конце концов, совсем не всегда одна из крайних позиций неверна. Или, если сказать иначе, середина – не всегда самый удачный выбор. В общем, есть ли в этом что-то большее, чем склонность избегать крайностей, независимо от того, может ли какая-то из них оказаться благом?

Политолог Аурелиан Крайуту утверждает, что умеренность – это позитивная теория, основанная на неотъемлемых ценностях плюрализма, градуализма и толерантности. Крайуту считает умеренным того мыслителя, который принимает «фаллибилизм как средний путь между радикальным скептицизмом и эпистемологическим абсолютизмом, признает пределы политической деятельности и несовершенство человеческой ситуации»[234].

Большинство дискуссий об умеренности в этическом или философском ключе берут начало у Аристотеля, особенно в его «Никомаховой этике». Для Аристотеля избыток и недостаток – проявления порока, в то время как середина – добродетели. Середина, однако, – не абстракция и не теоретический идеал: это состояние, достигаемое через практику и опыт. По Аристотелю, не существует науки о мере: возможна лишь бесконечная череда попыток это состояние обрести. Человек, стремящийся к середине, время от времени будет неизбежно впадать в чрезмерность или расчетливость. Это вполне естественно, как уверяет нас Аристотель, поскольку «так нам легче достичь середины и того, что правильно»[235].

Примечательно, что Камю, столь увлеченный, по его словам, древнегреческой мыслью, ни разу не цитирует locus classicus Аристотеля об умеренности. Впрочем, это неудивительно: Камю много раз повторял, что сам он не философ[236]. И уж, во всяком случае, несомненно, что он не изучал античных философов системно. Как справедливо отмечает Поль Аршамбо, «нет никаких оснований считать, что знакомство Камю с периодом греческой мысли между смертью Платона и началом христианской эры было хоть сколько-нибудь глубоким»[237].

Зато Камю не выпускал из рук Эсхила и Софокла. (Возможно, под влиянием «Рождения трагедии» Ницше Камю невысоко ценил Еврипида, отвергая его «рационалистический» взгляд на драму человеческого бытия.) Разумеется, ни «Орестея», ни «Царь Эдип» не содержат в себе никакой проработанной или стройной «философии». В этом смысле античные трагики были не более философами, чем сам Альбер Камю. Вместе с тем их наследие все же философское, но в другом смысле этого слова: эти произведения искусства показывают человеческую ситуацию с такой полнотой и в таких тонкостях, которые недоступны традиционным философским системам. Как отмечает Марта Нуссбаум, «нашей естественной реакцией» на тексты таких мыслителей, как Платон или Кант, «будет ощущение, что в описываемых ситуациях мы чувствуем себя совсем иначе. Жизнь не похожа на головоломку, где единственное, что нужно – это найти правильный ответ»[238].

Важная традиция в этической мысли, идущая еще от Платона, зиждется на убеждении, что верное понимание блага диктует человеку, как поступать в той или иной ситуации. Иными словами, существует один, и только один, правильный выбор, который мы должны сделать. Греческая трагедия высвечивает эмоциональную скудость подобных рассуждений. Она напоминает, что наша инстинктивная реакция в ситуации морального выбора «связана с другими значимыми компонентами этической жизни человека – и мы рискуем поступиться чем-то по-настоящему важным», прими мы платоновский или, например, кантианский подход[239]. Ни Эсхил, ни Софокл, по утверждению Нуссбаум, не предлагают решений ни для каких моральных дилемм, по той простой причине, что таких решений не существует. Напротив, они описывают проблему во всей ее устрашающей сложности, предполагающей столкновение несоизмеримых истин. И мы можем лишь не мешать трагическому герою «принять страдание, природное выражение добродетели его характера, и не подавлять эту реакцию из-за необоснованного оптимизма». И все, что способен сделать хор, да и мы сами, это «уважать серьезность вызова, брошенного герою, уважать его ответ, свидетельствующий о добродетели, и видеть в его истории урок для человеческой жизни как таковой»[240].

Нуссбаум здесь дает прямую отсылку к родству Камю с древнегреческой и современной ему алжирской трагедиями. Для Камю античные трагики говорят о нашей насущной ситуации как никто другой остро и с пониманием. Описывая противостояния, в которых каждая сторона выдвигает равно обоснованные этические требования, но не имеет ни воли, ни желания признавать в противнике такого же человека и еще меньше – способности держаться середины или сохранять чувство меры, Эсхил и Софокл предвосхищают трагедию, случившуюся с Алжиром Альбера Камю. Может быть, самой похожей и самой кошмарной «репетицией» алжирской войны за независимость – хотя Камю нигде не пишет подробно об этом тексте – следует признать «Семеро против Фив» Эсхила, где повествуется о смертельной схватке за фиванский трон братьев Этеокла и Полиника. Оба соперника имеют законное право на власть, ни один не хочет признавать справедливость требований другого. Они сходятся в поединке у городских ворот и, сразив друг друга, падают рядом. Однако город эта трагедия не объединяет, напротив: в завершение пьесы хор делится на две части, одна половина уходит за Исменой и телом Этеокла, а другая следует за Антигоной и останками Полиника. Как восклицает Антигона, «докучливее всех среди бессмертных – Спор»[241].

Фивы Эсхила и Алжир Камю устрашающе близки, несмотря на то, что их разделяют две с половиной тысячи лет. В понимании Камю, только трагедия и могла бы отразить тупик французского Алжира, да и его собственный. Подобно греческому хору, в этой распре Камю разрывался надвое. Он знал, что претензии обеих сторон в Алжире, как и в древних Фивах, равно законны. А проблема, разумеется, в том, что соперники и тогда, и в его дни, утратили способность видеть чью-либо правоту, кроме своей. Так, Этеокл забывает, что у его брата ровно столько же прав на царский престол. Террористы из Секретной вооруженной организации (OAS) были настолько же слепыми и кровожадными, как и террористы из Фронта национального освобождения. Как Агамемнон, который в Эсхиловой «Орестее» ради того, чтобы продолжить вторжение в Трою, приносит в жертву дочь Ифигению, обе стороны в алжирской трагедии резали глотки не только друг другу, но и ни в чем не повинным людям в собственном лагере.

В страшной книге, написанной по следам алжирской войны за независимость, лидер умеренных арабских националистов Ферхат Аббас писал: «Мы стали жертвами мифа. Черноногие, в свою очередь, пали жертвой долгой мистификации. Больше ста лет им внушали, что Алжир, французский департамент – это просто продолжение метрополии. Они верили в это. Когда пробил час истины, для них и для нас, они решили, что их предали. И поэтому они отчаянно дрались за свои ложные представления»[242]. Закономерно жесткий разбор мифа о французском Алжире у Аббаса красноречив. Обещание политического и гражданского равенства, данное арабам и берберам Алжира, оказалось такой же фантастикой, как и спесивые заявления о неотъемлемости Алжира от метрополии. И эта выдумка определенно была «неприемлемой», когда ее поднимали на флаг охранители статус-кво в Алжире, не говоря уже о сторонниках OAS.

При этом оценка Аббаса не оставляет места для более сложной позиции таких личностей, как Камю – черноногий, которым Аббас восхищался. Да, Камю мифологизировал Алжир, описывая его с точки зрения древнегреческих представлений о мере, но никогда не участвовал ни в какой идеологической или политической «мистификации» и не зависел от нее. Камю не обманывало то катастрофическое неравенство, что раздирало его родную страну – он никогда не уставал это неравенство бичевать. Но в конце жизни Камю понял, что его предостережения, подобно пророчествам Кассандры, не услышаны. В сущности, его взгляды на алжирскую проблему вернулись к миру эсхиловской трагедии. Подобно античной трилогии, история для Камю в итоге остановилась на «Прометее прикованном»: он не смог продвинуться дальше первой пьесы. Ее финал, где Прометей, стеная, называет себя несчастнейшим из богов, повторяет стон и алжирских арабов, и алжирских французов в 1950-е. Позднейшая трактовка Камю этой пьесы в первую очередь как призыва к самоограничению отразилась в его идее гражданского перемирия, которая не встретила поддержки, наверное, не столько из-за чрезмерного идеализма Камю, сколько из-за того, что такой призыв оказался преждевременным: Франция и Алжир не закончили даже первой пьесы из своей трагедии в Средиземноморье. Им нужно было еще несколько лет, чтобы дописать две последующие части.

Камю настаивает, что греки никогда не были мстительными: «В самых смелых своих дерзаниях они остаются верны чувству меры, которое боготворят»[243]. Но не менее привержены они были идее трагической ситуации: неразрешимых моментов жизни и искусства. Трагедия, как подчеркивает Нуссбаум, содержит урок: «Есть такой способ познания, который осуществляется через страдание, поскольку страдание есть подобающий способ признания человеческой жизни как таковой»[244]. Пытаясь осмыслить затруднительное положение французского Алжира через греческую трагедию, Камю в своих текстах напоминает нам о словах хора в «Орестее»: «Через муки, через боль Зевс ведет людей к уму, к разумению ведет».

Верность

Мужчина просыпается до рассвета, одевается, стараясь не шуметь и не разбудить жену, и отправляется из дому, чтобы увидеть, как казнят человека. На публичную казнь его гонит не любопытство и не жажда крови, а возмущенное чувство справедливости. Преступник в кровавом исступлении убил семью фермеров – супружескую пару с детьми. Вернувшись с казни, герой стремительно пробегает мимо жены в ванную, его рвет, после чего он падает на кровать. До конца своих дней он никому ни слова не скажет о том, что видел тем утром.

Большинство читателей Камю узнали эту историю об отце писателя Люсьене. Она появляется в первом и последнем романах («Постороннем» и «Первом человеке»), в объемном эссе «Размышления о гильотине», ее фрагменты мы видим и в «Чуме». Строго говоря, эта история – одна из немногих, которой поделилась мать Камю – в какой-то мере прослеживается почти во всех произведениях писателя.

Герой «Первого человека» Жак Кормери, пытаясь что-то узнать о покойном отце, которого никогда не видел, слышит похожую историю из уст директора школы мсье Левека. Несколько лет назад отец Кормери и мсье Левек вместе служили в армии в Марокко. Часть стояла в Атласских горах, и однажды друзья получили приказ сменить дозорных на отдаленном аванпосте. Добравшись до позиции, они обнаружили, что их товарищам мятежники перерезали глотки, а гениталии отсекли и забили в рот.

Вернувшись в лагерь Кормери-отец внезапно разражается гневным монологом: «Человек не может делать такое <…> человек должен себя обуздывать. Тогда он человек, а иначе <…> Я нищий, я вырос в приюте, на меня нацепили эту форму и погнали на войну, но я обуздываю себя». Левек напоминает товарищу, что французы чинили не меньшие зверства, и Кормери бросает в ответ: «Значит, они тоже не люди…». И кричит: «Выродки! Что за выродки! Все, все…». И подобно Люсьену Камю, спрятавшемуся в спальне после казни, Кормери «бледный, как полотно, ушел в свою палатку»[245].

Тревога, «которая терзала его отца», перешла к сыну «как единственное и неоспоримое наследство»[246]. В сущности, эта тревога была продуктом убежденности, укоренившейся не менее глубоко, чем лозы, за которыми Люсьен Камю ухаживал, работая на виноградниках. Верность интуитивной этике отца – убеждению, что человечество, если оно хочет сохранить свой статус, должно где-то полагать пределы своей свободе, всегда признавая человеческое достоинство в каждом – Камю сохранит до конца жизни. Эта этика основывалась на верности нашим обязанностям и миру. Для Камю это все та же верность, которую являет отец Кормери, увидев в Африке ритуально обезображенные арабскими террористами тела солдат, и отец самого Камю, став очевидцем казни во французской тюрьме – не менее ритуального акта, когда дрожащего человека «сунули под нож и отрубили ему голову»[247].

Верность, как утверждал философ Андре Конт-Спонвиль, не просто одна из множества добродетелей, а такая добродетель, которая делает возможными все другие[248]. Например, чего будет стоить справедливость, если на земле не останется людей, верных этой идее? Или какова будет ценность мира, если среди нас не найдется миротворцев, приверженных этому идеалу? Да и не поблекнет ли сама истина, если исчезнут те, кто настойчиво говорит правду власть имущим?

Однако следует быть осторожным: цену верности можно определить, лишь оценив прежде объект, на который она направлена. Как пишет Владимир Янкелевич, «верность глупости – это глупость вдвойне»[249]. Верность политической партии ценой отказа от верности человечеству – не верность, а чаще всего предательство. Клятва верности маршалу Петену, которую подписывали французские государственные служащие – моментальный переход от лояльности к злодеянию. Это еще более очевидно в отношении клятвы CC на верность Гитлеру. В одном из интервью именно ее приводит в пример Камю, поясняя, что «верность сама по себе – не добродетель»[250].

По этой же логике, верность нигилизму не достойна своего имени. В вихре мировой войны, порожденной идеологическим нигилизмом нацистской Германии, фашистской Италии и коммунистической России, Камю пишет серию из четырех «писем» вымышленному немецкому другу. Опубликованные в изданиях Сопротивления в первые два года войны, «Письма немецкому другу» исследуют два фундаментальных и вечно непримиримых ответа миру, лишенному смысла. Как объявляет Камю в первом письме, «мы боремся именно за нюансы, но за такие, которые в своей значимости не уступают ценности самого человека. Мы боремся за нюанс, отличающий жертвенность от мистики, энергию от насилия, силу от жестокости, за еще более тонкий, неуловимый нюанс, отличающий фальшь от правды»[251].

Верность начинается не просто с осознания этого нюанса, а с понимания того, что сила, жертва и энергия должны служить самой основополагающей из истин: с возмутительной бессмысленностью мира должно бороться все человечество. В этом-то и расходятся Камю и его немецкий друг: «Вы легко отказались от надежды найти смысл жизни, а я никогда в этом не отчаивался. Вы легко смирились с несправедливостью нашего, людского, положения, а потом решились еще и усугубить его, тогда как мне, напротив, казалось, что человек именно для того и обязан утверждать справедливость, созидать счастье, чтобы противостоять миру несчастий»[252]. Немцы – в полной убежденности, что иного выхода нет – погрузились в нигилизм, Камю же «хотел только, чтобы люди вновь обрели солидарность, а затем вместе, сообща начали борьбу со своим жалким уделом»[253].

Этот жалкий удел зачастую оказывался делом рук тех людей, кто предался нигилизму. В месяцы, предшествующие высадке союзников в Нормандии, немецкие войска, усиленные частями la milice, французского коллаборационистского ополчения, участвовавших в кровавых репрессиях, развернули боевые действия против мирного населения Франции. В статье «Французов расстреливали три часа» Камю описывает убийство 86 человек в городке Аск. Он лаконично фиксирует действия немцев: вот они «стреляют в трех лежащих на земле служащих [железнодорожной станции]», вот «согнали на поле» и расстреляли шестьдесят человек. Затем Камю обращается к читателю: «Восемьдесят шесть человек, такие же, как вы, читатели этой газеты, скошены немецким свинцом. Восемьдесят шесть: три-четыре комнаты размером с ту, где вы сидите, полных людьми. Восемьдесят шесть лиц, напряженных или возмущенных, восемьдесят шесть лиц, исполненных ужаса или ненависти». Говоря о продолжительности убийства, Камю приводит еще одно бытовое сравнение: «Три часа – столько вы провели в тот день за ужином или спокойной беседой с друзьями, а другие люди где-то смотрели кино и смеялись над выдуманными приключениями героев. В течение трех часов, минута за минутой, без остановок, без пауз, в одной французской деревне один за другим раздавались выстрелы и падали на землю корчащиеся тела»[254].

Или то время, которое вы потратили, чтобы дочитать до этого места. Конечно же, главная цель статьи – справедливость: собрать свидетельства, чтобы после освобождения страны использовать их против немцев и их пособников. Но в более широком плане цель этого погружения Камю в феноменологию зла – «чтобы ничего не забылось»[255]. В конце дня – и в конце жизни – мы должны быть верны, насколько это вообще в человеческих силах, нашему прошлому, как его проживали и понимали люди, а не фальшивкам, сфабрикованным правительством, и не газетным лубкам. Мы должны избегать карикатурных и двусмысленных версий прошлого: строго говоря, верность, как определяет Янкелевич, «это добродетель памяти, притом сама память есть добродетель». Прошлое, в отличие от настоящего и будущего, не может защищаться: только мы способны уберечь его от наступающего забвения, клеветы, или – что, в общем, то же самое – искажения[256].

В четвертом, последнем письме Камю сообщает немецкому другу, что будет сопротивляться и одолеет его, но отказывается его ненавидеть: «Через все муки, принесенные вами, несмотря на наших изуродованных мертвецов и осиротевшие деревни, я могу вам сказать, что в тот самый миг, как мы без всякой жалости уничтожим вас, мы все-таки не будем питать к вам ненависти»[257]. Такое заявление может показаться пустым позерством, но оно вполне согласуется с этикой верности. В сущности, обида – это верность недостойной эмоции: ненависти или гневу. И значит, ей нет места ни в той этике, которая категорически отказывается оправдывать средства целью, ни в той, согласно которой средства могут быть оправданы только целью. Через несколько лет, в интервью у Камю прозвучит мысль Янкелевича о том, что человек должен искать «не всякой верности, а лишь великой верности»[258]. На вопрос, может ли верность стать оправданием жизни, Камю отвечает: может и должна, если служит жизни и счастью, а не смерти и рабству. «Несомненно, один из главных вопросов, которые человек может задать о ценности собственной жизни: „Был ли я верен?“. Но этот вопрос теряет всякий смысл, если не означает прежде всего „не делал ли я такого, что могло омрачить мою жизнь или жизнь других людей“»[259].

В конце 1941 года, еще живя с Франсиной в Оране, в квартире ее родителей, Камю записывает в дневнике, что великие произведения искусства нередко появляются в дни исторических потрясений. Упоминает Шекспира, Мильтона, Рабле и Монтеня[260]. Последний, отец жанра эссе, сопровождал Камю большую часть его жизни. Редактируя Alger républicain, тот играл с цензурой в кошки-мышки, без ссылки на источник вставляя в газетные материалы цитаты из Монтеня, которые неизменно вымарывались цензорами как опасные для общественных нравов. В начале 1947 года, уехав в Альпы подлечить больные легкие, Камю каждый день находил время для чтения «Опытов»[261].

Неудивительно, что его особенно трогали размышления Монтеня о смерти. «Он говорит удивительные вещи о своем страхе смерти», – пишет Камю в дневнике после прочтения «О том, что философствовать – это значит учиться умирать». Полжизни страдавший туберкулезом, он очарован многократными стычками Монтеня со смертью. Литератор XVI века, находившийся под влиянием стоиков, пытался одолеть страх смерти, лишив ее таинственности и сделав частью житейской рутины. «Неизвестно, где поджидает нас смерть; так будем же ожидать ее всюду». Но не просто ожидать: Монтень считает, что человек должен быть чем-то занят в мире в момент, когда смерть придет за ним. «Я хочу, чтобы <…> смерть застигла меня за посадкой капусты, но я желаю сохранить полное равнодушие и к ней, и, тем более, к моему не до конца возделанному огороду»[262].

Камю знал, что, прежде чем удалиться к себе в замок и заняться литературой, Монтень состоял на государственной службе. Он не только был судьей в парламенте Бордо и мэром этого города во время вспышки бубонной чумы, но и играл роль посредника в дни куда более страшной и упорной эпидемии: французских религиозных войн. Его редкая способность оставаться над схваткой и, как будто, невосприимчивым к тем страстям, что толкали на кровавые бесчинства и католиков, и гугенотов, делала Монтеня бесценным собеседником как для лидера протестантов Генриха Наваррского, так и для Екатерины Медичи, матери католического короля Генриха III. Закономерным образом за те же самые качества фанатики с обеих сторон считали Монтеня смертельным врагом: и протестантские, и католические радикалы не раз угрожали ему, преследовали и заключали в тюрьму.

Рожденный в католической семье (возможно, с еврейскими корнями), принявшей затем протестантскую веру, Монтень знал оба лагеря, но отказывался признавать правду только за одним из них. Поражаясь убежденности каждой из сторон в своей правоте и потрясенный тем, что противники творили ради убеждений, он не отступался от верности требованиям разума и истины. «Посмотрите, с каким потрясающим бесстыдством мы обращаемся с божественным промыслом: как святотатственно мы то отвергаем, то вновь принимаем его, в зависимости от позиции, которую нам случается занимать во времена теперешних общественных потрясений»[263] – восклицает Монтень.

Но если бы речь шла только об аутодафе! Жестокие убийства с обеих сторон ужасали еще больше. Тело протестантского лидера адмирала де Колиньи, убитого ударом меча в лицо, выбросили из окна на мостовую, обезглавили, обезобразили, повесили и затем сожгли. Не менее страшная участь постигла и рядовых протестантов. Человек по имени Матюрен Люссо был убит на пороге, когда открыл убийцам дверь. Затем убили выскочившего на шум сына. Жена Матюрена, спасаясь от убийц, выпрыгнула из окна и сломала ноги. Толпа протащила ее по улице, отрубила руки и насадила на кол. Несколько дней ее руки глодали бродячие собаки[264].

Эти события ужасали Монтеня, и, несомненно, это они побудили его написать эссе, посвященное теме жестокости: «Я не в состоянии был поверить, пока не увидел сам, что существуют такие чудовища в образе людей, которые готовы убивать ради удовольствия, доставляемого им убийством, которые рады рубить и кромсать на части тела других людей и изощряться в придумывании необыкновенных пыток и смертей; при этом они не получают от этого никаких выгод и не питают вражды к своим жертвам, а поступают так только ради того, чтобы насладиться приятным для них зрелищем умирающего в муках человека, чтобы слышать его жалобные стоны и вопли. Вот поистине вершина, которой может достигнуть жестокость»[265].

Пять веков спустя события в Алжире показали, что человечество совсем не изменилось. «Продолжая улыбаться, Ша… поднес к моим глазам зажимы электродов. Это были маленькие, блестящие, продолговатые, зубчатые стальные зажимы <…> Ша… прикрепил один из них к мочке моего правого уха, а другой – к пальцу правой руки. В то же мгновение я рванулся от боли и закричал во весь голос <…> Возле моего уха сверкнула электрическая искра, и у меня началось сильное сердцебиение. Я кричал и извивался, рискуя нанести себе увечья, а Ша… державший в руках магнето, все пропускал через меня ток»[266]. В 1958 году Editions de Minuit, родившееся в 1942-м как подпольное издательство, верное делу освобождения Франции, опубликовало книгу Анри Аллега «Допрос». История Аллега – рассказ от первого лица об аресте и пытках в застенках «парас» (французских десантников), подавлявших алжирское восстание – всколыхнула нацию, которая до выхода книги (и безуспешных попыток правительства ее запретить) старалась закрывать глаза на этот конфликт. Не прошло и двадцати лет с тех пор, как нацистские оккупанты с французскими коллаборационистами в обреченных на провал попытках подавить Сопротивление пытали и убивали французов сотнями, и вот уже Франция с теми же целями пытает алжирцев. Как отмечал Аллег, «мое дело вызвало бурную реакцию общественности. Но оно не является исключением»[267].

Французские военные оправдывали применение пыток простыми и убедительными доводами: страна ведет войну против террористической организации, в результате действий которой погибли сотни ни в чем не повинных французов, в том числе женщин и детей. Информация, полученная от пленных террористов или их пособников, спасает жизни. Марсель Бижар, полковник, кардинально поменявший тактику французских войск в Алжире и в то же время развернувший систему применения пыток, считал, что умышленное и методичное причинение боли противнику – «необходимое зло». Чтобы подчеркнуть серьезность намерений французской армии, Бижар сам согласился пройти пытку водой, на личном опыте оценив ее эффект. Однако он знал, что ему нужно потерпеть лишь раз, что пытка не растянется на часы, дни и недели; что он начальник, и его власть над «палачами» непререкаема; и он знал, что происходящее – лишь постановка. Все это несколько обесценивает его эксперимент. Хотя случай Бижара, как и случай Аллега, привлек исключительное внимание, он совершенно другой, поскольку не был репрезентативным в отношении реальных действий французской армии[268].

Через несколько месяцев после выхода «Допроса», перевернувшего представления французов об алжирской войне, «Галлимар» публикует «Алжирские хроники», собрание статей Альбера Камю. К тому времени Камю, подобно Монтеню, удалился из общественной жизни – по крайней мере, той, что имела отношение к его родному Алжиру. После неудачной попытки убедить враждующие стороны прийти к гражданскому перемирию, Камю больше не выступал публично. В феврале 1956 года, после провала его идеи, Камю уходит из L'Express, пояснив друзьям, что больше не может писать и говорить об алжирских событиях. Что он мог еще добавить? Молчание казалось если не единственным вариантом поведения, то единственно осмысленным. Камю в письме к другу, писателю из Кабилии Мулуду Ферауну, писал: «Если язык бездумно превращают в орудие расправы, молчание становится активным действием»[269].

Но и тогда, как ныне, природа того молчания, что выбрал Камю, вызывала споры. Симона де Бовуар, выражая мнение подавляющего большинства парижских интеллектуалов, объявила: «Камю меня возмущал» своим молчанием[270]. И даже сочувствующие критики, вроде Альберта Мемми – тунисско-еврейскогого прозаика, к чьему первому роману «Соляной столп» Камю написал предисловие – объясняли молчание писателя своеобразным параличом, который постиг «колонизаторов доброй воли», не сумевших выскользнуть из неразрешимого противоречия, в которое их загнала история. «Действительно, Камю поставил себя в такую ситуацию, что гарантированно вызовет подозрения у колонизируемых, презрение – у левых в метрополии и гнев – у собственного народа»[271].

Монтень в бедственной ситуации Камю моментально узнал бы и свой удел. Во Франции XVI столетия фанатики как среди католиков, так и среди протестантов, презирали les politiques: умеренных, стремившихся к переговорам и компромиссу. Но в стране, где все острее шло размежевание и каждый лагерь видел в противнике воплощение зла, politiques не только не пользовались доверием, но и порой были откровенно беспомощны перед лицом непрекращающихся вспышек насилия. Мэр поделенного между гугенотами и католиками неспокойного города, где фанатики из католической Лиги терроризировали и протестантов, и умеренных, Монтень прекрасно осознавал, насколько безнадежна и неблагодарна его миссия. Он с горечью замечал: «Наше рвение творит чудеса, когда оно согласуется с нашей наклонностью к ненависти, жестокости, тщеславию, жадности, злословию и восстанию. Напротив, на путь доброты и умеренности его не заманить ни так, ни эдак, если только его что-либо не толкнет туда чудом»[272]. Монтень, между тем, пусть и считался умеренным, отнюдь не был аморалистом – напротив. «Из всех пороков я жгуче ненавижу и по природе своей и разумом жестокость, наихудший из пороков», – пишет он с редкой для себя экспрессией[273]. Подобно Камю, Монтень опасался людей, которые утверждали, что великая и благая цель может оправдать насильственные и порочные средства. Среди части politiques была популярна идея развязать войну с внешним врагом ради сплочения нации и окончания религиозного раздора. Соглашаясь с тем, что внешний конфликт представляет собой «меньшее зло», чем гражданская война, Монтень отвергал идею такого выхода: «Я не думаю, чтобы бог благоприятствовал столь несправедливому делу – оскорблять и задирать войной другого ради нашей собственной выгоды»[274].

В ситуации, когда говорить правду смертельно опасно, Монтень все же настаивает на откровенности: «Я всегда проявляю твердость и не стесняюсь высказать все до конца, сколь бы дерзкими и обидными мои слова ни были, так что и за глаза я не мог бы высказать ничего худшего». Отсылая к подлым и низким методам, используемым властью, Монтень признает, что всегда будут люди, готовые идти на «предательство, ложь и беспощадное истребление». Сам же он предоставит «эту долю людям более послушным и более гибким»[275]. В предисловии к «Алжирским хроникам» Камю вторит Монтеню. В попытках нащупать точки взаимопонимания для двух враждующих сторон он отвергает суждения тех, кто не жил в Алжире. А о тех, кто еще «продолжает верить, героически, что лучше если погибнет твой брат, чем падут твои принципы», он ограничивается тем, что будет «восхищаться ими издалека»: «Я другой крови»[276]. Свое усугубляющееся ощущение оторванности Камю списывал на собственную приверженность parler vrai[277]: «Если я неизменно отказывался лгать… это потому, что я никак не мог принять одиночества. Но теперь следует принять и его»[278].

Упор на это состояние одиночества делает историк Джеймс Ле Суэр, называя Камю «бросающимся в глаза исключением» из единого фронта интеллектуалов, выступивших против «нарушений прав человека в Алжире»[279]. Камю был исключением, но не в том смысле, в котором его отмечает Ле Суэр. Камю неустанно осуждал пытки и казни, применяемые французскими военными. Помимо того, что эти деяния преступны, как заявлял Камю, они еще и политически опрометчивы. В статье для газеты L'Express в 1955 году он обращает внимание читателя на обстоятельство, которое кажется очевидным лишь в ретроспективе: «Каждый акт подавления, каждое полицейское истязание… лишь усугубляют отчаяние и ярость жертв. Таким путем полиция порождает новых террористов, которые в свою очередь умножают ряды полицейских»[280].

Три года спустя в «Алжирских хрониках» Камю будет сокрушаться о тех страшных плодах, которыми обернулась преступная и преступно близорукая политика республики. Обращаясь к соотечественникам-французам, в том числе алжирским, Камю рубит напрямую: «Репрессии против мирных граждан и применение пыток – это преступления, за которые мы все несем ответственность. То, что мы позволили этому случиться – позор, с которым нам предстоит жить. Сегодня мы должны, по самой меньшей мере, отвергнуть любое оправдание этих методов, даже оправдание эффективностью. Как только мы оправдываем их, даже косвенно, не остается места ни для правил, ни для ценностей, интересы каждой стороны получают равный вес, и война без ограничений и законов благословляет триумф нигилизма»[281].

Несомненно, Камю осуждал пытки. Однако он устранялся от того, что можно назвать «избирательным осуждением». Его возмущало молчание бывших друзей из числа французских левых о терактах Фронта национального освобождения (ФНО), воевавшего за независимость Алжира. Французские военные и разведка пытали пленных электричеством и водой и насиловали, бойцы же ФНО убивали лидеров других националистических движений и простых черноногих. После казни французами двух командиров повстанцев в 1956 году ФНО призвал к немедленным ответным ударам по гражданскому населению: «Убивайте всех европейцев в возрасте от восемнадцати до пятидесяти четырех». В те же дни террористки из ФНО устроили серию взрывов в людных кафе, убив и покалечив десятки мирных горожан. Видя, что Алжир сползает в пучину «ксенофобского делирия», как он это назвал, Камю требует, чтобы обе стороны признали свою вину. Точно так же, как «арабскому национальному движению следует осудить массовое убийство мирных жителей, французские либералы должны сделать то же в отношении карательных операций со стороны французов». Без этого, заключает Камю, сами понятия вины и невиновности утонут в кровавом море тотальной войны[282].

Камю твердо хранил приверженность этической позиции, которую разделил бы и Монтень. «По сути, я средний человек + одно требование, – пишет он в дневнике, – Ценности, которые мне сегодня следовало бы защищать и прославлять, – это средние ценности. Для этого потребен такой строгий талант, какого я, боюсь, не имею»[283]. В списке «средних ценностей» Камю числилось убеждение в том, что цель никогда не оправдывает средства. Стоит нарушить этот закон, люди, движимые благими намерениями, начнут гонку за несовместимыми целями, оставив позади растоптанные остатки человечности. В горьких строках дневниковой записи Камю напоминает себе: «Я силюсь довести свое присутствие в себе самом до конца, сохранить его во всей моей многоликой жизни – даже ценой одиночества, нестерпимость которого я теперь узнал. Главное – не поддаваться. Не соглашаться, не предавать»[284].

Верность нравственному инстинкту отца Кормери, который, увидев обезображенные тела товарищей, сказал: «Человек не может делать такое!», всю жизнь укрепляла Камю в неприятии смертной казни (вспомним историю его отца). И об этом Камю, подобно Монтеню, говорил в глаза не только власть имущим, но и своим читателям – что, в некотором смысле, намного труднее. В «Рассуждении о гильотине» он пишет: «Если умолчание или словесные уловки потворствуют заблуждениям, которые можно искоренить, или бедам, которые можно отвратить, у нас нет иного средства, кроме прямой и ясной речи, раскрывающей все бесстыдство, таящееся под прикрытием пустословия»[285].

К концу 1940-х годов юристы и правозащитники не только во Франции, но в разных концах мира обращались к Альберу Камю за содействием от лица политических заключенных. Камю говорил от их имени по всему миру, выступая, согласно формулировке Ив Моризи, против «„смертецентричного“ государства во всех его обличьях»[286]. Камю вступался за узников совести во франкистской Испании, в сталинской России, в Восточной Европе, в Иране, Вьетнаме и Греции.

Даже США побудили Камю если не вмешаться – поскольку осужденного уже казнили – то, по крайней мере, лишний раз поставить вопрос о смертной казни. В 1959 году во французский прокат вышел фильм Роберта Вайза «Я хочу жить!». В этой картине Сьюзен Хэйворд сыграла Барбару Грэм, наркоманку, которую признали виновной в убийстве богатой вдовы и казнили с помощью отравляющего газа. Снятый в жестко реалистичной манере фильм оставляет в стороне вопрос о виновности Грэм – документы свидетельствуют, что она действительно была виновна, – помещая в центр внимания разные этапы санкционированного государством убийства. Лента глубоко впечатлила Камю, он посмотрел ее дважды и оставил короткую рецензию. «Страшные события, воссозданные в этом фильме – реальная история», – пишет он. Утверждая, что задача любого фильма, если только она у него вообще есть, – «заставлять нас увидеть реалии нашего времени», Камю заключает: Вайз показывает ту часть действительности, «которую мы не имеем права не замечать»[287].

Не опубликованная во Франции, рецензия Камю вышла, тем не менее, стараниями продюсера картины на английском языке. Сквозившая за строками текста убежденность автора в невиновности приговоренной возмутила журналиста из Лос-Анджелеса по имени Джек Бек. В обстоятельно аргументированном трехстраничном письме он показывает Камю, как режиссер оставил за кадром набор фактов, изобличающих Грэм в преступлении. Камю тут же ответил Беку, признав, что, видимо, «неверно осведомлен» о деле Грэм. Но не менее характерно дальнейшее развитие темы: «При этом позвольте мне сказать, что вы не убедили меня». Для Камю смертная казнь сама по себе была преступным актом, независимо от виновности или невиновности Барбары Грэм. Он поясняет: «Выступать против смертной казни, только если обвиняемый невиновен, не имеет ни малейшего смысла»[288].

Камю захватило именно то, как авторы фильма воссоздали детали убийства такого же человека, как любой из нас. «Дрожащий человек, которого сунули под нож и отрубили ему голову», или заполнили его легкие ядовитым газом, или разорвали сердце пулями – нагая суть смертной казни неизменна. И поэтому Камю приводили в ужас любые попытки государственных институтов или отдельных лиц равно из демократических и тоталитарных обществ перевести этот страшный факт на уровень абстракции. В письме к своему бывшему школьному учителю Жану Гренье Камю вспоминает, как во время послевоенных чисток ушел с судебного процесса над французом, обвиняемым в государственной измене. Виновность подсудимого, как писал Камю, сомнений не оставляла. «И все же я ушел до окончания заседания, потому что был с ним [т. е. обвиняемым]… В каждом виновном остается доля невиновности. Вот почему любое безоговорочное осуждение отвратительно. Мы мало думаем о боли»[289].

В боли нет ничего абстрактного. Она конкретна, реальна и, когда сильна, «обрушивает мир»[290]. Элейн Скэрри отмечает важнейший аспект боли: в то время как большинство человеческих эмоций связаны с внешним объектом, в который мы влюбляемся или который нас раздражает, у боли нет референта. «Она не из-за чего-то и не для чего-то». Более того, сами попытки объективировать или чему-либо уподобить боль «означают триумф боли, поскольку она скрывается, выстраивая, пусть и на расстоянии нескольких сантиметров, стену между вашей реальностью и реальностью всех остальных»[291].

Камю много думал об опасностях абстракции. В 1947-м, в год выхода «Чумы», он перечитывает cahiers, дневники, которые вел более десяти школьных лет: «Я перечел все эти тетради, начиная с первой. Мне бросилось в глаза: пейзажей становится все меньше и меньше. Нынешняя раковая опухоль гложет уже и меня»[292]. Иначе говоря, память Камю о мире – предмете верности – меркла, пока росло его увлечение идеями. То же самое отстранение Камю обнаруживает в том же году во время перелета из Парижа в Алжир: «Самолет как одна из составных частей современного отрицания и абстрагирования. Природа исчезает; ни глубокого ущелья, ни рельефа местности, ни бурного потока – не видно ничего. Остается чертеж – план. В общем, человек начинает смотреть на мир глазами Бога. И замечает, что Бог видит все лишь абстрактно. Ничего хорошего в этом нет»[293].

Вслед за Симоной Вейль Камю понимал моральное воображение как работу внимания – внимания к физическому миру в его неизменном безразличии к нам, внимания к ближним, вместе с которыми мы пытаемся противостоять этому безразличию Вселенной. Вскоре после освобождения Франции Камю пишет для Combat серию статей под общим заглавием «Ни жертвы, ни палачи». Эта серия отчасти вдохновлена его парижскими встречами с Артуром Кёстлером, который стяжал славу по обе стороны Атлантики своим безжалостным анализом тоталитаризма в «Слепящей тьме» и «Йоге и комиссаре». При этом в текстах Камю отражается еще и Вейлевское описание того, как сила, будь то война, или производство, или правительство, превращает людей в вещи. «Ни жертвы, ни палачи» – это одновременно отклик и ответ на утверждение Симоны о том, что люди, применяющие силу, не в меньшей степени ее жертвы, чем те, на кого она обращена. Наконец, в этой серии статей Камю отталкивается от неизменно характерной для него приверженности частному и конкретному и его подозрительности к общему и абстрактному. Как говорит он во вступительной статье «Век страха», мы утратили привычку говорить «на языке человечности», коренящемся в обыденности наших жизней, которая «сталкивает нас с красотой мира и человеческих лиц». И в каждом из разбираемых им случаев «невозможно было убедить тех, кто совершал преступления, не совершать их, потому что люди были уверены в себе и потому что невозможно убедить абстракцию»[294].

Пытаясь «спасти тела», вынесенные на поверхность стремительным течением истории, Камю диагностирует одну из «ошибок нашей эпохи»: людям, привыкшим к языку идеологии или бюрократии «недостает воображения, когда заходит речь о смерти других людей… Точно так же, как мы сегодня любим друг друга по телефону и работаем не с материей, а с машинами, мы убиваем и нас убивают через посредника. Точности больше, но понимания меньше»[295]. Камю настаивает, что ради сохранения понимания, этического и эмпирического, мы должны отказаться от привычных клише и как можно более честно описывать, что значит убивать ближнего столь методично и обдуманно. Не говорить осужденному на казнь, что он искупит вину или ответит обществу за содеянное, а сообщить, что ему предстоит «провести в тюрьме долгие месяцы, а то и годы, терзаясь попеременно недостижимой надеждой и непрестанным ужасом». А потом однажды его со связанными за спиной руками «волоком потащат по коридорам» на эшафот. «Один из палачей ухватит вас сзади за штаны и швырнет на помост гильотины, второй подправит голову прямо в лунку, а третий обрушит на вас с высоты двух метров двадцати сантиметров резак весом в шестьдесят кило – и он бритвой рассечет вашу шею»[296].

В этом и сила эссе «Размышления о гильотине», опубликованного в 1957 году под одной обложкой с текстом Кёстлера. В первых строках Камю предупреждает, что не намерен говорить о смертной казни обиняками. Напротив, он будет писать «безо всяких околичностей» – но не ради скандала и не из садизма. Есть такое умолчание, с которым ни за что нельзя мириться: оно порождается моральной усталостью и общественными условностями. «Если умолчание или словесные уловки потворствуют заблуждениям, которые можно искоренить, или бедам, которые можно отвратить, у нас нет иного средства, кроме прямой и ясной речи, раскрывающей все бесстыдство, таящееся под прикрытием пустословия»[297].

Вводная часть на этом не заканчивается: Камю переходит к физиологическим реакциям организма на отделение головы от тела – мы узнаем, в частности, что «лицо Шарлотты Корде залилось краской от пощечины палача» – и к психологической реакции людей, которым (как, например, заключенным в тюрьмах) приходится видеть казни. Для тех же, кто читает о казнях в газете, Камю не жалеет желчи: «Того, кто прихлебывает кофе, почитывая заметку о „свершившемся правосудии“, стошнило бы от упоминания малейшей детали»[298]. Конечно, такая реакция куда лучше, чем смакование кофе под стук падающего лезвия, но итог – человек превращен в безголовый кусок мяса, а «общество разом отбрасывается в область первобытного страха, где уже ничто не подлежит суду» – остается неизменен[299].

Фразами, звенящими от еле сдерживаемого возмущения, Камю детально описывает, что происходит с человеком, проходящим через правовые, общественные и технические процедуры, которые составляют механику санкционированного государством убийства. Он подчеркивает лицемерие официальных лиц, заявляющих, что смертная казнь выполняет показательную и превентивную функцию: Камю замечает, что, будь оно так, государство бы не скрывало от общества ни машинерию казни, ни ее финальный акт. «Сегодня мы лишены каких бы то ни было зрелищ, их заменили слухи да редкие сообщения в прессе, приукрашенные обтекаемыми формулировками»[300]. Камю спрашивает, не логичнее ли было бы вместо этого рассылать всем гражданам подробный отчет о том, что происходит с живым организмом после отделения головы от тела? Не будет ли еще эффективнее «сунуть его отрубленную голову прямо в лицо» обывателю, занятому утренним туалетом[301].

Обвинять других в недостатке морального воображения бывает опасно: рискуешь прийти к выводу, что виновные не имеют права жить среди нас. Недолгое время Камю требовал для республики права судить и казнить осужденных. Летом и осенью 1944 года, когда освобожденная Франция выбиралась из вчерашних бед и воцарившегося хаоса, он напечатал в подпольном журнале Les Lettres françaises статью, где защищал решение генерала де Голля, отказавшего в помиловании Пьеру Пюше, вишистскому министру внутренних дел, который приказывал казнить бойцов Сопротивления. «Погибло слишком много людей, которых мы уважали и любили, – писал Камю, – слишком грубо попрано благородство, слишком много ценностей опорочено… даже для тех из нас, кто находился в гуще этой битвы, кто в ином случае поддался бы искушению его простить»[302].

Но не в предательстве, сколь бы гнусным оно ни было, видел Камю главное преступление Пюше. Нет, по словам Камю, Пюше виновен прежде всего в «недостатке воображения» – в неспособности ответственно относиться к миру и последствиям своих поступков. Бюрократ вишистского правительства, начальник полиции, Пюше действовал так, будто после поражения и оккупации во Франции ничего не изменилось. Продукт «абстрактной административной системы, который лишь ее одну и знал», Пюше в уютном кабинете подписывал законы, осуждавшие людей на смерть. Эти бумаги, завизированные и проштампованные, «давали ход террору против ни в чем не повинных французов»[303].

Преступление, совершенное Пюше, заставляет Камю тщательно взвешивать свои слова: «Именно в свете нашего воображения мы учимся без колебаний признавать, что жизнь человека может быть изъята из этого мира»[304]. В статьях, написанных сразу после освобождения Франции, Камю сосредоточивается на том же самом «банальном» пороке. В конце августа, рассказывая об истязании и убийстве вишистской милицией тридцати четырех французов, он восклицает: «Кто посмел бы заговорить здесь о прощении?». И вновь его возмущает недостаток воображения у палачей. Описав состояние тел, Камю заставляет читателя представить, что же повлекло гибель этих людей: «Два человека стоят лицом к лицу, один из них собирается вырвать у другого ногти, и тот смотрит на эту подготовку»[305]. Найдется ли в послевоенной Франции место для людей, совершавших такое? Нет, говорит Камю. Как заявлял он в более ранней статье, «больше никто не вправе не иметь воображения… Время абстракций ушло»[306].

Но так было лишь до того, как революционная чистка выродилась в серию все более сомнительных судов, сопровождаемых показательными актами мести, которые преподносились как торжество правосудия. Это глубоко претило Камю, и тут как раз случился суд над писателем Робером Бразийаком. Ревностный коллаборационист, Бразийак в начале 1945 года был приговорен к смертной казни за государственную измену. Писатель Марсель Эме, направивший генералу де Голлю петицию с просьбой заменить смертный приговор Бразийаку пожизненным заключением, уж точно не страдал недостатком воображения: он просил Камю поставить подпись.

Петицию уже подписал Франсуа Мориак, не уступавший Камю по литературному весу и заслугам перед Сопротивлением. Истовый католик, Мориак до того уже спорил с Камю по поводу люстраций. Мэтр настаивал на необходимости прощения и национального примирения, а молодой редактор Combat возражал, что национальное исцеление требует фундамента в виде неумолимого правосудия. Позже, увидев, как суды превращаются в фарс, Камю признавался в передовой статье: «Теперь мы видим, что мсье Мориак был прав: милосердие необходимо»[307]. Однако Мориак не желал идти навстречу и саркастически поблагодарил «молодого мастера» за то, что тот высказался «с высоты еще не написанных произведений». Камю в ответ язвительно добавил, что для поколения, которое он представляет, Мориакова разновидность милосердия неактуальна. Христианство пустой звук «для тех, кто в нашем истерзанном мире считает, что если Христос и умер ради чьего-то спасения, то уж точно не ради нашего». Следовательно, «мы никогда не примем божью милость, которая перечеркивает человеческую справедливость»[308].

Петицию Камю все же подписал. Вернувшись к прежнему кредо во всей его сложности – «Никто не вправе не иметь воображения», – Камю ночью накануне подписания не спал, в деталях представляя уготованный Бразийаку удел. В письме Эме Камю пояснил: «Я всегда с ужасом относился к смертной казни и считал, что, по меньшей мере как частное лицо, не могу в ней участвовать, даже бездействием. Вот и все. Эти угрызения совести, полагаю, посмешат друзей Бразийака»[309].

Те же самые угрызения совести побудили Камю, особенно после его долгого молчания о гражданской войне, просить об алжирцах, приговоренных к смертной казни французским судом. До недавней публикации нескольких десятков его писем юристам и политикам почти никто не знал, какую важную роль Камю сыграл в этих процессах. Особенно интенсивную переписку он вел со своим другом Ивом Дешезелем: однокашники по Алжирскому университету, оба в годы войны работали в Combat. Ив, открывший юридическую практику в Алжире, тоже принадлежал к гонимому меньшинству либеральных черноногих, стоявших за права арабско-берберского сообщества. Закономерным образом Дешезель одобрил призывавшую к гражданскому перемирию речь Камю, с которой тот выступил в январе 1956 года. В письмах Ив и Альбер обращаются друг к другу на «ты», что было редкостью для Камю, который даже к ближайшему другу Рене Шару адресовался учтивым «вы».

В конце июля 1957 года с трудом налаживающиеся переговоры между Францией и ФНО оказались под угрозой срыва из-зa решения французского суда, приговорившего к смерти трех алжирских повстанцев. Более того, приговор, как дал понять защищавший подсудимых Ив Дешезель, был продиктован политическими соображениями. Обвинения в убийстве против Бадеша бен Хамди, по-видимому, были беспочвенными, а в двух других случаях речь не шла о летальном исходе. Такие приговоры, как возмущенно писал другу Дешезель, «полностью игнорируют саму идею права». Сообщая Камю, что «одержим» казнями и «боится» их последствий, Дешезель изумлялся тому, как французские политики готовы «пачками сносить головы», лишь бы «не вызвать недовольства [черноногих] радикалов». Он умолял Камю вмешаться: газетными статьями, публичными выступлениями или обращениями к президенту и политическим лидерам. «Боже, да здесь нужно кричать!»[310].

Через два дня после просьбы Дешезеля последовала вторая – от Жизель Халими, тунисско-еврейской юристки, в те дни начинавшей карьеру адвоката по гражданским правам, которая продолжится полстолетия. При знакомстве с Халими в 1956 году Камю сказал ей: «Если я могу чем-то помочь, зовите»[311]. Она и позвала: в письме с настоятельной просьбой вмешаться Жизель описала все три случая и – с адвокатской хваткой– для убедительности процитировала Камю его же «Размышление о гильотине». Ей не было нужды добавлять, что казнь должна состояться в тюрьме Барберусс – той самой, где отец Камю стал свидетелем казни, оставившей след не только в его судьбе, но и в судьбе сына. Шестерни смертельной бюрократии, так скрупулезно описанной Камю, пришли в движение, и Халими резюмирует: «Вы должны нам помочь»[312].

И Камю помог – хотя не публично и, возможно, не вполне в соответствии с собственной проповедью. Не желая прерывать молчания об Алжире, Камю тщательно изучил материалы по всем трем делам – в его архиве обнаружены заметки с их детальным изложением – и написал президенту Франции Рене Коти. Этот пост в Четвертой республике был скорее декоративным, но правом помилования президент обладал. В письме Коти Камю четко сформулировал основания своего обращения: ни один из осужденных не виновен «ни в нападениях вслепую, ни в циничном терроре против мирных граждан, будь то французы или мусульмане». Камю напомнил, что и сам он из франкоалжирцев, и родные его живут по-прежнему в Алжире: «Творящаяся драма день за днем отзывается во мне». В завершение Камю выражал надежду, что его неучастие в общественной полемике служит достаточным основанием обратиться к Коти с просьбой помиловать осужденных, хотя бы ради «спасения того немногого, что осталось от будущего Алжира»[313].

Коти подтвердил получение письма Камю, но не дал на просьбу писателя никакого ответа. Впрочем, последующие события ответили Камю достаточно красноречиво. В письме премьер-министру Ги Молле он сухо замечает, что почти все узники, чьи жизни он пытался спасти, казнены[314]. (Были все-таки исключения. Письмо Камю Шарлю де Голлю от 1959 года с просьбой о помиловании трех приговоренных, судя по всему, повлияло на решение генерала, который смягчил приговор каждому из них.) В обращениях к Молле и Коти, как затем и к де Голлю, ставшему в 1958 году президентом республики, Камю неизменно упоминает великую власть, которой эти люди облечены на выборных постах. И за этими упоминаниями мы видим упорную приверженность Камю реальности, скрытой за холодными бюрократическими оборотами. Он не хотел, чтобы его собеседники ускользнули или спрятались от вопиющей непоправимости смертной казни. Этой позиции он держался еще со времен работы корреспондентом Alger républicain. В статье о деле Мишеля Одена, осужденного по ложному обвинению, Камю, призывая вмешаться главное должностное лицо Алжира, генерал-губернатора, обращается к нему просто, как человек к человеку: «Мы видим вас в церемониях, в законах, в речах, но где среди всего этого искать человека?». А между тем за пышностью и декором, как замечает Камю, стоит обычный человек: генерал-губернатор – один из нас, такой же, как мы. И вот к человеку-то из плоти и крови, которому однажды предстоит почувствовать страх смерти, и обращался Камю ради своего ближнего. Спасти жизнь человека «в мире, где столь многие утратили человечность, уступив абсурду и отчаянию… означает спасти самого себя»[315].

В одном из писем к Молле Камю напоминает, что против смертной казни «в принципе» – в конце концов, именно к такому выводу он приходит в «Размышлении о гильотине», – но этот принцип проверяется сильнейшим эмоциональным давлением и цейтнотом. Иногда Камю явно принимает лишь тактическое решение: одно из писем Молле он начинает с оговорки: «Оставлю в стороне человеческий фактор [смертной казни], который вам известен»[316]. Далее Камю приводит практические и политические основания для смягчения смертных приговоров, сводя их к одному: сохранить Алжир, где французы и арабы могли бы мирно сосуществовать.

И, вероятно, именно тактическими соображениями объясняется то, что Камю иной раз словно вообще игнорирует человеческий фактор: например, когда разделяет боевые действия, не затрагивающие мирное население, и «слепые террористические акты». Так, Жизель Халими в мемуарах пишет, что на одну из ее просьб о помощи Камю ответил словами: «Убийцы женщин и детей мне отвратительны». В тот раз, как пишет Жизель, Камю «отказался… помочь»[317].

Впрочем, обстоятельства этого отказа не ясны. Архивные документы, между тем, подтверждают лишь один случай, когда Камю отверг такого рода просьбу: в феврале 1958 года писатель Бернар Клавель предложил ему возглавить движение за отмену смертной казни. Однако секретарь Камю Сюзан Анели сообщила Клавелю, что писатель слишком болен и не может ответить, не говоря уже о том, чтобы действительно взять на себя такую задачу. Тем более, что – после получения несколькими неделями ранее Нобелевской премии – Камю, судя по всему, страдал не только физическими, но и психическими недугами. Подверженный приступам удушья, писатель избегал бывать на людях, боясь, что его станут узнавать[318].

В центре «Одиссеи» Гомера – воссоединение отца и сына, не знавших друг друга. Эпос начинается с того, что сын, Телемах, отплывает с Итаки, чтобы узнать что-нибудь об отце, который, как он думает, уже умер, поскольку после его отбытия минуло двадцать лет. Разумеется, он узнает, что Одиссей жив, здоров и готов вернуть себе власть. Но что, если бы Телемах, пространствовав по следам отца долгие годы, вдруг наткнулся на отдаленном острове Эгейского моря на могильный камень с высеченным именем и датами жизни Одиссея? Вот он стоит, словно громом пораженный, пошатываясь от мысли, что прожил уже дольше, чем его отец, над чьей могилой он замер.

По крайней мере, такую версию Гомеровской истории мы видим в «Первом человеке». Оказавшись на кладбище в Сен-Бриё и стоя над отцовской могилой, Жак Кормери понимает, что он уже старше, чем был его отец, который «умер незнакомцем на этой земле, где пробыл недолго, как чужой»[319]. Как Телемаху, Кормери сообщают, что он «вылитый» отец, которого он не знал[320]. И, как Телемах, отправляясь на поиски, Кормери говорит себе: «В конце концов, еще не поздно, можно еще заняться поисками, попытаться узнать, кто был этот человек, казавшийся ему теперь ближе всех людей на свете. Можно…»[321].

И он занялся ими – отчасти потому, что сохранил верность тому единственному воспоминанию об отце, которое ему передали.

Бунт

17 декабря 2010 года Тунисский город Сиди-Бу-Зид услышал поступь истории. В полдень у здания мэрии появился торговец фруктами по имени Мохаммед Буазизи. Встав перед входом в здание, он облил себя бензином и поджег. К тому моменту, когда пламя удалось погасить, у Буазизи обгорело все тело. Молодой человек прожил еще восемнадцать дней, но из комы так и не вышел. В день его похорон, 4 января 2011 года, из Сиди-Бу-Зида по всей Северной Африке и Ближнему Востоку покатились первые сейсмические волны Арабской весны.

Утром 17 декабря на рынке, под тем предлогом, что у Мохаммеда нет лицензии на торговлю, полицейские перевернули его тележку и конфисковали весы. А для вящего унижения оплевали и дали пощечину. Единственный кормилец семьи из восьми человек, Буазизи по бедности не мог предложить чиновникам взятку – обычный выход в такой ситуации. Но лишь после того, как от его жалоб отмахнулись в мэрии, он отправился на ближайшую заправку, купил немного бензина, чтобы хватило смочить одежду, и вышел к зданию администрации. Мохаммед крикнул «А как же мне, по-вашему, заработать на жизнь?», уже зная ответ. Зажженная им спичка стала не только знаком восклицания, но и первой искрой восстания. В сущности, Буазизи вопрошал: «И вы ждете, что я смирюсь с жизнью, на которую вы меня обрекаете?»

Единственный достойный внимания философский вопрос – должно ли самоубийство стать нашим ответом на абсурдность мира – Камю решает четко: это не выход. Если, как он пишет в «Мифе о Сизифе», «бунт придает жизни ценность», то суицид – это акт принятия и даже согласия с жизнью и миром, лишенными смысла и значения. По мысли Камю, необходимо «умереть непримиренным, а не по собственной воле. Самоубийство – это самоуничижение. Человек абсурда может лишь все исчерпать и исчерпать самого себя. Абсурд – это предельное напряжение, которое он постоянно поддерживает своим одиноким усилием, потому что знает: своим сознанием и бунтом изо дня в день он свидетельствует о своей единственной правде, которой является вызов»[322].

Благоразумный и ответственный, по общему мнению, человек, Мохаммед Буазизи, скорее всего, не читал Камю. А если бы читал, стал бы он оспаривать тезис, что суицид – это принятие ситуации и жест отчаяния? Французский писатель Тахар Бенжеллун в художественной повести о самосожжении Буазизи пытается воссоздать последние образы, мерцавшие в сознании героя перед смертью: «Инспектор, который в него плюнул, второй, который обругал… мать и сестры в очереди за водой, издевательства полицейских, унижение и побои, унижение и побои»[323]. Иначе говоря, он вспоминает череду оскорблений своего человеческого достоинства. Конечно же, мы не знаем, было ли это так. Мы знаем другое: миллионы молодых людей истолковали последний жест Буазизи как акт неповиновения и бунт. «Вчера это был Камю… сегодня это Буазизи, – говорит молодой тунисский интеллектуал. – Может быть, он больше не принадлежит этому миру, но он не молчит… Его вопль – о самом главном. О праве на человеческое достоинство, на труд. О праве иметь права, которые должны быть у всех людей на Земле»[324].

Камю обличал убийственную софистику коммунизма и его склонность оправдывать массовые убийства и политические репрессии. Но в то же время он выступил бы и против политических преступлений в Северной Африке, которым тоже легко найти логическое оправдание, особенно – под маркой «политического реализма». Апологеты авторитарных режимов, обосновавшихся вдоль южного побережья Средиземного моря, традиционно напирали на то, что порядок важнее демократии, а сохранение статус-кво предпочтительнее перемен и неизвестности. Нас призывали закрывать глаза на коррупцию и бесчеловечность этих режимов, и, вынужденные все это видеть под своим носом, мы пытались объяснять ситуацию в тех же патерналистских формулах, за которые цеплялись правители Египта, даже когда их уже вышвырнули за дверь: «Народ не готов к демократии».

Молодежь Северной Африки восстает против «увиденной бессмысленности… непонятного и несправедливого удела человеческого»[325], как это определял Камю, размышляя о современных и былых восстаниях. Для молодых египтян под властью восьмидесятилетнего раиса, опирающегося на кровавую полицейщину и американскую военную помощь на миллиарды долларов, для молодых тунисцев под властью клептократа, чья родня грабила страну подобно мародерам, ворвавшимся на склад, для молодых ливийцев под властью кровожадного безумца, который в злодействе мог соперничать с римским Калигулой, настало, наконец, время, чтобы, по словам Камю, «скандал прекратился»[326].

В «Человеке бунтующем» Камю как будто отходит от темы, которая была центральной в «Мифе о Сизифе»: место самоубийства в его философской повестке занимает убийство. Констатируя наступление эпохи «мастерски выполненных преступных замыслов», Камю настаивает, что «мы ничего не сумеем сделать, если не будем знать, имеем ли право убивать ближнего или давать свое согласие на его убийство»[327].

И если «Миф о Сизифе» не связан с реалиями современности – в той мере, чтобы эссе могло издаваться под пристальным взором немецких цензоров – «Человек бунтующий» в открытую идет против идеологий, которые, собственно, и породили ту самую эпоху. Легко подумать, как замечает Камю, что «эпоха, за полстолетия обездолившая, поработившая или уничтожившая семьдесят миллионов человек, должна быть прежде всего осуждена, и только осуждена». Но это не так-то легко: «Надо еще и понять суть ее вины»[328]. Позволяя акту бунта вырасти – или, скорее, выродиться – в революцию, мы, как заключает Камю, навлекаем на себя и историческую, и метафизическую вину.

В недели и месяцы после освобождения Франции и поражения стран «оси», когда ширилась пропасть между Соединенными Штатами и СССР, Камю начал исследовать разницу между бунтарями и революционерами. В серии статей 1946 года, озаглавленной «Ни жертвы, ни палачи», Камю объявляет, что террор парализовал мир. Почему? Потому что «убеждение больше не возможно, человек полностью отдан во власть истории… потому что мы живем в мире абстракций, в мире бюрократии и механизмов, абсолютных идей и мессианства без утонченности. Мы задыхаемся среди людей, считающих себя абсолютно правыми, идет ли речь об их машинах или идеях»[329].

Разумеется, коммунистическая Россия не обладала монополией на машины и машинерию, абстракцию и бюрократию. Камю всерьез тревожили те же тенденции в политике и культуре Америки. Во французской печати известию о Хиросиме ужаснулись только двое: Камю и Франсуа Мориак. В передовице, напечатанной в дни между бомбардировками Хиросимы и Нагасаки, Камю объявил: «Вот цивилизация машин и достигла высшей степени дикости». Радоваться такому событию для него было сродни «непотребству», а осмыслить случившееся Камю считал необходимым. Итоги размышления оказались неутешительны: «В нашем истерзанном мире и прежде дышать было непросто. Теперь мы столкнулись с новым источником страданий, который может оказаться смертельным. У человечества остался последний шанс, а газеты увидели хороший повод для экстренного выпуска: „Молния! Не пропустите!“»[330].

Банализация насилия вызывала тревогу. Еще сильнее Камю пугали попытки его узаконить. Камю возмущала позиция, которую заняли его друзья из левых, считавшие, что коммунизм, по крайней мере, строит лучшее будущее – или, как тогда говорили, «поющее завтра». Неожиданно дирижером этого хора оказался Морис Мерло-Понти, по частям опубликовавший свою книгу «Гуманизм и террор» незадолго до того, как Камю начал работу над «Ни жертвами, ни палачами». Феноменолог, чьи работы заметно повлияли на Жан-Поля Сартра, Мерло-Понти не собирался закрывать глаза на подлинную реальность Советского Союза. Он охотно признавал, что СССР слишком далек от «пролетарского рассвета Истории, некогда описанного Марксом». Впрочем, при этом Мерло-Понти считал, что существование советских трудовых лагерей не только не дискредитирует марксизм, но и не обесценивает советского эксперимента. Только история в своем развитии «скажет последнее слово в отношении законности того или иного применения насилия». Не менее важен и еще более тревожен вывод Мерло-Понти о том, что насилие пульсирует в крови любого общества. При этом есть разные группы крови, и коммунистическая гораздо предпочтительнее капиталистической. Главное, по мнению философа, «соответствует ли то или иное насилие смыслу истории и несет ли оно в себе обещание отмены насилия в будущем»[331].

Иначе говоря, кровь коммунизма, хотя и содержит в себе яды, когда-нибудь запульсирует в сосудах оживленного политического организма, капиталистическая же кровь сама есть яд, который обрекает организм на смерть – или, точнее, на бессмысленность. Как и многие другие французские левые – впрочем, не только они, – Мерло-Понти не мог принять того взгляда, что у истории нет плана, что она не имеет смысла и не движется ни к какой цели. Только марксизм придает истории и смысл, и цель. И по этой причине он представляет собой не просто некую философию истории, а «философию истории как таковую, и осуждать ее – значит вырыть Разуму могилу в истории, после чего не будут возможны ни мечты, ни поиски»[332].

Мерло-Понти не ответил на серию статей Камю. Впрочем, в этом не было необходимости. Вскоре после выхода очередного фрагмента «Гуманизма и террора» в Les Temps modernes (влиятельном журнале, который редактировали Сартр и Симона де Бовуар) Камю встретил Мерло-Понти на приеме в квартире общего друга. Вспыхнул спор, и Мерло-Понти настолько опешил от яростного натиска оппонента, что разнимать их бросился Сартр. Стычка закончилась тем, что Камю, белый от гнева, покинул вечеринку. Сартр поспешил следом, пытаясь вернуть друга, но не преуспел. Дружба Камю и Сартра пережила спор по поводу «Бунтующего человека», но с тех пор между черноногим и его парижскими друзьями все же пролегла своего рода линия фронта.

Еще резче отмежевался от Камю Эммануэль д'Астье де ла Вижери – аристократ-интеллектуал, в 1920-х державшийся крайне правых взглядов, но постепенно смещавшийся влево, особенно после участия в испанской гражданской войне и во французском Сопротивлении (он тогда сблизился с Французской коммунистической партией). Волна седых волос над высоким лбом, трубка в руке, элегантные жесты – д'Астье стал одним самых ярких персонажей документальной киноленты Марселя Офюльса «Печаль и жалость», рассказывающей о вишистской Франции. Д'Астье описывал бойцов Сопротивления как прирожденных отщепенцев, неприспособленных к жизни в мирное время и обретших себя только в дни войны и оккупации.

Тем не менее, став после войны редактором газеты Libération, печатного органа Французской коммунистической партии, д'Астье, казалось, был твердо намерен встать на ее позицию. Под видом рецензии на «Ни жертв, ни палачей» он отвешивает Камю звонкую оплеуху. Д'Астье пишет, что, отвергая без оглядки любое насилие, Камю предает революционный raison d'être Сопротивления. С помощью метафоры, которая, как знал д'Астье, точно покоробит Камю, рецензент отмечает, что его товарищ по борьбе с тем же успехом мог бы участвовать в движении за искоренение туберкулеза, не предлагая к этому никаких средств. Таким образом, с точки зрения д'Астье, Камю – всего лишь апологет либерализма и статус-кво западного общества. А между тем в некоторых ситуациях лишь насилие – как явствует из заглавия рецензии – может вырвать жертву из когтей палача[333].

В ответ на рецензию Камю дает понять, что в этой «методичке» о политическом насилии д'Астье подменяет предмет разговора. Камю понимает, что насилие неизбежно: «Годы оккупации меня этому научили». Но он отказывается принимать неизбежность за законность. «Насилие одновременно неизбежно и неоправданно». Следовательно, наш долг сдерживать насилие, чтобы его применение становилось исключением, и напоминать, как только можем, живо и ясно, что оно творит, как с теми, кто ему подвергается, так и с теми, кто его применяет. «Я в ужасе от легкого насилия, – пишет Камю, обращаясь к д'Астье, – в ужасе от тех, чьи слова не подтверждаются делами. Именно по этой причине я сторонюсь этих великих умов и тех, чьи призывы к убийству буду презирать, пока сами они не возьмут в руки оружие палача»[334].

Мерло-Понти, любивший повторять слова Сент-Экзюпери «есть только одна подлинная ценность – это связь человека с человеком»[335], наверное, объяснил бы конфронтацию между ним и Камю непростыми отношениями последнего с миром французских интеллектуалов[336]. Этот черноногий из рабочего класса, чьи надежды и опыт столь резко отличались от тех, что были у его парижских друзей, ценил что-то еще, более глубокое, имеющее общечеловеческое значение – а именно, поиск смысла в мире и в нашей жизни. Или, точнее – смутную, но настойчивую потребность в чем-то или в ком-то, что находится за пределами нашей жизни и мира и таким образом оправдывает и его, и наше существование.

В конце этого поиска человека ждет абсурд или молчание мира в ответ на наши требования. Но если этот финал предопределен, то в нашей реакции на него мы свободны. И наш глубинный импульс, когда мы понимаем, что безмолвие будет вечным, – не принимать такого положения вещей. Кричать «Нет!» миру, каков он есть, и «Да!» тому, каким он должен быть. Бунт, говорит Камю, «порождается осознанием увиденной бессмысленности, осознанием непонятного и несправедливого удела человеческого. Однако слепой мятежный порыв требует порядка среди хаоса, жаждет цельности в самой сердцевине того, что ускользает и исчезает. Бунт взывает, бунт желает и требует, чтобы скандал прекратился и наконец-то запечатлелись слова, которые безостановочно пишутся вилами по воде»[337].

Беда в том, что слишком многие люди, не в силах примириться с этим неустранимым вызовом нашему разуму, принимали миражи за реальность. Там, где смысл невозможно было найти, его навязывали хаосу истории. И хотя смысл, как предупреждает Ханна Арендт, – не то же самое, что цель деятельности, и он кристаллизуется в сознании человека лишь после того, как все действия выполнены, современные идеологи эти два понятия смешивают[338]. Именно так вели себя коммунисты, заявлявшие, что цель исторического прогресса – победа пролетариата и построение бесклассового общества. Осуществление такой истории неизбежно означает ломку бесчисленных человеческих судеб. Но, как мрачно вопрошает Камю, что с того? «Кто вспомнит о воплях казненных в этом новом Иерусалиме, преисполненном рокота чудесных машин?»[339].

Идеальный и парадоксальный пример – стремление самого Мерло-Понти мириться с преступлениями коммунизма ради спасения смысла. Мерло-Понти опасался той же перспективы, что и Кант, который боялся превращения истории без веры в прогресс в «бессмысленный ход человеческих дел» или картину «меланхолической беспорядочности». Спасая историю от сползания в фарс, Мерло-Понти рассчитывал, что разум, вооруженный марксизмом, гарантирует ей смысл– или, что, в общем, то же самое, задает ее цель. Камю же видел в этом стремление коммунистов и их попутчиков скрыть «свое одиночество в гуще вооруженных толп, тая дух отрицания под пеленой упрямой схоластики и все еще взирая в будущее, ставшее теперь его единственным божеством, но отделенное от него толпой обреченных на уничтожение народов и предназначенных для покорения континентов»[340].

Работая редактором в Combat, Камю настаивал на необходимости перехода от сопротивления немецким оккупантам к революции против социальной и экономической несправедливости. Но революция, как напомнил он читателям в первые недели после освобождения – это не бунт. «Четыре года Сопротивление держалось на бунте. Иначе говоря, на полном и, бесповоротном, поначалу почти слепом отказе подчиняться порядку, цель которого – поставить людей на колени. Бунт начинается в сердце. Но приходит время, когда он добирается до разума, когда чувства превращаются в идеи, а стихийный энтузиазм достигает кульминации в согласованных действиях. Это и есть революция»[341].

Всего лишь несколькими месяцами раньше, 15 марта 1944 года, в оккупированной Франции начала распространяться «Программа Комитета национального освобождения». Комитет, опубликовавший ее, объединял представителей разных освободительных движений страны и политических партий и координировал действия Сопротивления с действиями cоюзников и Свободной Франции генерала де Голля. Хартия, как вскоре стали называть эту программу, была героической попыткой вписать грядущее освобождение Франции в ряд событий, открывающийся взятием Бастилии. Как объявляла подпольная газета Les Cahiers politiques, послевоенное сопротивление «поднимет знамя 1789-го». Под этим понималось не что иное, как «истинная демократия, свободная от господства денег, власть, получаемая от народа, но сильная и стабильная, справедливое распределение нацией общих богатств, достойная жизнь свободных тружеников и разделение экономической ответственности между всеми, а не между немногими»[342].

Хартия одновременно отражала и кодифицировала такого рода идеализм. Во вступительной части говорилось, что борьба с нацистами продолжится борьбой против деспотических социальных и политических сил, которые укрепились во Франции перед войной. Лишь после этого нация «вернет былое моральное и социальное равновесие и вновь явит миру свое величие и единство». В этих целях Хартия предлагала широкий набор экономических, политических и социальных законов. Некоторые требования, такие как «уважение человеческого достоинства» или «абсолютное равенство всех граждан перед законом», напрямую отталкивались от страшных реалий оккупации. Хартия также призывала к «установлению подлинной экономической и социальной демократии», «возвращению в государство больших монополий», «рациональной организации экономики, обеспечивающей подчинение частных интересов общим» и к «участию работников в управлении производством». Более того, Хартия требовала создания системы полного социального обеспечения, включая медицинское страхование, пенсии по старости и справедливую оплату труда.

Хартия оказалась созвучна многим из тех политических и экономических требований, которые выдвигал Камю на страницах Combat. По утверждению Мишеля Онфре, биографа писателя, Камю невозможно понять, если не учитывать его приверженность французской традиции радикального синдикализма, особенно работам мыслителя XIX века Пьера-Жозефа Прудона, который считал, что лишь рабочие кооперативы могут стать основой справедливого и равноправного общества. Это действительно так, лучшее будущее Камю видел в подобной организации общества. «В сущности, я не социалист, – объявлял он. – Я симпатизирую радикальным формам синдикализма»[343]. Раз за разом Камю осуждал роль денег: Сопротивление «решит лишь малую часть задачи, если завтрашняя Французская республика окажется, подобно Третьей республике, под жестким контролем денег». Он призывал к другому, к «подлинной народной демократии», настаивая, что «любой режим, разрывающий связь с рабочим классом, теряет смысл, а судьба рабочего класса Франции определит ее будущее»[344].

При этом и сам Онфре признает, что Камю редко упоминает Прудона, как и вообще революционный синдикализм XIX века[345]. Камю был революционером особого толка: не столько прудонистом или марксистом, сколько моралистом. Один из коллег д'Астье усомнился, что Камю знаком с трудами Маркса, в частности с его анализом свободы. Последовавший ответ, интуитивный и гордый, не мог не взбесить недоброжелателей Камю: «Это так. Свободе меня учило страдание. Большинство из вас понятия не имеют, что значит слово „свобода“»[346]. Прожив свой век среди тех, кому коммунизм предположительно должен был принести пользу, Камю терпеть не мог теорий и теоретиков. Как и Пюше с «немецким другом», так и идеологам холодной войны, будь то правым или левым, – всем им «недостает воображения, когда речь заходит о гибели людей».

Камю беспокоил дух мессианства, который пронизывал внешнюю политику США. С одной стороны, он глубоко уважал Рузвельта, видя в нем товарища по борьбе, который сражается как против собственных недугов, так и против смертоносных идеологий: «Его смех выдавал… с трудом обретенную безмятежность: такую человек находит, преодолев немощь», а его «очевидное счастье не объяснялось ни комфортом, ни ограниченностью ума, неспособного воспринимать человеческие страдания»[347]. С другой стороны, Камю тревожило давление американской уверенности в своей правоте, и стремление Франции копировать Штаты удручало его не меньше, чем попытки копировать Россию[348]. Во время недолгой поездки в Нью-Йорк в 1946 году Камю поразился непосредственности и щедрости американцев. После его лекции в Колумбийском университете, уместно названной «Кризис человечества», было объявлено, что деньги с продажи билетов, предназначавшиеся для французских детей, украдены. Слушатели, узнав об этом, тут же собрали еще большую сумму. И все же «эта пустыня из стали и бетона» и поразительное материальное неравенство ошеломили Камю[349]. Он пишет в дневнике: «Ночь в Бауэри. Нищета – и европейцу хочется воскликнуть: „Наконец-то реальность!“. Жуткие трущобы… И всего лишь в нескольких шагах – самые роскошные свадебные магазины, какие только можно себе представить»[350].

Кроме того, Камю раздражала, хоть и менее явно, напускная невинность американцев. После встречи со студентами Вассарского колледжа – «То, что здесь делают для молодежи, стоит запомнить» – Камю отмечает, что они страдают от некоей беспричинной ностальгии. «В стране, где делается все, лишь бы доказать, что жизнь не трагична, им чего-то не хватает»[351]. То, что в дни этого недолгого визита у Камю случился рецидив туберкулеза, конечно, придало мрачности его наблюдениям, но сработал и более глубинный механизм. По пути в Монреаль Камю глядел из окна поезда, впечатленный и огорченный «этой огромной страной, спокойной и неспешной. Она словно ничего не знает о войне. За какие-то считанные годы Европа, которая на несколько веков впереди в области знаний, теперь опередила ее на несколько веков и в моральном сознании»[352].

Конечно, жанр дневника впадает в карикатуру не реже, чем достигает афористичности. Ремарка Камю о превосходстве Европы в «знании» столь же хлестка, сколь и загадочна, в то время как более глубокое моральное сознание – как следствие войны и Холокоста – мало что сделало для предотвращения последующих войн в колониях и геноцида в метрополиях. И все же упрекать Камю за высказывания о стране, которой он совсем не знал, – так же бессмысленно, как отвергать Тацита за его не менее огульные замечания о германских племенах, которых он никогда не видел. Ни один из двух авторов не был историком: они оба – моралисты, использующие своих «варваров» как фон для лучшего понимания или критики собственной культуры.

Не исключено, что та же невинность сделала американцев почти невосприимчивыми к соблазнам коммунизма. (Однако при этом слишком подозрительными: на паспортном контроле в Нью-Йорке Камю пришлось ждать несколько часов, вероятнее всего, из-за его политических взглядов, а Джон Эдгар Гувер внимательно изучил статьи о нем и его друзьях-экзистенциалистах, которые посылала в журнал Nation из Европы Ханна Арендт[353].) Не случайно в том же самом дневнике, который Камю вел в Нью-Йорке, он продолжает размышления об идеологических язвах, отяготивших Европу, в первую очередь о коммунизме. «Мессианская идея лежит в основе любого фанатизма, – заключает он. – Мессианизм против человека»[354]. Камю, задолго до того, как это стало очевидно, разглядел милленаристский элемент «последнего царства»[355], причины его привлекательности, всю его опасность. Коммунизм, по мнению Камю стоит на вере в то, что история движется к некоему секуляризованному судному дню, пиком которого станет земное спасение рабочего класса. «Какое значение имеют человеческие жертвы, если они послужат спасению всего человечества! Прогресс… перестанет быть пыткой только после промышленного апокалипсиса, в день всеобщего примирения». А пролетариат, «подобно Христу в человеческом обличье… своими страданиями и битвами искупает коллективный грех отчуждения»[356].

Сегодня коммунисты, ждущие конца света, уступают в числе христианам, ждущим своего конца света. Но в послевоенной Европе, еще лежавшей под пятой советского коммунизма, дело обстояло иначе. И Камю решил, по выражению Тони Джадта, взять на себя роль «посла очевидности»[357]. Фокус в том, что в те годы среди левых очевидность, конечно же, была таковой для немногих. Натиск, с которым Камю обрушивался на идеологию, имевшую гигантское влияние (как на французскую политику, так и на нравы левого берега[358]), наверное, объяснялся его увлечением коммунистическими идеями в студенческие годы, проведенные в Алжире. Видимо, сожаления о той главе из прошлого побуждали Камю стремиться, чтобы будущие главы писались как можно более честно и убедительно.

Джадт предполагает, что все проще: Камю двигала его постоянная «забота о справедливости»[359]. Он мечтал не о мире, где люди не убивают друг друга – никто в здравом уме не может ставить такой цели, – а о «мире, где убийство не узаконивают». В итоге «скромной» целью Камю было «спасение тел» – хотя бы в той мере, которая позволит «сохранить возможность будущего»[360]. И чтобы эта цель стала достижима, он должен ясно понять и показать миру разницу между бунтом и революцией.

«Немезиду всюду сопровождала подруга, богиня Айдос. Однажды их назовут Месть и Стыд, но в дни, когда они только появились из черной тучи, их природа была намного сложнее и многограннее. Что их роднило? Идея преступления. Айдос удерживала людей от преступления. Немезида олицетворяла неотвратимую кару за него. Их объединяет видение жизни как того, что получает раны и, корчась от боли, ранит в ответ»[361].

Роберто Калассо, обыгрывая греческие мифы в этом отрывке, напоминает нам, что античные авторы неизменно – от эпоса до трагедии – рассматривают и переосмысляют идею предела, впрочем, без пересмотра ее фундаментального характера. Скажем, Гомер повествует, как женихов на Итаке, оскорбивших Айдос нарушением законов ксении, в свою очередь истребляет Немезида – руками Одиссея. Столетия спустя у Эсхила Прометей, даруя человеку огонь, преступает пределы, положенные Зевсом, за что тот навеки приковывает преступника к скале.

С воцарением в V веке разума в греческой культуре[362] Немезида не уходит, а только лишь меняет облик. Из божества она превращается в принцип – особенно для историков, которые видят в ней силу, управляющую ходом событий. У Геродота в повествовании о греко-персидских войнах один из советников отговаривает Ксеркса от похода на греков: «Ты видишь, как перуны божества поражают стремящиеся ввысь живые существа, не позволяя им возвышаться в своем высокомерии над другими. Малые же создания вовсе не возбуждают зависти божества»[363]. Разумеется, Ксеркс не видел этого, выступил в поход, чтобы разбить греков, и сам оказался разбит.

В «Человеке бунтующем» Камю бегло упоминает рану, нанесенную Ксерксом грекам (вторжение на полуостров и сожжение Афин), и полученный им в ответ смертельный удар (разгром флота и беспорядочное бегство персов). Эпизод, на который ссылается Камю – порка розгами Босфора, когда шторм задержал персидское вторжение. «Для грека крайнее выражение отсутствия чувства меры и признак варварского безумия – это попытка высечь море»[364]. Но вместо того, чтобы продолжить рассказ в «Человеке бунтующем» и перейти от греко-персидских войн к Пелопоннесской войне, Камю это делает в романе «Чума», который входит в тот же «прометеевский цикл», что и «Человек бунтующий».

Другого античного историка, Фукидида, Камю увлеченно читал в конце 1942 года в Шамбон-сюр-Линьоне. В эту горную деревню он уехал подлечить легкие, но увидел, что момент и расстояние позволяют задуматься о пределах абсурда – как минимум для того, чтобы понять, что делать в мире, осажденном тоталитарными силами. В Шамбон-сюр-Линьоне Камю приступил к наброскам текста, который оформится в роман о городе, осажденном чумой, и о судьбах его жителей, и выйдет в свет в 1947 году. В одном из первых черновиков персонаж по имени Стефан, учитель классической словесности, рассуждает, что «Фукидида не понять, пока сам не переживешь чуму»[365]. Так же думал и сам Камю.

Вся работа над романом как бы осенена повествованием Фукидида о чуме, постигшей Афины вскоре после начала войны со Спартой. В начале Фукидид сообщает: за четверть века, что продолжалась война, вместившая десятки сражений на суше и на море, осады и разорения городов, худшим из бедствий была чума[366]. Это небанальное замечание глубоко впечатлило Камю. И в итоге он заимствовал у афинского историка не только хронологию событий, но и его сухой и нарочито объективный стиль изложения.

Самое поразительное в Фукидидовой хронике чумы – это быстрота и мощь, с которой она сокрушает афинские законы и обычаи. Общественные институты величайшей демократии в истории, столь пышно превозносимые Периклом в Надгробной речи – моментально рухнули под натиском этого внезапного небывалого бедствия. Сложнейший сценический механизм гражданской и политической жизни Афин сломался за считанные дни, уступив власти хаоса. Тела беспорядочно сваливали в общие могилы, от зачумленных отворачивались и бежали родные; в храмы, полные мертвецов, стекались в поисках божественной помощи те, кто пытался спастись, а граждане, решившие, что боги оставили их, предались самым отвратительным преступлениям. Словом, в Афинах воцарилась аномия, или беззаконие, – античная версия моральной и интеллектуальной пустоты, столь близко напоминающая абсурдность нашего мироздания.

При этом аномия расползлась далеко за стены чумных Афин. Освобожденные от традиционных законов и ценностей, теперь казавшихся надуманными, афиняне заняли позицию, которую многие комментаторы именуют «политическим реализмом», хотя это уже фактически разновидность нигилизма. Как замечает Виктор Дэвис Хэнсон, чума выбросила афинян за границы морали: «После таких передряг вернуться к прежним моральным ориентирам в следующие несколько лет оказалось для афинян почти невозможно»[367]. Жалкие смерти и кошмарные последствия чумы были, по определению Хэнсона, всего лишь «беззаконными предвестниками» той продуманной и целенаправленной политики, которую проводил в жизнь «немецкий друг», адресат созданных в военные годы «писем» Камю.

Никакое другое событие не иллюстрирует моральную деградацию Афин лучше, чем история, кажущаяся в большой картине войны лишь незначительным эпизодом. В 416 году до н. э. большое войско афинян высадилось на острове Мелос, сохранявшем нейтралитет все пятнадцать лет противостояния Афин и Спарты. Афинские военачальники объявили мелосцам, что отныне такой возможности у них не будет. Начиная с этого дня, вы или с нами, или против нас. Выбрав первое, разделите все победы и тяготы союзника; выберете иное, и вас раздавят. Ошеломленные мелосцы пытались указать на незаконность ультиматума, но безуспешно. Афиняне отвергли любые возражения: «Ведь вам, как и нам, хорошо известно, что в человеческих взаимоотношениях право имеет смысл только тогда, когда при равенстве сил обе стороны признают общую для той и другой стороны необходимость. В противном случае более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться»[368]. Также афиняне осмеяли как «прекраснодушие» надежды мелосцев на заступничество богов или лакедемонян. Исчерпав все доводы, мелосцы все равно отказались сдаваться. Афиняне, уже освоившиеся в мире, свободном от моральных принципов, заключили: «Итак, если судить по вашим решениям, то вы – единственные люди, для кого будущее достовернее настоящего, которое у вас пред глазами, и вы принимаете незримое за уже осуществляющееся, так как оно вам желательно»[369]. Они вернулись на корабли, осадили город и в конце концов взяли его, убив всех мужчин и обратив в рабство женщин и детей.

Этот эпизод Пелопоннесской войны перекликается с тем, как немецкие войска с нигилистическими убеждениями и жестокой эффективностью маршировали по бывшей «свободной зоне» Франции, пока в Ле-Панелье Альбер Камю изучал Фукидида. Возможно ли, что слова афинских послов мелосцам («ваша вражда [будет] доказательством [нашей] мощи») и то, как они, захватив остров, систематически исполнили свои угрозы – вероятно, выстроив мелосских пленников в ряд и перерезав им горло – напомнили Камю о нацистской политике террора в оккупированной Франции? Конечно, мы не знаем этого. Но похоже, что в первом письме «немецкому другу» он будто отвечает не только немцам, но и афинянам: «Не могу поверить, что необходимо все подчинять цели, к которой стремишься. Есть средства, которые извинить нельзя»[370].

Камю хранил потрепанную и пожелтевшую страницу, явно вырванную из какой-то русской книги, с черно-белой фотографией Ивана Каляева – скорее всего, из уголовного дела, заведенного царской полицией. Каляев, член партии социалистов-революционеров – радикального движения, боровшегося за свержение самодержавия, – в 1905 году бросил бомбу в карету с великим князем Сергеем Александровичем. Взрывом князя разорвало на части; убийцу, который даже не пытался бежать, повесили через несколько месяцев. Обычное круглое лицо, обрамленное бородкой и войлочной шапкой, ясный и спокойный взгляд. Каляев на фотографии не выглядит героем, и это, возможно, нашло отражение в постановке пьесы Камю «Праведники» в 1949 году, когда убийцу сыграл красавец Серж Реджани, актер франко-итальянского происхождения[371].

Один театральный критик, выходя из театра Эберто, где состоялась премьера, подслушал вздыхающего зрителя: «Пять актов о том, можно ли убивать детишек»[372]. Реакция публики на «Праведников», как и на другие пьесы Камю, оказалась определенно неоднозначной. Кого-то глубоко взволновали герои: Каляев и его товарищи-революционеры, пытающиеся решить, насколько этично убить сегодня одного человека, чтобы завтра всем жилось лучше. Кого-то огорчил недостаток психологической глубины персонажей и назидательность диалогов. И вновь, как и в случае других пьес, Камю не без раздражения жаловался, что его не поняли[373].

Его недовольство было, возможно, не вполне обоснованным, но уж точно объяснимым. Несомненно, кто-то и о «Гамлете» скажет: пять актов о том, нужно ли кончать жизнь самоубийством. Камю, разумеется, не Шекспир, но он никогда и не претендовал на такую роль. Он ставил целью не создание психологических портретов, а воссоздание исторических событий и, как у его любимых древнегреческих трагиков, столкновение двух этических доктрин, обладающих равной убедительностью[374]. В «Праведниках» Камю сталкивает Каляева с другим заговорщиком, Степаном Федоровым, в ожесточенном споре, предмет которого через два года снова появится у Камю в первых строках «Человека бунтующего»: можно ли оправдать убийство?

Позиция Каляева: «да, но». Прозванный товарищами Поэтом за вдумчивый и мягкий нрав, он поясняет Доре, соратнице, которая разрывается между революционным долгом и любовью к Каляеву: «Ну конечно, революция! Но революция ради жизни, ради того, чтобы помочь жизни, ты понимаешь?». Дора в ответ говорит простую вещь: они не дают жизнь, а, напротив, отнимают, и Каляев возражает: «Мы ведь убиваем, чтобы построить такой мир, где никто больше не будет убивать! Мы готовы стать преступниками, чтобы землю наконец заселили безвинные»[375].

Но одного согласия стать преступником недостаточно, так же, как и скрупулезной избирательности в актах террора. Чтобы оправдать убийство великого князя, Каляев приходит к выводу, что он также должен принести в жертву собственную жизнь. Убежденный, что самодержавие вынудило его стать убийцей, он сообщает Доре: «Но я тут же вспоминаю, что и я умру, и сразу успокаиваюсь». Логика страшного Каляевского quid pro quo проста: Поэт верит, что, соглашаясь умереть сам, он получает право лишить жизни великого князя. Может быть, оттого, что он поэт, Каляев остается в блаженном неведении об ужасающем изъяне в своей аргументации: жизнь, принесенная в жертву добровольно, не равна жизни, отнятой насильственно.

Но Дора продолжает сомневаться, не в силах забыть, что жизнь, которую они замышляют прервать, – это именно человеческая жизнь. Не абстракция, а плоть и кровь; и это не средство, а единственная цель. «Человек есть человек», – говорит Дора. Она предупреждает Каляева, что, подбежав к карете, он может увидеть, что «у великого князя добрые глаза. Ты увидишь, как он потирает ухо или весело улыбается. Кто знает, на щеке у него может быть царапина от бритвы. И если он на тебя взглянет в эту минуту…». Пытаясь нащупать ответ, Иван заявляет, что убивает не человека, а деспотизм, но тут же понимает, насколько фальшиво это звучит. Он надеется: когда придет час бросить бомбу, ненависть ко всему, что великий князь собой олицетворяет, заслонит образ человека.

А ненависть его, как мы узнаём, хотя и достаточно горяча, чтобы заслонить человека в великом князе, все же избирательна. Бросившись к карете с бомбой в руке, Каляев замечает, что в ней сидят друг напротив друга двое детей, племянник и племянница князя. Как рассказывает он взволнованным друзьям, которые ждали на конспиративной квартире, дети «сидели совсем прямо и смотрели в пустоту. Какие они были грустные! Затянуты в свои парадные костюмы, руки на коленях, так и застыли по обе стороны дверцы! <…> Все произошло так быстро. Эти два серьезных личика, а в моей руке этот страшный груз. Надо было его бросить в них. Вот так. Прямо в них. Нет! Я не смог»[376].

Далее мы слышим от Степана, которого рассказ Каляева постепенно приводит в ярость, что детей тоже нужно было убить. Степан кричит, что попытка Каляева отделить невиновных от виновных привела не к спасению двоих детей, а к тому, что «тысячи русских детей будут умирать от голода еще долгие годы <…> Смерть от бомбы – одно удовольствие по сравнению с такой смертью». Каляев молчит, и Степан рубит: «В тот день, когда мы решимся позабыть о детях, мы станем хозяевами мира, и революция восторжествует». Каляев возражает, что такая логика – не меньший деспотизм, чем режим, который они хотят разрушить, но презрительный ответ Доры Степану обнажает суть спора двух эсеров: «В тот самый день все человечество возненавидит революцию». И причина этой всеобщей ненависти, как добавляет Дора, понятна: «Даже в разрушении есть свой порядок, свои пределы»[377].

Затем заговорщики узнают, где через два дня будет пролегать путь кареты великого князя, и Каляев получает второй шанс. На сей раз он достигает цели: взрывает карету, в которой великий князь ехал без сопровождения, и сдается полиции. В этом сюжет точно следует историческим событиям, как и далее, когда в тюрьме Каляева посещает вдова князя. У Камю она говорит, что приехала на место убийства через несколько секунд после взрыва: «Я уложила на носилки все, что могла унести. Сколько крови!». То ли от глубокого горя, то ли из какого-то особенного садизма она сообщает Каляеву, что всего за два часа до гибели ее муж спал: «В кресле, положив ноги на стул… Как всегда». А девочку, которую Каляев пощадил в первый раз, княгиня описывает как бессердечную пустышку: «Она не хочет сама раздавать милостыню бедным – боится к ним прикоснуться».

И вдруг абстракции деспотизма и невинности спрессовываются в твердые и зазубренные детали повседневной жизни. Изумившись поначалу откровениям великой княгини (впрочем, это неудачный выбор глагола, поскольку мы всегда знали, что и тираны, и дети – тоже люди), Каляев все же укрепляется в своей верности тому делу, ради которого он убил и будет убит. Он молит великую княгиню не добиваться для него помилования, как она намеревалась, и в конце пьесы его товарищи узнают, что Каляев взошел на эшафот спокойно и без страха. Одним из его последних движений было стряхнуть «комок грязи с башмака» – такой жест показывает, что Иван, судя по всему, отказывается быть героем и вместо этого упорно старается остаться просто человеком.

Но стряхивает ли он также и вину? Сумел ли Каляев, обменявший свою жизнь на жизнь великого князя ради лучшего будущего, оправдать акт преднамеренного убийства? Переворачивая ответ революционера, Камю говорит: «Нет, но». Он отвергает довод о том, что готовность отдать свою жизнь, забирая чужую, морально обоснована. Рассуждение Каляева, согласно Камю, «неверно, но достойно уважения»[378].

Можно сказать, что такая готовность умереть – необходимое, но недостаточное оправдание при убийстве тирана. Если политическое убийство вообще можно оправдать, то прежде, по мысли Камю, нужно применить другой критерий. Мало того, что убийца несет ответственность, а жертвой становится тиран. Преступление, к которому прибегают лишь при отсутствии альтернативы, должно ограничиваться исключительно «виновным» лицом[379]. Оно не должно касаться непричастных, а с собственной жизнью убийце надлежит расстаться. Камю подчеркивает, что «совестливые убийцы» 1905 года напоминают нам именно о том, что «бунт, не перестав быть бунтом, не может привести ни к утешению, ни к идейному умиротворению»[380].

Джон Фоули справедливо предполагает, что Каляева отличает не столько готовность умереть, сколько неизменная приверженность сомнению. Не вера в свои цели – освобождение крестьян из рабства и нищеты и лучшее будущее для народа – определяет необычность Каляева и его товарищей по борьбе, а постоянные сомнения в законности избранных средств. Латинский корень слова «скрупулезный» лучше всего характеризует как подход Каляева, так и моральную точку зрения самого Камю. Для римлян слово scrupulus означало острый камешек, который, попав в сандалию, превращает ходьбу – действие, которое мы выполняем автоматически, как правило, о нем не задумываясь, – в источник постоянного раздражения. При каждом шаге этот дискомфорт напоминает нам о том, что мы этот шаг сделали. Камю, похоже, говорит, что революционер, готовый ради великой и благой цели пойти на убийство, конечно же, должен интеллектуально и морально испытывать подобное до и после преступления. Убивать легко и бездумно – то есть не иметь, как у Пюше, морального воображения, позволяющего понять, что происходит, когда ты отдаешь приказ кого-то лишить жизни – это именно то, что больше всего страшило Камю. «Все, чего я добиваюсь, – заявлял он, – отменить узаконенное убийство и положить строгий предел безумным предприятиям»[381].

Камю считал, что греческая мысль основана на идее предела. «Она ничего не доводила до чрезмерности – ни священное, ни разум, – поскольку ничего и не отвергала ни в священном, ни в разуме. Она всему отдавала должное, свет уравновешивался мраком. Наоборот, наша Европа, нацеленная на завоевание всеобщего, – дочь чрезмерности. <…> Впав в безумие, она раздвигает все от века данные пределы, и в тот самый миг на нее набрасываются Эринии и начинают ее терзать. Немезида – богиня меры, отнюдь не мщения – бодрствует всегда. И беспощадно карает всякого, кто преступает пределы»[382]. Разницу между бунтом и революцией для Камю помогает раскрыть софросюне, греческий идеал самоограничения. Самоограничение предполагает постоянное напряжение между двумя противоположными силами, натяжение в разных направлениях, когда в центре возникает пространство для творчества и прогресса; из аналогичного напряжения рождается бунт. И если греческие трагики и авторы эпических поэм показывают это напряжение через различия двух героев – Пенелопа и Елена у Гомера, Прометей и Зевс у Эсхила, Аякс и Одиссей у Софокла, – то Фукидид соединяет оба полюса в одном персонаже, Перикле. Согласно Фукидиду, этот афинский полководец лучше, чем кто-либо из политиков его времени, совмещал в себе смелость и благоразумие. То, что он говорит в Надгробной речи об Афинах, на самом деле складывается в его автопортрет: «В отличие от других, мы, обладая отвагой, предпочитаем вместе с тем сначала основательно обдумывать наши планы, а потом уже рисковать, тогда как у других невежественная ограниченность порождает дерзкую отвагу, а трезвый расчет – нерешительность. Истинно доблестными с полным правом следует признать лишь тех, кто имеет полное представление как о горестном, так и о радостном, и именно в силу этого-то и не избегает опасностей»[383].

Речь Перикла отражает, если не формирует, представление Камю о творческом напряжении, хотя он нигде ее не упоминает. Мир, согласно Камю, – сцена, где выступают две формы абсурда: метафизический (отказ мироздания предложить какой-то смысл требующему его человеку) и политический (упорное стремление государства придать смысл неоправданным страданиям, которые оно причиняет своим гражданам). Бунтарь, как утверждает Камю, восстает против обоих видов абсурда. Он говорит «нет» не только несправедливому правителю, но и безмолвной вселенной. С самых первых шагов бунтующий восстает «против посягательств на себя, каков он есть. Он борется за целостность своей личности. Он стремится поначалу не столько одержать верх, сколько заставить уважать себя». Заставить уважать себя мир, лишенный смысла: «Восставший жаждет не столько самой жизни, сколько смысла жизни»[384]. А также заставить уважать себя тех, кто отрицает его человеческое достоинство: «Поработившему его порядку он противопоставляет своего рода право терпеть угнетение только до того предела, какой устанавливается им самим»[385].

Но самое важное, однако, в том, что бунтующий стремится ограничить и самого себя. Бунт – это акт защиты, а не нападения, это равновесие, а не яростная атака на противника. В сущности, как говорила о внимании Симона Вейль, это активная бдительность в отношении человечности ближних, а равно и собственной. И как абсурд никогда не санкционирует отчаяния и тем более – нигилизма, так и действия тирана не дают нам права становиться тиранами в ответ. Бунтарь не отрицает своего господина как человека, он отрицает его лишь как господина. И он отвергает тех, кто обращался с ним не к с равным, но при этом отвергает и неизбежный соблазн расчеловечить своего угнетателя. «Если раб восстает, то ради блага всех живущих. Ведь он полагает, что при существующем порядке вещей в нем отрицается нечто, присущее не только ему, а являющееся тем общим, в чем все люди, и даже тот, кто оскорблял и угнетал раба, имеют предуготованное сообщество»[386].

Facebook[387] и Twitter, сыгравшие столь важную роль в успехе Арабской весны 2011 года, в сущности, – всего лишь технические средства для старейшей из человеческих целей. По наблюдениям Камю, бунт неизбежно переходит от индивидуального акта к коллективному. Об этом моменте коллективного осознания Камю говорит, что бунт в повседневных испытаниях человека «играет такую же роль, какую играет „cogito“ в порядке мышления… Я бунтую, следовательно, мы существуем»[388]. Формуле Камю недостает логического изящества Декарта, но она созвучна той интуитивной истине, которую мы знали всегда: в любое время и в любом месте бунт превосходит индивида, «избавляет его от предполагаемого одиночества и дает ему основание действовать»[389].

Этот коллективный акт опирается на лучшие качества человека, но он же обнажает наше трагическое положение. В этом смысле подлинный бунт напоминает Афины времен Перикла. Момент хрупкого равновесия между осторожностью и отвагой не может длиться долго: рано или поздно бунт опрокинется либо в тиранию, либо в посредственность. Фукидид несомненно узнал бы собственные идеи в pensée de midi Камю, то есть «полуденной мысли», содержащей в себе «философию предела». Исходя из факта, что мы не можем знать всего, Камю заключает: мы не можем поступать с другими, как нам заблагорассудится. А бунт, в отличие от революции, «довольствуется относительным и может обещать лишь уважение человеческого достоинства на основе относительной справедливости. Он принимает ограничение, на котором зиждется сообщество людей»[390]. Революция творится легко, бунт же «остается чистым напряжением».

И, конечно же, это напряжение не может продолжаться без конца: рано или поздно идеалы ветшают, лидеры впадают в заблуждение, а последователи – разочаровываются. И все же именно напряжение настолько благотворно для человечества, насколько это вообще возможно. По мнению автора «Человека бунтующего», у тех, кто стремится остаться на стороне гуманизма, нет иной возможности кроме как жить в этом напряжении. Возможно, цель оправдывает средства, но бунтарь обязательно и неизменно ответит, что только лишь средства оправдывают цель. Ближе к финалу эссе Камю приходит к выводу, что «логика бунтаря – в служении справедливости, дабы не приумножалась несправедливость удела человеческого, в стремлении к ясности языка, дабы не разбухала вселенская ложь, и в готовности сделать ставку на счастье»[391]. При первом издании книги эту фразу упрекали за поверхностную высокопарность, за которой прячется этическая пустота. Однако сейчас мы видим: в этом утверждении Камю нет ничего поверхностного, а тем более пустого. Оно отражает сомнения и отчаяние, которыми опутана любая попытка настоящего бунта. Оно требует, чтобы мы жили, обходясь лишь предварительными итогами и относительными критериями, твердо придерживаясь при этом одного императива: ни за что не позволять нашему бунту превратиться в революцию.

«Ведь уже в самом начале восстания нужно убивать: убить европейца – значит, одним выстрелом убить двух зайцев, одновременно уничтожить угнетателя и угнетаемого; остаются человек мертвый и человек свободный; и выживший впервые ощущает свою национальную почву своими собственными ногами»[392]. В предисловии к книге Франца Фанона «Проклятьем заклейменные» Жан-Поль Сартр недвусмысленно заявляет, что неукротимое насилие, а не его ограничение, а также полная ясность, а не сомнение – веления дня. В своей проповеди, напечатанной в 1961-м, через год после автокатастрофы, которая унесла жизнь Камю – его друга, а затем противника – Сартр радостно приветствует те самые «безумные предприятия», так удручавшие великого алжирца.

Выступление Сартра в защиту тех, кто видит в убийстве мирных людей средство для национального освобождения и самореализации, шокировало бы, но не удивило Камю. В его «Праведниках» подобные взгляды представляет Степан Федоров: «Нет таких пределов»[393]. Незадолго до того, как Фронт национального освобождения (ФНО) поднял мятеж на День всех святых 1954 года, Камю записывает в дневнике: «В тот самый момент, когда я ценой таких усилий установил границы в надежде примирить непримиримое, границы рвутся, и мне приходится поспешно бежать в немое недовольство»[394]. Нет сомнений, что Камю описывает здесь свои интеллектуальные и художественные сомнения, подстегнутые негативной оценкой, которую дали «Бунтующему человеку» французские левые. Отразилась здесь и все более неспокойная семейная жизнь, причем ситуацию не в последнюю очередь усугубил сам Камю: суицидальная депрессия, приступы которой мучили его жену, безусловно, усилилась, когда Франсина узнала о его связи с актрисой Марией Казарес, сыгравшей роль Доры в театральной постановке «Праведников».

Но при этом, сознательно или нет, Камю описывает и большую картину, фоном которой служит его родной Алжир, ставший ареной революции, где нужды в пределах не видит ни одна из сторон. К концу 1956 года, когда столица Алжира превратилась в поле битвы между французской армией и Фронтом национального освобождения, стороны отбросили и растоптали все законы войны. У ФНО по тактическим и стратегическим соображениям главным средством борьбы стал террор, неизбежно обращенный против мирного населения. Как заметил один из лидеров Фронта Абан Рамдан: «Один труп в пиджаке стоит двадцати в мундирах»[395]. Террор был развязан 30 сентября: в этот день в Алжире заложенные боевиками ФНО бомбы взорвались в двух популярных столичных барах, убив и покалечив десятки французских граждан, в том числе детей. В свою очередь у французских военных, перед которыми стояла задача прекратить террористические акты и остановить мятеж, обычной практикой стали пытки[396]. Сторонники как террора, так и пыток равно оправдывали свои методы, признавая их злом, необходимым для достижения благой цели; и то, что «благие» цели одних не уживались с целями других, было лишь самой первой из великого множества проблем.

«Человек бунтующий», как объясняет Камю, обозначает его стремление «противостоять реальности настоящего». После публикации он называл «Человека бунтующего» своей «позицией по текущим событиям». Под «настоящим» Камю понимал холодную войну, под «текущими событиями» – победный марш тоталитаризма. Как следствие, контекст эссе составил мир, разделенный между либеральными демократиями Запада и коммунистическими режимами Востока. Однако анализ революции у Камю применим не только к Советскому Союзу, но и к ФНО. Камю неустанно изобличал политику колониализма, которая превращала арабов и берберов в изгоев на собственной земле. «Эти люди, – писал он в 1945 году – ничем не хуже нас, если не считать условий, в которых они вынуждены жить, и мы можем учиться у них не меньше, чем они у нас. Слишком многие французы в Алжире, да и повсюду, считают арабов какой-то бесформенной массой, не имеющей интересов»[397]. Хватит представлять «арабов Алжира как некий союз, нацию убийц. Большинство из них перенесли все возможные невзгоды и испытали такое горе, которое способны выразить только они»[398].

Но никто не слушал. Прежде чем погрузиться в молчание перед лицом множащихся кошмаров гражданской войны, Камю упорно вытаскивал на свет преступления, которыми Франция не брезговала в своих обреченных на провал попытках удержать вековой status quo в Алжире. В предисловии к «Алжирским хроникам», опубликованным по следам Битвы за Алжир, Камю рубит напрямик: «Репрессии против мирного населения и применение пыток – это преступления, в которых замешаны мы все». И то, что французы ответственны за такие деяния – «унижение, с которым нам всем теперь придется жить». При этом «мы должны отвергать любое оправдание этих методов, сколь бы они ни были эффективны». «Как только мы оправдываем их, даже косвенно, не остается места ни для правил, ни ценностей, интересы каждой стороны получают равный вес, и война без ограничений и законов благословляет триумф нигилизма»[399]

К огорчению бывших друзей и последователей из французских левых, к ФНО Камю тоже не выказывал никакого снисхождения. И пусть его вера в то, что еще не упущена возможность иного политического решения, помимо полной независимости, оказалась наивной, прогнозы Камю в отношении Алжира под властью ФНО оправдались. Камю подчеркивал, что только стремление арабов к свободе и равенству справедливо, а средства Фронта дьявольски несправедливы. Непреклонная враждебность писателя к ФНО подпитывалась готовностью боевиков использовать любые средства для достижения целей. И не сама цель этого движения – добиться независимости Алжира – лишала его в глазах Камю права представлять алжирский народ. Нет, как отмечает Дэвид Кэрролл, «собственно характер организации и кампания террора, с 1954 года развязанная против различных категорий мирных алжирцев», лишили ФНО легитимности[400].

Никакие цели ФНО, сколь бы привлекательными они ни были – Камю не без оснований опасался, что страна скатится в авторитарный однопартийный строй, – никоим образом не могли оправдать политику террора, направленного как против черноногих, так и против мирных арабов. Как поступил бы Каляев? Для Камю ответ прост и очевиден: революционеры «скорее погибли бы – они нам это доказали, – чем опустились» до убийства невиновных[401]. Пожалуй, это романтический жест, неудобный принцип и единственная основа для подлинной этики, что, я думаю, признал бы и Мохамед Буазизи.

Эпилог

В последнее десятилетие жизни Камю стала тяготить его слава. «Я средний человек. <…> Ценности, которые мне сегодня следовало бы защищать и прославлять, – это средние ценности, – пишет он в дневнике. – Для этого потребен такой строгий талант, какого я, боюсь, не имею». Этот рефлекс интеллектуальной скромности Камю выказывает, в частности, в последнем интервью, данном примерно за месяц до гибели. На фразу журналиста о том, что он был ориентиром для всего поколения, писатель ответил без раздумий и недвусмысленно: «Я не говорю специально для кого-то: мне еще слишком много предстоит сделать, чтобы обрести свой собственный язык. Я никого не веду, ибо мне и самому неведомо, куда я иду»[402].

Несомненно, Камю работал над публичным образом, даже когда отрицал свою репутацию общественной фигуры или иронизировал, говоря о ней. В его дневнике мы находим немало примеров неискренней скромности и позерства. Возможно, слава стала для него бременем, но вместе с тем Камю не был случайной фигурой, полюбившейся толпе. Как журналист и редактор, романист и эссеист, драматург и режиссер он непрестанно искал внимания общества. Пусть временами – особенно в последнее десятилетие жизни – он и сомневался, заслуживает ли такого внимания, его всегда глубоко ранило, если в нем сомневались другие. Оплеуха Сартра во время их громкой ссоры по поводу «Человека бунтующего» – «Из-за смеси мрачного самодовольства и ранимости люди не решаются сообщать вам неприкрашенную правду» – оказалась столь болезненной именно потому, что отражала определенную истину[403].

Это, однако, ничуть не умаляет значения Камю как моралиста. Скорее наоборот: недостаток оборачивается достоинством, он ставит Камю ближе к нам. Столь же недовольный собой, сколь недовольны зачастую бывали им ближние, Камю нередко морщился, взирая на свой публичный образ. «Порядочность ненавидеть нельзя. Но бесконечные рассуждения о порядочности – можно. Ни в чьих устах они не могут быть уместны, и менее всего в моих. А потому всякий раз, когда кто-то вылезает с разглагольствованиями о моей честности… меня начинает колотить внутренняя дрожь»[404]. Нет причин сомневаться в искренности этих настойчивых проявлений горькой неуверенности в себе.

Эта дрожь колотила бы Камю, и живи он сейчас. Уж слишком много авторов – я среди них – рассказывают, за что стоит им восхищаться. А Флобер, живи он сейчас, мог бы дописать в «Лексикон прописных истин»: «Камю – хороший человек в темные времена». Живи он сейчас, Камю увидел бы, в каких событиях и объяснениях заблуждался. Но сейчас живем мы. И, подумав секунду, мы осознаем, как трудно быть правым, тогда или сегодня, и насколько тяжело быть правым вместе с Камю – и уж тем более споря с ним. Именно об этом Камю напоминает в письме к другу: «Человеку хочется, чтобы его любили и принимали таким, каков он есть, причем все. Но это подростковое желание. Рано или поздно нужно повзрослеть и согласиться быть судимым или приговоренным и принимать дары любви… как незаслуженные. Мораль не поможет. Одна лишь истина… то есть непрекращающийся ее поиск, решимость на всех уровнях говорить о ней, когда видишь ее, и жить в согласии с ней, дает смысл и направляет в пути. Но в эпоху вероломства человек, не желающий отказываться от различения истины и лжи, обречен на изгнание»[405].

Критики скажут, что Камю сам не раз намекал читателям на собственную значительность. Но что с того? Он не только заработал это право, но и нашел правильные слова. В его нобелевской речи почти нет высокопарности, но есть много возвышенного. По определению Камю, писатель должен хранить верность не только своему искусству, но и людям. Человек искусства «по природе своей не может служить тем, кто сегодня делает историю, ибо служит тем, кто ее переживает. <…> Молчание неизвестного узника, терпящего унижения где-то на другом конце света, имеет власть вернуть писателя к людям – во всяком случае, когда писателю удается среди всех привилегий свободы помнить об этом молчании и посредством искусства наполнить его звучанием»[406]. Камю заключает, что благородство нашего ремесла «всегда коренится в двух принимаемых на себя обязательствах, следовать которым нелегко: не лгать о том, что знаешь, и бороться с угнетением»[407].

Это двойное обязательство помогает понять те явления, которые мы рассматриваем в этой книге: ясность взгляда Камю на абсурдность существования, внимание писателя к молчанию мира и его обитателей, его верность нашему общему уделу и настойчивость в соблюдении меры, когда мы восстаем против тех, кто попирает общую человечность.

Но этим не исчерпывалось призвание Камю. В нобелевской речи он говорит о распутье, на котором стоит человек искусства: «На полпути между красотой, без которой он не в силах обойтись, и человеческой общностью, от которой не может оторваться»[408]. Иначе говоря, внимания требует не только несправедливость мира, но и его красота. Представленный как писатель, чья «проницательная серьезность высветила проблемы человеческой совести», Камю оказался серьезен и в своих возражениях. «Я никогда не мог отказаться от света, – признается он, – от радости бытия, от вольной жизни, к которой привык с детства»[409].

Подобно океанским течениям, сквозь все сочинения Камю катятся темы красоты и счастья, которые он находил в природе. Красноречивый пример – эссе «Возвращение в Типаса». Камю пишет его в 1953 году, в особенно непростой период жизни. Помимо ожесточенной стычки с Сартром по поводу «Человека бунтующего», Камю угнетали опасения, что он исчерпал талант и не сможет больше писать, и от этого он чувствовал себя преданным и опустошенным. Писатель отправился в Алжир, который встретил его не останавливавшимся несколько дней дождем. Однако небо очистилось, и Камю двинулся в Типасу, одолеваемый воспоминаниями о прежних поездках в это место – и о том, каким он был невинным и уверенным тогда.

Бродя по римским руинам, Камю подставляет солнцу шрамы, полученные в сражениях за тех, кто не мог сражаться сам: голодающих берберов, угнетенных черноногих, истязаемых бойцов Сопротивления, упрятанных в тюрьмы узников совести. Он слышит голоса этих «униженных», но одновременно до него доносятся «те неуловимые звуки, из которых состояла тишина», встретившая его: голоса птиц, воркующих в кустах, шуршание ящериц по горячим камням, шелест полыни и «легкие, короткие вздохи моря», плещущегося внизу. Не щадя больных легких, Камю взбирается крутой тропой на утес: «Прислушивался к счастью, волнами поднимавшемуся во мне. Мне казалось, что наконец-то я вернулся в гавань, по крайней мере на мгновение, и что отныне это мгновение никогда не кончится»[410].

Среди осыпающихся арок – декораций для его юношеских вылазок с друзьями – постаревший и усталый Камю переживает простое озарение. «Да, есть красота и есть униженные. И как бы это ни было трудно, я хотел бы никогда не изменять ни той, ни другим». Несправедливость существует, но также существует и Солнце – источник меры. Так что Камю говорит: «[Я] оценил, как мне повезло, когда понял наконец, что в худшие годы нашего безумия память об этом небе никогда не покидала меня. Это оно спасло меня от отчаяния. <…> В разгар зимы я понял наконец, что во мне живет непобедимое лето»[411].

Читателей, которые требовали однозначной политической позиции и насыщенной этической повестки, лирические пассажи Камю о природе настораживали. В лучшем случае их признавали легкомысленными, в худшем – реакционными. Примечательно, что те же упреки получал и Джордж Оруэлл. Эти два человека на удивление во многом похожи. Оба убежденные антифашисты, но при этом не менее убежденные противники любого тоталитаризма; оба рисковали жизнью, сражаясь против нацизма (Оруэлл в Испании, Камю в оккупированной Франции); оба работали журналистами, писали романы и эссе; оба, несмотря на упорную неприязнь европейских левых, не отказывались от ценностей демократического социализма; оба, равно враждебные имперской политике своих стран, имели опыт жизни в колониях и отвергали упрощенный взгляд на их сложную реальность. И, конечно, оба курили, как паровозы, страдали туберкулезом, умерли в сорок шесть и, увы, стали почитаться как своего рода внерелигиозные святые.

И хотя комментаторы порой забывают это отметить, оба писателя провозглашали необходимость прекрасного. В опубликованном вскоре после войны эссе «Некоторые соображения по поводу серой жабы» Оруэлл размышляет о неизменных и насущных радостях природы и спрашивает, достойны ли «политического осуждения слова о том, что жизнь хороша уже песнями дрозда и желтизной осеннего вяза или чем-то еще, не стоящим денег и лишенным, по выражению издателей левых газет, „классового подхода“». В сущности, Оруэлл предлагает английский эквивалент «средиземноморской философии» Камю – своего рода pensée de Cotswalds:

Мне кажется, сохраняя нашу детскую любовь к деревьям, рыбам, бабочкам и, возвращаясь назад, к серым жабам, человек слегка увеличивает шансы на мирное и достойное будущее, а проповедуя доктрину, что ничего, помимо стали и бетона, не достойно нашего восхищения, он лишь увеличивает вероятность того, что у нас не останется других выходов для дополнительной энергии, кроме ненависти и преклонения перед сильными мира сего[412].

У Камю жабы среди впечатлений детства не отметились, но оно объяло множество других обыкновенных чудес. Песок и море, свет и тепло, ветер и звезды – вот неистощимые источники счастья. Камю замечал, что абсурд может подстерегать нас и на городском перекрестке, и на залитом солнцем пляже. Но то же самое происходит с прекрасным – и со счастьем, которое ему сопутствует. Слишком часто мы понимаем, что счастливы, лишь тогда, когда счастье уходит. Застрелив араба, Мерсо вырывает себя из того мира, частью которого был и в котором поэтому жил без тревог. Выстрел из его пистолета разбивает «необычайную тишину песчаного берега, где мне совсем недавно было так хорошо»[413].

Отлучает себя от мира и террорист Каляев, но не в пример Мерсо он это делает добровольно, сознавая свою жертву. В начале пьесы Каляев и Дора восхищаются друг другом за то, как они переоделись, чтобы обмануть царскую полицию. Дора говорит, что Каляеву к лицу костюм аристократа, а тот усмехается и возвращает комплимент, отвечая Доре, что она прекрасна в роскошном платье. Однако Дора не принимает любезность: в конце концов, они встретились, чтобы спланировать убийство великого князя – поступок, который им самим будет стоить жизни. Каляева же это не смущает: «У тебя всегда грустные глаза, Дора. А нужно быть веселой, гордой. Красота существует, радость существует»[414].

Незадолго до гибели Камю выступал в телепередаче Gros Plan и рассказывал о своей любви к театру. Энергично прошагав по центральному проходу в зрительном зале Театра Анутана, где ставил инсценировку «Бесов» Достоевского, Камю сбрасывает плащ и поворачивается к камере. «В наши дни счастье стало чем-то эксцентричным, – произносит он с озорной усмешкой. – Вот тому доказательство: мы стараемся спрятаться от других, когда счастливы». Выражая сожаление, Камю заключает: «Что касается меня, я считаю, что нужно быть сильным и счастливым, чтобы помогать тем, кому не повезло»[415].

В конце 1937 года, в дни поездки в Кабилию, Камю записывает в дневнике: «Потребность в счастье и его терпеливый поиск… Радоваться общению с друзьями, пребывать в согласии с миром и добиваться счастья, следуя путем, который, впрочем, ведет к смерти»[416]. Другими словами, счастье – не только потребность, но и долг. Достичь счастья – задача непростая; эту истину знали античные эпикурейцы, звучит она и у Камю. На страницах «Брачного пира в Типаса» он заявляет, что быть счастливым не стыдно. Камю не путает счастье с ленью: счастье достигается не путем праздности или развлечений, а путем сосредоточения и усилий. «Не так-то легко стать самим собой, – говорит Камю в том же эссе, – вернуть утерянную внутреннюю гармонию»[417].

Через пятнадцать лет вернувшись в Типасу, Камю, уже не полуголодный начинающий писатель, а знаменитый и вызывающий споры интеллектуал, возвращает себе внутреннюю гармонию. Типаса напомнила ему, измотанному в политических битвах, о других призывах. «Чтобы отказаться от красоты и чувственного счастья, связанного с ней, и посвятить себя исключительно служению несчастным, нужно величие души, которого у меня нет», – заключает он[418]. Разумеется, Камю говорит не о противоречии чувственных потребностей и этичных поступков, а о необходимости гармонии между ними. Иными словами, о необходимости меры. Для Камю истинное великодушие – это ясное видение и принятие мира, всех его красот и ограничений, радостей и требований, его обитателей и нашей общей участи.

Со времен древних греков человек чувствовал связь между справедливостью и красотой или, если выразить мысль не столь сжато и с большей точностью, между равенством людей и симметрией предметов. Философ Стюарт Хэмпшир отмечал, что справедливое распределение благ и красоту объединяет, пусть и по аналогии, «баланс и взвешивание обеих сторон»[419]. Быть может, это сходство заключает в себе нечто большее, чем простую аналогию. Элейн Скэрри в эссе, по духу близком Камю, пишет, что именно непреодолимая тяга к симметрии, или красоте, рождает в нас стремление к равенству; наше пребывание в мире, видимая красота которого основана на балансе и симметрии, побуждает добиваться политической и социальной справедливости. Для тех человеческих сообществ, которые «еще слишком молоды, чтобы достичь справедливости, или в эпохи, когда людей лишают справедливости, красивые вещи… упрямо продолжают являть собой бесспорное благо равенства и баланса»[420]. И это благо не только видимое, но и неделимое: мы понимаем, хотя бы смутно, что жизнь, в которой есть одно, но нет другого – не полноценна.

Более того, красота побеждает, пусть ненадолго, корыстные соображения и установки, которые в основном и управляют нашими жизнями. Исполняясь удивления или отдаваясь любви, мы забываем себя – а значит, готовы уступить дорогу другим. По Симоне Вейль, это требует работы внимания: чтобы по-настоящему видеть, открываться красоте и справедливости, «мы останавливаем свою мысль и держим ее в состоянии готовности, не занятой чем-то другим и способной принять внутрь себя свой предмет»[421]. В часы, когда Камю прогуливался по руинам Типасы, неподвижно лежал на песке пляжа и поднимался на горные хребты в Кабилии, в часы, когда он был один и вокруг царила тишина, его приверженность делу справедливости вновь получала оправдание.

В раннем эссе «Между да и нет», созданном в дни, когда он мало чем обладал, помимо новенького университетского диплома, и на горизонте не было никакой работы, Камю замечает: «Что-то утратишь, и уже ни в чем нет связи и толку, надежда и безнадежность кажутся одинаково бессмысленными, и вся жизнь воплощается в единственном образе»[422].

Наверное, для тех, кто не застал первую половину XX века, этот образ явится черно-белым. С Камю это несомненно так. Его самые знаменитые снимки, конечно же, черно-белые. На них он запечатлен с поднятым воротом пальто и сигаретой в зубах или в руке; за письменным столом или прислонившимся к стене; за чтением газеты либо пристально смотрящим на друга или возлюбленную – лицо непременно нахмуренное или улыбающееся.

В определенном смысле эти черно-белые снимки уместнее цветных. Для фотографа Роберта Франка других цветов в фотографии не существовало: «Для меня они символизируют чередование надежды и отчаяния, которому люди обречены навечно». Камю, пожалуй, согласился бы с этим. Он не уставал напоминать, что у нас нет оснований надеяться, но и отчаиваться нет причин. Однако при этом образ, который он хотел бы нам оставить, – это, возможно, не черно-белый снимок авторства Картье-Брессона. Скорее это была бы почти неизвестная фотография, сделанная для еженедельного журнала. На ней Камю запечатлен с близким другом Мишелем Галлимаром незадолго до автокатастрофы, унесшей жизни обоих. На портрете, выполненном в сочных средиземноморских красках, друзья сидят на террасе кафе, за столом, уставленным тарелками и бутылками. Галлимар, с рыжеватой щетиной, выглядит застенчивым и что-то говорит. Камю, с довольной улыбкой на загорелом лице, одной рукой обнимает друга за плечи, а второй подпирает подбородок, смотря куда-то чуть правее объектива. Глядя на этот снимок, я вспоминаю строчку из «Брачного пира в Типаса»: «Здесь ничто не мешает мне оставаться самим собой, я ни от чего не отрекаюсь и не надеваю никакой маски: мне достаточно терпеливо учиться жить»[423].

И это перо Камю, а не фотообъектив дает нам второй, не менее красочный образ. Мы находим его в «Первом человеке», в той главе, где автор вспоминает игры, в которые играл ребенком в Алжире. В ветреные дни дети на школьном дворе собирались на террасе, которая выходила на пустынную равнину, и поворачивались лицом к ветру, держа перед собой пальмовые ветви. «Ветка сразу приклеивалась к ним, – пишет Камю, – обдавая запахом пыли и сухих листьев». Побеждал в этой игре «тот, кому удавалось дойти до края террасы так, чтобы ветер не вырвал у него ветку, а потом еще там постоять, держа ветку в поднятых руках, борясь как можно дольше с неистовой силой ветра»[424].

В этом образе я неизменно представляю Камю счастливым.

Благодарности

Эту небольшую книгу я не смог бы написать без помощи друзей и коллег. Взяться за проект меня убедил мой редактор в Harvard University Press Джон Кулка – и без его проницательной и неизменно великодушной критики я бы бросил дело на полдороге. Случалось, мы расходились во мнении о тех или иных аспектах творчества Камю, но эти расхождения всегда основывались на разделяемом убеждении, что Камю важен для нашего века. Раз за разом мне помогала ассистент редактора Хизер Хьюз, а Эдвард Уэйд вдумчиво и педантично курировал весь процесс подготовки текста. Также я от души благодарен за полезные вопросы и ободряющие слова двум анонимным рецензентам моей рукописи.

Из более близких людей я премного обязан Мэллори Чессер и Полу Славину – читателям первых глав моей книги. Неиссякаемым источником поддержки и ободрения был Билл Монро, руководитель программы углубленного изучения в нашем университете. Еще я благодарен моему бывшему преподавателю Патрику Хаттону, который предложил мне написать для спецвыпуска Historical Reflections / Réflexions historiques статью о трагическом чувстве ностальгии у Камю. Критические замечания Пата помогли мне переосмыслить и по-новому подать некоторые темы этой книги. И я не найду слов, способных выразить мою признательность Дэвиду Микиксу за все, что он сделал ради того, чтобы моя работа стала лучше. При всей профессиональной и личной загруженности Дэвид не раз перечитывал весь текст книги, подходя к этому с удивительной смесью беспощадного критицизма и неослабевающего энтузиазма.

И наконец, самые близкие. В последние полтора года пришлось довольно непросто моей жене Джулии и детям, Рубену и Луизе. При этом они неустанно дарили мне время и любовь – то, что мне было нужно для работы над книгой. За это вечная моя им благодарность.

Я хочу посвятить книгу своему учителю Дугласу Холлу. С первой лекции по истории христианства в Макгиллском университете, где я увидел его, Дуглас стал для меня тем, кто с великой человечностью и воодушевлением вовлекал нас в общий поиск смысла наших жизней. Прошло почти сорок лет после этой встречи, и он до сих пор напоминает мне, чего мы должны требовать от себя, как от преподавателей и авторов.

Отзывы

«Прекрасное введение в творчество Альбера Камю.

Зарецки исследует сложные понятия в легко читаемом исследовании, в котором важные аспекты жизни Камю (его алжирское происхождение, жизнь во Франции, отношение к войне, борьба с туберкулезом) соединяются с главными темами его произведений. В результате получился портрет интеллектуала, глубоко озабоченного вопросами этики и при этом не чуждого красоте жизни и всему чувственному».

– The Sydney Morning Herald

«Это большая редкость, чтобы наследие давно умершего писателя продолжало вызывать настолько острые дискуссии. Альбер Камю все еще способен разжечь политические споры, потому что ему удалось основательно вплести историю XX века в свое творчество».

– Daily Beast

«Зарецки напоминает нам, что в век террористов-смертников и санкционированных государством убийств Альбер Камю – автор, которого стоит прочесть».

– Texas Observer

«Удивительно мудрое, лаконичное и авантюрное исследование жизни и творчества Камю, его интеллектуальных предшественников, бушевавших вокруг него споров и способности волновать и вдохновлять нас по сей день».

– Сара Бэйквелл автор книги «В кафе с экзистенциалистами. Свобода, бытие и абрикосовый коктейль»

Примечания

1

Камю А. Записные книжки. Март 1951 – декабрь 1959. Пер. Я. Богданова // Иностранная литература (2), 1992.

2

Камю А. Брачный пир в Типаса. Пер. Н. Наумова // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 118.

3

Камю А. Возвращение в Типаса. Пер. Н. Злобина // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. C. 455.

4

Там же. C. 459.

5

См., напр.: Le Figaro. December 5, 2007. – Здесь и далее, кроме источников цитирования на русском языке и специально оговоренных случаев, прим. автора.

6

Здесь: еще до появления термина (фр.). – Прим. пер.

7

Французская пресса кишела публикациями об этой инициативе. См., напр.: Le fils d'Albert Camus refuse le transfert de son père au Panthéon // Le Monde. November 21, 2009.

8

Летом 2012 г. развернулось еще одно сражение за наследие Камю. Планы грандиозного юбилейного торжества в Экс-ан-Прованс сорвались из-за спора города и Катрин Камю о юбилейной выставке. Мэр города, представитель многочисленного сообщества черноногих, которые переселились в Экс-ан-Прованс после 1962 г., не одобрил куратора выставки, историка Бенжамена Стора, занимающего резко критическую позицию по отношению к политике алжирского землячества. Назначение нового куратора, философа Мишеля Онфре, вызвало новый скандал: правительство социалистов, выступавшее за Стора, отказалось финансировать юбилей.

9

Saint-André A. Papa est au Panthéon. Paris: Gallimard, 2001. P. 92.

10

Djebar A. Le Blanc de l'Algérie. Paris: Albin Michel, 1995.

11

Abdelkader D. J'ai grandi au milieu des clochers // Le Monde. December 17, 2009.

12

Говоря о частной жизни Камю, его поклонники обычно уклоняются от обсуждения его многочисленных супружеских измен, в частности романа с актрисой Марией Казарес, которые несомненно сыграли свою роль в развитии клинической депрессии у его жены Франсины, не раз пытавшейся покончить с собой. Так, Мишель Онфре всю ответственность за эти постоянные эпизоды депрессии взваливает на саму Франсину, утверждая, что ее родня своими обвинениями сделала из Камю «удобного козла отпущения». См.: Onfray M. L'Ordre libertaire: La vie philosophique d'Albert Camus. Paris: Flammarion, 2012. P. 478. Автор другой биографии, Элизабет Хоуз, значительно более глубоко и разносторонне рассматривает тему романтических связей Камю. См.: Hawes Е. Camus: A Romance. New York: Grove Press, 2009. P. 213–228.

13

Hawes. Camus: A Romance. P. 217.

14

Judt T. The Burden of Responsibility. Chicago: University of Chicago Press, 1998. P. 25.

15

Judt T. The Burden of Responsibility. P. 122.

16

Камю А. Загадка. Пер. Д. Вальяно, Л. Григорьяна // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 451.

17

Камю А. Миф о Сизифе. Пер. И. Я. Волевич, Ю. М. Денисова, А. М. Руткевича, Ю. Н. Стефанова // Бунтующий человек. М.: Политиздат, 1990. С. 24.

18

Пер. С. Апта.

19

Nussbaum M. The Fragility of Goodness. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 45.

20

Nussbaum M. The Fragility of Goodness. P. 49–150.

21

Камю А. Возвращение в Типаса // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 458.

22

Камю А. Миф о Сизифе // Бунтующий человек. М.: Политиздат, 1990. С. 24.

23

Todd O. Albert Camus: Une Vie. Paris: Gallimard, 1996. P. 281.

24

Camus А. The Myth of Sisyphus and Other Essays. Trans. Justin O'Brien. New York: Vintage, 1991. P. 6.

25

Camus А. Essais. P. 100.

26

Solomon R. Dark Feelings, Grim Thoughts. New York: Oxford University Press, 2006. P. 37.

27

Nagel Th. The View from Nowhere. New York: Oxford University Press, 1986. P. 214.

28

Камю А. Миф о Сизифе // Бунтующий человек. М.: Политиздат, 1990. С. 24.

29

Цит. по: Bakewell S. How to Live: Or, A Life of Montaigne. New York: Other Press, 2010. P. 37.

30

Камю А. Миф о Сизифе // Бунтующий человек. М.: Политиздат, 1990. С. 34.

31

Там же. С. 44.

32

Там же. С. 45.

33

Там же. С. 68.

34

Там же. С. 52.

35

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 23.

36

Письмо Альбера Камю Жану Гренье, 2 февраля 1939 г. Цит. по: Albert Camus and Jean Grenier: Correspondence, 1932–1960. Trans. Jan F. Rigaud. Lincoln: University of Nebraska Press, 2003. P. 20.

37

Camus А. Essais. P. 1417–1422.

38

Todd. Camus. P. 252.

39

Ibid. P. 214.

40

Camus A. Le Soir républicain. November 6, 1939. Reprinted in Essais, 1380.

41

Camus А. Notebooks. P. 151–152.

42

Camus А. Le Soir républicain. November 6, 1939. Reprinted in Essais, 1378, 1380.

43

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 125.

44

Общий контекст см.: Riding A. And the Show Went On. New York: Knopf, 2010.

45

Развернутый рассказ об этих событиях см.: Horne A. The Fall of France. New York: Penguin, 1977.

46

Bourniquel C., цит. по: Diamond H. Fleeing Hitler: France 1940. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 2.

47

Камю А. Бунтующий человек. Пер. И. Я. Волевич, Ю. М. Денисова, А. М. Руткевича, Ю. Н. Стефанова // Бунтующий человек. М.: Политиздат, 1990. С. 124.

48

Отчасти из-за повсеместного изучения этого произведения в школах во Франции ежегодно продается около 130 000 экземпляров «Постороннего». См.: Le Choc des Titans // Marianne, https://www.marianne.net/culture/le-choc-des-titans

49

Камю А. Посторонний. Пер. А. Немчиновой // Сочинения. М.: Прометей, 1989. С. 32.

50

Там же. С. 38.

51

Там же. С. 50.

52

Руссо Ж.-Ж. Трактаты. Подготовили В. С. Алексеев-Попов, Ю. М. Лотман, Н. А. Полторацкий, А. Д. Хаютин; [Коммент. В. С. Алексеева-Попова и Л. В. Борщевской]. Серия «Литературные памятники». М.: Наука, 1969. С. 56.

53

Камю А. Посторонний // Сочинения. М.: Прометей, 1989. С. 60.

54

Todd. Camus. P. 253.

55

Цит. по: Ibid. P. 256.

56

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 29.

57

Camus А. The First Man. Trans. David Hapgood. New York: Knopf, 1995. P. 95–96, 268.

58

Camus А. The Myth of Sisyphus. P. v.

59

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 15.

60

Там же. С. 17.

61

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 130.

62

Bordeaux H., цит. по: Vinen R. The Unfree French. New Haven: Yale University Press, 2007. P. 54.

63

Цит. по: Todd. Camus. P. 259–260.

64

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 131.

65

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 112.

66

Вышедший из строя (фр.; об участниках боевых действий). – Прим. пер.

67

См.: Грейвс Р. Мифы Древней Греции. Пер. К. Лукьяненко. М.: Иностранка, Азбука-Аттикус, 2014. С. 237–241.

68

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 99.

69

Там же. С. 98.

70

Цит. по: Секст Эмпирик. Сочинения. В 2 т. Пер. Н. В. Брюлловой-Шаскольской и А. Ф. Лосева. Общ. ред. и вступ. ст. А. Ф. Лосева. (Серия «Философское наследие»). М.: Мысль, 1976. Т. 1. С. 253.

71

Гомер. Илиада. VI.146–149. Пер. В. Вересаева.

72

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 133.

73

Камю А. Минотавр, или Остановка в Оране. Пер. Д. Вальяно, Л. Григорьяна // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 413.

74

Todd. Camus. P. 271.

75

Lottman H. Albert Camus. Corte Madera, CA: Gingko Press, 1997. P. 254.

76

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 135.

77

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 98.

78

Ричард Тейлор подчеркивает этот момент в эссе «Смысл жизни». См.: Taylor R. The Meaning of Life // The Meaning of Life. E. D. Klemke (ed.). New York: Oxford University Press, 1981. P. 141–150.

79

Taylor R. The Meaning of Life. P. 148.

80

Lottman. Camus. P. 272.

81

Письмо Кристиане Галиндо, цит. по: Todd. Camus. P. 303; Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 170.

82

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 171.

83

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 172.

84

Там же. С. 171.

85

Камю А. Миф о Сизифе // Бунтующий человек. М.: Политиздат, 1990. С. 38.

86

Camus А. Oeuvres Complètes. Jacqueline Levi-Valensi (ed.). Paris: Gallimard, 2008. Vol. 1, 1259.

87

Цит. по: Todd. Camus. P. 304.

88

Ibid. P. 308.

89

Сартр Ж.-П. Объяснение «Постороннего». Пер. Л. Андреева, Г. Косикова // Называть вещи своими именами. М. Прогресс, 1986. С. 92–107.

90

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 17.

91

Wilson C. Anti-Sartre. London: Borgos Press, 1981. P. 10.

92

Сартр Ж.-П. Объяснение «Постороннего» //Называть вещи своими именами. М. Прогресс, 1986. С. 103.

93

Камю А. Посторонний. Пер. Н. Галь // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 383.

94

Там же. С 396.

95

Стендаль. Красное и черное. Пер. С. Боброва, М. Богословской. М.: Издательство «Художественная литература», 1969. С. 516.

96

Taylor. The Meaning of Life. P. 32.

97

Ayer A. J. Albert Camus // Horizon 13 (1946): 159.

98

Ibid. P. 168.

99

Ibid. P. 160.

100

Ayer A. J. Part of My Life. New York: Harcourt, Brace, Jovanovich, 1977. P. 284.

101

Nagel Th. The Absurd // Journal of Philosophy 63, no.20 (1971): 716.

102

Ibid. P. 718.

103

Ibid.

104

Nagel Th. The Absurd. P. 720.

105

Ibid. P. 722.

106

Ibid. P. 727.

107

Taylor. The Meaning of Life. P. 102.

108

Gordon J. Nagel or Camus on the Absurd? // Philosophy and Phenomenological Research 45, no.1 (1984): 16.

109

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 49.

110

Solomon. Dark Feelings, Grim Thoughts. P. 45.

111

Murdoch I. The Sovereignity of Good. London: Routledge, 1970. P. 65.

112

См.: Alter R. The Wisdom Books. New York: Vintage, 2011, passim.

113

Цит. по: Hecht J. Doubt: A History. New York: Harper, 2004. P. 71.

114

Miles J. God: A Biography. New York: Vintage, 1994. P. 11.

115

Henry P. G. We Only Know Men. Washington, DC: Catholic University Press, 2007. P. 113.

116

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, Харьков, 1998. Т. 5. С. 186.

117

Camus А. The Myth of Sisyphus. P. vi.

118

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков, Фолио, Харьков, 1998. Т. 5. С. 171.

119

Haillie P. Lest Innocent Blood Be Shed. New York: Harper, 1994. P. 103.

120

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 69.

121

Блаженный Августин. Исповедь. Пер. М. Сергеенко. СПб, Наука, 2013. С. 9.

122

Камю А. Первый человек. Пер. И. Кузнецовой // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 229.

123

Там же. С. 29.

124

Там же. С. 231.

125

Пикар М. Мир Тишины. Пер. В. Данылива.

126

Камю А. Первый человек. // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 278.

127

Камю А. Первый человек // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 276.

128

Камю А. Между да и нет. Пер. Н. Галь // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 90.

129

Камю А. Между да и нет // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 91.

130

Camus A. Preface. Wrong and the Right Side // Lyrical and Critical Essays. P. 16.

131

Камю А. Первый человек // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 411.

132

Camus A. Oeuvres completes. Vol. 1. Jacqueline Lèvi-Valensi (ed.). Paris: Gallimard, 2006. P. 1436.

133

Ibid. P. 1098.

134

Камю А. Ветер в Джемила. Пер. Н. Наумова // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 123.

135

Там же. С. 124.

136

Там же. С. 126.

137

Sim S. Manifesto for Silence. Edinburgh: Edinburgh University Press, 2007. P. 39.

138

Камю А. Лето в Алжире. Пер. Н. Галь // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 136.

139

Cahiers Albert Camus 3: Fragments d'un combat: 1938–1940. Vol. 1. Jacqueline Lévi-Valensi (ed.). Paris: Gallimard, 1978. P. 288. Недавно опубликованный в издательстве Pléiade четырехтомник Камю, включающий его алжирские тексты, не содержит произведений, имеющихся в этом более раннем собрании. Спутников-берберов упоминает Патрик Маккарти в кн.: McCarthy P. Camus. New York: Random House, 1982. P. 118.

140

Camus А. Fragments d'un combat 1. P. 289.

141

Camus А. Essais. Roger Quilliot (ed.). Paris: Gallimard, 1965. P. 910.

142

Ibid. P. 915.

143

Camus А. Fragments d'un combat. Vol 1. P. 288.

144

Ibid. P. 314.

145

Camus А. Fragments d'un combat. Vol 1. P. 335–336.

146

Camus А. Fragments d'un combat. Vol 1. P. 300.

147

Камю А. Первый человек // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 335.

148

Там же. С. 341.

149

Camus А. Notebooks 1951–1959. Trans. Ryan Bloom. Chicago: Ivan Dee, 2008. P. 20.

150

Камю А. Человек бунтующий. Пер. Ю. Денисова, Ю. Стефанова // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 301.

151

Цит. по: Foley J. Albert Camus: From the Absurd to Revolt. Montreal: McGill-Queen's University Press, 2008. P. 117.

152

Foley J. Albert Camus: From the Absurd to Revolt. Montreal: McGill-Queen's University Press, 2008. P. 117.

153

Camus А. Notebooks: 1951–1959. P. 51.

154

Ibid. P. 50.

155

Камю А. Записные книжки. Март 1951 – декабрь 1959 // Иностранная литература (2), 1992.

156

Camus А. Notebooks: 1951–1959. P. 40.

157

Камю А. Молчание. Пер. Н. Наумова // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 39.

158

Там же. С. 41.

159

Там же. С. 46–47.

160

Камю А. Молчание. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 46.

161

Todd O. Camus: Une Vie. Paris: Gallimard, 1996. P. 346.

162

Веркор. Молчание моря. Пер. Н. Столяровой и Н. Ипполитовой. М.: Радуга, 1990. С. 24.

163

Пикар М. Мир Тишины. Пер. В. Данылива.

164

Camus А. Oeuvres complètes 4: 1358.

165

Итал. basso continuo – «непрерывный бас», распространенный в барочной музыке способ записи, при котором в нотах выписывалась только басовая линия, служившая гармонической опорой мелодии. – Прим. пер.

166

Автор цитирует английский перевод рассказа, где финальная реплика Ивара передана именно так (That's the trouble). Русский перевод точнее следует оригиналу: «Он сам виноват!» (у Камю: Ah, c'est de sa faute!). – Прим. пер.

167

Общество прогресса (фр.). – Прим. пер.

168

Camus А. Oeuvres complètes 4: 372.

169

Camus А. Oeuvres complètes. 4: 375.

170

Ibid. 4: 376.

171

Цит. по: Todd. Camus. P. 633.

172

Le Monde. 14 décembre 1957, репринт см.: Camus А. Essais, 1881–1882.

173

Camus А. Oeuvres Complètes 4: 1405–1406. И я грешен тем, что в предыдущей работе о Камю опирался на этот искаженный вариант.

174

Камю А. Письма немецкому другу. Пер. И. Волевич // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 181.

175

Камю А. Между да и нет // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 94.

176

В английском переводе, который цитирует автор, мысль Камю звучит немного иначе: «Если бы могли назвать это, какая наступила бы немота!». Однако имеющийся русский перевод точнее передает смысл французского оригинала, результатом чего становится небольшое отклонение от логики автора книги. – Прим. пер.

177

Камю А. Возвращение в Типаса // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 459.

178

Камю А. Шведские речи. Лекция 14 декабря 1957 года. Пер. И. Кузнецова // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 178.

179

Camus А. Essais. 1490.

180

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 111.

181

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. C. 121.

182

Onfray M. L'Ordre Libertaire: La vie philosophique d'Albert Camus. Paris: Flammarion, 2012. P. 68.

183

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 130.

184

Ницше Ф. Веселая наука. Пер. К. Свасьяна // Полное собрание сочинение в тринадцати томах. Т. 3. М.: Издательство «Культурная Революция», 2014. С. 522–523.

185

Камю А. Записные книжки. Март 1951 – декабрь 1959 // Иностранная литература (2), 1992.

186

Фото воспроизведено: Camus C. (ed.). Albert Camus: Solitaire et solidaire. Paris: Lafon, 2009. P. 30.

187

Heller E. The Importance of Nietzsche. Chicago: University of Chicago Press, 1988. P. 184.

188

Камю А. Записные книжки. Март 1951 – декабрь 1959 // Иностранная литература (2), 1992.

189

Camus А. Notebooks 1951–1959. P. 243.

190

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 354.

191

Цит. по: Camus and Sartre: The Story of a Friendship and the Quarrel that Ended It. Chicago: University of Chicago Press, 2004. P. 147.

192

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 161.

193

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 359. Эту мысль Камю впервые формулирует в эссе «Изгнанничество Елены», опубликованном в 1948 году. «Одиссей у Калипсо поставлен перед выбором между бессмертием и родиной. Он отдает предпочтение родной земле – и, значит, смерти» (Камю А. Изгнанничество Елены. Пер. С. Великовского // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 445).

194

Archambault P. Camus' Hellenic Sources. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1972. P. 11.

195

Цит. по: Williams B. Shame and Necessity. Berkeley: University of California Press, 1993. P. 19.

196

Камю А. Прометей в аду. Пер. Н. Галь // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 437.

197

Цит. по: Lottman H. Albert Camus. Madera, CA: Gingko Press, 1997. P. 101.

198

Эсхил. Прометей прикованный, 899–991. Пер. С. Апта // Трагедии. М.: Художественная литература, 1971.

199

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 62.

200

Там же. С. 62.

201

Камю А. Брачный пир в Типаса // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 118.

202

Там же. С. 119.

203

Одизио, как замечает Жерар Креспо, шарахался от литературного движения «алжиристов», которые под влиянием итальянского фашизма (и склонявшихся к фашизму французских писателей типа Шарля Морасса) соединяли в одну конструкцию средиземноморский дух и Римскую империю, игнорируя историю мусульманской и арабской Африки. См. его книгу: Camus, Audisio et la Méditerranée // Albert Camus et la pensée du Midi. Jean-François Mattéi (ed.). Nice: Editions Ovadia, 2008. P. 123–134. См. также: Dunwoodie P. From Noces to L'Etranger // The Cambridge Companion to Camus. Edward Hughes (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 147–164.

204

Camus A. The New Mediterranean Culture // Lyrical and Critical Essays. P. 191

205

O'Brien C. C. Albert Camus of Europe and Africa. New York: Viking, 1970. P. 9.

206

Foxlee N. The New Mediterranean Culture: A Text and Its Contexts. Bern: Peter Lang, 2010.

207

См.: Lottman. Camus. P. 59.

208

Camus A. Cahiers Albert Camus 3: Fragments d'un combat, 1938–1940. V. 1. Jacqueline Lévi-Valensi (ed.). Paris: Gallimard, 1978. P. 278–279.

209

Camus A. Cahiers Albert Camus 3: Fragments d'un combat, 1938–1940. P. 289.

210

Ibid. P. 288.

211

Lottman. Camus. P. 59.

212

Камю А. Прометей в аду // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 435.

213

Там же.

214

Камю А. Прометей в аду. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 436.

215

Lottman. Camus. P. 645.

216

Todd O. Albert Camus: Une vie. Paris: Gallimard, 1996. P. 525.

217

Lottman. Camus. P. 395.

218

Вейль С. Илиада, или Поэма о силе. Пер. П. Епифанова // Статьи и письма 1934–1943. СПб: Издательство Ивана Лимбаха, 2023. С. 66.

219

Вейль С. Илиада, или Поэма о силе. С. 69.

220

Там же. С. 69–70.

221

Williams. Shame and Necessity. P. 151.

222

Камю А. Чума. Пер. И. Жаркова // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 285.

223

Camus A. Camus at Combat. Jacqueline Lévi-Valensi (ed.). Princeton: Princeton University Press, 2006. P. 205, 200.

224

Ibid.

225

Ibid.

226

Ibid. P. 216.

227

Ibid.

228

Camus А. On the Future of Tragedy // Lyrical and Critical Essays. P. 310.

229

Ibid.

230

Эвмениды, 913. Пер. В. Иванова.

231

Camus A. L'Algèrie déchirée // Essais. Roger Quilliot (ed.). Paris: Gallimard, 1965. P. 985.

232

Vanney Ph. Sur l'idée de trêve dans l'oeuvre politique d'Albert Camus // Albert Camus: Les Extremes et l'équilibre. David Walker (ed.). Amsterdam: Rodopi, 1994. P. 115–128.

233

Camus A. Appeal for a Civilian Truce // Resistance, Rebellion, Death. Trans. Justin O'Brien. New York: Knopf, 1963. P. 131.

234

Craiutu A. A Virtue for Courageous Minds: Moderation in French Political Thought, 1748–1830. Princeton: Princeton University Press, 2012. P. 15.

235

Ibid. P. 21.

236

Автор последнего большого исследования жизни и творчества Камю – французский философ Мишель Онфре – обращает внимание на эти настойчивые заявления писателя, подчеркивая, что тот был философом в смысле античных школ, для которых философия была руководством к жизни. См.: Onfray M. L'Ordre Libertaire: La vie philosophique d'Albert Camus. Paris: Flammarion, 2012.

237

Archambault. Camus' Hellenic Sources. P. 44.

238

Nussbaum M. The Fragility of Goodness. Cambridge: Cambridge University Press, 1986. P. 32.

239

Ibid.

240

Ibid. P. 50.

241

Эсхил. Семеро против Фив, 1051. Пер. В. Иванова.

242

Цит. по: Carroll D. Albert Camus the Algerian. New York: Columbia University Press, 2007. P. 137–138.

243

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 83.

244

Nussbaum. The Fragility of Goodness. P. 45.

245

Камю А. Первый человек // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 256.

246

Там же. С. 267.

247

Камю А. Размышления о гильотине. Пер. Ю. Стефанова // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 123.

248

Конт-Спонвиль А. Малый трактат о великих добродетелях, или Как пользоваться философией в повседневной жизни. Пер. Е. В. Головиной. М.: Этерна, 2012. С. 26.

249

Ibid. P. 27.

250

Camus A. Actuelles II. Ouevres completes. Vol. 2. Paris: Gallimard, 2008. P. 401.

251

Камю А. Письма немецкому другу // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 168.

252

Там же. С. 181.

253

Там же.

254

Camus A. Camus at Combat. Jacqueline Lévi-Valensi (ed.). Princeton: Princeton University Press, 2007. P. 4.

255

Ibid. P. 6.

256

Конт-Спонвиль А. Малый трактат о великих добродетелях, или Как пользоваться философией в повседневной жизни. Пер. Е. В. Головиной. М.: Этерна, 2012. С. 26.

257

Камю А. Письма немецкому другу // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 183.

258

Конт-Спонвиль А. Малый трактат о великих добродетелях, или Как пользоваться философией в повседневной жизни. Пер. Е. В. Головиной. М.: Этерна, 2012. С. 27.

259

Camus А. Ouevres complètes. 2:402.

260

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 145.

261

Todd O. Albert Camus: Une Vie. Paris: Gallimard, 1996. P. 507.

262

Монтень М. Опыты. В 3-х томах. Пер. А. Бобовича. T. I. М.-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1954. C. 110, 113.

263

Монтень М. Опыты. Избранные произведения в 3-х томах. Tом I. Пер. А. Бобовича и др. М.: Голос, 1992.

264

См.: Bakewell S. How to Live: Or, a Life of Montaigne. New York: Other Press, 2010. P. 205.

265

Монтень М. Опыты. В 3-х томах. Пер. А. Бобовича. T. 2. М.-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1958. С. 122–123.

266

Аллег А. Допрос под пыткой. Пер. В. Марино. М.: Издательство иностранной литературы, 1958. С. 11.

267

Там же. С. 19.

268

Хотя он не был единственным: по тем же причинам, что и Бежар, добровольно подвергся пытке генерал Жак Массю. Примечательно, что в 2001 году, после разоблачений, опубликованных в Le Monde Луизеттой Игилахриз, которую истязали подчиненные Массю, генерал не только публично извинился, но и признал, что пытки никогда не были «необходимы».

269

Цит. по: Spiquel A. and Vanney P. Notice // Ouevres completes. 4:1415.

270

Бовуар С. де. Сила обстоятельств: Мемуары. Пер. Н. Световидовой. М.: «ИД Флюид», 2007. С. 229.

271

Цит. по: Aronson R. Camus and Sartre: The Story of a Friendship and the Quarrel that Ended It. Chicago: University of Chicago Press, 2004. P. 211.

272

Монтень М. Опыты. Избранные произведения в 3-х томах. T. 2. М.: Голос, 1992. С. 119.

273

Монтень М. Опыты. В 3-х томах. T. 2. М.-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1958. С. 119.

274

Там же. С. 420.

275

Монтень М. Опыты. В 3-х томах. Пер. А. Бобовича. T. 3. М.-Л.: Издательство Академии Наук СССР, 1960. С. 8.

276

Camus А. Ouevres complètes. 4:298.

277

Здесь: честному высказыванию (фр.). – Прим. пер.

278

Camus A. Notebooks 1951–1959. Trans. Ryan Bloom. Chicago: Ivan Dee, 2008. P. 68.

279

Alleg. The Question. P. xvi.

280

Camus А. Ouevres complètes. P. 3:1025.

281

Ibid. 4:299.

282

Ibid. P. 363.

283

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 274.

284

Камю А. Записные книжки. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 45

285

Камю А. Размышления о гильотине. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 125.

286

Morisi E. (ed.). Albert Camus contre la peine de mort. Paris: Gallimard, 2011.

287

Ibid. P. 244.

288

Morisi E. (ed.). Albert Camus contre la peine de mort. P. 246.

289

Albert Camus and Jean Grenier: Correspondence 1932–1960. Trans. Jan Rigaud. Lincoln: University of Nebraska Press, 1981. P. 112.

290

Scarry E. The Body in Pain. Oxford: Oxford University Press, 1985. P. 29.

291

Ibid. P. 4–5.

292

Камю А. Записные книжки. М.: АСТ, 2023. С. 300.

293

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 307.

294

Camus А. Camus at Combat. P. 258–259.

295

Ibid. P. 260.

296

Камю А. Размышления о гильотине // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 129.

297

Камю А. Размышления о гильотине // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 125.

298

Там же. С. 133.

299

Там же. С. 146.

300

Там же. С. 128.

301

Там же. С. 132.

302

Camus А. Essais. Rogert Quilliot (ed.). Paris: Gallimard, 1965. P. 1469.

303

Camus А. Essais. Paris: Gallimard, 1965. P. 1469.

304

Ibid. P. 1470.

305

Camus А. Camus at Combat. P. 20–21.

306

Camus А. Essais. P. 1469.

307

Camus А. Camus at Combat. P. 165.

308

Camus А. Camus at Combat. P. 168–169.

309

Todd. Camus. P. 374.

310

Morisi. Albert Camus contre la peine de mort. P. 195–196.

311

Halimi G. Le Lait d'orager. Paris: Pocket, 2001. P. 181.

312

Morisi. Albert Camus contre la peine de mort. P. 197–198.

313

Ibid. P. 201–202.

314

Ibid. P. 204.

315

Camus А. Cahiers Albert Camus 3: Fragments d'un combat, 1938–1940. Jacqueline Lévi-Valensi (ed.). Paris: Gallimard, 1978. М.2. P. 368.

316

Morisi. Albert Camus contre la peine de mort. P. 205.

317

Halimi. Le Lait d'orager. P. 177.

318

См. напр.: Lottman H. Albert Camus. Madera, CA: Gingko Press, 1997. P. 652–653.

319

Камю А. Первый человек // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 231.

320

Там же. С. 253.

321

Камю А. Первый человек // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 231.

322

Камю А. Миф о Сизифе // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 49–50.

323

Ben Jelloun T. Par le feu. Paris: Gallimard, 2011.

324

Belkaïd A. Mohamed Bouazizi parle encore aux Tunisiens // Slate Afrique. December 18, 2011.

325

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 69.

326

Там же.

327

Там же. С. 62.

328

Там же. С. 62.

329

Camus А. Camus at Combat. Ed. Jacqueline Lévi-Valensi. Princeton: Princeton University Press, 2007. P. 259.

330

Camus А. Camus at Combat. P. 236–237.

331

Цит. по: Foley J. Albert Camus. Montreal: McGill-Queen's Press, 2008. P. 39.

332

Merleau-Ponty M. Humanism and Terror. Boston: Beacon Press, 1969. P. 153.

333

Подробнее об этом споре см.: Todd O. Albert Camus: Une Vie. Paris: Gallimard, 1996. P. 445–446.

334

Camus А. Essais. Ed. Rogert Quilliot. Paris: Gallimard, 1965. P. 355–356.

335

Пер. Г. Велле.

336

Цит. по: Solomon R. Dark Feelings, Grim Thoughts. Oxford: Oxford University Press, 2006. P. 189.

337

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 69.

338

Арендт Х. Между прошлым и будущим. Восемь упражнений в политической мысли. Пер. Д. Аронсона // М.: Изд-во Института Гайдара, 2014. С. 120.

339

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 261.

340

Там же. С. 280.

341

Camus А. Camus at Combat. P. 42.

342

Sweets J. The Politics of Resistance in France, 1940–1944. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1976. P. 218.

343

Camus А. Oeuvres completes. Vol. 3. Ed. Raymond Gay-Crosier. Paris: Gallimard, 2008. P. 1099.

344

Camus А. Camus at Combat. P. 55.

345

Onfray M. L'Ordre Libertaire: La vie philosophique d'Albert Camus. Paris: Flammarion, 2012. P. 317.

346

Camus А. Essais. P. 357.

347

Camus А. Camus at Combat. P. 107.

348

Ibid. P. 267.

349

Camus A. American Journals, trans. Hugh Levick. New York: Paragon House, 1987. P. 51.

350

Ibid. P. 42.

351

Camus A. American Journals. New York: Paragon House, 1987. P. 42.

352

Ibid. P. 49.

353

Hawes E. Camus, a Romance. New York: Grove Press, 2009. P. 101.

354

Camus А. American Journals. P. 49.

355

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 280.

356

Там же. С. 259.

357

Judt T. The Burden of Responsibility. Chicago: University of Chicago Press, 1998. P. 116.

358

В Париже левый берег Сены традиционно ассоциируется с социальной стратой интеллектуалов, прежде всего с богемой. – Прим. пер.

359

Ibid. P. 104.

360

Camus А. Camus at Combat. P. 260–261.

361

Calasso R. The Marriage of Cadmus and Harmony. New York: Knopf, 1993. P. 125.

362

Очевидно, автор имеет в виду так называемую эпоху греческого просвещения, которую воспринимают как пришедшую на смену эпохе мифического мировосприятия. – Прим. пер.

363

Геродот. История. VII, 10. Пер. Г. Стратановского. Л.: Наука, 1972.

364

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 83.

365

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. С. 138.

366

Фукидид. История. I, 23. Пер. Г. Стратановского // Л.: Наука, 1981.

367

Hanson V. D. A War Like No Other. New York: Random House, 2005. P. 77–78.

368

Фукидид. История. V, 89 // Л.: Наука, 1981.

369

Там же. V, 113.

370

Камю А. Письма немецкому другу // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 2. С. 164.

371

См.: Camus C. (ed.). Albert Camus: Solitaire et solidaire. Paris: Lafon, 2009. P. 122–125.

372

Этим критиком был писатель (и друг Камю) Никола Кьяромонте. См.: Lottman H. Albert Camus. Madera, CA: Gingko Press, 1997. P. 502.

373

Согласно Кристин Маргериссон, «реакция публики на пьесы Камю, кажется, разверзла пропасть между автором и аудиторией». См.: Camus and the Theatre // The Cambridge Companion to Camus. Ed. Edward Hughes. Cambridge: Cambridge University Press, 2007. P. 71.

374

См. предисловие Камю к кн.: Caligula and Three Other Plays. Trans. Stuart Gilbert. New York: Vintage, 1958.

375

Камю А. Праведники. Пер. Ю. Гинзбург // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 16.

376

Камю А. Праведники. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 17, 18, 23.

377

Там же. С. 26, 25.

378

Цит. по: Foley. Albert Camus: From the Absurd to Revolt. P. 217.

379

Я весьма обязан Джону Фоули, давшему анализ предмета в следующей статье: Albert Camus and Political Violence. Albert Camus in the 21st Century. Еd. Christine Margerrison, Mark Orme // Lissa Lincoln. Amsterdam: Rodopi, 2008. P. 219.

380

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 224.

381

Camus А. Oeuvres completes. Vol. 3. P. 375.

382

Камю А. Изгнанничество Елены // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 442.

383

Фукидид. История. II, 40. Л.: Наука, 1981.

384

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 155.

385

Там же. С. 70.

386

Там же. С. 73.

387

Принадлежит корпорации Meta, которая в Российской Федерации запрещена и признана экстремистской организацией. – Прим. ред.

388

Камю А. Человек бунтующий // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 79.

389

Там же. С. 72.

390

Камю А. Человек бунтующий. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 344.

391

Там же. С. 339.

392

Сартр Ж.-П. Предисловие к книге Франца Фанона. Пер. Б. Капустина // Мораль в политике. Хрестоматия. М.: Книжный дом «Университет», 2003. С. 53.

393

Камю А. Праведники. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 26.

394

Camus А. Notebooks 1951–1959. Trans. Ryan Bloom. Chicago: Ivan Dee, 2008. P. 102.

395

Цит. по: Horne A. A Savage War of Peace. New York: Penguin, 1985. P. 132.

396

Взрывы и их последствия, так же как пытки повстанцев французскими военными с безупречной и устрашающей точностью воссозданы в документальной ленте Джилло Понтекорво «Битва за Алжир».

397

Camus А. Camus at Combat. P. 200.

398

Camus А. Oeuvres completes. Vol. 4. Ed. Raymond Gay-Crosier. Paris: Gallimard, 2008. P. 301.

399

Camus А. Oeuvres completes. Vol. 4. P. 299.

400

Carroll D. Albert Camus the Algerian: Colonialism, Terrorism, Justice. New York: Columbia University Press, 2007. P. 109. Глубокая и стройная работа Кэрролла помогла и мне яснее увидеть отношение Камю к ФНО.

401

Camus А. Oeuvres complètes. Vol. 4. P. 300.

402

Последнее интервью Альбера Камю. Пер. Ю. Денисова // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 607.

403

Цит. по: Aronson R. Camus and Sartre: The Story of a Friendship and the Quarrel that Ended It. Chicago: University of Chicago Press, 2004. P. 147.

404

Камю А. Записные книжки. Март 1951 – декабрь 1959 // Иностранная литература (2), 1992.

405

Lottman H. Albert Camus. Madera, CA: Gingko Press, 1997. P. 606.

406

Камю А. Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 174.

407

Там же. С. 175.

408

Там же. С. 174.

409

Там же. С. 177.

410

Камю А. Возвращение в Типаса // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 457.

411

Камю А. Возвращение в Типаса. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3 С. 458.

412

Оруэлл Дж. Некоторые соображения по поводу серой жабы. Пер. С. Таск // Хорошие плохие книги (сборник). М.: АСТ, 2018. С. 57.

413

Камю А. Посторонний // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 357.

414

Камю А. Праведники // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 15.

415

Camus А. Oeuvres complètes. Vol. 4. P. 603.

416

Камю А. Записные книжки // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 5. С. 53.

417

Камю А. Брачный пир в Типаса // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 118.

418

Камю А. Возвращение в Типаса // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 3. С. 455

419

Цит. по: Scarry E. On Beauty and Being Just. Princeton: Princeton University Press, 1999. P. 94.

420

Ibid. P. 97.

421

Вейль С. Формы неявной любви к Богу. Пер. П. Епифанова // Статьи и письма 1934–1943. СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023. С. 341.

422

Камю А. Между да и нет // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 93.

423

Камю А. Брачный пир в Типаса // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 1. С. 120.

424

Камю А. Первый человек // Собрание сочинений в пяти томах. Харьков: Фолио, 1998. Т. 4. С. 372.

Content

Роберт Зарецки
Жизнь, которую стоит прожить. Альбер Камю и поиски смысла

Пролог

Абсурд

Молчание

Мера

Верность

Бунт

Эпилог

Благодарности

Отзывы

Примечания