Опричник

Глава 1

Москва показалась на горизонте сиянием золотых куполов в прозрачном морозном воздухе. Мы с Леонтием приближались к ней с запада, проведя в пути больше двух недель. Торопиться было нельзя из-за моей раны, но и медлить тоже, и мы всё больше пускали лошадей шагом, останавливаясь на всё тех же ямах.

— Что за купола впереди, Никитка? — спросил меня Леонтий, мой дядька, то есть, телохранитель и учитель, холоп, приставленный отцом с самого рождения.

— Тушино, должно быть, монастырь Спасо-Преображенский, — сказал я. — Москва вон уже, почитай, рядышком.

Тут и метро будет, и даже не конечная станция. Город, не пригород. Пересекли мы МКАД или ещё нет, но его воображаемая граница где-то неподалёку.

И от этого на душе было спокойно и радостно. Добрались. Конечно, в самой Москве ещё неизвестно, что будет, но ощущение приближения к цели вселяло уверенность в успехе. Ещё и денёк сегодня выдался на удивление погожий, ясный. Мороз и солнце, и так далее по тексту.

— Сразу к государю отправишься? — спросил дядька.

— С дороги-то? Не, — отмахнулся я.

— В слободу поедем? — спросил он.

— Далеко, — сказал я. — В городе остановимся где-нибудь, в баню сходим, отдохнём. А завтра уже в Кремль, свежие и отдохнувшие. Неуважение будет к царю, ежели вот так сразу заявимся.

— Тоже верно, — согласился дядька.

В сумке у меня покоились письма покойного ныне князя Андрея Михайловича Курбского, подтверждающие факт измены царю и намерение отъехать в Литву, как только представится удобный момент и повод. А изменников царь не любил. Курбского он бы наверняка наказал от всей широты души, если бы я не предусмотрел всё заранее и не убил князя в поединке. Сам, правда, чуть ласты не склеил, но это дело десятое. Главное, что первый русский диссидент теперь гниёт в могиле, а не тявкает из-за границы, обливая грязью царя и Отечество.

Правда, оставались ещё и другие. Многие бояре и князья были крайне недовольны политикой Иоанна, который последовательно укреплял свою власть. Медленно, шаг за шагом, заставляя знать идти на мелкие уступки всё больше и больше. Слона надо есть по кусочку, и государь не спешил, но недовольные и обиженные всё равно появлялись, и заговоры с интригами множились и крепли. Начиная от самых безобидных вроде «заставим царя отменить реформы» и заканчивая убийством царской семьи и помазанием на царство его двоюродного брата, Владимира Старицкого.

И подобных интриганов хватало как в столице, так и в провинции, начиная от Великого Новгорода и заканчивая далёкой Астраханью. Работы мне хватит надолго.

Мы въехали наконец в Москву, которая сейчас была не тем мегаполисом, который я знал, а всего лишь огромной деревней, надеясь остановиться где-нибудь поближе к центру, хотя бы у Китай-города.

Отовсюду доносились людские голоса, конское ржание, собачий лай, детские вопли и смех. Пахло дымом из печей и конскими яблоками. Воздух в Москве был ничуть не чище, чем в двадцать первом веке, а то и наоборот. Сотни и тысячи топящихся изб, в том числе, топящихся по-чёрному, генерировали тонны дыма и сажи, отчего снег в городе напоминал соль с перцем.

Остановились мы в уже знакомом месте, неподалёку от Лубянки. Постоялый двор тут был вполне приличным, подороже иных, селились в нём не все подряд, а только уважаемые и небедные люди. Купцы, приехавшие по торговым делам, дворяне, приглашённые в Москву, богатые паломники.

Зимовать, впрочем, почти все предпочитали дома, но когда нужда гонит прочь, заниматься делами, особо не повыбираешь. Вот и нам не сиделось на месте, хотя я, признаюсь честно, с удовольствием бы сидел в отцовском поместье у тёплой печки. А то и вовсе строил собственное в землях черемисов, на пожалованной мне земле. Надо будет, кстати, наведаться туда. Взглянуть, что вообще из себя представляет моё поместье, с которого, между прочим, я обязан по разряду выставлять воинов.

Но пока — Москва и московские дела.

После долгой дороги расслабиться в жарко натопленной бане, сидя с кружкой пенного, это не просто удовольствие, это настоящее блаженство. Смыть с себя застарелый пот и дорожную грязь, подышать паром, прогреваясь до самых косточек после долгого зимнего путешествия. Я даже представил, что мне пришлось бы ехать сразу в Кремль, благоухая конским потом. Да мне самому стыдно стало бы.

Рана моя затянулась, оставив после себя уродливый шрам как напоминание о том, что никогда не стоит поворачиваться к недобитому врагу спиной. Даже если ты думаешь, что бой окончен.

Следующим утром я облачился в доспех, подаренный мне государем, взял сумку с письмами, и поехал к Кремлю, чистый, свежий и ухоженный. В Кремле меня знали, если не в лицо, то понаслышке точно, я успел и примелькаться, и стать фигурантом самых разных слухов.

Мне повезло, царь оказался в Москве, а не в очередном путешествии. Так что я прошёл в царские палаты, через рынду попросил доложить о моём прибытии постельничьему Вешнякову, а тот уже должен был доложить самому Иоанну.

В том, что государь меня примет, я даже не сомневался, после того, как я помог вывести на чистую воду одного из отравителей царицы, он бы меня выслушал, даже если бы я открыл дверь в его покои пинком. Но дёргать тигра за усы лишний раз не стоит, поэтому я держался традиции и терпеливо ждал, когда Иоанн Васильевич соизволит уделить мне немного своего драгоценного времени.

Ждать пришлось около часа, и я это всё время просидел, перечитывая письма Курбского и Жигимонта. Чужую переписку вообще очень занимательно читать, порой узнаёшь человека совсем с другой стороны.

— Никита Степанов сын? — окликнул меня боярин Вешняков, знакомый уже по Можайску.

— Он самый, здравия желаю, Игнатий Михайлович, — поднялся я, убирая письма обратно в сумку. — Как государь? Как Настасья Романовна?

— Слава Богу, — перекрестился Вешняков. — Поправилась государыня. Иоанн Васильевич в делах весь, так что желательно бы тебе поскорее… Что у тебя, челобитная?

— Нет, не челобитная, — усмехнулся я.

Стало даже интересно, как царь отреагирует на измену одного из своих ближников. Князь Курбский был одним из его доверенных лиц, не единожды награждённым и обласканным. Точно как кавалер ордена Андрея Первозванного, гетман Войска Запорожского и один из ближайших сподвижников Петра, Иван Степанович Мазепа, ещё один известный предатель.

Принял меня государь в малом кабинете, оторвавшись от чтения какой-то книги. Взгляд его был спокоен.

Я поклонился, произнёс положенную здравицу.

— Быстро ты отвоевался, сотник, — усмехнулся Иоанн Васильевич. — Нешто передумал? Сам же в Ливонию рвался, разве нет?

— Гонцом я ныне выступаю, от князя Ивана Мстиславского, воеводы твоего, — произнёс я.

— Курбского же я назначил ратью командовать, — нахмурился Иоанн.

— О том и хотел я поведать, государь, — сказал я. — Изменником князь Курбский оказался.

— Чего⁈ — воскликнул царь.

Я молча протянул ему пачку писем. Иоанн выхватил их из моей руки, положил на пюпитр прямо поверх книги, начал читать одно за другим, поминутно меняясь в лице.

— Стервец… Ох, стервец… — бормотал он. — И где он⁈ Убёг? Поймали?

— Преставился, — коротко ответил я.

У Иоанна сверкнули глаза, он весь кипел от гнева, искрился, как оголённый провод. Не влезай, убьёт.

— Жигимонту продался… И ради чего? За какие грехи мне это… — тихо произнёс царь.

Я молча ждал, когда он закончит чтение.

— Преставился как? — спросил он, вновь поднимая на меня взгляд. — Когда?

— На Обрезание Господне, голову я ему отсёк, — сказал я.

— Ты? — не понял государь.

— Напал он на меня. Тому все бояре свидетели, первым напал, на безоружного! — на всякий случай зачастил я. — После того, как я его в измене обвинил прилюдно.

— Ла-адно… — протянул царь, хмуря брови.

— Полками командование князь Мстиславский принял, шлёт тебе свой поклон, — добавил я, протягивая ему запечатанное письмо от воеводы. — Выступили в поход на Мариенбург, от него, мыслю, на соединение с юрьевскими пойдут.

— Добре… — проворчал царь, ломая печать.

Я подождал, пока он прочитает письмо Мстиславского, в котором наверняка всё описано было куда подробнее, нежели то рассказал я.

— Помог тебе, значит, подарок мой, — хмыкнул Иоанн, не отрываясь от чтения.

— За то благодарствую, государь, — я поклонился, прижав руку к груди.

Он дочитал и посмотрел на меня в упор из-под кустистых бровей. Не мигая, не отводя глаз. Долгим изучающим взглядом.

— Что делать с тобой, ума не приложу, — сказал он. — И наградить надобно. И наказать не помешает.

— Дозволь служить тебе, государь, — сказал я.

— Ты и так на службе моей… Как в новики поверстался, так и служба началась, — пристально глядя на меня, произнёс Иоанн.

Я набрал воздуха в грудь, на всякий случай скрестил пальцы, мысленно пробормотал короткую молитву.

— Дозволь измену выискивать, государь, — произнёс я. — Много врагов у тебя. И тайных больше, чем явных.

Иоанн прищурился, снова становясь похожим на далёкого азиатского предка, огладил бороду.

— Ты и без моего приказа тем занимаешься, — хмыкнул он.

— Стараюсь, государь, — сказал я.

— И чего же ты тогда просишь? Чин боярский? — спросил он.

— Полномочий прошу на то, явных и тайных, — сказал я.

— Карать и миловать хочешь? — нахмурился государь.

— Выискивать, — я твёрдо стоял на своём. — Карать и миловать ты уже по своему разумению будешь.

Царь задумчиво покачал головой, словно пытаясь понять мои мотивы. В нынешней системе координат поместный воин и дворянин должен заниматься военным делом, рубить врага в чистом поле, стяжать славу. Это было честно и правильно. А то, что я просил у государя, дела тайные и скрытные, не приносили ни чести, ни славы, скорее даже наоборот.

— А справишься ли? — спросил он.

— Дважды уже справился, — похвалился я. — Только это лишь малая часть.

— Ну… Быть посему, — сказал Иоанн. — Хотел я, чтобы ты мне лично служил, вот и будешь служить. Пусть и не так, как я задумывал.

Я почувствовал почти физическое облегчение. Половина дела сделана. Вернее, даже не половина, это только начало, но ощущения были схожие.

— А одного тебя сожрут и не подавятся… — хмыкнул государь, прекрасно знакомый с боярскими интригами, окружавшими его с малолетства. — Значит, люди тебе нужны. Да кто же к тебе пойдёт?

— Найдутся, — уверенно заявил я. — Есть люди верные на земле русской.

Царь снова хмыкнул.

— Буду не по знатности набирать, а по талантам и умениям, — сказал я. — Пусть рода худого или вовсе даже из чёрного люда, все мы род от Адама ведём. Государю служить — честь великая, много кто захочет. А уж бояр-изменников выискивать да на твой суд вести — очередь из желающих встанет.

— Ну-ну, — буркнул он. — И как величать будем сих сыщиков?

— Опричниками, — улыбнувшись, сказал я. — Никому, опричь тебя, служить не будут. Люди государевы, и только.

— Опричники… — пробормотал Иоанн, пробуя новое слово. — Тысяча опричная уже есть у меня, из людей служилых.

— То воины твои избранные, дворяне поместные, — сказал я. — А опричники гвардией верной будут, как у римских кесарей. С твоих рук кормиться будут. Помещик же о чём в первую очередь мыслит? Как бы ему себя прокормить, с поместья даденного, о службе в последнюю очередь думает. Опричники же только службой жить станут. Станем.

Я верил, что Иоанна удастся уболтать на создание новой силовой структуры. В конце концов, он же сам и был автором этой идеи, пусть и много позже. В тот раз из опричнины не вышло ничего хорошего, настолько, что спустя несколько лет после её отмены за слово «опричник» могли побить батогами. Теперь же, под моим чутким руководством, я постараюсь вырулить её во что-то более вменяемое.

Как минимум, усовершенствую нынешние методы дознания. Дыба, конечно, средство верное, но только если ты хочешь просто закрыть дело. Первый попавшийся оговорит себя, лишь бы избежать пыток, так что мы этим путём не пойдём.

— Так и быть, — повелел Иоанн. — Вынюхивай измену, раз так тебе хочется. Дело зело полезное.

Он замолчал, задумался, ещё раз взглянул на меня.

— Но и спрос тогда с тебя будет особый, — сказал он. — Коли узнаю, что на верных слуг моих поклёп возводишь, пеняй на себя.

— Справедливо, — согласился я.

— Может, уже сейчас о чём-нибудь доложить хочешь? — спросил меня царь. — Или о ком-нибудь?

Я задумался. Крепко задумался, перебирая в мыслях имена и фамилии. Боярин Лисицын… Доказательств его измены, кроме слов татарина, у меня не было. Боярин Зубов… Брал деньги у немцев, но пришить сюда состав преступления будет трудновато. Князь Старицкий, несомненно, замышляет какую-нибудь гадость, но знал я пока что лишь о его действиях против меня, а не против царя. Так и вышло, что даже заложить оказалось некого.

— Нет, государь, — после минутных раздумий сказал я. — Проверки всё требует.

Иоанн растянул губы в улыбке.

— Я было подумал, начнёшь врагов своих перечислять, — сказал он. — Лучше бы ты, Никита, пищалями занимался, это ловко у тебя получается.

— Одно другому не мешает, государь, — сказал я. — Мыслю, литейщики и пушку мою новую уже отлить сподобились.

Надеюсь, мастер Ганусов своим подмастерьям палки в колёса не вставлял, а наоборот, помогал и советом, и делом. Надо заехать к ним, узнать, как дела. И к Андрею Рыбину тоже.

— Ну, коли совмещать одно с другим сумеешь, то Бог с тобой, — сказал государь. — Всё, ступай пока. Завтра придёшь.

— Слушаюсь, государь, — поклонился я ещё раз и выскользнул из кабинета.

Очевидно, Иоанну надо было поразмыслить над предложенной идеей, чтобы все детали обговорить уже завтра. Ну и что-то мне подсказывало, что перед тем, как назначать меня на столь высокую должность, он непременно будет проверять меня по своим каналам. Я хоть и доказал свою верность на деле, этого всё равно мало.

Радовало то, что моя худородность его нисколько не смущала. Да, Злобины — люди служилые, все до одного, и это ставило меня выше обычных смердов, но местническая система никогда не позволила бы мне подняться выше должности сотника или заурядного воеводы какого-нибудь мелкого острога, даже если бы царь пожаловал меня боярством.

В опричниках же местнической системы не будет. Поначалу, конечно, всё равно придётся идти на компромиссы, чтобы народ не разбежался, да и какому-нибудь вчерашнему городовому стрельцу неловко будет командовать княжатами и дворянами, но возвышаться все будут исключительно за свои поступки. По заслугам, а не по родству.

Из Кремля я вышел в исключительно хорошем настроении. Хотелось зайти в царицын терем, не к царице, естественно, к Евдокии, но я ограничился тем, что попросил караульного передать Евдокии привет. Она уже сама найдёт время для встречи.

Дядька ждал меня возле конюшен, поёживаясь от лёгкого морозца. Завидев меня, Леонтий с облегчением вздохнул. Он теперь старался никуда меня не отпускать одного, упирая на то, что я вечно попадаю в какие-то неприятности. И в его словах был определённый резон.

— Ну, как всё прошло? — спросил он.

— Отлично, — улыбнулся я. — Лично царю теперь служить будем.

— Ох, батюшки святы… — перекрестился Леонтий.

— Чего ты? — не понял я.

— Всяк сверчок знай свой шесток! Это ж ты скольких обошёл, сколько на московской службе бояр? Вот и почитай, скольким обиду учинил, — сказал дядька. — Ох, грехи мои тяжкие…

Это ты, дядька, ещё не знаешь, КАК я собрался царю служить. Вот там точно обид хватит на целый полк. Там смерть будет не то что в затылок дышать, она на ушко шептать начнёт.

— Поехали, дядька, — сказал я. — На Пушечный двор. Проведать надобно.

Глава 2

Если уж государь желает, чтобы я и дальше занимался прогрессом, то разочаровывать его нельзя. Я, конечно, не инженер, но всё равно, какие-то базовые вещи помнил, и простор для изобретений у меня ещё оставался. Но сперва — артиллерия.

Нынешние тюфяки и осадные пищали представляли собой сборную солянку из самых разных калибров. Вот какой форма у литейщиков получилась, такой и будет калибр пушки. Я же хотел попытаться внедрить стандартизацию, чтобы пушкарям больше не приходилось заморачиваться с подбором снарядов.

На Пушечном дворе кипела работа, как, впрочем, и всегда. Воюющей стране требовались пушки и пищали, много пушек, и мастера пахали, как проклятые. Моё появление, однако, не осталось незамеченным.

Ко мне сразу же навстречу пошёл юноша в потёртом и опалённом полушубке, в котором я узнал Богдана. Он успел за это время отрастить тонкие усики и небольшую светлую бородку, вот я его сразу и не узнал.

— Богатым будешь, Богдан! Не признал тебя! — весело крикнул я, слезая с лошади.

— Дай то Бог! — ухмыльнулся литейщик. — Здрав будь, Никита Степанович!

— И тебе здравия, — сказал я. — Чем порадуешь?

Литейщик улыбнулся, словно объевшийся сметаны кот.

— Пушку твою отлили, инрогом нарекли, — сказал он. — Добрая вышла пушка.

— А ну, веди, показывай, — нетерпеливо потребовал я.

Мы широким шагом пошли по Пушечному двору, дядька грузно семенил следом.

— Славное вы имя выбрали… — сказал я. — Инрог, говоришь?

— Он самый, — кивнул Богдан. — Зверь такой.

— Знаю, — сказал я.

Единорог. Пусть не с шуваловского герба, но всё-таки единорог, и это имя подходило новой пушке, как влитое.

Мы прошли через весь двор, и подмастерье именитого Кашпира Ганусова привёл меня к единорогу, смотревшемуся среди остальных пушек несколько необычно. Ствол короче, чем у остальных, лафет другой, зарядный ящик, банник, все принадлежности. Мастера исполнили всё в точности, как я и просил, и я не удержался, погладил холодный бронзовый ствол, изукрашенный вензелями и завитушками.

— И впрямь, добрая пушка, — сказал я.

Словно пришелец из другой эпохи, лихой гусар в ментике и кивере рядом с облачёнными в кольчуги и шеломы воинами.

— Стреляли уже? — спросил я.

— А как же! — воскликнул Богдан. — Проверили. Ловчее заряжается, удобнее. Да и палить тоже.

— Побольше надо таких сделать. Точь-в-точь таких же, чтобы калибр у всех един, — сказал я.

— Делаем уже, — кивнул Богдан. — Одну к отливке готовим, другой форму лепим. Мастер даже пушку эту оценил. А это дорогого стоит.

— Вот и славно, — улыбнулся я.

Будет о чём завтра рассказать царю. Если он, конечно, ещё не в курсе.

Ещё одна капелька прогресса в море невежества и отсталости, если так можно выразиться. Не то чтоб я считал местных отсталыми, часто даже наоборот, они были умнее и сообразительнее меня, но я всё же придал местной науке пинка в нужном направлении.

Я вдруг задумался о том, куда ещё можно толкнуть прогресс. И военный, и мирный, как говорится, мирный атом в каждый дом. Паровой двигатель? Сомнительно, даже если я построю опытный образец, практическую пользу он приносить начнёт очень нескоро. Нарезное оружие Андрей Рыбин уже мастерил и так. Спирт, вернее, самогон… Разве что для использования в качестве антисептика, мне не хотелось спаивать русский народ. Гигиену я и так внедрял потихоньку, вот только она никак не приживалась.

Мой взгляд зацепился за печную трубу, из которой столбом поднимался сероватый дым. Эврика, ёлки-моталки! Можно попытаться изобрести воздушный шар или аэростат, для наблюдения за передвижением противника. Его в нынешних условиях даже сбить никто не сможет.

— О чём задумался, Никита Степаныч? — спросил меня Богдан, отрывая от размышлений.

— О новых свершениях, — ухмыльнулся я.

Как будет время — надо будет попробовать измыслить в слободе воздушный шар. Или хотя бы китайский фонарик, как его миниатюрную копию.

— Когда новые инроги готовы будут? — спросил я.

— До Масленицы управиться должны, — сказал литейщик. — Только то уже не инроги, другим именем наречём.

— А вот это лишнее, — сказал я. — Они же как близнецы-братья быть должны, значит, тоже инрогами величать надо.

— Как же их различать-то тогда? — улыбнулся подмастерье.

— По нумерам, первый инрог, второй, — вполне серьёзно предложил я.

— Ну, не знаю, — хмыкнул Богдан. — Не по старине это.

— А в старину вообще не знали, как пушки лить, дубинами друг дружку лупили, и что теперь? — усмехнулся я. — Новое по-новому делать надобно. За старину держаться, уважать, а к новому всё же открыто быть.

— Ага… Мастеру это скажи, так он палкой вдоль хребта попотчует, — засмеялся литейщик.

— Сам скажешь, — хохотнул я. — Ладно, понял тебя. На Масленицу, значит, из пушек палить станем. Инрог этот, значит, пусть здесь пока остаётся. Государю покажем, но потом.

— Понял, — сказал Богдан.

— Всё, не буду больше от работы отвлекать, у вас тут, гляжу, дел невпроворот, — сказал я, пожимая мозолистую лапищу литейщика.

Ну хотя бы с этим разобрались. Единороги вместо нынешних тюфяков должны здорово навести шороху. По-хорошему, к ним надо бы измыслить прицельные приспособления, но я, увы, не артиллерист.

От Пушечного двора мы с дядькой отправились к Андрею Рыбину, знакомой уже дорогой, и у него тоже вовсю кипела работа, металлическим лязгом оповещая об этом всю округу.

Мальчишки-подмастерья увидели меня издалека, сразу же кликнули мастера. Андрей Иванович вышел из кузницы в одной рубахе и фартуке, несмотря на мороз, от него валил пар, словно от разогретой печки.

— Никита Степаныч! А я уж и не чаял увидать тебя! — воскликнул он.

— И тебе не хворать, Андрей Иваныч, — произнёс я.

Выбрался из седла, пожал руку мастеру. Он за время моего отсутствия развернулся во всю ширь, даже поставил на пустовавшем пятачке новую мастерскую, где по обилию стружек и опилок вокруг неё, очевидно, делались ложа для пищалей. Он целиком и полностью сосредоточился на них.

— А я слышал, убили тебя в Можайске, — признался оружейник. — Наврали, слава Богу.

— Ранили, — сказал я. — Ерунда, мясо заросло уже.

— Ну и слава те, Христе, — выдохнул он. — Как говорится, гость в дом — радость в дом, проходите, негоже посередь двора-то стоять…

Мы с дядькой пошли за ним в дом, мастер походя отдал какие-то указания своим работникам. Его супруга торопливо выставила на стол угощение, налила горячего сбитня всем троим.

— Ты, верно, на войну ездил? — спросил меня мастер. — Как в бою-то пищали?

— Ездил, да повоевать не удалось, — сказал я. — Ничего пока сказать не могу.

— Ну, найдётся ещё на твою долю ворог, — сказал Андрей Иванович. — А я, пока ты ездил, пищаль винтовальную сготовил всё-таки. Долго делать её, да и дорого, но пять штук смастерил всё же. И малых обрезов, как ты говорил, тоже сделал десяток.

— Я в тебе и не сомневался, Андрей Иванович, — улыбнулся я. — Проверяли винтовку-то? Пристреливали?

— Пороха сыпанули малость, пальнули, чтоб ствол проверить, да и всё, стрелять не стреляли, — признался мастер. — Пульки зато сделали, как ты говорил. С выемкой. И впрямь лучше.

— Вот и здорово, — улыбнулся я.

Мастер вдруг поднялся из-за стола, отошёл в другую комнату, быстро вернулся. Положил на стол увесистый мешочек, туго набитый деньгами. Звякнуло.

— Это что? — спросил я.

— Как что? Доля твоя, за пищали, — сказал он. — Заказов море, не успеваю толком, все на пищали новые, токмо их теперь и делаем.

Отказываться от денег я не стал, взял, сунул за пазуху. Мелочь, а приятно. Он, похоже, в этот мешочек с каждой сделки откладывал.

— Благодарствую, Андрей Иваныч, — кивнул я. — Только ты мне лучше пистоли покажи.

— Чего показать? — не понял он.

— Обрезы, — сказал я.

Я бы не отказался от рейтарского пистоля или двух. Всё пригодится.

— Это запросто, это сейчас! — улыбнулся мастер.

Он метнулся куда-то на улицу, видимо, в мастерскую, я же неторопливо пил сбитень, растворяющийся горячей пряностью на языке. И ничуть не хуже чая, который из Китая на Русь ещё не доехал. Хотя лично я не отказался бы от чашечки, ради такого можно и посольство в Монголию и Китай отправить. Скупать самый дешёвый у китайцев, подсадить англичан на чай и жировать на монопольной торговле через порты Русского Севера… Мечты, мечты. Европейцы с ним, кажется, вообще пока не знакомы.

Андрей Иванович вернулся быстро, выложил на стол передо мной промасленный холщовый свёрток. Я осторожно развернул его, обнаружив перед собой вполне классического вида пистоль с кремневым замком, сделанный уже не впопыхах, как пищали, а со всем тщанием. Украшен резьбой, подобно пушкам Ганусова, даже деревянные ложе и рукоять оказались покрыты лаком. Я покрутил его в руках.

— Погиб поэт, невольник чести, — пробормотал я себе под нос.

Ещё одно оружие из другой эпохи. Не такое изящное, конечно, как дуэльные пистолеты девятнадцатого века, но вполне приемлемое для вооружения рейтар.

— Ну как? — ожидая моей реакции, нетерпеливо спросил Андрей Рыбин.

— Превосходно, — сказал я.

— Я помыслил, такие лучше в дорогом исполнении делать, на подарки или ещё как, — сказал он.

— Баланса только нет, ствол вперёд клюёт, — сказал я, вскинув ненадолго пистоль. — Шарик свинцом залей и к рукояти приделай, да, тяжелее станет, но зато потом за ствол взять можно и вражину этим шариком, как палицей…

Стреляя с двух рук, баланс вообще не проблема. А когда приходится держать оружие в одной руке, то рука быстро устанет целиться. А мне хотелось, чтобы из нашего оружия сразу привыкали стрелять прицельно, а не абы как.

— Сделаю, Никита Степаныч, — кивнул он. — А рази так держать его надобно? Мы-то все двумя руками, как пищаль обычную…

— Так, так… Можно вообще хоть игрушечный сделать… — пробормотал я.

— Так у меня ребятишки сделали! Для баловства, вот такой махонький, — ухмыльнулся мастер, руками показывая габариты игрушки. — По воронам стреляют, шкодники.

Махонький у него выходил по размерам как Кольт Анаконда. От несчастных ворон, наверное, только пух и перья остаются.

— Молодцы какие, — похвалил я. — Винтовку бы глянуть ещё.

Сбитень мы как раз допили, закусив балыком. Андрей Иванович не бедствовал, это было заметно во всём. И дела у него пошли в гору именно после моих заказов.

— Идём тогда в мастерскую, Никита Степаныч, — сказал он.

Два раза повторять не пришлось, посмотреть на получившуюся винтовку мне было любопытнее всего. Ещё интереснее было бы из неё пальнуть, но в городе этого лучше не делать.

По-хорошему, мастера надо вывозить отсюда, строить полноценный оружейный завод с полным производственным циклом, конвейерной сборкой и продуманной логистикой, но на это, как обычно, не было ни средств, ни времени.

В мастерской у него царил творческий беспорядок, который он почему-то торопливо принялся убирать. Детали, раскиданные по верстакам, бракованные запчасти, инструменты.

— Винтовки покажи лучше, Андрей Иваныч, — усмехнулся я.

Внешне от обычных пищалей они ничем не отличались. Мастер протянул мне одну такую, я заглянул в ствол, сунул туда палец, потрогал нарезы. Четыре достаточно глубоких нареза тянулись на всю длину ствола. Как и положено, винтом.

— Ох и пришлось же с ними помучиться, — сказал мастер.

— Верю, Андрей Иваныч, — сказал я. — Думаю, оно того стоило. Проверяли стрельбой?

— Пыжом токмо, пулю забить не смогли, — усмехнулся он.

— Киянкой надо было забивать, — сказал я.

— Ну только так если, — сказал он.

— Славно, славно… — пробормотал я. — Возьму я у тебя одну винтовку на пробу. И пистолей пару. Почём выйдет?

— Тебе за так отдам, — сказал мастер. — Ты же ко мне снова придёшь, с новыми идеями. А то нашлись уже умельцы… Такие же пищальки мастерят, с кремнем.

Про патентное право тут и слыхом не слыхивали. И технология рано или поздно утечёт, как пить дать. Даже удивительно, что это произошло так поздно.

— Ладно, отказываться не буду, — кивнул я. — А кто секреты твои украл? Кто посмел?

— Да какие тут секреты, Никита Степаныч, тут любой толковый кузнец полчаса голову поломает и повторить сможет, — отмахнулся мастер. — Козьма Пименов такие же мастерить взялся, Григорий Квашнин тоже, но он хотя бы разрешения испросил моего, Молчан Третьяков из старых пищалек на новые переделывает. Кто пошустрее, те и взялись делать, а кто не очень, так гвозди с подковами и куют токмо.

— Понятно, — сказал я.

Этого, в принципе, следовало ожидать. Технология не самая сложная, повторить её и в самом деле можно методом обратного инжиниринга. Значит, скоро такие пищали появятся и в Европе. Как только готовые изделия попадут в руки иностранных купцов или будут захвачены с трофеями. Надо бы выбить у царя запрет на экспорт кремневых пищалей. И единорогов тоже, хотя в нынешние времена оружие больше импортировали, а не наоборот. Вывозили больше сырьё, пушнину, зерно. Торговать оружием выходило не очень-то прибыльно.

— Вот, эту бери, — он протянул мне одну из винтовок, ложе которой оказалось украшено резными соколами. — А пистоли принесу сейчас.

— Благодарствую, Андрей Иванович, — сказал я.

Очевидно, прибыли я ему принёс гораздо больше, чем стоило это оружие. Надо бы снабдить его ещё чем-нибудь эксклюзивным. Изобрести что-то, что сделает и его, и меня ещё богаче.

Штыка и крепления к нему на винтовке почему-то не имелось, хотя гладкоствол весь делался со штыками. Я быстро понял, почему, винтовка эта, очевидно, была не серийным изделием, а штучным товаром, охотничьим ружьём, достойным даже для того, чтобы преподнести её царю. Мне она напомнила тот, самый первый наш карабин.

Принёс он и пистоли. Винтовку я протянул дядьке, взял пистолеты, увесистые и громоздкие. Как оружие последнего шанса, пожалуй, сойдёт. Я бы и от махонькой игрушечки не отказался, но не отбирать же у детишек их поделку. Мне и этого хватит, чтобы устроить врагам немало сюрпризов.

— Вот, значит-с, прими как подарок, Никита Степаныч, — сказал мастер. — А коли чего ещё мастерить задумаешь, так сразу ко мне приходи, в любое время рад буду видеть.

— Как чего надумаю, поделюсь идеями, само собой, — сказал я. — Думаю, скоро ещё к тебе наведаюсь.

— Вот и хорошо, — улыбнулся оружейник. — А даже и если не надумаешь, приходи. Пиво у меня супружница сварила нынче, кого хочешь с ног сшибёт!

— Надо, значит, испробовать, — сказал я. — Но потом. Служба зовёт.

— Это конечно, — закивал он. — Дело такое.

Он проводил нас до самого выхода и даже какое-то время смотрел нам вслед. Мы же с дядькой, приторочив подарки к сёдлам, неторопливо отправились на восток, в нашу стрелецкую слободу, которая нынче пустовала. За ней, конечно, присматривали, туда поселили какого-то старого хромого ярыгу, но я в суматохе отъезда с ним так и не успел пообщаться, чтобы понять, что это вообще за человек. Так что кого-то вскоре ждёт сюрприз, и я очень надеялся, что не меня.

По разряду я всё ещё был приписан к сотне, так что ни у кого не возникнет вопросов, с чего это я вдруг поселился в стрелецкой слободе. А если кто-то и задастся таким вопросом, у меня будет на него ответ. Селиться в городе, задымлённом и грязном, мне не хотелось, жить на постоялых дворах, растрачивая серебро, тоже, московского подворья царь мне не пожаловал, а друзей или знакомых, которые могли бы приютить меня не на одну-две ночи, а на долгое время, у меня в Москве не было. Вот мы и ехали в отдалённую слободу. Мне же лучше, меньше будет неудобных вопросов и слухов. В конце концов, я вновь собирался заняться изобретениями, а лучшего места для них, чем стрелецкая слобода, во всей Москве не сыскать.

Глава 3

Со стороны наша слобода казалась заброшенной, но это был только обман зрения. Встречать нас выбежал седой тощий мужик с клочковатой бородой. С оглоблей в руках. Прихрамывая на правую ногу.

Я только усмехнулся такой воинственности.

— Вы кто такие⁈ Я вас не знаю! Государева тут земля, подите прочь! — заголосил он.

— Глаза разуй, остолоп! — рявкнул вдруг Леонтий. — Сотник Злобин едет!

Мужик ойкнул, вытянулся смирно, перехватив оглоблю, как копьё, замер, вытаращив на меня глаза.

— Не серчай, боярин, не признал! — быстро выпалил он.

— Всех так привечаешь? — усмехнулся я. — Молодец, хвалю. Избы все выморожены?

Нет никакого смысла топить все, если в них никто не живёт. Наоборот, вымороженную избу покинут все непрошеные гости вроде блох, клопов, тараканов и мышей.

— Все, боярин, я токмо хибарку свою топлю, — боязливо произнёс ярыга. — Дров-то не напасёшься.

— В сотницкой затопи, — приказал я.

— Будет сделано, — кивнул он и заковылял к моей берлоге.

Нас не ждали, особую стрелецкую сотню вообще не ждали до самой весны. А то и больше, смотря насколько затянется кампания. Как они там, интересно. Князь Мстиславский наверняка гоняет немчуру в хвост и в гриву.

Мы же с дядькой пока отправились в конюшню. Там задумчиво жевал сено тощий меринок. Все остальные лошади были вместе с сотней в походе. Нужно было расседлать наших коней, почистить, накормить и напоить. Лошадь требует ежедневного ухода, в отличие от мотоцикла или автомобиля, в которые только знай бензин заливай.

Всё равно в избе пока делать нечего, там температура такая же, как на улице, и ещё долго будет такой же. Вымороженную хату не так-то просто прогреть. Так что мы не торопились.

Ярыга этот на первый взгляд показался мне довольно ушлым типом, но то, что он выбежал на нас с оглоблей, пытаясь защитить государево добро, показывало его с лучшей стороны. Другой мог бы забрать остатки ценностей из слободы и свинтить в закат, а этот хромой исправно приглядывал за вверенным ему имуществом.

Когда кони расположились в стойлах, похрумкивая выданными в качестве лакомства морковками, а над сотницкой избой поднялся плотный столб полупрозрачного дыма, мы с Леонтием вышли на улицу. Обезлюдевшая, пустая слобода казалась осиротевшей. Мне не хватало марширующих стрельцов, железного лязга со стороны кузницы, грохота пищалей. Даже снег на дворе тут лежал плотным одеялом, в котором были вытоптаны узенькие тропки. Убирать тут его некому, да и незачем, хотя лично я предпочёл бы видеть его утрамбованным в аккуратные квадратные сугробы.

— Дядька… Может сабельками помашем? — предложил я, глядя на дым.

Изба ещё долго будет греться. Торчать на морозе или ждать в хибарке здешнего сторожа? Я предпочту первый вариант, но для этого желательно двигаться поактивнее. А на тренировки свои я как-то последнее время подзабил, используя рану как оправдание своей лени.

— А как же рана твоя? Не откроется опять? — хмыкнул дядька.

— А мы усердствовать не будем, — сказал я. — Так, вполсилы.

— Расчистить надобно сперва, — сказал он. — Счас, лопату видал где-то…

Лопата нашлась у ярыгиной хибарки, и мы принялись по очереди раскидывать плотный лежалый снег, подготавливая себе площадку для тренировки. Я тоже махал лопатой, не видя в этом для себя ничего зазорного. Наоборот, так проще согреться.

— Ох, боярин! Приказал бы! Чего ж сам-то! — выбежал на улицу ярыга.

— От тебя, хромого, толку будет, как с козла молока, — сказал я. — Звать-то хоть как тебя?

— Харитон я, Нечаев сын. Тутошний, московский, — сказал он.

— Держи, Харитон, — я скинул рукавицу и выудил из мошны несколько мелких монет. — Дуй на торжище, купи там пожрать чего-нибудь. Хлеба купи, молока крынку, куриц живых парочку, яиц десяток. Что с денег останется, можешь себе забрать.

— Зачем на торг, тут я, у здешних бабонек куплю, — сказал ярыга. — Сейчас токмо дровишек ещё подкину.

— Где хочешь бери, что хочешь делай, главное, пожрать принеси, — махнул я, вновь надевая рукавицу.

Харитон заковылял прочь, сжимая в кулаке выданные монетки, а мы с дядькой наконец расчистили себе квадратную площадку пять на пять метров. Квадратить сугробы не стали, хотя я так и представлял себе, как будет смотреться двор в таком формате. Вдвоём это просто неудобно делать, а роты солдат у меня под рукой сейчас нет.

— Готов, Никитка? — ухмыльнулся дядька, выходя на площадку и обнажая саблю.

Я осклабился в ответ, тоже выхватил саблю из ножен, крутанул в руке. Биться договорились вполсилы, чтобы друг друга не поранить. Бок у меня зарос, но перенапрягаться я всё равно не хотел. Так, немного поупражняться, тряхнуть стариной.

Леонтий напал первым, стремительно махнув саблей у меня перед носом, я отскочил назад, вскидывая саблю перед собой и отводя чужой клинок. Успел едва-едва, и пусть даже Леонтий остановил бы удар, если бы почуял, что может мне навредить, по спине всё равно пробежал неприятный холодок. Он почти застал меня врасплох.

— Ах ты… Дядька! — прошипел я, тоже бросаясь в атаку.

Здесь принято было саблей рубить с коня, то есть, наносить размашистые кавалерийские удары от плеча, а лучшим развлечением для помещиков и их боевых холопов было порубить бегущих противников. Нашинковать в капусту, хвастаясь твёрдостью руки и остротой клинка.

Я же предпочитал польскую манеру фехтования, которую тут ещё не называли польской. Вообще никак не называли. Секрет её заключался в быстрых ударах крест накрест, и не от плеча, а от кисти. Одоспешенного противника такие удары, конечно, только посмешат, но обычный кафтан прорежет вместе с плотью, а большего и не надо. Но и рука для таких ударов должна быть поистине твёрдой и крепкой. Иначе получится не бешеная мельница, как у пана Володыевского, а вялые взмахи. Вот я и тренировался.

Приходилось, правда, сдерживать удары, чтобы дядьку не порезать ненароком. Даже так удавалось его теснить, потому что делать широкие замахи для удара Леонтий банально не успевал. Только защищаться и пыхтеть сквозь зубы. Зато мы оба хорошенько разогрелись.

— Ты, Никитка… С коня так не помашешь… — отбив очередной удар и отскочив назад, уперевшись пятками в сугроб, выдохнул Леонтий.

— Так мы же и не верхом, — ухмыльнулся я.

Дядька от такого темпа быстро запыхался, так что я остановил свой натиск и отошёл назад, к центру площадки.

— Да и супротив нескольких… — сказал дядька. — Рази отмашешься так?

— Это уж как получится, — сказал я. — А вообще, вот.

Я достал из-за пояса один из подаренным мастером Рыбиным пистолетов.

— Бах, — сказал я. — И уже на одного супостата меньше. А была бы картечница, так и всех бы срезало. С такого расстояния и вовсе навылет пробьёт.

— Баловство это всё, — проворчал Леонтий.

— Кому как, — сказал я.

— Да и разве честно это? Так ведь любой… Да хоть ярыга этот, Харитон, хоть кого… Хоть меня, хоть тебя, а ведь в нём силы-то, соплёй перешибёшь, — продолжил он. — А на белом оружии сразу ясно, кто воин славный, а кто так…

— Жизнь вообще штука нечестная, — вздохнул я, вспоминая войну дронов и дальнобойной артиллерии, которым вообще без разницы, кого зацепить осколком.

— Вот раз-другой из пистолета отобьёшься, станут все говорить, мол, Никита Злобин нечестно дерётся, на белом оружии сойтись боится, — сказал он.

— Ну кто болтать станет, я тому язык-то укорочу, — хмыкнул я. — Давай, нападай.

На этот раз я был готов, и начало атаки увидел ещё до того, как Леонтий вскинул саблю. Несколько стремительных ударов я пропустил мимо себя, отводя его клинок, а потом вновь начал работать кистью, расписывая воздух саблей.

— Вот шельма… — выдохнул дядька, вынужденный снова отходить назад.

Мы махали сабельками ещё около получаса, пока не начало темнеть. Харитон пока так и не явился, к моему неудовольствию, и нам пришлось идти в избу без него. Дядька подкинул ещё дров, но в избе по-прежнему пахло сыростью и холодом, по ощущению тут было градусов пять выше ноля.

— Куда ярыга-то подевался, — буркнул дядька, возвращаясь от колодца с ведром воды.

— Может, пристукнул его кто? Стемнело уже, — сказал я.

Не то, чтоб я беспокоился за судьбу Харитона, но я отправил его с абсолютно понятным и ясным заданием. Принести нам еды на ужин. Причём отправил с деньгами, кровно заработанными.

— Пойду-ка я проверю, где этот ярыга шляется, — сказал я, вновь запахивая епанчу и натягивая рукавицы.

— Давай, сам только не пропади, — хмыкнул дядька, перемешивая угли кочергой.

Я пошёл пешком, прочь из слободы, прислушиваясь к размеренному хрусту снега под сапогами. Седлать коня для того, чтобы отыскать пропавшего ярыжку, мне не хотелось, больно много чести.

Заходящее солнце ещё давало достаточно света, чтобы не заблудиться в потёмках, и я пошёл в сторону Москвы, разглядывая каждого прохожего. Харитона нигде видно не было. Все торопились по домам, несколько раз мимо меня на рысях промчались всадники. Я вдруг подумал, что стоило всё же поехать верхом. Или отправить дядьку.

Однако когда я уже почти отчаялся, вдалеке увидел хромающего мне навстречу ярыгу. Вот только до меня он не дошёл, рухнул в придорожный сугроб. И так там и остался.

— Твою же мать… — прорычал я.

Мне ничего не оставалось, кроме как пойти навстречу. Доставать Харитона из сугроба, пока он не уснул там и не замёрз насмерть. От него разило дешёвой бражкой. Из заказанных продуктов он сжимал только надкусанный каравай хлеба.

— Вставай, скотина, — прошипел я, толкая его ногой в бок.

Ярыга промычал что-то невнятное, и я понял, что отпускать его с деньгами было большой ошибкой. Он все деньги спустил на бражку, и на ногах теперь не держался.

— Подъём, мать твою за ногу, — проворчал я, хватая его за воротник.

От резкого движения Харитон не сдержал рвотного позыва и едва не забрызгал мне шаровары. Я успел вовремя отскочить. А потом зарядил ему добрую отеческую оплеуху, такую, что он ткнулся лицом в снег.

— Ай… Боярин… — простонал он.

— Тебе что приказано было? А? Мерзавец, — я зарядил ему ещё одну, чтобы окончательно привести его в чувство.

— Так это… Ай! Ай, мля! — выпалил он, когда я схватил его за ухо и начал поднимать, заодно выкручивая.

Вид у него был помятый и жалкий. Готов поспорить, ни копейки денег у него не осталось. Всё пропил или потерял.

Мне удалось поставить его на ноги, хотя, честно говоря, хотелось наоборот, хорошенько проучить. Такие слуги мне не нужны и даром. Угораздило же нарваться на алкоголика.

— Пошли, чёрт тебя дери, — приказал я, придерживая Харитона за шиворот.

— Не серчай, боярин… — простонал ярыга.

— Ага, щас же, — буркнул я.

Солнце окончательно село, путь нам освещала неполная убывающая луна. В такое время все уже сидят по домам.

Отличное начало опричной службы, конечно. В кавычках. Лучше и быть не может. Вместо того, чтобы ловить государевых врагов и доставлять их в застенки Кремля, я подбираю по сугробам всяких алкашей.

До слободы добрались, к моему удивлению, без всяких приключений, хотя гулять в тёмное время суток по окраинам Москвы — дело такое, рисковое. Я сбросил Харитона в сугроб уже у самых дверей в нашу избу, и он пополз на четвереньках. Да уж, с такими вот людьми приходится работать.

Дядька за время моего отсутствия успел и хату протопить до приемлемой температуры и даже сварил какой-то нехитрый ужин из того, что оставалось в наших сумках.

— Нашёл? — спросил Леонтий.

— Нашёл, — мрачно произнёс я. — Пьяный, в сугробе спит. На улице, вон.

— Так замёрзнет же! — воскликнул он.

— Ничего, урок будет ему, — сказал я.

— Так насмерть! — удивился Леонтий моему равнодушию.

Он сам накинул полушубок и вышел на двор, я же начал располагаться в почти забытой своей берлоге. Опричная служба… Я с нетерпением ждал завтрашней поездки к царю, предвкушая будущие свершения и даже немного нервничая.

Леонтий затащил пьяное тело к нам, хотя мог бы бросить в его же хибарке, уложил на лавку. Ярыга почти не приходил в сознание, пуская пузыри из соплей и слюней.

— Добрее надо быть, Никита Степанович, — укоризненно сказал мне дядька. — Живая душа ведь.

— Я его до слободы дотащил, хватит с меня добрых дел, — проворчал я.

Мы с дядькой наскоро поужинали, да улеглись спать по лавкам, помня про завтрашнюю поездку в Кремль. Такое пропускать нельзя. Ну а утром, оставив похмельного Харитона страдать, выехали обратно в Москву.

На приём к царю я вновь надел подаренную броню, и царь, к которому меня проводили, не преминул над этим посмеяться.

— Броньку-то теперь вообще не снимаешь? — усмехнулся он.

— Мне, государь, броня привычнее ферязи али шубы боярской, — ответил я.

Иоанн только фыркнул в ответ. Мы с ним были наедине, снова в маленьком кабинете, окна которого выходили на одну из кремлёвских стен.

— Поразмыслил я над твоим предложением, — сказал государь. — С супружницей своей посоветовался. Боярам же пока ничего не говорил.

Это радовало, иначе я мог бы просто не доехать до Кремля.

— Ты верностью свою делом доказал, и не раз. А кого тебе под руку дать? Не могу придумать, — задумчиво произнёс царь. — Чтобы и обиды не было, и служил так же верно.

Я тоже не мог вспомнить ни одного имени. Нет, имена самых известных опричников вроде Скуратова, Басманова и Вяземского я помнил ещё из школьной программы и околоисторических книжек, но стоит ли их вообще звать? Вопрос хороший.

— Самому тебе дозволить людишек набирать… — скривился он. — Не знаю даже.

Иоанн Васильевич, похоже, снова дул на воду, не желая выдавать мне чересчур много полномочий. Осторожность и мнительность были его неотъемлемыми чертами. А новая структура, если посмотреть с его стороны, выходила слишком уж могущественной. Кормилась напрямую из казённых денег, никому, кроме него самого, не подчинялась.

Ну а пока, фактически, на опричной службе состоял один только я. Плюс дядька, да плюс ярыга Харитон. Великое войско, без слёз не взглянешь.

— Кого слугами верными считаешь, тех и зови, государь, — сказал я без тени сомнения. — Кто в том обиду увидит, тот не пойдёт. Кто и впрямь слуга верный — подчинится.

— А кто обиду затаит? — испытующе глядя на меня, спросил царь.

— Тот быстро из опричной службы вылетит, — сказал я.

Иоанн погладил бородку, задумчиво глядя в распахнутое окно.

— А ведь ябеда на тебя пришла, из Пскова, — сказал вдруг Иоанн. — Ты, дескать, князя Курбского оговорил, обманул. Да и зарубил подло, не в честном поединке.

— Я, может, и письма Жигимонтовы подделал? — засмеялся я, но царь остался предельно серьёзен.

— Нет, — сказал он.

— Курбский тебя предал, государь. И получил по заслугам, — сказал я.

— Словом предал, не делом, — возразил царь.

— Разве? А зачем тогда выход полков русских откладывал? По Жигимонтову приказу, не иначе, — сказал я. — Мыслю, немало ещё таких среди бояр и князей, кто двум господам служит.

Царь тихо вздохнул, прикрыл окно. Его, похоже, пугал этот шаг, означающий не просто создание новой структуры, а негласную войну со своими же людьми, со старой знатью и прочими любителями вольности. Этого Иоанна ещё не побили в Ливонской войне, ему не отравили нескольких жён, никто из его приближённых ещё не сбежал в Литву. Жизнь его ещё не успела побить так сильно, как того, который и создал опричнину в другом варианте истории.

— Нельзя измену прощать, государь, — сказал я.

— Господь простил, — возразил мне Иоанн, донельзя набожный.

Он и книгу-то читал сейчас не абы какую, а Часослов, который наверняка уже знал наизусть.

— Господь наш Иисус Христос — царь небесный, а не земной, — сказал я. — А изменники, хоть и в аду гореть будут, в жизни земной почему-то живут припеваючи. В Литве, али в монастырях, али даже дома у себя. А другие на них смотрят и думают, если государь им простил, то, значит, и мне простит, и тоже к измене склоняются.

Иоанн смотрел на меня, сверкая глазами. То, что я ему сейчас говорил, никак не вязалось с его привычной картиной мира, но и отрицать мою правоту он никак не мог.

— Ежели греха боишься, я тот грех на себя возьму, — продолжил я. — Но измену выжигать надо, как язву. Да, больно будет, неприятно. Но и доктор, чтобы больному жизнь спасти, порой ему вынужден руку отнять.

— Искуситель… — прошелестел Иоанн.

— Пока слишком поздно не стало, государь, — сказал я.

— А, бес с тобой! По своему разумению людей набирай, кого нужным посчитаешь! — выдохнул царь. — Хоть и кровожаден ты… Я же никого ещё из врагов своих не казнил, и не собираюсь!

— И Сильвестра? — спросил я.

Царь скрежетнул зубами.

— Постриг он принял. Соловецкий монастырь его ждёт, — с каменным лицом произнёс он.

Я вздохнул, едва не ударив себя ладонью по лбу.

— А следовало его из сана извергнуть, от церкви отлучить и судить публично, уже не как священника, а как расстригу! Он же государыню отравить пытался! И детей твоих! Детей! — сорвался я на крик.

— Покаялся он, — холодно произнёс царь.

Мне почувствовал, как во мне закипает гнев. В покаяние Иоанн действительно верил, и врагов своих прощал, порой даже не единожды.

— На словах он что угодно сказать мог, — вздохнул я после того, как мысленно досчитал до десяти и обратно, чтобы немного успокоиться. — Измену прощать нельзя, государь. А покушение на супругу твою и наследников — тем более. Прикажи вернуть его. Осудить. Покарать. Покуда кара преступлению несоразмерна, так и будут вокруг тебя заговоры плести. И рано или поздно изведут. Или государыню, или наследников, или тебя. Одного наследника уже извели.

Царь молча стоял, сжимая и разжимая кулаки. Я всерьёз начал опасаться, что он кликнет рынд и прикажет меня схватить, а то и сам кинется, но он вдохнул глубоко, выдохнул, как перед погружением под воду.

— Поезжай за ним, — глухо произнёс он. — Сейчас же.

Глава 4

Приказ был понятен даже без всяких пояснений и подробностей, так что я прямо из Кремля отправился его выполнять. Вместе с дядькой заехали в слободу, забрали заводных коней, вещи, а потом отправились по ярославской дороге в погоню за опальным священником.

Я не переставал дивиться тому, как извратила образ богобоязненного и осторожного царя зарубежная пропаганда и домыслы историков девятнадцатого века. Иоанна здесь даже Грозным никто не называл, так звали его деда. Царя называли просто по имени-отчеству, хотя изредка можно было услышать, как его зовут Благочестивым за его набожность и любовь к паломничеству по монастырям.

Мы с Леонтием сейчас, можно сказать, тоже совершали паломничество, рысью двигаясь к Соловецкому монастырю, хотя я намеревался перехватить обоз Сильвестра гораздо раньше. Главное, чтобы царь не передумал, когда мы доставим попа обратно под его светлые очи. Сильвестр всё-таки был его духовников долгие годы, знал царя, как облупленного, да и заболтать мог кого угодно.

С одной стороны, конечно, можно было бы «случайно» прирезать его во время задержания. Но для моего дела нужен был громкий процесс, такой, чтобы на всю страну гремело. Чтобы все знали, что сотворил этот оборзевший поп, и не сделали его мучеником, извратив всю правду о его преступлении.

А для этого его надо доставить живым. И, желательно, целым и невредимым, но этого я никому не обещал.

Пока мы ехали, я размышлял над тем, кого всё-таки позвать в ряды опричников, и так и не мог найти ответа.

— Скажи-ка, дядька… Кого мне на государеву службу позвать? — совсем отчаявшись, спросил я.

— Как это кого? — удивился Леонтий. — Отца зови. Федьку зови. Родню всю зови.

Воистину, самое простое и очевидное решение. Абсолютно в рамках здешнего менталитета, понятное всем. Кумовство? Возможно, но другие варианты казались мне ещё хуже. Вот только с призывом родственников возникала ещё одна проблемка, и немалая.

— А станут ли они у меня под рукой ходить? Я же младше, — сказал я.

Леонтий почесал в затылке, серьёзно задумавшись.

— Так не тебе же служба, — сказал он. — Царю.

— Так я на ней старшим, — сказал я.

— Всё одно позвать надобно. Не то обидятся, — сказал дядька.

— На обиженных воду возят, — буркнул я.

Но правоту Леонтия я всё же признавал. Да и местные просто меня не поймут, если я откажусь брать родичей на службу, всё-таки родоплеменные отношения тут ещё очень и очень сильны.

— Весточку им отправлю, позову, сами пусть решают, соглашаться или нет, — сказал я.

— Вот это правильно, — оценил дядька.

Путь до Соловков неблизкий, ещё и приходилось делать изрядный крюк через Ярославль и Вологду до Холмогор, а оттуда уже до острова. Оставалось только надеяться, что два всадника легко догонят длинный обоз опального батюшки. Государь в своей милости разрешил Сильвестру забрать целую подводу самого разного барахла, да и сам протопоп вряд ли спешил добраться к Соловецкому монастырю. Скорее наоборот, перспектива провести остаток жизни фактически в арестантах СЛОНа его пугала и он не спешил.

И мы на каждом яме и постоялом дворе спрашивали, не проезжал ли здесь отец Сильвестр, и неизменно получали один и тот же ответ, мол, да, проезжал. Так что ошибиться и потеряться мы с Леонтием не могли. Тем более, что Сильвестр в день проезжал аккурат двадцать вёрст, засветло останавливался на яме, ночевал там, завтракал, долго молился, и только потом выезжал дальше.

Само собой, он ехал не один. С ним была небольшая свита из его самых приближённых слуг, пара монахов-пламенников, охраняющих его и от опасностей пути, и от попыток к бегству, а так же подьячий Разбойного приказа и его люди, которым приказано было доставить Сильвестра в монастырь.

Догонять, однако, пришлось не один день. Мы проехали Переяславль, Ростов, Ярославль, за которым начинались бескрайние леса, тянущиеся до самой Вологды, места глухие и дикие. Больше всего я опасался, что они съедут с тракта и пойдут по рекам. Но нет, подъезжая к первому же яму после Ярославля, мы увидели там настоящее столпотворение, какое бывает при путешествии важной персоны. Куча саней, лошадей, людей, спешка, злые окрики, лающие приказы. Сильвестр останавливался на ночлег.

Мы с дядькой въехали на подворье верхом, сразу же оказываясь в центре внимания. Я демонстративно положил руку на саблю, отыскивая взглядом Сильвестра. В воздухе сразу же запахло грозой, на нас стали коситься недобро. Кто-то взялся за оглоблю, кто-то тоже положил руку на рукоять сабли, двое пламенников с тяжёлыми посохами начали заходить нам за спины.

— Дело государево! — крикнул я, извлекая из-за пазухи свиток с царской печатью. — Велено мне Сильвестра назад в Москву доставить!

— Постриг он принял, — пробасил один из церковных чиновников. — Инок Спиридон теперь он.

— Да хоть Адольф Гитлер, — проворчал я, утомлённый долгой погоней. — Ведите его сюда.

— Нешто прям сразу обратно? В ночь ехать? — спросил другой.

До темноты оставалось ещё часа четыре, не меньше. Как раз хватит, чтобы добраться до Ярославля засветло, пусть даже с обузой в виде Сильвестра.

Я вглядывался в напряжённые лица монахов и мирян, пытаясь отыскать среди них Сильвестра, которого я в лицо не знал. Знал только, что он уже достаточно пожилой человек, и больше ничего.

— Зачем он царю? — крикнул один из церковников. — Неужто простил?

Ага, разбежался.

— Государевы приказы обсуждать будешь? — рявкнул я. — Велено доставить, и всё!

Желающих спорить со мной не нашлось, один из монахов торопливо прошёл внутрь яма, остальные продолжили заниматься своими делами. Распрягать лошадей, выгружать припасы, хотя я уже не видел в этом необходимости для них.

На пороге показался Сильвестр, вернее, инок Спиридон, одетый совсем не по-монашески, в шапку и шубу, а не в клобук и подрясник.

— Государь меня видеть хочет? — спросил он.

Это оказался довольно пожилой, но всё ещё крепкий мужчина, с седой кудрявой бородой и проницательным взглядом.

— Собирайся, уезжаем, — приказал я, игнорируя его вопрос.

— Коли Иоанн видеть меня желает, пусть приезжает сам, — горделиво произнёс Сильвестр. — Раз он меня решил в иноки постричь, я его волю исполню. А коли обратно в мир призывает, по нужде, али ещё зачем, то пусть лично зовёт.

Мне захотелось согнать с его лица это горделивое надменное выражение, накинуть аркан, поволочь за лошадью до самой Москвы. Я даже не ожидал подобной наглости. Опешил на мгновение.

— Если ты не поедешь добровольно, мне придётся потащить тебя силком, — сквозь зубы процедил я. — А мне не хочется марать руки об такое говно, как ты.

Теперь опешили все остальные. Некоторые церковники даже рот раскрыли от удивления.

— Да как… Как ты смеешь⁈ Это же… Это же сам Сильвестр! — выпалил какой-то молодой розовощёкий дьячок, больше похожий на девочку.

— Сталлоне? — хмыкнул я. — Если нет, то мне плевать. Седлайте ему коня.

— Инок Спиридон, — поправил Сильвестр.

Прямое оскорбление он проигнорировал.

— Зачем он царю? — ещё раз спросил один из пламенников, подходя к моей кобыле так близко, что мог бы взять её за уздцы при желании.

Я дёрнул поводья, заставляя лошадь попятиться назад. Доводить до открытого конфликта не стоило, но упрямство церковников выводило меня из себя.

— А почему ты спрашиваешь? Вместо того, чтоб выполнять приказ? — нагнувшись к пламеннику поближе, спросил я.

— Митрополит приказал доставить инока Спиридона в Соловецкий монастырь, — произнёс он. — И мы доставим.

— А государь приказал доставить его обратно в Москву, — прошипел я, сунув ему под нос свиток с печатью. — Кто главнее, царь или митрополит?

Церковник замолчал, но продолжил буравить меня недобрым взглядом. Для него, очевидно, главнее был митрополит, но и навлекать на себя беду такими словами он не хотел. В конце концов, тут были не только церковники и монахи.

— Вот и думай, — сказал я. — Седлайте ему коня. Сейчас же.

Всё же они подчинились, нехотя, со скрипом, но подчинились. Вывели на двор какую-то клячу под седлом, привели к Сильвестру. Тот демонстративно перекрестился, бормоча какую-то молитву, взобрался в седло, пока мальчишка-пономарь держал ему стремя.

— Всё, едем, — приказал я.

— А нам-то что делать теперь? — спросил один из его свиты.

— Да что хотите, — бросил я напоследок.

Я поехал замыкающим, чувствуя неприязненные взгляды, обжигающие мне спину. Сильвестр поехал вторым, Леонтий прокладывал путь, пустив своего коня рысью. Даже не знаю, что делал бы, если бы они отказались выдать мне Сильвестра. Вдвоём мы бы их не одолели, это точно. Так что люди мне нужны, и как можно скорее. Это церковники не решились на сопротивление, а вот князья и бояре подставлять вторую щёку не станут.

Отец Сильвестр, который на это имя отзывался уже неохотно, держался молодцом. Не роптал, не пытался бежать, стойко переносил долгую скачку, ел ту же простую пищу, что и мы, много молился. С другой стороны, он не знал, для чего Иоанн его вызвал. Если бы знал, наверняка вёл бы себя иначе.

Его не приходилось ни связывать, ни держать под замком во время ночёвок. Идеальный арестант, образцовый. Но я всё равно держал ухо востро.

В Ярославле мы переночевали, на рассвете отправились дальше, проезжая уже не по двадцать вёрст в день, а больше. Мне хотелось закончить с этим делом поскорее.

В Ростове и Переяславле останавливаться не стали. Поехали сразу в Москву. С арестованным не общались, и даже набожный Леонтий не просил у батюшки благословения, прекрасно зная, что этот мерзавец сотворил. Я, перед тем, как ехать за ним, популярно объяснил всю низость поступка бывшего царского духовника, и какая мучительная смерть ждала бы Анастасию и малолетних царевичей.

Поэтому дядька поглядывал на него с неодобрением, а сам Сильвестр особо не рвался с нами общаться. Понимал, что мы всего лишь исполнители, разговаривать с нами не о чем, и его судьбу решать будет государь, а не какой-то помещик со своим слугой.

Зато, пробираясь по Москве в сторону Кремля, мы вдруг оказались в центре внимания горожан. Сильвестра узнали. Вот только приняли горожане его совсем не так, как он того ожидал.

— Иуда!

— Предатель!

— Государыню убить хотел! Мерзавец!

Мы специально пустили коней шагом, чтобы горожане могли подольше насладиться зрелищем бледнеющего Сильвестра. И слухи по Москве я тоже распустил заранее.

Но позволять его линчевать я не собирался. Линчевание никак не поможет моему делу, в отличие от справедливого, но строгого суда, сначала церковного, а затем и мирского. Так что мы с Леонтием на всякий случай прикрывали опального батюшку от народного гнева.

Уже в Кремле, когда мы прошли через Спасские ворота, Сильвестр осознал, что его ждёт. Самообладания он не потерял, но заметно струхнул, начав дрожать всем телом и даже позабыв скинуть шапку перед надвратной иконой.

— Государь у себя? — спросил я одного из рынд.

— Ждёт, доложили ему уже про вас, — широко улыбнулся боярин из опричной тысячи.

Далеко не все желали Иоанну зла, верных людей тоже хватало, и известие о том, что Сильвестра будут судить за покушение на убийство, многим даже понравилось. Пожалуй, не только я считал, что царь слишком мягко обходится со своими врагами.

Нас проводили в царские палаты, где, кроме царя, присутствовали ещё несколько человек. Сама царица Анастасия, её брат Данила Романович Захарьин, митрополит Макарий. В углу готовился записывать каждое слово молодой усатый дьячок. Все до единого смотрели на вошедшего Сильвестра, не скрывая своей враждебности, но протопоп нашёл в себе силы держаться прямо и гордо. Разве что на царицу старался не смотреть, хотя она прямо-таки сверлила его взглядом.

Я ожидал, что нас попросят удалиться, но нет, государь жестом попросил нас остаться, якобы на охране, и Леонтий прошёл к дверям, словно деревянный манекен. При виде царя и царицы он малость оробел.

— Сильвестр… — промолвил царь.

Слова давались ему нелегко, я читал на его лице смятение, он всё ещё не был уверен в необходимости такого суда. Но присутствие супруги, едва не умершей от яда, очевидно, придавало ему сил.

— Инок Спиридон, — поправил его Сильвестр.

— Не инок ты более, а расстрига, из сана извергнутый, — холодно произнёс царь, хотя официально ритуал ещё не проводился.

Похоже, осудили заочно. Сильвестр покосился на митрополита. Тот степенно кивнул. Сильвестр молча поиграл желваками.

Царь говорил, что в прошлый раз преступник покаялся, упал в ноги, но теперь Сильвестр почему-то не показывал никаких признаков покаяния. Наоборот, всем видом демонстрировал своё презрение к царю.

— Зачем? — без лишних слов спросил царь.

— Затем, что вы державу губите! — пафосно изрёк Сильвестр. — Ты! И ты!

Он ткнул пальцем в царицу и её брата.

— А ты, царь, им потворствуешь! Как очарованный! — продолжил он. — Верных слуг своих слушать не желаешь!

Я бы назвал это совсем иначе. Царь перестал слепо доверять советам Сильвестра. Да и назвать верным слугой того, кто пытался сжить со свету твоих близких… Сомнительно.

Иоанн вцепился в подлокотник своего кресла, бледнея от гнева. Но не прерывал бывшего духовника.

— Войну продолжаешь, страну губишь! Говорёно было тебе, не лезь! — шипел и плевался ядом Сильвестр.

Похоже, война с Ливонским орденом неслабо так задела финансовые интересы новгородца.

— Ирод! Губитель! — распалялся он всё сильнее, перескакивая уже на прямые оскорбления государя.

Тот провёл рукой по лицу, прошептал молитву, тяжело вздохнул.

— Ох, грехи мои тяжкие… — пробормотал царь. — Пригрел же аспида…

Я внимательно следил за всеми присутствующими. Особенно за Макарием, который был, по сути, покровителем Сильвестра в самом начале его московской карьеры, хоть потом их пути и разошлись. Но из всех присутствующих только сам царь позволил себе хоть какие-то эмоции. Лица всех остальных остались непроницаемы. Да и на Сильвестра они смотрели именно как на предателя. Вот если бы здесь находилась вся боярская Дума, то было бы любопытно взглянуть, среди них наверняка есть те, кто разделял позицию Сильвестра.

При дворе вообще было две группировки, одна, во главе с Алексеем Адашевым, выступала за перемирие с Ливонией и борьбу против Крымского ханства, другая, наоборот, желала усиления и завоеваний именно на северо-западных рубежах. Сильвестр, похоже, принадлежал к первой.

— Быть посему… — произнёс Иоанн после долгих раздумий. — За умысел воровской, за попытку душегубства, за крамолу и измену, приговариваю тебя к смерти.

Эти слова дались ему нелегко, не только потому, что он не хотел брать на себя грех убийства, но и потому, что Сильвестр долгое время был его учителем и наставником, по сути, самым близким человеком. И оттого его предательство наверняка ощущалось ещё больнее.

Сильвестр дёрнулся, как от пощёчины. Он никак не мог ожидать, что государь приговорит его к смерти. Прежде Иоанн столь суровую кару не использовал.

— Государь… — он упал на колени, пополз к нему. — Каюсь, государь, каюсь! Бес попутал, не ведал я, что творил…

Царь скривился от отвращения, все остальные ничуть не скрывали своего презрения к малодушию Сильвестра. Зрелище и впрямь было жалкое.

— Государь! Владыка! — взмолился расстрига.

Но решение было окончательным и обжалованию не подлежало. Царь сделал свой выбор.

— Никита! Уведите его, — приказал Иоанн. — Завтра казни быть. Макарий! Ступай с ними. Исповедаться ему потребно.

— Слушаюсь, — кивнул я, и мы с Леонтием потащили рыдающего Сильвестра прочь.

В застенки Кремля. Позади нас мрачно вышагивал митрополит, глядя, как мечется в наших руках его бывший протеже.

Глава 5

Сильвестра определили в одиночную камеру в Беклемишевской башне, сдали под роспись тамошним стрельцам, закрыли наедине с Макарием. И хотя исповедь бывшего священника мне тоже было бы очень интересно послушать, особенно имена и фамилии, которые могли бы там прозвучать, тайну исповеди митрополит Макарий наотрез отказался нарушать. Ничего, я и без этого найду всех негодяев.

Но на данный момент моя работа выполнена, так что я со спокойной душой поднялся обратно во двор Кремля. И Леонтий тоже, вслед за мной. Там нас уже поджидал один из царёвых слуг.

— Государь видеть тебя хочет, — сказал он. — Сейчас же.

Отправились за ним, куда деваться-то. Дядька, правда, остался ждать за дверями, и я прошёл к царю один. Тот сидел в кресле с задумчивым и печальным видом, в полном одиночестве. Царицы и её брата уже с ним не было. Даже писец исчез вместе со всеми письменными принадлежностями.

— Государь, — поклонился я.

— Ну что, доволен? Искуситель… — проворчал Иоанн. — Заставил-таки грех на душу взять…

— Справедливость это не грех, — сказал я.

Да и не заставлял я никого. Просто убедил. Да и аргументы у меня железобетонные, не поспоришь.

— Живёшь сейчас где? Там же, за Яузой? — спросил вдруг царь.

— Да, государь, — сказал я.

— Здесь тебе светлицу выделят, — лениво бросил Иоанн. — Чтобы не мотаться туда-сюда лишний раз. Подворье московское… Не заслужил пока.

Или же свободных подворий просто не было. Жилплощадь в центре Москвы во все времена — дефицит.

— Благодарствую, государь, — поклонился я.

Тот махнул рукой, мол, пустое.

— Рядом будь. До новых указаний, — сказал он.

— Слушаюсь, — сказал я.

Он жестом отпустил меня, пребывая всё в той же задумчивости, и я поспешил уйти. Ни награду за выполненное задание, ни дальнейшие указания я с ним обсуждать не стал, видя, в каком он состоянии. Да и право жить и столоваться в Кремле само по себе можно считать наградой. Хоть и весьма специфической.

Всё тот же слуга проводил меня до моего нового обиталища. Царский терем это не только покои царя, это и кухни, и чуланы, и людские, и гостевые комнаты. Самому царю много не надо, а вот тем, кто всё это великолепие обслуживал — очень даже.

Мне досталась весьма скромная светлица, квадратов на десять. Обставлена простенько, кровать с периной, длинный сундук в углу, красный угол с лампадкой и образком, лавка, пюпитр, несколько пустых полок. Непохоже, чтобы отсюда кого-то выгнали, чтобы поселить меня, но смутное подозрение всё равно оставалось.

— Так, а человека моего куда? В людскую? — спросил я у слуги.

— Про него ничего не сказано, — ответил тот.

— Значит, дядька, со мной поживёшь, — сказал я. — Тащи с конюшни сумки наши тогда.

— Добро… Я вон, тут, на сундучке, аккурат мне места хватит… — забормотал Леонтий.

Царёв слуга ушёл, не удостоив меня никакими больше объяснениями, а я принялся располагаться на новом месте. Не зная, в общем-то, чем ещё заняться. Статус мой здесь по-прежнему был для многих непонятным и неопределённым, о характере моей службы знали ещё далеко не все, поэтому держались настороженно. А как узнают — будут держаться ещё настороженнней.

Среди дворцовой челяди тоже хватает изменников. Тех, кто просто берёт копеечку за подслушанные разговоры, я даже не считал, этого во все времена хватало. Но были и те, кто служил во дворце исключительно по приказу своих настоящих господ. И именно они могли в самый неожиданный момент выкинуть какую-нибудь пакость вроде яда в кубке вина. Или впустить в терем тех, кого пускать не следовало. Или чёрт ещё знает что.

Контрразведкой и обеспечением безопасности первых лиц государства я никогда не занимался, так что всё приходилось изобретать с ноля, пользуясь только общими знаниями и паранойей.

Например, регламент царских поездок однозначно требовал доработки. И пусть охраной непосредственно августейшей особы занималась избранная тысяча и царские рынды из их числа, дело своё они делали весьма скверно. Так, что любой желающий мог, например, кинуться государю в ноги, когда тот выходил из церкви. А если могли кинуться с челобитной, то что мешает кинуться, например, с кинжалом?

Хотя, возможно, я смотрел на всё со своей колокольни жителя двадцать первого века. Это для меня нападения на главу государства — просто ещё один акт терроризма. А для местных государь — это помазанник божий, и обычному человеку не так-то просто решиться на преступление такого масштаба. С другой стороны, психопаты были и есть во все времена.

Через полчаса Леонтий, загруженный нашими сумками, ввалился в комнату. Я лежал на лавке прямо в одежде и обуви, размышляя о том, как нам обустроить Россию. Только не абстрактными теориями вроде «выгнать всех мигрантов» или «отнять всё и поделить», а вполне конкретными шагами, часть из которых уже выполнена.

Но в первую очередь нужно было закончить эту маленькую победоносную войну, пока она не переросла в затяжное противостояние с половиной Европы. Без этого никакое дальнейшее развитие было невозможно, но я, даже как приближённый царя, не мог повлиять на ход войны, находясь в Москве.

— Никит Степаныч… Кормить-то будут нас, не сказывали? — вдруг спросил меня дядька, отчего-то смущаясь.

Я посмотрел на него, пытаясь припомнить хоть что-нибудь по этому поводу.

— Не сказывали, — хмыкнул я. — Голодными всё равно не останемся, не переживай.

Но и принимать пищу из рук незнакомцев, особенно здесь, в Кремле, я не стал бы даже в голодный год. Византийская традиция травить соперников была ещё жива, в отличие от другой, не менее весёлой традиции ослеплять врагов. Так что я поднялся и отправился искать здешнюю кухню. Самое полезное место в любом дворце. Не только потому что там можно набить брюхо, но и потому, что все слухи неизменно стекаются именно туда.

Все слуги до единого приходят туда и общаются с поварами и между собой. Обычные слуги, разумеется, а не номинальные вроде того же боярина Вешнякова. И вот среди этих обычных слуг, стольников, чашников, конюхов, поваров, истопников, водоносов, и нужно было искать информацию. По крупицам, по чуть-чуть. Но иногда и там можно найти настоящие бриллианты.

Естественно, кухня располагалась внизу, на первом этаже, и для того, чтобы накормить не только царскую семью, но и целую ораву челяди, в ней круглосуточно что-то варилось, жарилось, парилось, томилось, запекалось и кипело. Целый взвод поваров трудился без устали, и это в самые обычные дни, когда никаких пиров не планировалось. На праздники, скорее всего, выходил удвоенный штат.

С кухни доносились громкие голоса поварих и соблазнительные запахи свежей еды. Я немедленно направился туда, чувствуя, как урчит в пустом животе.

Моё появление восприняли настороженно, видно, бояре с саблями на поясе к ним заглядывали нечасто, но без лишних вопросов налили мне большую тарелку рассольника. Тут же можно было и присесть в уголке, среди прочих оголодавших, и я, с любопытством рассматривая дворцовую челядь, устроился за столом поудобнее.

Отовсюду слышались обрывки разговоров.

— Яшка-то… Сидоров который… Сын у его родился, Михайлой окрестили…

— Дунька! Молоко-то убежало!

— Братец-то мой летом во холопи продался, в боевые… Ходил гоголем, мол, одет-обут, а как лифлянтцы пошли, так его боярин на войну погнал, а он больным сказываться стал…

— Да ты шо? А чего?

— Марфа! Пошто пересолила! По рукам надаю!

— Уксус кончился!

Шум и гам слышались отовсюду, с каждой стороны. Ещё и поварихи гремели котлами и поварёшками, истопники, регулярно таскающие дрова для ненасытных кухонных печей, ворошили угли кочергами. От этих печей топился и остальной терем, горячий воздух поднимался наверх по воздуховодам, прогревая верхние этажи. Не самая примитивная система, вообще-то.

Я сидел под низкими каменными сводами и хлебал рассольник вприкуску с ломтем свежего, ещё горячего хлеба. Из того же котла дородная повариха наливала и остальным, там что я не переживал, но впредь нужно будет озаботиться своим пропитанием. Как минимум, проверить всех поваров, кто они такие и откуда прибыли. А по-хорошему, все они должны быть сотрудниками КГБ, как при Советском Союзе.

Сейчас все они были просто слугами. Да, искусными, да, лучшими в государстве, но верность их была под вопросом. Все они понимали, что даже если правитель сменится, они останутся на своих местах, и поэтому ничуть не переживали за жизнь и здоровье царя. Даже если кого-то поймают на отравлении, большинство из них уцелеет и останется на службе. Это было в корне неправильно. Должно быть как у мушкетёров, один за всех и все за одного. Коллективная ответственность.

Я доел, поглядывая по сторонам, проследил, куда уносят посуду, сам прошёл туда же. Очередей почти не было, все спешили вернуться к своим делам, особо не задерживаясь. Никакой особо полезной информации из обрывков услышанного я не узнал, но как минимум неплохо пообедал.

— Благодарствую, красавица, — сказал я барышне, принявшей у меня посуду, хотя красавицей её можно было назвать только с натяжкой. — Я недавно тут… Не подскажешь, кто тут есть кто? К кому приглядеться, кто добрый боярин, кто со слугами лют, кого вообще не трогать лучше?

Посудомойка посмотрела на меня с явным испугом, видя мою саблю и дорогую одежду. Она даже на секунду потеряла дар речи, абсолютно не готовая к расспросам. Я застал её врасплох.

— П-прости, боярин, не ведаю… — пробормотала она, опустив глаза.

Ладно, мы пойдём другим путём.

— Ну скажи хоть, кто над вами старшим поставлен, кто делами кухонными руководит, — вздохнул я.

При дворе, конечно, были десятки и сотни бояр и дворян, занимавшихся как раз обслуживанием повседневной жизни царя. Стольники, прислуживающие царю во время трапез, мовники, помогающие царю париться в бане и облачаться после неё в одежды, стряпчие, заведующие царским «стряпаньем», то есть предметами повседневного быта, причём все эти чины делились ещё на разряды. Сложная, даже переусложнённая структура, при этом ещё и насквозь пронизанная местничеством. Царские стольники могли даже поспорить между собой, кто у какого стола будет стоять.

Так что этот простой на первый взгляд вопрос заставил её задуматься не на шутку. Сзади послышалось деликатное покашливание. За мной уже собралась небольшая очередь. Пришлось отойти в сторонку, пропуская остальных, и я остался без ответа. Лезть в бутылку и требовать ответов я не стал, лишнее внимание мне ни к чему. Даже так я уже его привлёк своими расспросами.

Пришлось вернуться в светлицу, где меня уже заждался Леонтий. Я объяснил ему, как пройти к кухне, а сам взял чистый лист бумаги из собственных запасов, перо с чернильницей и встал за пюпитр. Писать письмо отцу, призывая его на опричную службу.

Подбирать слова пришлось долго. Мало того, что руки мои привыкли больше к сабле, а не к гусиному перу, которое приходилось постоянно подтачивать ножом, так ещё и лексику нужно было выбирать такую, чтобы отец, Степан Лукич, понял всё в точности. Благо, я за время, проведённое здесь, успел ознакомиться со здешней манерой письменной речи. А вот навык письма чернилами, давным-давно позабытый, пришлось вспоминать, из-за чего я наставил клякс, да и вообще, получилось кривовато. Но я писцом никогда не был, да и сейчас больше занимался полевой, а не бумажной работой, так что мне это простительно.

Когда закончил с этим письмом, взялся сразу же за второе. Брату, Фёдору Степановичу. Где он сейчас несёт службу, я не знал, поэтому оба письма поедут в отцовское поместье, а уже оттуда — по нужному адресу. Можно было бы, конечно, уточнить местонахождение брата в Разрядном приказе, но отвлекать уважаемых людей от работы ради такого пустяка я не стал.

Почтовая служба несколько отличалась от привычных мне отделений связи, но передать письмо с нарочным всё равно не составит труда. Можно было бы отправить Леонтия, он будет только рад повидать родные места, но лишаться его поддержки сейчас мне как-то не хотелось. Да и в письмах этих ничего секретного не было, обычное приглашение на службу.

Я вспомнил Данилу Михайлова сына Афанасьева, нашего станичного голову с путивльской пограничной службы. Пожалуй, можно позвать и его, если он не посчитает зазорным подчиняться своему бывшему подчинённому. Тем более вчерашнему новику. Пусть даже я стремительно взлетел на самые верха местной пищевой цепочки, для многих я так и остался сопляком-выскочкой, неизвестно как и почему прорвавшимся наверх. Злопыхателей хватало.

Но Данила Михайлович казался мне честным и храбрым слугой государевым, и я, приблизив его, мог дать ему шанс подняться гораздо выше, чем он мог бы в местнической системе. Всё-таки он, как и я, был обычным помещиком, не самым родовитым. Так что я написал письмо с приглашением и ему тоже.

Люди были нужны. Нужны как воздух, и не кто попало, а верные и смышлёные. Кого-то, возможно, я мог бы забрать из своей бывшей сотни, но стрельцы в данный момент находились в походе, и выдёргивать оттуда лучших людей, значит, ослаблять сотню, которой нужны победы. Вот после войны можно будет набрать наиболее отличившихся. Если стрельцы, конечно, захотят сменить род деятельности.

Даже стало как-то не по себе от понимания, что мне абсолютно некого больше призвать на помощь. Я обзавёлся знакомствами и связями среди мастеровых и торговых людей, но не среди дворян. В высших кругах я обзавёлся только врагами и соперниками, что тоже немаловажно, но и соратников не приобрёл. Хотя этим стоило озаботиться в первую очередь.

Одно время, конечно, мне покровительствовал Адашев, но теперь, когда я открыто выступил против Избранной рады и показал, что я человек царя, относиться он ко мне будет уже по-другому. Пара знакомых была в Разрядном приказе, несколько — в полку князя Мстиславского. Пожалуй, моя нелюдимость и отрешённость сейчас мне только навредила.

Вернулся дядька, сытый и довольный. Пришлось его немного озадачить.

— Дуй, дядька, на почтовую станцию, — сказал я. — Письма тут. Два — в поместье батьке, одно — Даниле Михайловичу, голове нашему бывшему. Помнишь такого?

— Как не помнить-то, — буркнул он, убирая запечатанные письма за пазуху.

Во всём его виде читался немой вопрос, почему бы мне не сходить самому. Я мог и вовсе не оправдываться, но всё же сказал.

— Не хочу отлучаться пока из Кремля. Государь приказал рядом быть, до новых указаний, — пояснил я.

— Отправлю, как не отправить-то, — пожал плечами Леонтий. — Батюшке-то давно пора было весточку чиркнуть, переживают всё ж таки, да и поранен ты был. Матушка твоя небось места себе не находит.

— Погоди тогда, дай, — я протянул руку за письмами. — Отдохни тогда пока, покумекать мне требуется. Да и матушке тоже привет передать.

Нужно было их переписать ещё раз. Из простой деловой записки превратить в личное письмо. Не помещику Злобину, а дорогому батюшке. Не сухая просьба приехать в Москву, а подробный пересказ произошедшего и сыновняя просьба о помощи. Я хоть и писал со всем уважением, но в тексте всё равно чувствовалась холодность и отстранённость, и это нужно было исправить.

Я переписал оба письма родичам, что заняло у меня ещё пару часов, и только потом отдал их Леонтию, всей душой надеясь, что отец и брат согласятся перейти в опричную службу. Мне нужны были люди, нужна структура. Потому что один в поле не воин. Один человек может многое, но для того, чтобы опричная служба заработала как надо, одного меня недостаточно.

Глава 6

Бывшему священнику Сильвестру просто и бесхитростно отрубили голову, хотя лично я ожидал, что казнят его как-нибудь с выдумкой. Как это описывали средневековые путешественники в своих записках о Московии, рисуя в своих россказнях зверства лютого московского царя и его страшных опричников.

Собралась на казнь, казалось, абсолютно вся Москва, и многие даже шептались, что государь пощадит своего бывшего духовника в самый последний момент, но нет. Глашатаи зачитали список прегрешений Сильвестра, среди которых оказались не только попытка убийства государыни, но и несколько других преступлений, в которых он, очевидно, сознался, а затем палач отсёк седую голову расстриги одним богатырским ударом.

Во все церкви и храмы столицы и Подмосковья тотчас же отправились гонцы. Царь пожертвовал им всем по крупной сумме денег, на помин души Сильвестра. Чтобы отмолить грех убийства, на который я его подтолкнул. Но лучше уж так, чем хоронить цариц одну за другой.

Сам государь тоже отправился в Успенский собор, где долго и усердно молился.

Лёд тронулся. Болотную площадь москвичи покидали в глубокой задумчивости, так что казнь, можно сказать, подействовала как нужно. Симпатии толпы были не на стороне Сильвестра, его преступлению не могло быть оправданий, хотя некоторые шептались, что это навет, и отец Сильвестр на самом деле мученик. Но главным было то, что теперь все понимали, за преступления против государя можно не просто уехать в монастырь. Можно лишиться головы в самом прямом смысле слова.

Следующие несколько дней я провёл в вынужденном безделье. Поручений от Иоанна не поступало, видеть меня он не желал, очевидно, из-за того, что я склонил его ко греху, хотя я готов поспорить, государыня со своим братом тоже постарались. Анастасия так Сильвестра и не простила.

Но и время зря я не терял. Писал, регулярно гоняя Леонтия за новыми перьями, бумагой и чернилами.

На этот раз не устав. Самую обыкновенную азбуку. Но не в нынешнем варианте, а в современном, без еров, ижиц и ятей. Выкинул всё лишнее, усложняющее восприятие текста, потому что я намеревался внедрить эту азбуку для обучения нижних чинов. Мне нужны были грамотные люди, способные прочитать отправленный приказ. Пусть священники и дальше заучивают наизусть Псалтырь и считают себя грамотными.

Пособие по арифметике с десятичным счётом и арабскими цифрами я тоже планировал внедрить. Сейчас цифры записывались теми же буквами, что создавало огромную путаницу, особенно для меня, и если к римской записи я относился как-то ещё более-менее спокойно, то русская выглядела натуральным шифром, и самые элементарные операции вроде сложения, вычитания или умножения становились настоящим испытанием.

Успел сделать и то, и другое, прежде, чем меня снова призвал к себе Иоанн. И обе брошюрки захватил с собой, надеясь показать их царю.

Государев рында проводил меня к неприметной двери где-то на верхнем этаже. Иоанн Васильевич ждал внутри, перебирая чётки. На меня он покосился недобро, даже недовольно.

— Здравствуй, государь, — поклонился я.

— Телом я здравствую… А вот душа моя погибла, — проворчал он вместо приветствия.

Я промолчал, не зная, что на это ответить. Лично я в убийстве предателей ничего зазорного и греховного не видел, но спорить с царём в данный момент лучше не стоит.

— Молчишь… Правильно, не говори ничего, ты уже всё сказал, что должен был… — вздохнул Иоанн. — Поручение для тебя есть. Как ты и хотел, тайное.

А как же ещё-то. Иначе он бы меня и не вызвал. У меня вообще складывалось впечатление, что он сильно жалеет о том, что согласился на мою затею с казнью Сильвестра, и теперь я не то что в опале, но в немилости точно.

— Слушаю, государь, — сказал я.

Он помолчал, перебирая простые деревянные чётки с таким же простым деревянным крестом.

— Ты же из суздальских? — спросил он.

— Да, государь, — кивнул я. — От Суздаля повёрстан.

— Вот заодно родных повидаешь, всё одно в той стороне, — хмыкнул он.

Письма можно было и не писать.

— Поезжай в Казань, — сказал царь, протягивая мне запечатанное письмо. — Для всех — письмо повезёшь, воеводе, Воротынскому. На деле же — сказку составишь. Ведомо мне, что к бунту их кто-то склонять начал. Опять. По-татарски разумеешь?

— Нет, государь, — сказал я. — Только лаяться.

— Плохо, — проворчал он. — Толмач понадобится.

— Найду. Холоп мой разумеет вроде бы, — сказал я.

— Верный холоп-то? — спросил он.

— Дядька, сызмальства рядом, — сказал я.

— Значит, верный… — хмыкнул царь. — Если так, то ладно. На рожон только не лезь, понятно? Зачинщиков выясни, а остальное уже пусть Воротынский делает.

— Понял, государь, — сказал я.

— Вот, возьми, — Иоанн положил на стол кошель с монетами. — На дорожные расходы.

Я кивнул, убрал кошель за пазуху. Вытащил рукописные брошюрки.

— Измыслил я, государь, как счёт упростить, — немного нервничая, произнёс я.

— Нешто абак хитрый какой соорудил? — хмыкнул он.

— Лучше, — сказал я.

Он взял пособие по арифметике, начал листать, хмуря брови.

— Мудрёно… — пробормотал он.

Для него наоборот, арабские цифры и позиционная система счисления были новыми и непривычными концептами. Видеть-то он их наверняка видел на иностранных документах, но всё равно был привычен к кириллице.

— Наоборот, государь, — сказал я.

— Мудрёно, — возразил он. — Но любопытно. Интересно, что Макарий скажет…

— И вот ещё… Азбука, — протянул я другую брошюру.

— Азбука? — не понял царь.

— Упрощённая. Один звук — одна буква, а не так, как сейчас, — сказал я.

Он полистал мою самопальную азбуку, всем видом показывая недоумение.

— И зачем это? — спросил он. — Чем нынешняя не угодила тебе?

— Переусложнена, да и греческих заимствований много, — ответил я.

— Вот это, — он помахал арифметикой. — Интересно. Может быть, даже полезно. А вот это, — он помахал азбукой. — Наоборот, только вред один. Да и церковь тебя за такую азбуку…

Вот про это я и позабыл. Церковь меня даже если и не отлучит, то ходу этой азбуке точно не даст. С дерьмом сожрут. Это же им придётся переписывать тысячи книг, переучиваться, а что хуже всего, лишит их привилегированного статуса. Сейчас именно церковь — самые образованные и грамотные люди в стране, и им очень не хочется терять это положение. Если с обучением дворян они ещё готовы мириться, то учить грамоте всех подряд они точно не станут. Такая вот закавыка.

— Воля твоя, государь, — сказал я. — Но если будет время, изучи, подумай. Преимуществ-то больше.

— Ступай, — проворчал он. — К Пасхе жду тебя тут, в Москве.

— Слушаюсь, — сказал я и вышел.

Путь до Казани неблизкий. Даже по рекам, а если заезжать в отцовскую вотчину, то и вовсе. А ведь там ещё и моё поместье, которое тоже хотелось бы навестить. Хотя бы взглянуть, чего мне царь отписал в своей милости.

Казань хоть и завоевали уже восемь лет как, татары сопротивлялись русской власти ещё долго. Пять лет русским воеводам приходилось гонять татар по территории бывшего ханства, и это тех, кто решил открыто выступить против Москвы. Тех, кто копил силы и тайно готовился к восстанию было ещё больше. Ещё и бывшие союзники Казани подбрасывали дровишек в этот огонь. Не говоря уже об османах, которым сильный сосед на севере вообще ни к чему.

Хотя лично я от своей опричной службы ожидал совсем другого. Что царь отправит меня выжигать боярские гнёзда, отбирать уделы, наказывать непокорных. Не самая честная работа, конечно, но всё же необходимая. Иоанн, однако, решил иначе. И уж если я нужен ему на востоке, то я отправлюсь на восток. За эчпочмаками.

Меня однако не покидало ощущение, что Иоанн нарочно отослал меня подальше, чтобы я не служил ему напоминанием о совершённой казни. С глаз долой — из сердца вон.

— Радуйся, дядька, дело для нас нашлось, — объявил я, распахивая дверь светлицы.

Леонтий широко улыбнулся, поднимаясь с лавки, на которой отлёживал бока.

— Какое? — спросил он.

— По-татарски разумеешь? — спросил я.

Он нахмурился.

— Ну… Лаяться могу, — сказал он.

— Плохо… Лаяться-то и я могу… — хмыкнул я. — В Казань едем.

— Ох, батюшки святы! — воскликнул он. — И зачем?

— А вот это тайна военная, — сказал я. — Никому её сказывать нельзя.

Дядька размашисто перекрестился, достал из-за шиворота крестик, поцеловал. Я ему доверял и так, но величину момента надо было обозначить.

— Татары бунт затевают, — сказал я.

— Что, опять? — нахмурился он.

— Вот нам велено выяснить, кто их на бунт супротив государя подбивает, — сказал я. — А дальше уже Воротынский, воевода тамошний, разберётся.

— Дело и впрямь важное, — хмыкнул Леонтий. — Да кто ж тебе чего скажет-то?

— Ну, смотря как спрашивать буду, — ухмыльнулся я. — И смотря у кого.

— Дай-то Бог… — пробормотал он.

— Заедем ещё в отцовскую вотчину, — сказал я. — Повидаться. И до Ветлуги, на поместье моё новое глянуть. Всё одно по дороге. Потом сюда к Пасхе вернуться надобно.

— Дело доброе, — кивнул он.

— Вот и всё, собираемся. Чего медлить-то? — улыбнулся я.

Нищему собраться — только подпоясаться. Но на сборы всё равно ушёл весь день и весь вечер, и Леонтию дважды пришлось сгонять на торжище, чтобы закупиться припасами в дорогу.

Зато следующим утром, морозным и ясным, мы выехали на восток. Каждый одвуконь, но мы всё равно не гнали во весь опор, пустили лошадей шагом. Времени пока хватало.

Поехали по дороге на Владимир, по широкому наезженному тракту. Мороз пощипывал лицо, на деревьях серебрился иней. Иногда нас обгоняли местные крестьяне на санях, пару раз мимо проскакали всадники, порой встречались пешие паломники, бредущие в сторону Троицкого монастыря.

Ни в монастыре, ни в Юрьеве-Польском, ни в самом Владимире задерживаться мы не стали, но и дальше к Нижнему Новгороду не поехали, свернули к отцовскому поместью. Добрались без приключений и каких-либо интересных встреч. Снова подъезжали нарочито медленно, чтобы нас увидели издалека и могли подготовиться к встрече.

Ворота поместья распахнулись, мы спешились, скинули шапки, перекрестились, завели коней внутрь, отдали поводья конюху. На крыльце нас встречали все, отец, мать и мой старший брат, которого я прежде не видел.

— А мы и не чаяли тебя так скоро увидеть! — воскликнул глава семейства, широко улыбаясь.

Нам поднесли испить с дороги, и мне пришлось осушить целую чарку вина, и встреча с родными плавно переросла в небольшой пир. Матушка снова расплакалась от переизбытка чувств, отец много улыбался и смеялся, брат посматривал свысока.

Разговоры вели обо всём и ни о чём одновременно, о серьёзных делах даже не упоминали. Я лишь обмолвился, что заехал к ним ненадолго и скоро отправлюсь дальше в дорогу. Но приняли нас со всем радушием.

— Тебя же, сказывали, сотником поставили на Москве? — спросил вдруг брат.

Мы были уже в изрядном подпитии, хоть я и старался не налегать на алкоголь.

— Было дело, — ответил я.

Фёдор дёрнул плечами, хмыкнул. Сам он, хоть и был старше на пару лет, оставался пока самым простым всадником поместного войска. Даже не десятником.

— А вам письмо моё не дошло ещё, что ли? — спросил я.

— Какое письмо? — спросил отец.

— Ясно. Значит, не дошло, — процедил я.

Пришлось кратенько пересказать им всё, что со мной произошло с момента нашей последней встречи. Отец и брат удивлённо качали головами, цокали языками и поднимали тосты в нужных местах. Несколько раз дошло до того, что мне не поверили на слово, и тогда звали Леонтия, который подтверждал всё сказанное.

Например, в то, что я зарубил князя Курбского, они поверить никак не могли, брат даже порывался выйти со мной на саблях, да так, что отцу пришлось его утихомирить резким окриком.

А уж когда рассказ дошёл до опричной службы, так они и вовсе замерли с открытыми ртами. Само собой, многое я опускал, полного доверия к ним всё равно у меня не имелось, но несколько намёков себе всё же позволил. И этого хватило.

— А в письме том я вас хотел на службу опричную призвать, — сказал я напоследок.

— Нас? — хмыкнул отец.

— К тебе под руку, что ли? — тем же тоном произнёс брат.

— Ну а кого? Родичи же, — сказал я.

По правде говоря, для этой службы они не годились, слишком прямые и бесхитростные, как удар палкой, но за неимением горничной иметь приходится дворника.

— Ну, я торопить не буду, — развёл я руками. — На обратном пути всё равно ещё раз заеду, перед Пасхой, тогда и ответ дадите. Поразмыслить надобно, понимаю всё.

— На обратном? А сейчас куда? — спросил отец.

— В Казань меня государь отправил, — сказал я.

В этом никакой тайны не было. А вот об истинной цели путешествия распространяться не стоило даже в кругу близких.

— Неспокойно опять? — спросил отец.

— Не знаю, — честно ответил я. — Кстати, толмач мне нужен, надёжный. Может есть кто на примете?

Отец с братом переглянулись. Боярин Злобин, пристально глядя на меня, произнёс несколько фраз на татарском. Я непонимающе покачал головой. Фёдор повернулся к отцу, тоже что-то сказал, отец усмехнулся.

— Я же тебя сам учил, — хмыкнул Степан Лукич.

— Меня как саблей по голове треснули, всё из головы и вылетело, — сказал я. — Одна брань только осталась, её помню.

Он цокнул языком, покачал головой.

— Да уж, — произнёс отец. — Как же угораздило-то так…

— Главное, жив остался, — демонстративно перекрестился я.

— Тоже верно, — вздохнул отец.

По-хорошему, было бы неплохо выучить татарский. Здесь абсолютной нормой было знать два-три языка, и в отсутствие справочников и переводчиков учить их было не так-то просто. Всё с чужих слов, на живом примере.

— А вы чего, кстати, дома-то? — спросил я.

— А где нам быть? — фыркнул брат.

— Так в походе, в Ливонии, — сказал я.

— Федька после порубежной службы, я тоже, почитай, недавно вернулся токмо, — ответил Степан Лукич. — Надобно и дома побыть, кто за поместьем-то уследит?

— Понятно, — сказал я.

Отец хоть на словах и жаждал добить ливонскую немчуру, на деле же в бой особо не рвался, полагая, что и без него есть кому воевать.

Нынешние войны это не тотальная мобилизация до последнего мужика, это неотъемлемая часть здешней жизни. Особенно для поместных воинов, ежегодно уходящих на порубежную службу, так что лишний раз никто на войну не рвался. Только молодёжь, жаждущая славы и трофеев. Младшие сыновья вроде меня.

— Если хочешь, я с тобой до Казани доеду, провожу, — предложил брат.

Таким тоном, будто делал мне великое одолжение. Покровительственным.

— И правда, раз, говоришь, толмач тебе нужен, поезжайте вместе, — сказал отец.

Я посмотрел на брата. Фёдор Степанов сын Злобин был на пару лет старше меня, похожи мы были с ним как две капли воды, разве что брат был чуть повыше и борода у него росла погуще. Однако никаких братских чувств я к нему не испытывал. Держался он со мной надменно и насмешливо, видимо, по старой привычке, отчего общаться с ним было не очень приятно.

Но такая возможность выпадает слишком редко, чтобы её игнорировать, верного толмача найти не так-то просто, а брат это явно не тот человек, что выдаст меня татарам. Да и вообще кому-либо ещё. Родственные узы тут не пустой звук. Но брат просто не станет мне подчиняться в этом походе, откажется признавать моё старшинство. Я для него по-прежнему был мелким, младшим. Вечно битым в играх и поединках.

С другой стороны, переводчиком быть не зазорно, даже наоборот, это можно обставить как элемент превосходства надо мной, неграмотным. Так что я кивнул, скрепя сердце.

— Собираться тебе надобно, значит, — сказал я. — Я уже с утра выезжать думал.

— С утра? — расхохотался отец. — Тут ещё столько не выпито! Не-ет, сынок! Так не получится!

Он оказался прав.

Глава 7

Вотчину Злобиных мы покинули уже втроём, и мой брат, засидевшийся в отцовом поместье, лучился энтузиазмом. В Казани он не бывал, как и я, и за эту возможность ухватился сразу же. Взятие Казани мы оба пропустили по малолетству, а последующее усмирение непокорных прошло без нас.

Меня он, однако, изрядно раздражал.

— … я стрелу на щит принял, вот тут вышла, прям рядом с рукой, понял? — похвалялся он без конца своей порубежной службой. — Ну я мерину пинка дал, и в сабли!

Леонтий ехал чуть позади, посмеиваясь в усы и как бы не участвуя в разговоре, так что я вынужден был отдуваться за двоих, слушая нескончаемый монолог Фёдора. Братцу едва минуло восемнадцать лет, и по моим меркам он был ещё совсем сопливым юнцом. Хоть и считался старше меня.

— А татары полон взяли как раз, понял? Только поэтому догнали их, — продолжал он. — Всех до единого порубили! Ох и славная вышла битва!

— Ага, — хмуро буркнул я в ответ.

— А ты чего? Батька сказывал, ты там тоже с татарами сшибиться успел, — сказал он.

— Было дело, — сказал я.

— Там в лоб и получил, да? — заржал братец. — Ништо, до свадьбы заживёт.

Я вновь вспомнил об отцовских намерениях меня оженить. А потом вспомнил оставленную в Москве Евдокию. Настроение стало ещё мрачнее.

— У меня тоже невеста была, — сказал он. — По осени лихоманка сгубила, Царствие ей небесное.

— Соболезную, — сказал я.

— Да что, она страшная была, как смертный грех, тощая, как рыба сушёная! — усмехнулся Фёдор. — Матушка сейчас другую мне ищет.

Его, кажется, перспектива навязанного брака по расчёту совсем не пугала. А я вот так спокойно отнестись не мог.

— А сам чего не найдёшь себе? — спросил я.

— Где? — фыркнул он. — Это ты там, в Москве, на пирах гуляешь да на каруселях катаешься. А я тут в вотчине торчу, считай, только на службу и выбираюсь. Во Владимир съездить — уже праздник.

В его словах ясно читалась зависть. Может, не самая сильная, всё же он унаследует отцовскую вотчину, в отличие от меня, но всё-таки.

— Какие пиры, какие карусели? — фыркнул я. — Вздохнуть некогда, весь в трудах.

— Аки пчёлка, — ехидно вставил Леонтий.

— А что, разве не так? — обернулся я.

— Так, так, — закивал дядька.

На самом деле я мог бы успевать гораздо больше. Но я не сверхчеловек, чтобы работать по двадцать три часа в сутки. Даже когда я занимался стрельцами, неотрывно находясь при них, всё равно не получалось передавать драгоценные знания дольше, чем двенадцать часов в день. Про время походов и говорить нечего.

Мы миновали Нижний Новгород, вышли на лёд Волги. Грозный нижегородский кремль смотрел на нас с крутого высокого берега, но заезжать в город мы не стали. Если заезжать во все города, можно и не успеть к назначенному сроку, поэтому мы просто поехали дальше по зимнику, по льду. По сравнению с лесными трактами этот зимник выглядел настоящим шоссе, широким и величественным.

После завоевания Казани и Астрахани торговля на Волге расцвела, даже зимой по льду реки тянулись бесконечные подводы саней. Целые поезда.

Через несколько дней вышли к Ветлуге. Здесь уже начинались земли сравнительно дикие, неосвоенные. Жили здесь черемисы, они же марийцы. А ещё где-то здесь находилось моё поместье. Заезжать в него я тоже не стал, слишком большой выходил крюк, да и там наверняка нет ничего, стоящего внимания. Может, пара-тройка марийских деревень да несколько хуторов. Может быть, на обратном пути.

Бывшая государственная граница, проходившая по реке Суре, встретила нас опустевшим острогом, похожим на тот, где служили мы с Леонтием. Иоанну Васильевичу теперь не было нужды держать на порубежной службе столько людей, как раньше, его войска контролировали самое сердце бывшего ханства, саму Казань. Восточные рубежи царства больше не терзали набегами.

Земли здешние, впрочем, пока так и оставались заброшенными. Что с русской стороны, что с татарской, потому что русские войска точно так же ходили пограбить, опустошая приграничье. И хотя Казань уже давно была усмирена, мы всё равно подобрались, подтянулись, передвинули поближе сабли. Просто по привычке.

Праздных разговоров уже не вели, ехали молча, вглядываясь в заснеженный горизонт. Эта земля ещё не покорилась Москве до конца, вот мы и осторожничали.

Несколько раз вдалеке показывались татарские всадники, мы заезжали на чьи-то кочевья, но к нам никто не подъезжал и остановить не пытался. Ехали спокойно, ночевали чуть в стороне от реки, открыто разводя костры.

Могучий Свияжск, поставленный целиком всего за месяц, показался с правой стороны на острове, и это значило, что пункт нашего назначения уже близко. Туда мы и завернули. В Свияжске вовсю шло строительство, монахи Богородицкого монастыря возводили величественный каменный собор. В Свияжске останавливались все, кто ехал в Казань, и мы не стали исключением, мне хотелось прибыть в город не в дикой спешке, а с достоинством. Отпариться и отогреться в бане, привести в порядок себя, лошадей. Долгий переход, пусть даже верхом, всё равно накладывает свой отпечаток, а мне нужно было первым делом явиться к воеводе. И только потом разыскивать тех, кто мутит воду в Казани.

Заодно в Свияжске удалось пополнить припасы, изрядно истощившиеся за время похода. В Казани, может, это всё удалось найти бы дешевле, но я почему-то решил закупиться здесь и сейчас.

А на следующий день мы подошли к самой Казани, где вместо золотых куполов православных церквей виднелись высокие минареты.

— Да-а… — протянул брат, глазея на стены и башни. — Как же это взяли-то всё…

— Стену порушили, — сказал Леонтий. — Мину подвели и порохом заложили.

На стене и впрямь оставались следы разрушений. Старательно отремонтированные, но если приглядеться, то можно было без труда заметить свежие участки. Ворота тоже выглядели новенькими и свежими по сравнению со стеной.

В посаде и на торге в глазах рябило от ярких халатов и пёстрых тканей, всё было непривычно, в новинку. Но мы не задерживались, от греха подальше, направились сразу к воеводе, князю Александру Ивановичу Воротынскому, в кремль. Здесь тоже кипела стройка, возводились башни кремля и каменные стены, внутри строилась церковь. Работы хватало на всех.

Отовсюду звучала татарская речь вперемешку с русской, обстановка в городе, на мой дилетантский взгляд, была абсолютно спокойной. Русские и татары мирно сосуществовали, и я пока не видел никаких явных признаков тлеющей вражды, которая могла бы вспыхнуть. Но раз государь сказал выяснить, я это сделаю. Не на пустом же месте возникли у него эти сведения.

На воротах в кремль службу несли, как ни странно, татары.

— Стой! Куда? — остановили меня они.

— К воеводе, письмо государево, — сказал я.

— Проходи, — без малейшего акцента произнёс татарин.

В кремль прошли пешком, хотя масштабы его вполне позволяли пронестись по нему галопом. И внутреннее убранство кремля заметно отличалось от того, что я видел, когда приезжал в Казань как турист. Оно и понятно, пять веков минуло.

На дом воеводы мне просто указали пальцем, мол, вон тот, трёхэтажный. Раньше этот дом принадлежал если не хану, то какому-нибудь знатному татарину, не иначе, потому что выглядел он скорее по-татарски, нежели по-русски. У крыльца нёс службу холоп с рогатиной.

— Кто таков? — лениво спросил он, загораживая путь рогатиной.

Не удивлюсь, если и возле покоев Воротынского стоит ещё один рубеж охраны, точно так же останавливающий и вопрошающий каждого, кто смеет приблизиться к князю. То ли Воротынский и впрямь опасался покушений, то ли его просто мучила паранойя, но служба тут была организована едва ли не лучше, чем в Московском Кремле.

— Боярин Злобин, с письмом из Москвы, — сказал я, недовольно хмурясь.

— Тута обожди, боярин, — попросил меня караульный.

Убедившись, что я не намерен прорываться внутрь дома, холоп взбежал по крыльцу и скрылся за дверью. Мы с братом и Леонтием переглянулись. Фёдор пожал плечами.

Вскоре холоп вернулся, остановился на крыльце.

— Боярин, проходи. Остальных не велено пускать, — сказал он.

Я покачал головой, удивляясь такой строгости, но спорить не стал. Говорить с воеводой я всё равно собирался наедине.

Меня проводили к князю, доложили о моём прибытии, дождались разрешения войти. Князь Воротынский оказался представительным мужчиной лет этак сорока, с короткой светлой бородой и ясными глазами, почему-то одет он был на татарский манер, в цветастый шёлковый халат. Завидев меня, он поднялся, прошёл ко мне навстречу. Я сдержанно кивнул.

— Здравствуй, княже, — сказал я. — Весть для тебя от Иоанна Васильевича.

— И тебе здравия, — пожелал он. — Как там Москва?

— Стоит, — кратко ответил я, протягивая воеводе царское письмо.

Воевода осторожно принял свиток, внимательно осмотрел печать, покрутил письмо в руках. Я невозмутимо смотрел на то, как он вскрывает его и аккуратно разворачивает на столе, держа самыми кончиками пальцев. В чтении он помогал себе деревянной палочкой, которой медленно водил по строчкам.

Пришлось подождать, пока он прочитает всё до конца. Ладно хоть лицом он просветлел и заметно расслабился, даже улыбнулся чему-то.

— Слава те, Христе… — вздохнул он.

Значит, весть добрая. А то мне самому было бы не очень приятно приносить плохие известия.

Письмо он дочитал, так же аккуратно свернул, убрал в один из многочисленных ящиков. И только потом повернулся ко мне.

— На словах что-то велено передать? — спросил он.

— Велено мне узнать, кто тут в Казани татар на бунт подбивает, — сказал я.

— Да, отписал государь, — кивнул Воротынский. — Ну, всем, чем сумею, помогу. Оно и мне на пользу. Коли выйдет чего, так и меня отсюда заберут наконец, из дыры этой проклятущей…

— Дозволь узнать, княже, отчего осторожничаешь так? — спросил я, снедаемый любопытством.

Воевода дёрнул щекой.

— Как же! Трижды убить пытались уже! — фыркнул он. — Хошь не хошь, а осторожничать станешь!

— Татары? — спросил я.

— А кто ж ещё⁈ — фыркнул князь. — То зарезать пытались, то отравить. Недовольных много.

— Понятно, — хмыкнул я.

Скорее всего, это одни и те же люди, те, кто пытается убить Воротынского и те, кто пытается поднять татар на бунт. Подпольное сопротивление или вроде того. Партизаны.

Фильмы про подпольщиков я, бывало, смотрел и в детстве, и в юности, и вряд ли местные татары хитрее советских партизан. В плане организации работы подполья, само собой. В целом-то хитрее татар сложно кого-то найти, когда татарин родился, еврей заплакал.

— Может, есть подозрения, куда копать? — спросил я у князя. — На кого укажешь?

— Да тут в кого ни ткни, — проворчал воевода. — Проще сказать, кого не подозреваю. Себя самого.

— Ну, может есть какие-то имена? — спросил я.

Искать иголку в стоге сена без всяких наводок и подсказок мне не хотелось, на это уйдет гораздо больше времени, чем я могу себе позволить.

— А ты любого бека допроси, — сказал мне Воротынский. — Все они одним миром мазаны, басурмане…

— А сам-то, княже, почему не допросил? — удивился я.

— Ну так ты человек приезжий, новый, тебе здесь не жить, — пожал он плечами. — А мне вертеться меж них надобно… Было. Оно же как… Неизвестно, сколько тут воеводой сидеть. А я же тут заместо царя, судить и рядить. Начни я вопросы задавать, да с пристрастием, сколько бы я ещё тут прожил?

— Недолго… — хмыкнул я.

Да уж, дела. По словам князя выходит, что теперь можно хватать любого знатного татарина, подвешивать на дыбу и задавать вопросы. Мы так делать, конечно, не будем.

— А османы тут в городе есть? — спросил я на всякий случай.

— Османы? Думаешь, они? — нахмурился Воротынский.

— Всегда ищи, кому выгодно, — пожал я плечами. — Татарам самим тоже выгодно, конечно, но султан разве откажется от смуты на наших рубежах?

Из всех врагов Москвы только султан имел достаточно сил и желания устраивать бунты на наших границах. Византийское коварство досталось ему по наследству от василевсов.

— Османов нет, но купцы татарские всякие бывают, — сказал воевода. — Но, по чести сказать, есть среди татар и те, кто к Москве тянется.

— Православные? — спросил я.

— И православные, и басурмане, всякие есть, — кивнул воевода.

— Вот дай мне имя хоть одного такого. Здешнего, но который Москве рад, который дела с Москвой ведёт. Да грамотку отпиши, на всякий случай, — попросил я.

— Ну… Амирка Газиев сын. Аккурат напротив кремля подворье его, ну, спросишь, тебе покажут, — сказал Воротынский. — А грамотку… Ты сам напиши, а я печать шлёпну. Они всё равно наши грамоты не разумеют почти. Редко кто. А вот печать мою знают.

Кажется, воевода с грамотой не дружил. Можно было догадаться по тому, как он читал послание царя.

Я кивнул, взял у него перо с чернилами, быстро написал там что-то в духе «подателю сей грамоты оказывать содействие всеми силами», подождал, пока князь расплавит сургуч и поставит печать, а потом сунул грамоту-вездеход за пазуху.

— Подскажи ещё, княже, где остановиться нам лучше будет? — спросил я напоследок. — Трое нас, я, брат мой да дядька-холоп.

— А, вы сразу с дороги ко мне, что ли? — удивился воевода. — Да здесь, в кремле и остановитесь. А то у татар станете гостевать ещё, а у них ни пожрать толком, ни выпить, ещё и обманут.

— Благодарствую, княже, — кивнул я.

Лучше и быть не могло, заодно сэкономим на проживании. Да и за кремлёвскими стенами мне было как-то спокойнее, зная, что мой покой будет охранять целое войско.

Я распрощался с князем и покинул его кабинет. На улице меня уже заждались Фёдор и Леонтий, оба, завидев меня, встрепенулись, поднялись.

— Ну, что там? — спросил брат.

— Остановимся тут, в кремле, воевода разрешил, — сказал я. — Леонтий, ты пока пойди погляди, что за хоромы нам тут дают. А мы с Фёдором в город сходим. Пообщаться кое с кем надобно.

Расчёт у меня был простой. Раз уж этот Амир ведёт дела с москвичами, то и бунт ему должен быть максимально невыгоден. А раз он здешний, коренной, то должен знать всех, кто потенциально может поднять восстание. Главное застать его дома. И чтобы печать воеводы его убедила.

Медлить не стали. Вышли с Фёдором тем же путём, что и прошли сюда, у татар-караульных спросили, где живёт этот самый Амир. Те ткнули пальцем на одно из подворий неподалёку, в самом центре города. Либо этот татарин подсуетился при взятии города русскими войсками, либо он и до этого вращался в высших кругах. Просто так подворье в центре не заиметь, пусть даже в центре Казани.

— Как тебе Казань? — спросил я у брата.

— Пока не понял, — сказал он. — Вроде и на наши города похоже, а вроде и нет. Церкви, вон, строятся, а и этих… Башенок полно.

Мечети и впрямь были почти на каждом шагу. Как на заказ, муэдзины один за другим принялись созывать всех на молитву. Мы с братом переглянулись. Татары начали покидать улицу. Я же понял, что до окончания намаза нет никакого смысла идти в гости, и мы принялись пока бесцельно шататься по незнакомым улочкам. Нынешняя Казань лишь смутно напоминала ту, которую я помнил, с оравами туристов, водителями-лихачами, неоновыми огнями и киосками с чак-чаком.

Но Казанка и Волга по-прежнему находились на своих местах, кремль всё так же возвышался над остальным городом, а город рос и богател, оседлав крупнейшую водную артерию страны. Если бы Казани на этом месте не существовало, её стоило бы построить, и Иоанн Васильевич наверняка знал, что делал, когда шёл войной на Казанское ханство.

Вот только здешние жители этому совсем не обрадовались, а значит, мне придётся их убедить. Не мытьём, так катаньем, но мне придётся навести тут порядок. Просто чтобы доказать и себе, и царю, что мне любая задача по плечу.

Глава 8

На подворье Амира Газиева, одного из немногих татар, сотрудничающих с Москвой, мы прибыли уже после того, как закончился намаз. Кто-то назвал бы этого человека предателем и коллаборантом, но я считал его просто разумным человеком, прекрасно понимающим сложившуюся ситуацию.

К тому же Москва издавна ставила в Казани своих ханов. Османы и крымцы ставили своих, Москва снова ставила своих, и это перетягивание одеяла тянулось аккурат до завоевания города. Одно время Казань даже была вассалом Московского царства, потом стала вассалом Османской Порты. Ну и в конце концов русский царь не оставил казанским татарам выбора, раз уж они не могли сами определиться.

И молчаливое большинство простых татар спокойно воспринимало факт завоевания, тем более что русский гарнизон никого не притеснял и не угнетал. Татары были вольны жить, как им угодно, почти как встарь, за исключением работорговли и набегов на Русь.

А вот крикливое меньшинство пострадавшей татарской знати истекало ядом, громко заявляя о своих попранных правах и обидах, учинённых им лично воеводой, царём, русскими купцами и всем Московским государством в целом.

Зато православные татары, кряшены, горные и луговые марийцы, чуваши и прочие народы бывшего Казанского вилайята вздохнули теперь спокойно.

Прижать бы ещё и Крым, и было бы совсем хорошо. Но даже так восточные рубежи царства теперь жили гораздо спокойнее.

— Проходите, гости дорогие! — вышел к нам сам Газиев после того, как мы продемонстрировали его охранникам печать воеводы и сказали, что пришли по важному делу.

Говорил он по-русски с едва заметным акцентом, выглядел достаточно пожилым и опытным человеком. Лицо изрезано морщинами, на висках белела седина, но бороды он не носил, только тонкие усики.

— Здрав будь, — поздоровались мы с Фёдором по очереди.

Я заранее попросил брата не демонстрировать среди татар знание их языка, в надежде, что они сболтнут что-нибудь лишнее.

— Гость в дом — радость в дом! Как говорил Пророк, да благословит его Аллах и приветствует, пусть не ждёт добра тот, кто не оказывает гостям должного приёма! — зачастил татарин.

— Мир дому твоему, многоуважаемый! — с улыбкой произнёс я. — Князь Воротынский указал на тебя, как на достойнейшего из казанцев, и мы пришли, чтобы выказать тебе своё уважение!

Восток — дело тонкое, и самая грубая лесть способна здесь работать не хуже тонких дипломатических методов. И моя лесть Газиеву явно пришлась по душе. Ещё и признание воеводой его заслуг ему наверняка понравилось, так что он пригласил нас в дом, где уже накрывали на стол.

Он усадил нас на почётные места, принимая со всем уважением. Две женщины, постарше и помладше, поставили перед нами пиалы с водой. Такую же поставили перед Амиром, и он насмешливо глядел на нас, улыбаясь и ожидая, что мы будем делать. Фёдор, очевидно, посчитал, что это питьё, взял пиалу, но я толкнул его коленкой под столом, а потом окунул пальцы в воду и омыл руки согласно обычаю. Брат поспешил сделать так же, а затем и татарин, пробормотав хвалу Аллаху, омыл руки, прежде, чем начать трапезу. Шалость его не удалась.

Нам подали густой мясной суп, напоминающий шурпу, и мы, по обычаю перекрестившись перед приёмом пищи, начали есть. Отказаться мы не могли, наносить обиду гостеприимству татарина не хотелось. Нам, наоборот, требовалась его поддержка и помощь.

Никогда не был фанатом татарской и вообще азиатской кухни, я всегда предпочитал наши родные котлетки с пюрешкой, но ради такого дела можно было и шурпы похлебать, и айрана выпить, и перемячами закусить.

О делах во время еды не говорили. Я время от времени выказывал своё восхищение блюдами, заставляя татарина улыбаться, но про дела — ни слова. Восточная традиция долго и занудно ходить вокруг да около, не переходя к сути дела, меня изрядно бесила, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и я вынужден был подстраиваться под местные реалии.

Но когда на стол поставили сладости, я понял, что пора бы уже переходить к делу. Сладкое в меня уже не полезло, а чая к нему, увы тоже не было. Вместо чая пили какой-то травяной сбор, из которого я достоверно узнал только чабрец. Фёдор так и вовсе объелся так, что не мог даже пить. Хозяин поглядывал всё с той же насмешливой улыбкой.

— Мы зашли не только чтобы выказать тебе своё уважение, почтенный, — сказал я. — Из Москвы мы прибыли по важному делу, а князь Воротынский сказал, что ты сможешь нам помочь.

— Как нынче в Москве? — татарин вновь попытался увести разговор в сторону.

— В Москве обеспокоены тем, что на восточных рубежах начинаются волнения, — сказал я.

Амир Газиев закивал, оглаживая выбритый подбородок.

— Ничего не укроется от взора русского царя, да продлит Аллах его дни, — сказал татарин.

Я внимательно посмотрел на него, но, похоже, он говорил серьёзно. Если он вёл дела с Москвой и при хане принадлежал к московской партии, то ему, наверное, можно доверять.

— И я здесь, чтобы быть его глазами и ушами, — сказал я.

— Большая честь — принимать в своём доме такого человека, — закивал Амир.

— В Казани я человек новый. И мне нужна помощь кого-нибудь из местных, — сказал я.

— Блажен тот, чьими руками творится благо, и горе тому, чьими руками совершается зло, — сказал татарин. — Так говорил Пророк, да благословит его Аллах и приветствует.

— Безграничная мудрость в этих словах, — сказал я. — Если бы нашёлся верный человек, который указал бы мне на зачинщиков этих беспорядков, уверен, государь высоко оценил бы его старания.

Газиев снова растянул губы в холодной улыбке.

— Честный человек не станет доносить на своих врагов и недоброжелателей из-за одних только подозрений, ведь если они не подтвердятся, тень падёт и на него самого, — уклончиво сказал татарин.

— Честный человек может поделиться своими подозрениями, — сказал я. — Не на пустом же месте они возникают.

Татарин закинул в рот шарик из сладкого теста, облизал пальцы, отпил из пиалы, задумчиво глядя на остатки трапезы.

— Не на пустом… — хмыкнул он. — Но и имена здесь звучать не будут.

Я нахмурился. Я всё-таки рассчитывал на плодотворное сотрудничество. Особенно после того, как мы потратили здесь столько времени.

— Имён я не назову. Но скажу, где можно найти тех, кого вы ищете, — задумчиво произнёс Газиев.

Ладно, и на том спасибо. Хотя я предпочёл бы без лишней мороки услышать имена, найти подтверждение и свалить обратно в Москву, предоставив всё остальное князю Воротынскому. Но придётся, похоже, идти по сложному пути.

— Ведомо мне, что собираются они в мечети. В Татарской слободе, — опустив глаза, произнёс татарин. — Там искать надобно.

Логично. Где ещё могут открыто собираться заговорщики. Там, где можно собираться, не вызывая подозрений. Да и ни один русский туда не войдёт. Идеальное место.

— Благодарю, почтенный, — кивнул я, приложив руку к груди. — Да пребудет всегда в твоём доме мир и покой.

Мы ещё немного обменялись велеречивыми славословиями, будто соревнуясь в том, кто красивее и вычурнее похвалит друг друга, а потом раскланялись и попрощались, заверяя друг друга в вечной дружбе. Пришлось пообещать ему снова заехать в гости, а он, в свою очередь, вынужден был согласиться на встречу в Москве, если туда его заведёт дорога.

Но всё-таки мы с Фёдором вышли на улицу, и я с облегчением выдохнул, утирая шапкой выступивший пот. Беседа с татарином изрядно меня утомила, никогда бы не подумал, что можно потратить столько сил на обычный разговор.

— Странно это, конечно, — пробормотал брат, когда мы немного отошли от подворья.

— Что странно? — спросил я.

— Ну… Мы не так давно друг дружке глотки резали… А теперь вот… В вечной дружбе клянёмся, — сказал он.

— А что, дальше резать предлагаешь? Им здесь жить. И нам тоже. Мирно сосуществовать надо, — сказал я.

— Скользкий тип, — покачал головой Фёдор.

— Готов поспорить, мы ему тоже не понравились, — усмехнулся я. — Ну а что поделать, жизнь такая.

— В мечеть пойдём? — спросил он.

Я посмотрел на белое зимнее солнце, начавшее уже клониться к закату.

— Нет, — сказал я. — Завтра. Сейчас опять молиться начнут, мы только помешаем.

— Так, а что? У воеводы людей взять, нагрянуть внезапно, пока они там все… Кверху задом. Взять их всех тёпленькими! — воскликнул брат.

— Тише ты! — шикнул я. — Не болтай! Вообще забудь про это! Хочешь, чтобы против нас весь город поднялся?

— А чего? — не понял Фёдор.

— А того! Представь, во время литургии татары из храма всех потащили бы! — сказал я. — Поднялись бы горожане отпор дать?

— Как есть, поднялись бы, — сказал Фёдор.

— Вот то-то же! — сказал я. — Завтра сходим. Сейчас пока поглядим, как там Леонтий обустроился.

Мы отправились обратно в кремль, и на этот раз караульные задерживать нас не стали. Внутри кремля спросили у одного из местных слуг про Леонтия, тот указал нам дорогу, и вскоре мы вошли на одно из здешних подворий. После взятия Казани недвижимости освободилось великое множество, потому как самые ярые противники русской власти или сложили головы, или уехали подальше, так что нам удалось отыскать местечко внутри кремля. Добротный такой татарский дом.

Леонтий там шуршал как электровеник, приводя всё в порядок. Воевода, к счастью, догадался направить ему ещё пару человек в помощь, так что разместились мы довольно быстро. От предложенного обеда отказались, оба. После обеда у татарина можно не есть до следующего дня как минимум. А то и до следующего вечера.

Так что я быстро обрисовал Леонтию и Фёдору сложившуюся ситуацию, свой план действий, а потом ушёл отдыхать.

А вот следующим утром мы, все трое, отправились к Татарской слободе. Выехали верхом, не торопясь, чтобы оказаться на месте аккурат после намаза.

На льду Кабана татарские и русские дети играли в снежки и катались на санках, и я немного понаблюдал за их играми. А ведь какие-то уроды снова хотят, чтобы летели не снежки, а каменные ядра и железные стрелы. Чтобы лилась кровь, в том числе и этих детей. Я ещё крепче уверовал в свою миссию. Государев наказ надо исполнить во что бы то ни стало.

Пока мы ехали в Татарскую слободу — начался намаз. Когда добрались до нужной мечети — намаз закончился, и мы спешились возле деревянного здания с небольшой башенкой, на крыше которой виднелся полумесяц.

— А нам вообще можно туда? — неуверенно спросил Леонтий.

— Почему нет? — хмыкнул я.

— Ну… Мы ж православные, — сказал он.

— Возле кабака у тебя бы такого вопроса не возникло, — усмехнулся я. — Идём. Коли за душу свою боишься, вон церквушка торчит, зайдём туда потом, батюшке расскажешь.

У самых дверей я остановился, обернулся к Фёдору.

— Слушай всё внимательно, понятно? Потом перескажешь, — сказал я.

— Понял, понял, — сказал брат.

— Ох, прости, Господи, — на всякий случай перекрестился дядька.

Мы прошли внутрь. На входе ровными рядками стояла целая куча обуви, от самых убогих башмаков и до самых дорогих туфель. Я тоже снял сапоги.

— Разувайтесь, — шикнул я на своих спутников. — Чай, не в хлеву.

— А если уходить спешно придётся? — нахмурился Фёдор.

— Разувайся, говорю, — раздражённо процедил я.

Брат подчинился, но крайне неохотно. Я стянул сапоги, прошёл дальше, в небольшой зал, выстланный кошмой и коврами. Несколько татар о чём-то беседовали с муллой, и наше появление не осталось незамеченным. Разговор тотчас же затих, на нас уставились недоверчиво и даже враждебно.

— Что вам здесь нужно, урусы? — набычившись, спросил один из татар.

Мулла поднял руку, успокаивая прихожанина. Смотрел мулла прямо на меня, мгновенно вычислив, кто среди нас главный. Смотрел выжидающе.

— Ассалям алейкум, — сказал я.

— Алейкум, — ответил мулла.

Я сдержал усмешку, понимая, что мулла фактически отказался приветствовать меня как положено. Лишь бы не пожелать милости Аллаха неверному. Хотя ответить как подобает ему ничего не запрещало и не мешало. Я ещё больше уверился в том, что мы пришли по нужному адресу.

Не удивлюсь, если именно он и баламутит воду, пользуясь своим положением.

— Что привело вас сюда? — на довольно плохом русском языке спросил мулла.

Его прихожане продолжали глядеть на нас волком, стоя у него за спиной. Их было восемь, а нас — всего трое. Расклад не в нашу пользу, но мы всё равно будем делать то, что должны.

— Я хотел поговорить, — сказал я. — Наедине.

— У меня нет секретов от моих добрых соседей, — сказал мулла.

— Меня зовут Никита Степанов сын Злобин, — представился я.

— Баир-мулла.

— Рахмет.

— Абляз.

— Зуфяр.

— Талгат.

Остальные татары не представились. Как и мои спутники. В воздухе вообще висело напряжение, как перед дракой, хотя место к драке вообще не располагало.

— И о чём ты хотел поговорить, Никита Степанов сын? — спросил мулла.

— Наедине, — повторил я.

Мулла поиграл желваками, жестом отослал своих прихожан подальше. Леонтий и Фёдор отошли вместе с ними, держась, впрочем, на расстоянии.

— Говори, — тихо сказал Баир-мулла.

Я бы предпочёл поговорить с ним в одной из кремлёвских башен, в подвале, рядом с горящей жаровней и лежащими на ней клещами для большей сговорчивости. Но пока придётся так.

— Я приехал из Москвы. С поручением от царя Иоанна Васильевича, — сказал я.

Мулла равнодушно смотрел на меня, никак не реагируя. Просто ждал, когда я закончу и покину его мечеть. Наверняка будет драить всё со щёлоком после нас. Лишь бы не оскверниться нашим духом. Даже имя царя его не впечатлило.

— И раз уж среди его подданных теперь столько мусульман, ему нужен наставник. Мулла, — солгал я. — Мой выбор пал на тебя.

— Долго же он шёл к этой мысли, — сказал Баир-мулла. — И почему я? Я простого рода.

— Государь не любит поспешных решений, — сказал я. — А я не люблю родовитых священнослужителей. Они слишком держатся за свою родню, забывая о пастве.

— У него достаточно верных слуг из нашего народа, — фыркнул мулла.

— Верные говорят только то, что он хочет услышать, — сказал я. — Никто не осмеливается сказать правду.

Мулла вспыхнул, вскинулся.

— Правду? Он хочет правды? Вы отняли у нас всё! Наши дома, нашу землю, нашу веру! Вот в чём наша правда! — фыркнул он. — Уходи, урус.

Я степенно кивнул, посмотрел на Леонтия и Фёдора, на татар.

— Я понял тебя, Баир-мулла, — сказал я. — Мы уходим.

Два раза звать не пришлось, Леонтий с Фёдором чувствовали себя здесь крайне неуютно. Мы поспешили к выходу, слушая тихое шипение на татарском за нашими спинами.

— Что говорят? — тихо спросил я у Фёдора, наклонившись к нему, пока натягивал сапоги.

— Ничего хорошего, — буркнул он.

Мы вышли на свежий воздух, отвязали коней.

— В кремль, поскорее. За мной! — приказал я. — Гойда, гойда!

Все трое с места сорвались на рысь, распугивая прохожих. Я не хотел, чтобы эти татары расползлись по ухоронкам и укрытиям, их нужно брать тёпленькими. Газиев не солгал, указал верно. Если кто и подначивает простой народ, подталкивает его к восстанию, то это, вне всякого сомнения, Баир-мулла и его люди. И он наверняка действует не один. Так что надо поспешать.

— Никитка! В церковь же ещё! — дядька поравнялся со мной, крикнул мне в ухо.

— Потом, дядька! Потом всё отмолим! В кремль надо, живее! Воеводе доложить! — крикнул я в ответ.

От слободы до кремля домчались почти мгновенно, во всяком случае, так мне показалось. Даже через ворота промчались верхом, караульные нас знали и пропустили, так что я спрыгнул с лошади только у воеводского дома, бросив поводья Леонтию.

К воеводе меня тоже пропустили без лишней мороки, так что я влетел к нему натурально пулей. Он в это время трапезничал. Завидев меня, он даже приподнялся за столом, отложил ложку.

— Что-то случилось? — спросил князь Воротынский.

— Выяснил… Поспешать надобно, княже! — воскликнул я. — Покуда не разбежались!

— Поспешать? — хмыкнул он. — Идём!

Глава 9

Обратно к Татарской слободе помчались уже с отрядом здешних стрельцов. Просто на всякий случай, если вдруг Баир-мулла или его люди задумают оказать сопротивление. Я надеялся проводить его в кремль без лишней крови, но если придётся её пролить, я был готов.

Нападать первым я не собирался, подкрепление я взял с собой не для этого. Стрельцы были мне нужны, чтобы контролировать все пути отхода.

Воевода тоже поехал с нами, прихватив нескольких вооружённых холопов. И когда я сказал ему о том, кто поднимает народ на восстание, он только покачал головой.

— Осторожнее надобно, значит, — сказал Воротынский. — Не то бунт и впрямь поднимется, татары за своего муллу горой встанут.

И мы ехали через весь город к слободе, опять же, на полном скаку, заставляя прохожих жаться к обочинам и перепуганно шептаться.

Группа захвата, если можно так выразиться, должна была окружить мечеть и перекрыть ближайшие улочки и переулки, чтобы не упустить никого. Так что на подъезде к слободе мы начали разделяться. К крыльцу мечети мы подъехали лишь с Леонтием, Фёдором, князем Воротынским и тремя его людьми. Остальные рассредоточились по слободе.

Я спешился, поправил саблю. Вокруг не было никого, даже мечеть казалась покинутой, но я чувствовал чужие взгляды на своей шкуре. Настороженные, обеспокоенные, враждебные.

Мечеть, однако, оказалась не заперта, и я вошёл внутрь, оставив всех остальных ждать снаружи. Мулла оказался на месте. Он беззвучно молился, перебирая чётки.

— Баир-мулла! — крикнул я, стоя на входе. — Не хочется тебя прерывать, но я вынужден это сделать! Ты пойдёшь со мной!

Дорогу мне заступил здоровенный татарин в меховой безрукавке. Кажется, он представился Талгатом.

— Пошёл вон, урус, — процедил он, скрестив руки на груди. — Или я выкину тебя отсюда сам.

Угрозы татарина меня не пугали.

— Ты можешь попробовать, — сказал я. — И тогда, если не окончишь свою жизнь на дыбе, я живьём зашью то, что от тебя останется, в свиную шкуру и закопаю под нужником.

— Будь ты проклят, неверная собака! — зашипел татарин, но мулла сумел вовремя его остановить.

— Вот так, значит, русский царь призывает к себе на службу? — фыркнул Баир-мулла.

Я проигнорировал вопрос.

— Ты пойдёшь со мной. Добровольно или нет, — сказал я, чувствуя, как изнутри поднимается волна гнева.

Мулла пристально взглянул на меня, медленно моргнул. На его лице явственно читалась неприязнь ко мне, которую он и не пытался скрывать.

— Ты прольёшь кровь в мечети? — спросил он. — Тебе придётся.

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Хорошо, урус. Веди, — сказал он, различив то, что я не блефую.

— Выходи, — сказал я.

Он, преисполненный достоинства, прошёл мимо меня, одёрнув полы своего халата, чтобы даже своей одеждой случайно не прикоснуться ко мне, я пошёл следом. В спину мне полетело злобное шипение на татарском. На этот раз я различил все слова, но оборачиваться и отвечать не стал. Моська лает, слон идёт.

Завидев целый отряд русских всадников и самого князя Воротынского, мулла замер на крыльце.

— Смелее, — сказал я, стоя позади него.

Он явно понял, что такой эскорт здесь не просто так, что я его обманул. Честно говоря, я думал, он поймёт это гораздо раньше, после первого моего визита, но, видимо, он был настолько самоуверен, что всерьёз решил, будто царь приглашает его к себе. Он шагнул вперёд, я шагнул следом, и тут из дверей мечети вылетел Талгат. С саблей в руках.

— Баир-мулла! — закричал он.

Если бы не его крик, быть бы мне зарубленным прямо тут, но я успел обернуться и выхватить саблю, сходу отводя в сторону его удар. В самый последний момент. В ответ я сумел только оттолкнуть татарина назад, к дверям, а затем обернулся и придал мулле ускорения, чтобы ему не взбрело в голову присоединиться к драке. Равновесия он не удержал, упал на снег.

Во дворе началась суматоха, полнейшая вакханалия. Кто-то громко заголосил, громыхнул выстрел, лязгнули ещё чьи-то клинки.

— Убили! Убили! — раздался истошный вопль.

Мне некогда было смотреть, кого там убили. Мой соперник, Талгат, снова бросился в атаку.

Совсем не таким я видел захват муллы и его сподвижников, но раз уж всё пошло не по плану, придётся импровизировать. И раз уж драка началась, то драться надо до конца.

Я поднырнул под саблю Талгата, резко сократив дистанцию, резко распрямился, яблоком ударяя его под бороду, в мягкую податливую плоть рядом с кадыком. Татарин издал звук, будто подавился, а я тут же добавил ему коленом в рёбра, пробивая тонкий халат. Талгат отлетел к дверям, и я ударил его по голове саблей плашмя.

Обернулся. Во дворе вовсю шла драка между татарами и русскими. И несколько трупов уже лежали на снегу. Я нашёл взглядом муллу. Баир-мулла на четвереньках пробирался куда-то в сторону выхода, пока все вокруг были заняты внезапно случившимся побоищем.

— Твою мать… — прорычал я, бросаясь в погоню с саблей наголо.

Ну и заварил же я кашу. Есть шансы и не расхлебать.

Походя рубанул по спине татарина, прытко наседавшего на моего братца, чем его здорово выручил. Князь гарцевал на коне, отмахиваясь сразу от двоих, Леонтий теснил своего противника, громко ругаясь. Такое чувство, что вся слобода пришла мулле на помощь.

— Стоять! — заревел я. — Держите его!

Держать было некому, все заняты. Даже при том, что к нам спешно прибывало подкрепление. Побежал за ним сам. Пришлось немного попетлять меж сражающихся, но я добрался до него прежде, чем он сумел ускользнуть. Схватил за шиворот, поднял на ноги, как нашкодившего кота.

Бросил саблю в ножны, достал пистолет, бахнул в воздух, привлекая всеобщее внимание. Мимо пронеслась обезумевшая от страха лошадь.

— Всё кончено! Бросайте оружие! — прокричал я.

Баир-мулла был в моих руках. И к его горлу был приставлен острый кинжал. Не хотел я, чтобы всё так обернулось, но вышло как вышло. Сделанного не воротишь.

Увидев схваченного муллу, татары замерли с оружием в руках. Их тотчас же разоружили, повязали, начали сгонять в одну кучу, словно отару овец.

Раненых отводили в сторону, оказывали первую помощь, мёртвых складывали отдельно. Троих татар и двоих русских.

Князь Воротынский подъехал ко мне, взъерошенный, взбудораженный, с окровавленной саблей наголо. Натянул поводья, заставляя мерина фыркать и дёргать головой, переступая с ноги на ногу.

— Этот? — злобно глядя на татарина в моих руках, спросил воевода.

— Он, княже, он к бунту народ подстрекал, — сказал я.

— Ложь! — воскликнул мулла. — Клевета!

— Это мы ещё выясним! Увозите! — приказал Воротынский.

Суматоха боя сменилась суматохой спешных сборов. Пленённых татар грузили на лошадей, чтобы увезти в кремль и допросить. Пора и нам было ехать.

Я подождал, пока ко мне подойдут Леонтий и Фёдор. Оба не пострадали, хотя помахать саблями пришлось им обоим. Оба мрачные и хмурые. Веселиться и правда было не с чего, тут не до веселья. Мы бросили камень в воду, и сейчас от него разойдутся круги, сперва по Казани, а потом и по всему бывшему ханству, и я гадал, не подтолкнули ли мы ещё больше людей к сопротивлению? Арест получился отвратительный.

— Едем. В кремль, — сказал я.

Они молча забрались в сёдла, я тоже запрыгнул на лошадь, тронул пятками бока, пуская её шагом. Из окон и из-за заборов татарской слободы на нас глядели женщины и дети, и от этих взглядов мне стало не по себе.

В кремль мы добрались в числе последних. Спешить мне не хотелось. После такого провала хотелось вообще уехать из города подальше. Формально, конечно, моя миссия была выполнена, зачинщики арестованы, но я боялся, что это наоборот только сыграет злую шутку. А оставлять Воротынского наедине с этой проблемой мне было даже немного стыдно.

Татар заперли в одной из башен кремля, отдельно друг от друга. Преступление их никем не оспаривалось, всё же они напали на русского воеводу, на представителя царя. Их всех ждала незавидная участь. А вот преступление муллы ещё требовалось доказать. И дознанием наверняка уже занимались.

Я связываться с этим делом не желал, поэтому направился к воеводе. Застал его в компании слуг, помогавших ему разоблачаться и снимать доспехи, которые теперь нужно было вычистить и смазать.

— А, это ты! — воскликнул князь. — Заходи! Ты же видел? Видел, да?

— Что видел? — не понял я.

— Сволота… Ко мне же кинулись сразу! Убить пытались! — воскликнул он. — Поняли, видать, что дело дрянь… Из последних сил решили…

— Я спиной к тебе стоял, княже, — сказал я. — На меня из мечети выскочили.

— Точно… Ну, всё равно. Нашлись, мерзавцы, — оскалился он. — Висеть им скоро всем, как яблочкам спелым, это я тебя уверяю.

— Как бы народ не взбаламутился, — осторожно произнёс я.

Похоже, Воротынский своим управлением изрядно настроил татар против себя. На пустом месте такие заговоры с попытками убийства не возникают. Да и эта его кровожадность наводила на определённые мысли.

— Какой такой народ? Татаре, что ли? — сдвинул брови Воротынский. — Да брось.

С одной стороны, мне хотелось бросить всё и вернуться в Москву, доложив царю о том, что задание выполнено. С другой стороны, если пустить всё на самотёк, ситуация может стать ещё хуже прежней. Князь Воротынский с ролью воеводы и наместника справлялся не очень хорошо. Опять же, по результатам моего доклада царь пришлёт сюда другого воеводу… Я не мог определиться, что делать.

— С муллой что делать думаешь? — спросил я.

— Да на кол его посадить, — пожал плечами воевода. — Это ж надо, к восстанию подстрекать… С прошлыми такими знаешь, чего сделали?

— Нет, — сказал я.

— В Москву вывезли и там… Чик! — показал воевода характерный жест по горлу. — При всём честном народе.

— Так то, наверное, князья были какие, — предположил я. — Ханы, царевичи.

— Ну… Да, — почесал бороду князь.

— Не казни муллу. Шума не делай, — попросил я.

Князь нахмурился. Мой совет ему не понравился. Как минимум ещё и потому, что он не считал меня тем, кто имеет право раздавать советы.

— Взбаламутятся, мыслишь… Взбунтуются… Как взбунтуются, так и усмирим, — сказал воевода. — То дело нехитрое.

— Мы же явно не всех поймали, — сказал я. — Кто по делам отлучился, кто под лавкой схоронился, кто убежать сумел. Они народ поднимут, коли Баира-муллу на кол посадишь.

— Кремль крепкий, дроб каменный в тюфяках есть, — фыркнул Воротынский. — Как подымутся, так и разбегутся. Али ты за этого муллу не просто так заступаешься? Слово секретное тебе шепнул? Околдовал басурманин?

— Я не за муллу заступаюсь, а за простых жителей, — сказал я, демонстративно осенив себя крестным знамением. — Хочешь убить — не возражаю, есть за что. Но не так. Голодом тихонько уморил бы в порубе, да и всё. А позорной смертью казнить не надо. И из тюфяков по горожанам палить тоже, всё же подданные царёвы, а он за людишек с тебя спросит.

Воевода фыркнул, не желая признавать мою правоту, но и не находя аргументов, чтобы возразить. Ещё и упоминание царя заметно остудило его кровожадность, всё же он понимал, что я один из царских приближённых и могу нашептать тому что угодно. Пусть я и худородный, а определённый вес в обществе я уже имел.

— Поспрашивать его надобно, — перевёл тему Воротынский. — Ты допрос чинить будешь?

— Что у тебя, своего ката нет? — нахмурился я.

Лично допрашивать арестованных мне как-то совсем не по чину. Могу, конечно, но в данном случае я не видел острой необходимости лично проводить дознание.

— Да есть, как не быть, — усмехнулся князь. — Я думал, может, тебе интересно будет.

— Нет, — сказал я. — Я своё дело сделал, остальное за тобой. Как уговаривались.

— Понимаю, — кивнул воевода. — Но ты погости пока. Мало ли что.

И я остался. Времени пока хватало, я же не ожидал, что зачинщиков бунта удастся отыскать так скоро. И даже на заезд в поместье времени хватит.

С воеводой я распрощался, на не самой позитивной ноте, вернулся к нашему временному пристанищу, где меня ждали дядька и брат. Фёдор с каким-то остервенением правил зазубрину на сабле, дядька возился около печки, надирая бересты для растопки.

— Всё, домой? — спросил брат.

Ему Казань, похоже, совсем не понравилась. Судя по тому, как заблестели его глаза. Даже не хотелось его разочаровывать.

— Пока нет, — сказал я, и Фёдор скорчил недовольную гримасу.

— Нагулялся уже что ли, Фёдор Степаныч? — хмыкнул дядька из-за печки.

— Вроде того, — буркнул он.

Я снял шапку, расстегнул шубейку, бросил на лавку, прошёл к печке, погрел немного озябшие руки.

— Скоро уже уедем, нам тут делать особо нечего, — сказал я. — Воевода погостить пока попросил, не стал ему отказывать.

— Ну и слава Богу, — буркнул Леонтий. — Не рады нам тут.

— Конечно, — хмыкнул я. — Ничего. Всё забудется.

— Ну не знаю, — сказал брат. — Сколько крови-то пролилось. Такое забудешь. Поколениями уже вражда тянется.

— Забудется, я тебе говорю, — сказал я.

Если бы не излишне кровожадные воеводы, забылось бы ещё быстрее. Далеко не все из них могли смотреть на несколько шагов вперёд.

На следующий день мы втроём выбрались погулять по Казани. Купить сувениров, подарков, да и просто посмотреть на остатки ханской Казани, от которой в моём времени почти ничего не осталось.

Но спокойно ходить по улицам, увы, не получилось. Отовсюду на нас косились, показывали пальцами, перешёптывались. Уличные торговцы отказывались иметь с нами дело, татары бурчали нам вслед оскорбления и проклятия. Настроение, короче говоря, испортили всем троим, так что пришлось идти в русский район, где к нам относились уже совсем иначе. Зашли заодно в церковь, где тощий молодой попик выслушал Леонтия с Фёдором. Я к исповеди подходить не стал, не посчитал нужным.

Всё же я делал правое дело, и никакой вины за собой не чувствовал. Даже в будущей смерти бунтовщиков виновен вовсе не я. И в тех смертях во время захвата муллы тоже я не повинен.

Однако спокойно гулять по городу мы уже не могли, чувствуя себя здесь абсолютно лишними. Мавр сделал своё дело, мавр должен уйти. Дознание и последующее расследование воевода пусть проводит сам, теми методами, какие посчитает нужными, а мы, пожалуй, отправимся туда, где мы нужнее всего. Обратно в Москву.

Так что на следующий же день я заглянул к князю Воротынскому и попросился домой, прямо объяснив ему, что наша помощь здесь уже не нужна. Воевода не хотел нас отпускать так скоро, мол, не всех ещё поймали, но я сказал, что мы, то есть, я, Леонтий и Фёдор, уже и не поймает. Татары нам не то что не доверяют. Они при нашем виде переходят на другую сторону улицы.

Деваться ему было некуда, отпустил. Удостоверился сперва, что я не выставлю его перед государем в плохом свете, и отпустил с Богом на все четыре стороны, так что к обеду мы уже покинули пределы Казани, вновь отправляясь по волжскому льду.

Никаких писем или документов, подтверждающих выполнение задания, воевода нам не выдал, с другой стороны, нам и не требовалось. Иоанн Васильевич поверит на слово, а потом проверит сам. В Свияжск, где сидел ещё один воевода, управляющий Луговой стороной бывшего ханства, на этот раз заезжать не стали, прошли мимо, разглядывая неприступные стены гордой крепости. Путь наш теперь лежал к Ветлуге, к моему поместью, которое требовалось посетить и проинспектировать.

Всё-таки с этого поместья я обязан буду весной выставить вооружённых воинов, и для этого оно должно приносить доход. Оставалось лишь надеяться, что там живут местные черемисы, которые смогут платить хоть какой-то оброк, иначе деньги на снаряжение всадников мне придётся изыскивать где-то ещё. Ведь помимо себя и Леонтия мне нужно было ещё четыре воина-послужильца. Где взять их к весне, я понятия не имел.

Глава 10

К моему поместью мы ехали настороженно, словно по вражеской территории. Я опасался мести, и каждый увиденный вдалеке всадник заставлял меня пододвигать поближе саблю и пистолеты. Если в самой Казани порядок ещё хоть как-то поддерживался, то в глухих и диких местах бывшего ханства проще простого было нарваться на неприятности.

Однако уже через несколько дней мы въехали в земли черемисов, которые к новой власти относились не так враждебно. Где-то тут и находились отписанные мне земли. Жалованная грамотка была у меня с собой, на дне сумки, но её содержание я помнил наизусть. Пятьсот четей земли от Ветлуги до Икши вместе со всем населением теперь принадлежали мне. Оставалось только найти к ним дорогу.

Я выбрал самый верный способ, мы по волжскому льду вышли к тому месту, где в неё впадает Ветлуга, а затем повернули на неё. Крюк получится, прямой дорогой было бы добираться гораздо проще, но так я хотя бы мог быть уверен, что мы не потеряемся в этой глуши.

Здесь не было ни ямов, ни постоялых дворов, ни деревень, в которые можно было бы заехать и переночевать, так что нам приходилось жечь костры, чтоб согреться ночью. Топлива тут хватало, лес стоял стеной на обоих берегах.

Иногда встречались человеческие следы. Тропинки в снегу, затянутые льдом проруби, остовы старых лодок, торчащие из-под снега. Человеческого жилья видно не было. И даже запах дыма, неизбежно сопровождающий любое поселение, хоть маленькие выселки, хоть огромное городище, в воздухе не чувствовался.

— Ну и глухомань, — произнёс Фёдор, когда мы уже два дня шастали по черемисским землям, не встретив ни одной живой души.

— Прячутся они, вестимо, — сказал Леонтий. — Привыкли так.

— От кого тут прятаться-то, — фыркнул брат. — От волков разве что.

— Как же… Татары идут, они от татар прячутся. Русские идут, они опять прячутся, — сказал умудрённый опытом дядька. — Наловчились за столько лет, привыкли, иначе и не могут уже.

— Да, дела… — пробормотал я.

— Может, ну его к чёрту? — спросил Фёдор. — Домой поедем?

— Хочешь — езжай, — сказал я.

— Чего ты сразу-то, — буркнул он.

Я и сам уже склонялся к тому, чтобы бросить эту затею. Но пока что желание отыскать принадлежащие мне земли пересиливало, хоть я и понимал, что скорее всего они будут пустыми и бесполезными. Поместье это было как чемодан без ручки. И бросить жалко, и тащить неловко. Даже если царь заберёт его обратно в казну, когда я не смогу выставить нужное количество воинов, я не расстроюсь. Вообще нисколько.

Но пока оно принадлежит мне, я могу хотя бы попытаться извлечь из него прибыль. Если бы не его расположение у чёрта на куличках, можно было бы развернуть тут полномасштабное строительство. Поставить лесопилку, заводы, пароходы и так далее. Но если там нет людей, никакое строительство не поможет. Если некому будет обрабатывать землю, ходить на охоту и валить лес, прибыли можно и не ждать.

— Ну-ка, это чего там? Лыжня? — прищурился Леонтий.

Я пригляделся повнимательнее. Кто-то не так давно ходил к реке на лыжах-снегоступах. Следы ещё не успело замести.

— Лыжня… — пробормотал я, дёргая поводья. — Пойдём-ка, по следу прогуляемся.

Мы направили лошадей к берегу, выбрались на пологий склон, заросший голыми кустами ивы. Пошли по следу, низко пригибаясь в сёдлах, чтобы не хлестнуть друг друга ветками. Под одним из кустов обнаружились пустые силки. Кто-то здесь охотился.

— Недавно ходили, — сказал Леонтий. — Один кто-то. Значит, и живёт где-то недалече.

— Почему так решил? — спросил Фёдор.

— Да кто ж силки будет за тридевять земель-то ставить? — усмехнулся дядька.

— Сейчас по лыжне пройдём и глянем, — сказал я.

По правде говоря, это была не совсем лыжня, неизвестный охотник использовал скорее снегоступы, нежели полноценные лыжи, но следы всё равно были заметны. Да и глубина снега позволяла нашим лошадям спокойно идти по нему. Двигались шагом, мало ли что может скрываться в лесу под снежным покровом.

Вскоре я почувствовал едва уловимый запах дыма. Где-то рядом люди. Мы все приободрились. Хотелось уже увидеть хоть кого-нибудь. До боли знакомые рожи дядьки и брата мне уже опостылели.

К жилищу неизвестного охотника, впрочем, выйти нам не удалось. Он встретил нас на дороге, с луком и стрелами в руках, перегородив путь.

— Здрав будь, добрый человек! — громко произнёс я.

Охотник, достаточно пожилой мужчина с чёрно-серой бородой, одетый в меховой полушубок и громоздкую меховую шапку, даже не шелохнулся.

Мы остановились напротив него в двадцати шагах. Достаточно далеко, чтобы и он, и мы ощущали себя в относительной безопасности.

Нас, конечно, в любом случае, больше. Он вышел к нам один, и вряд ли у него имелся засадный полк за ближайшим овражком, так что мы обладали троекратным численным перевесом и чувствовали себя уверенно. Зато он гостей явно не ожидал. Нервничал, это было заметно, хоть и старался держаться максимально хладнокровно.

— По-русски понимаешь? — спросил Леонтий.

В этих местах могли встретиться и те, кто ни бельмеса не понимал по-русски. Но наш собеседник кивнул, не сводя с нас напряжённого взора.

— Православный? — спросил Леонтий.

Охотник промолчал. Скорее всего, нет. Тут хватало и мусульман, и даже язычников.

— Далеко ли нам до Икши? — спросил я. — В какую она сторону?

— Там, — показал охотник себе за спину. — Близко.

Мы переглянулись. Выходило, что мы уже возле моих земель. А то и вовсе уже на них.

Я пошарился в сумке, достал оттуда грамотку. Вот будет хохма, если из всех людей на моей земле — один этот охотник.

— Чьи это земли? — спросил я на всякий случай.

— Ничьи, — сказал охотник.

Значит, точно моё. Я показал ему грамотку, хоть и не был уверен, что этот черемис вообще умеет читать.

— Я — Никита Степанов сын Злобин, человек государев, — сказал я. — Эти земли мне в поместье отписаны. Как звать тебя?

Охотник посмотрел на меня исподлобья. Недоверчиво, чуть испуганно.

— Салмиян, — буркнул он.

— Один тут живёшь? — спросил дядька.

— Один, — сказал он. — Охочусь.

Мы трое переглянулись. Это фиаско. Самое настоящее. Более того, этот самый Салмиян волен уйти на все четыре стороны, если только мы с ним не заключим сейчас договор. И я буду владеть абсолютно пустым поместьем. Дальневосточный, блин, гектар.

— И много ли зверя тут? — спросил я.

— Хватает, — настороженно ответил Салмиян.

Можно брать с него самый обычный оброк, практически ясак, но что мне дадут эти несколько шкурок в год? Да почти ничего. Сплошное разочарование с этим поместьем. Я, конечно, не ждал, что меня тут встретят с хлебом-солью в десяти черемисских деревнях, но и такого запустения не ожидал. Надо где-то брать людей и сажать на землю.

Вот только где их возьмёшь в этой глуши? Нигде. А зазывать из других мест… Маловероятно, что кто-то согласится. Земли тут не самые плодородные, глухомань глухоманью. Ни за какие коврижки не заманишь. Лучше бы отписали мне земли где-нибудь за Тулой или Рязанью, там и народа побольше, и почвы получше. Татары, правда, шалят, но я уж как-нибудь оборонился бы.

— Смотри, Салмиян… — произнёс я. — Земля эта отныне моя. Хочешь — живи. Ряд составим, по оброку условимся, много требовать не стану.

Много ли с одинокого бобыля возьмёшь? Вряд ли он бьёт зверя для заработка, скорее всего ограничивается пропитанием. Просто будет сверх своей обычной нормы бить ещё немного.

— Кого тут бьёшь? Соболей? — спросил я.

— Нету их здесь, — буркнул Салмиян. — Куницы есть. Норки, горностаи.

— Вот норку с горностаем по пять шкур к Юрьеву дню готовь, значит, и живи себе спокойно, — сказал я.

Салмиян нахмурился, снова глянул исподлобья, но в спор вступать побоялся.

— Ну или новое место ищи себе. Давно тут живёшь-то? — спросил я.

— Шестой год, — сказал он.

Значит, успел уже к этому месту прирасти, прикипеть. Может и не уйдёт.

— Так что? Договорились? — спросил я.

— В этот год не успею к Юрьеву дню, — сказал он.

В остальном, похоже, оброк для него был не слишком обременительным.

— К следующему приготовишь, значит, с недоимками, — сказал я. — Согласен?

— Согласен, — сказал охотник.

На том и договорились. Договор скрепили рукопожатием, но в избу, вернее, в свою землянку Салмиян нас не пригласил, а навязываться я не стал. Спросил только ещё раз, точно ли он тут один обитает, и всё.

А так пятьсот четей моего поместья наполовину были покрыты лесом, наполовину — лугами, которые можно было бы распахать или оставить для покосов. Салмиян проводил нас до Икши и обратно, чтобы я мог посмотреть наглядно. Жил он здесь и в самом деле один. Ближайшие его соседи обитали верстах в десяти к северу.

Можно было бы, конечно, остаться здесь ненадолго. Даже срубить небольшую хижину, чтобы во время будущих визитов было где остановиться. Но мы, коротко посовещавшись, решили ехать дальше. Вернуться к Васильсурску, а оттуда через Нижний Новгород дальше к отцовскому имению.

Выданное царём поместье меня, мягко говоря, разочаровало. Помещик — не волк, которого ноги кормят, его кормить должны сидящие на его земле крестьяне, и первоначальный смысл выдачи поместий заключался как раз в этом. А просто раздача государственной земли… Так себе затея. Без крестьян с неё даже не прокормиться, разве что пахать самому, но тогда на службу просто не останется времени.

Так что мы пробирались обратно к Волге. Фёдор и Леонтий благоразумно помалкивали, не говоря мне ни слова про поместье. Болтали на отвлечённые темы, старательно избегая любого упоминания Разрядного приказа, поместной службы, вотчин и всего тому подобного. С пониманием отнеслись, за что я мог их только поблагодарить. Выслушивать невинные подколки и пошутейки я бы не смог. Особенно от них.

В Васильсурске ненадолго остановились, чтобы привести себя в порядок после блуждания по чащобам. Отоспаться наконец в тепле, поесть горячего. А потом двинулись к Нижнему, где оказались аккурат к Масленице. Пришлось остановиться и там, никому из нас не хотелось пропустить праздник и народные гуляния.

Окончание зимы праздновали с небывалым размахом. Лёд напротив нижегородского кремля был запружен народом, весь город вышел на Волгу, чтобы отметить Масленицу, и мы присоединились к этой толпе.

Отовсюду звучали громкие крики, заливистый смех и весёлые песни, со всех сторон пахло едой. И дети, и взрослые катались на горках, скоморохи водили ручных медведей на поводках. Чуть в стороне, у пристани, проходили кулачные бои, и мы, не сговариваясь, пошли туда. Людей посмотреть и себя показать.

— Народу-то сколько! — выдохнул Фёдор. — Столько и во Владимире нет!

— Братцы, может, кулаками помашем хоть? — предложил дядька. — Вон, желающих полно! А я по молодости первый боец на всей суздальщине был!

Его аж распирало от предвкушения. В кругу сейчас дрались парни из Верхнего и Нижнего посадов, дрались отчаянно и остервенело, сводя застарелые счёты в формате пять на пять, стенка на стенку. И хотя у обоих сторон кипела злость, правила соблюдали строго. Упавших не добивали, ниже пояса не били, использовали только голый кулак и ничего более. Молодецкая забава, а не смертельная битва, всё-таки.

— А давайте, — согласился я.

Я успел опрокинуть в себя медовухи и заесть блинами, так что программа минимум на эту Масленицу уже была выполнена. Отчего бы и не подраться.

Никакого урона чести в том, чтобы выйти в круг против обычных горожан и селян, я не видел, да и я, в конце концов, воин, а не придворный шаркун. Вот если проиграю — могут припомнить, это да. Значит, нужно всего лишь не проигрывать.

Посадские закончили, на ногах осталось только двое парней из Верхнего посада, шатающиеся, но счастливые, и толпа приветствовала их одобрительными криками и свистом.

— А ну, кто супротив нас троих готов выйти, кто храбрый⁈ — окидывая толпу взглядом, громко произнёс я. — Гости мы ваши, из Владимирской земли!

— Щас мы гостей попотчуем! — выкрикнул кто-то.

— Глянем, как во Владимире кулаками машут!

— Всех троих угостим! Квасом клюквенным, да их собственным!

Мы вышли в круг, скинули рукавицы, шапки, закатали рукава. Лёгкий морозец пощипывал лицо, румяня щёки. Ничего, сейчас быстро согреемся. Против нас вышли трое молодцев, широких и плечистых.

— Дерёмся на кулачках, — сказал их главный. — Да по-честному.

И нас, и их приветствовали бурно, подбадривали криками, свистели. Разлитый в воздухе азарт охватывал всех до единого.

— Давай, начинай!

— Покажите им!

Мы с дядькой и братом переглянулись, посмотрели на наших противников, определили себе цели. Мне достался мордатый рыжий парень с длинными усами, брату — молодой юноша с короткой стриженой бородой, а дядьке, как самому старшему из нас, достался их главный, жилистый и юркий мужичок в одной только рубахе.

Сошлись все одновременно, нахлынув друг на дружку, как две встречные волны. Хватать и использовать борцовские приёмы было нельзя, только драться кулаками, и мне пришлось спешно уворачиваться от летящей оплеухи, которая прошла вскользь по скуле. Я, однако, устоял, хоть и звёзды сыпанули из глаз, а в кровь тут же впрыснулся адреналин. Ответил ударом под рёбра, под микитки, как здесь говорили. Мой рыжий визави разом выдохнул весь воздух из лёгких.

Я вспомнил, как в юности дрались так же микрорайон на микрорайон, двор на двор. Там правила, однако, были посвободнее, не такие суровые. Выходили на пустырь и месили друг друга, просто и бесхитростно.

А тут нужна была не просто удаль. Нужны были стратегия и тактика. У наших оппонентов они однозначно были, двигались они слаженно и слитно, будто только и занимались тем, что дрались на кулачках втроём против заезжих гостей.

Жилистый, например, щедро раздавал тумаки не только Леонтию, но и периодически старался задеть меня или Фёдора, и иногда это у него получалось, рыжий активно уворачивался, пытаясь подловить меня на контратаке.

Я вспомнил давно позабытые основы бокса. В своё время я немного походил к тренеру, ограничившись тем, что поставил с ним двоечку, мол, на ринге не выступать, а больше и не пригодится. Вот теперь и вспомнил. Поймал рыжего, левой обозначил удар, правой выстрелил ему в бороду. Чистое попадание. Рыжий упал, как марионетка с обрезанными нитями.

— У него свинчатка! — крикнул кто-то из зрителей.

Я немедленно раскрыл ладони, показывая, что в руках у меня пусто. Чуть за это не поплатился, жилистый тут же попытался ударить меня под рёбра, но я шагнул в сторону, и его за это наказал дядька, двинув ему кулаком в ухо. Так, что даже у меня в ушах зазвенело на мгновение. Фёдор начал теснить своего оппонента, нижегородец, оставшись в меньшинстве, начал отступать под улюлюканье и свист зрителей.

Мы с дядькой переглянулись. Упавшие на землю противники уже не вставали, признав, что получили достаточно, но оба, само собой, были живы. Неожиданно противник Фёдора перешёл в отчаянное наступление, ударил моего брата в подреберье, затем в солнышко. Я дёрнулся было придти брату на помощь, но дядька дёрнул меня за рукав, мол, пусть сам, и мы просто держались позади, предоставив Фёдору полную свободу действий.

Фёдор всё-таки собрался с силами, ударил наотмашь, изо всех сил. Съездил кулаком по носу противника, на снег брызнула ярко-алая кровь, зрители завопили от восторга. Нижегородец пошатнулся, и мой брат не дал ему шанса прийти в себя, тут же налетел с кулаками, мощным ударом опрокинув его на землю. Мы победили, хоть это и далось не так просто.

И хотя мы все тоже получили по сусалам, это всё равно было весело.

Глава 11

Масленица удалась на славу. Гуляли весь день, обжираясь скоромным, а вечером прямо на льду запалили огромный костёр, в котором сожгли чучело Масленицы. Ни одного священника при этом, кстати, не присутствовало, только горожане, жители ближних сёл да заезжие гости вроде нас.

С побитыми нижегородцами мы потом выпили братчину пива, не держа друг на друга никаких обид. Наоборот, мужики пытались вызнать побольше секретных приёмов, чтобы использовать их против других соперников.

— Видали, да, как я его? — хвастался дядька. — Первым бойцом на всей суздальщине был!

— Славная драчка вышла, — соглашался Фёдор.

Он, хоть и получил больше всех, всё равно не мог нарадоваться такой хорошей драке.

А на следующий день вместе с началом Великого поста мы двинулись дальше в путь. Даже не стали задерживаться в Нижнем, хотя здесь было на что посмотреть. Поехали сразу к отцовскому поместью, напрямик. Владимир тоже обошли стороной. Здесь уже ночевали на ямах, питались рыбой и постной кашей, в день проходили по двадцать вёрст. Без спешки.

К середине поста выбрались к имению Злобиных. Фёдор расцветал прямо на глазах по мере приближения к дому. Всё-таки он это всё однажды унаследует.

— Поедешь со мной в Москву? Царю служить, — предложил я ему, когда мы подъехали к окраине поместья.

Тут, в отличие от моей глухомани, имелись и деревни, и распаханные поля, и пастбища. Отец считался весьма зажиточным помещиком.

— Заманчиво, конечно, — признался Фёдор. — Так ведь и службу порубежную кому-то служить надо. На войну ходить… А твоя служба, хоть и царю, чести-то в ней немного.

Было бы странно ожидать другого.

— Порубежников да помещиков пруд пруди, — хмыкнул дядька. — Не оскудеют без тебя.

— Может и не оскудеют, — пожал плечами брат. — Да только не по душе мне служба такая, Никитка, ты уж меня прости.

— Пустое, — отмахнулся я, хотя всё равно чувствовал некоторое сожаление.

Верный человек мне бы пригодился, а Фёдор успел уже на деле доказать свою верность. Но он был в своём праве, неволить его я не мог.

В поместье нас вновь встретили как дорогих гостей, но в этот раз пьянку не устраивали, блюли пост. Он, однако, не помешал отцу и матери устроить настоящий пир, и я даже не подозревал, что вообще существует столько постных блюд, и не просто постных, а ещё и удивительно вкусных. Рыба во всём её многообразии, овощи, грибы, мёд, орехи, пироги и так далее.

Расспросами нас особо не мучили, Фёдор вываливал всё сам, и я даже тайком порадовался, что он отказался от моего предложения. Рассказывал он о нашем путешествии с такими подробностями, какие я бы предпочёл вообще никому не рассказывать. Даже родным. Без утайки, и про муллу, и про казанцев, и про моё поместье, обо всём.

Я же, наоборот, сидел и помалкивал, делая вид, что увлечён запечённой щукой. Отца я даже спрашивать не стал об опричной службе, понимая заранее, что тот тоже откажется. Вот и выходило, что при том карт-бланше на набор новых людей, я не сумел найти ни одного достойного кандидата, и мы с Леонтием вновь останемся вдвоём. Не считая, конечно, ярыги, что приглядывает за слободой.

— Опять в Москву отправишься, Никита? — спросил отец, Степан Лукич.

— К Пасхе надобно вернуться, — сказал я. — Обещал.

Времени ещё хватало, но торопиться в Москву я не хотел. Вновь окунаться в придворные интриги, не имея за собой реальной силы… Уж лучше подождать немного и приехать в столицу вместе с царём. Тот наверняка уехал в турне по монастырям, подальше от городской суеты.

А стоит мне показаться в Москве, как я тут же окажусь под прицелом Старицких, Шуйских и прочих княжеских родов, под прицелом Боярской Думы и всех остальных. Тех, кто не желал усиления царя, а хотел, наоборот, раздёргать страну на удельные вотчины, чтобы править там по своему разумению, а не по единым законам.

И чтобы не стать жертвой их интриг, мне нужны были свои люди, на кого я мог положиться. Пусть худородные, пусть даже вчерашние горшечники и лавочники, но свои. Среди дворян такие найдутся едва ли. Неплохо было бы вернуть мне мою сотню стрельцов или набрать новую из городских сотен.

— Погостишь, значит, пока? — спросил отец.

— Погощу, — кивнул я. — Недолго. Служба.

— Возмужал… — пробормотал отец.

— Пришлось, — сказал я.

Зимой, да во время поста, время в поместье тянулось удивительно долго. На охоту и прочие развлечения не ездили, в гости к соседям не выбирались. Только и оставалось, что тренироваться с оружием и без него, да отдыхать от трудов праведных.

Спустя неделю мы с Леонтием, который тоже отдохнул и отъелся на домашних харчах, выехали в сторону Москвы. И, несмотря на то, что зиму вроде как уже проводили, теплом погода не баловала, наоборот, постоянно дул ледяной ветер и трещали морозы, сравнимые с крещенскими.

Но к празднику светлой Пасхи, аккурат перед ней, всё как по волшебству наладилось, и к окраинам Москвы мы выехали уже под пение птиц и звонкую капель. Там, на окраине, остановились на отдых, а уже на следующее утро въехали в столицу под радостные колокольные переливы, возвещающие о том, что Христос воскрес.

Люди тянулись к церквям на празднование, ну а я ехал к Кремлю, как и обещал Иоанну. Вряд ли я его сегодня увижу, скорее всего, царь весь день проведёт в храме, но попытаться стоило.

Возле Успенского собора снова обреталась целая толпа нищих и убогих, просящих милостыню Христа ради. Бросил нескольким по монетке, пропуская мимо ушей поздравления, благодарности и обещания век за меня молиться.

— Государь в Москве? — спросил я у них.

Если кто владеет всеми городскими сплетнями, то только нищие. Практически готовая разведывательная структура. Все они приторговывали информацией, порой разнюхивая такие подробности, что ни одна ищейка не нашла бы.

— Как же, боярин! В Москве заступник наш батюшка-государь! Два дня тому возвернулся! — наперебой заголосили нищие.

Эта информация к разряду секретной не относилась и почти ничего не стоила, так что её выкладывали мне почти бесплатно. Но без подробностей, само собой. За подробности придётся заплатить. Хотя мне оказалось достаточно и этого.

Я скинул шапку, перекрестился перед входом в собор. Внутри оказалось народа столько, что мне чуть не стало дурно от такого количества людей. Царя среди них не оказалось, так что я просто отстоял службу возле дверей, где воздух был посвежее, положив здоровенный болт на местничество и то, что мне полагалось стоять гораздо ближе к алтарю.

Моя репутация и так уже довольно далека от эталона храброго поместного воина и служилого человека. Как же, огненным боем воюю, с худородными знаюсь, с мастеровыми, с торгашами. Никто, правда, не осмеливался высказать мне в лицо своё недовольство, но я достоверно знал, что шепотки за спиной ходили. Для всех я был странным и непонятным человеком, а к таким сперва долго приглядываются, прежде чем составить окончательное мнение.

Из храма я отправился к царскому двору, на входе в который службу нёс смутно знакомый рында с рогатиной в руках.

— Христос воскрес, — сказал я.

— Воистину воскрес, — улыбнулся он, узнав меня.

— К государю бы мне попасть, — сказал я.

Рында усмехнулся. Таких просителей он повидал уже не один десяток, но я в числе простых смертных уже не значился. Меня велено было впускать если не без доклада, то как минимум в обход стандартных путей и процедур.

— Не вернулся ещё государь, — сказал рында.

— А мне сказали, в Москве, — нахмурился я.

— С молебна не вернулся ещё, — пояснил рында.

— А где он? — спросил я.

— А мне что ли докладывают? — фыркнул он. — Кабы знал, так сказал бы.

— Понял, и на том спасибо тебе, — кивнул я.

Я хоть и служил лично государю, проблемы с доступом так и остались. С другой стороны, я вообще только что вернулся из поездки.

Светлица, которую пожаловал мне царь, всё ещё числилась за мной, так что я пошёл к ней, по пути здороваясь со знакомыми и незнакомыми обитателями Кремля. Ощущение было такое, будто я и не уезжал вовсе. Всё те же люди, всё те же лица, те же коридоры и залы.

Вся ближняя свита царя, однако, ещё не вернулась, сопровождая его на пасхальной службе, и я мог только надеяться, что Иоанн вернётся в свои палаты, а не отправится куда-то ещё. Я подготовил доклад по казанскому делу и с нетерпением ждал, когда смогу его представить.

С другой стороны, сегодня наверняка будет пасхальный пир, праздник, всё-таки. И не просто праздник, а первый по значимости во всём году, даже главнее Рождества. Так что государю сегодня точно не до меня. Можно, конечно, заявиться на пир без приглашения, как я уже делал, незваным гостем, но царь точно не обрадуется моему появлению.

Я теперь служил для него живым напоминанием о совершённом грехе, как бы я ни старался убедить его в необходимости жёстких мер.

Так что я этот самый пир решил пропустить, и вместо Грановитой палаты пошёл на знакомую уже кухню, где и разговелся куличом и парой яиц. Кулич, что удивительно, вовсе не походил на знакомые мне высокие сдобы с белой глазурью, а больше напоминал каравай. Сладкий, пышный, из пшеничной муки, обычный белый хлеб, какой спустя пять веков можно будет в любое время найти в любой булочной.

А к царю пошёл только на следующий день. Подготовил грамотку, продумал заранее свою речь, нарядился, доложил через боярина Вешнякова, дождался, когда Иоанн Васильевич соизволит меня принять.

Он снова работал в тесной каморке, которая у кого-либо другого могла бы вызвать приступ клаустрофобии, но в тесноте рабочего кабинета царь чувствовал себя прекрасно, как черепаха в панцире.

— Христос воскресе, государь, — поклонился я.

По обычаю, ещё сорок дней после праздника Пасхи надлежало приветствовать друг друга именно так.

— Воистину воскресе, — проскрипел Иоанн, глядя на меня из-под насупленных бровей.

Вид у него был нездоровый, болезненный. Царь, похоже, на очередном богомолье простыл, и его бледный вид вдруг дал мне понять, что он — такой же человек, как и мы все, просто находящийся под неимоверно тяжёлым грузом ответственности.

— Сказывай, с чем пришёл, — хрипло сказал он.

Я пришёл к тебе с приветом, рассказать, что солнце встало…

— Доложить о поездке казанской, — сказал я, извлекая из рукава свиток с докладом.

— Воротынский там не шалит? — хмыкнул царь. — А то знаю я его…

— Нет, государь, — сказал я. — Ждёт не дождётся, когда уже Казань покинет.

— Коли так, значит, покинет, — сказал царь, разворачивая свиток с моим докладом и вчитываясь в рукописные строчки, над которыми мне пришлось изрядно попотеть.

Иоанн, в отличие от князя Воротынского, читал бегло, быстро. За книгами он проводил значительную часть дня, читая не только доклады и документы, но и для развлечения.

— Ясно, — протянул он. — Всё никак не угомонятся…

— Как же они угомонятся, если их то и дело подначивают? — хмыкнул я.

— Кто? — посмотрел на меня царь.

— Наши же воеводы, по незнанию, османы, чтобы границы твои в беспорядок привести, священники воинствующие, в попытках к православной вере обратить, — перечислил я. — Вот они и сопротивляются.

— И на всё-то у тебя своё мнение есть! — язвительно произнёс государь.

— Такой уж я человек, — пожал я плечами.

— Ладно. Службу ты хорошую сослужил, — сказал Иоанн.

— Заехал я по пути в поместье новое своё, — поспешил пожаловаться я, до того, как царь отошлёт меня прочь. — В землях черемисских, пятьсот четей мне дадено.

— Так, — проворчал царь. — Разорено оказалось?

— Нет, государь. Там и не было отродясь ничего, — сказал я. — Ни деревень, ни хуторов, ничего. Пустошь натуральная.

— Так, и что? — спросил он.

— А мне ведь по разряду с них всадников выставить потребно, и самому снарядиться, — сказал я.

— А ты разве в поместной сотне служишь? — фыркнул государь. — Ты же сам опрично мне служить взялся, с казны кормишься, на кой-тебе поместье? Ещё и пустое. Ну забрали бы его обратно в казну, тебе какое с этого горе?

Я даже растерялся, не сразу нашёлся с ответом.

— Или ты как все, под себя токмо гребёшь? Что дали, то моё? — пытливо спросил Иоанн.

— Нет, государь, — сказал я.

— В слободе стрелецкой был? — спросил он.

— Нет, не успел, — сказал я.

— Вот и поезжай туда, — сказал царь. — Людей себе нашёл?

— Нет, государь, — глухо произнёс я. — В дороге не до того было.

Ложь, очевидная ложь. Признаваться в том, что я не сумел выполнить такое простое задание, было неловко и стыдно.

— Ступай тогда, — сказал царь. — Вынюхивай измену, или как ты там говорил.

Об измене я готов был доложить хоть сейчас, как минимум, князь Старицкий со своей матерью однозначно готовили заговор, возможно, даже просто по старой привычке, но доказательств не было, и подозрения так и остались невысказанными.

— Слушаюсь, государь, — склонил голову я.

Это было не фиаско, но близко к тому, иначе царь не отослал бы меня из Кремля и своего ближнего окружения. Не опала, но уже и не милость, и из царского кабинета я выходил с тяжёлым сердцем. Нужно было каким-то образом вновь доказывать свою полезность и верность.

Как с капризной девушкой, ей богу. Регулярно нужно баловать, только не цветами и подарками.

Из царского терема я вышел мрачный и хмурый, не отвечая на расспросы. Неизбежно пойдут слухи, мол, Злобин теперь в опале, но мне до них не было дела. Болтать всё равно будут, и слухи про себя меня не интересовали, в отличие от слухов про царских приближённых. Пусть большая часть из них — пустопорожняя болтовня, выдумки фантазёров, но иногда и в куче навоза можно отыскать орешек.

Заехал за дядькой, вместе с ним отправились в слободу, как и велел государь. В конце концов, и там можно неплохо существовать. Причём бесплатно. Пусть и в компании этого ярыжки Харитона, но второй раз я уже не попадусь.

Дядька, как и всегда, был готов выезжать в любой момент и на любой край страны. Лёгок на подъём, иначе и не пошёл бы в боевые холопы.

— Как прошло всё? — спросил Леонтий.

Мы пустили лошадей шагом и ехали стремя к стремени, рядышком.

— Так себе, — буркнул я. — Казань оценил, конечно, а в остальном так себе.

— Ништо… — сказал дядька. — Будет и на твоей улице праздник.

— Лишь бы он у моих недругов раньше не настал, — проворчал я.

Вернувшись в Москву, я снова попадал под прицел бояр и князей. И ставить палки в колёса мне будут непременно, их уже ставили, с самого начала. Не удивлюсь, если и подстава с поместьем — дело рук каких-нибудь бояр Разрядного приказа, недовольных моим стремительным возвышением. Интриги кругом, словно в паутине, а я, пусть даже и ввязался во всё это по собственной воле, был скорее прямым и бесхитростным рубакой, нежели пауком-интриганом. И от этого задачи мои усложнялись в разы.

Мы выехали за Китай-город, проехали через ближние посады, миновали Яузу. Царь наверняка отослал меня не просто так из Кремля, но всё же велел оставаться в слободе, чтобы меня можно было легко найти в случае надобности.

Вскоре показалась и она. Стрелецкая слобода. И к моему удивлению, в ней оказалось полно народа, но не стрельцов в красных кафтанах, а незнакомых людей в чёрном, но не иноков, а мирян. С саблями и ножами на поясах.

— Стой! Кто такие⁈ — окликнул меня караульный на въезде.

Я с недоумением посмотрел на него, не вполне понимая, что происходит.

— Это вы кто такие? — проворчал я.

— Мы-то? Люди государевы! А вы подите прочь, коли просто поглазеть явились! — ответил караульный.

— Старшего зови, — приказал я. — От государя мы.

— Ага, так я и поверил! — фыркнул караульный.

Я вместо ответа показал ему грамотку с печатью, которую хранил как зеницу ока. Караульный тут же переменился в лице.

— Проходите! Старшего кликнут сейчас! — широко улыбнулся он, пытаясь скрыть нервозность.

Я, признаться, тоже немного нервничал. Совсем не этого я ожидал, когда ехал сюда, в свою слободу.

Глава 12

Происходящее в слободе, с одной стороны, казалось смутно знакомым, с другой стороны, было в этом что-то неуловимо неправильное. Здешние бойцы, очевидно, занимались по моему уставу, тренируясь ходить строем и сражаться огненным боем по-новому.

Мы спешились, прошли немного по вычищенному двору пешком, ведя лошадей в поводу.

К нам, наконец, подошёл старший, бритоголовый плечистый мужчина с окладистой бородой, цветом напоминающей выцветшую на солнце серую овчину. Тоже в чёрном подряснике, с саблей на поясе.

— Здрав будь, Никита Степанович, — сказал он.

— И ты здравствуй, — я смерил его пристальным взглядом.

Раньше я его не встречал, однако моё имя он знал, и лицо тоже. Даже интересно, откуда.

— Прости, не помню имени твоего, — сказал я.

— Григорием Лукьянычем зовут меня, по роду Бельский, Скурата Бельского меньшой сын, — ответил он.

Меня словно лопатой под дых ударили. Это же тот самый Малюта Скуратов, собственной персоной! Он-то что здесь забыл? Выверты изменённого бытия иногда повергали меня в настоящий шок.

— Ну и мудрёный же у тебя устав, Никита Степанович! — усмехнулся Скуратов.

Смотрел он на меня, прищурив глаза, подобно Иоанну Васильевичу, во взгляде таилась какая-то хитринка, будто бы он знал и понимал больше, чем показывал то на поверхности.

— Вы что, по пехотному уставу учитесь? — нахмурился я.

— А другие есть? Нам что государем велено, то и делаем, — сказал он.

— Пойдём-ка внутрь, что ли, — хмыкнул я. — Без лишних ушей поговорим.

— Тут все люди верные, — возразил Скуратов, но всё же последовал за мной в сотницкую избу, которую держали готовой к моему приезду.

Я снял шапку, пригладил рукой отросшие за время поездки волосы. Надо бы побрить, чтобы было как у всех, здесь их было принято сбривать, а отращивали только в случае траура. Как замена волосам использовалась шапочка-тафья.

— Государь вас тут собрал? — спросил я напрямую, без всяких хождений вокруг да около.

— Он, — кивнул Скуратов.

Без дела, однако, Иоанн не сидел. И пока я шастал по марийским лесам, он тут сколачивал опричное войско, чтобы выучить его по новым стандартам. А если он всё же поставит меня руководить этим войском, то это не опала и не ссылка. Это ещё одно повышение. И ведь не сказал ничего! Чувство юмора у царя было крайне своеобразным, и испытывать его на собственной шкуре оказалось не очень приятно.

— Опричный сыск? — спросил я.

— Наверное, — пожал плечами Скуратов. — Царю опрично служим, что повелит, то и делать будем. Хочет сыщиками видеть — будем сыщиками. Захочет в бой послать — в бой пойдём.

— Понятно, — сказал я. — Устав пехотный можешь выбросить.

Скуратов удивлённо вскинул брови.

— Государь по нему велел учиться, — сказал он.

— Сапогами глину месить и пищальки на плече таскать? Оно вам надо? — фыркнул я и достал из-за пояса один из пистолей. — Вот чем драться будем. И не пешком, а верхом.

Опричник взял из моих рук пистолет, покрутил в руках, потрогал замок.

— Занятная игрушка, — сказал он. — Дорогая, наверное?

— Эта — дорогая. Но можно и дешевле сделать, подобно пищалям, — сказал я. — Заказ у Андрея Иваныча разместить, он лучше всех сделает.

Я забрал пистолет, сунул обратно за пояс.

— Коли будем сыском заниматься, ими в городе да в домах работать сподручнее, — сказал я. — Пищаль пока развернёшь, нацелишь, тебя уже хоть вилами затыкают, а с этим ловчее, хоть как его верти. И с лошади стрелять можно без проблем.

— Пожалуй… — протянул Скуратов.

— У всех же лошади есть? — спросил я.

— А как же! У каждого, — кивнул он.

— Значит, будем не мушкетёрами, а драгунами, — ухмыльнулся я.

— Кем? — не понял опричник.

— Верхом драться будем, — пояснил я.

Но пока пистолей нет, говорить об этом рано, и мне предстояло снова ехать к мастеру Рыбину. Снова пить с ним, обкашливая условия ещё одного большого заказа. Я почувствовал, как у меня сжалась печень, прося пощады. Если бы знал — съездил бы к нему во время Великого поста.

— Устав новый писать придётся, — пробормотал я. — Лошадей бы ещё добрых, каждому, но вот это в копеечку влетит…

— Лошади как лошади вроде, — пожал плечами Скуратов.

Скорее всего, ездили они на степных неприхотливых лошадках, годных только на колбасу. В принципе, как и я. Но если посадить всех на породистых коней, будет гораздо лучше. И с точки зрения боевых возможностей, и с точки зрения престижа. Всё-таки опричная служба, фактически царская гвардия. Преторианцы.

Сейчас, конечно, эту функцию выполняла опричная тысяча, а не мы, это несколько другое, но рано или поздно эти две структуры непременно сольются в одну.

— Давно тут? — спросил я.

— Да седмицу всего, — ответил Скуратов. — Только начали, почитай. И то ещё народ прибывает.

Не просто так государь ставил срок к Пасхе, получается.

— Проверяете как? — спросил я.

— Кого? — не понял Скуратов.

— Новеньких, — пояснил я.

— Да тут все всех знают! — усмехнулся он. — Двое поручиться должны. Кого попало не берём.

Хотя бы так. Я, правда, в эту систему не вписывался, но за меня, выходит, поручился лично царь.

— Это хорошо, — сказал я. — А что насчёт знатных? Много ли?

— Государь запретил на родовитость промеж нас смотреть, все равны, — сказал Скуратов. — Хотя бывает, по старой памяти, спорим.

Он немного потемнел лицом, видимо, вопрос родовитости был для него весьма болезненной темой. Сам он происходил из мелкой шляхты, как и я, и в местнической системе претендовать на высокие посты никак не мог, зато здесь, в опричнине, мы могли развернуться на полную.

— Ну, на царской службе заслуги прадедов никак не помогут, всё надо своими силами, — сказал я. — А кто желает по-старому, пусть в другом месте счастья ищет.

— Вот это верно! — широко улыбнулся опричник.

На меня он не производил впечатления какого-то кровожадного чудовища, каким его рисовали в пропаганде и исторических фильмах. Усердный служака, порой, возможно, чересчур усердный, но всё же он не был похож на маньяка и хладнокровного убийцу, упивающегося чужими страданиями. Или же он пока не успел таким стать.

— Так, а человек сколько всего у тебя под рукой? — спросил я.

— Пока четыре десятка, — сказал он. — Но каждый день новые приходят. Сегодня, вот, вы приехали.

— Ну давай глянем на твои четыре десятка, — сказал я, накидывая тёплый полушубок. — Строй своих орлов.

Он подчинился беспрекословно, словно только этого и ждал. Вышел наружу бодрым уверенным шагом, я вышел вслед за ним, остановился на крыльце, разглядывая опричников, будущую опору империи. Если сделать всё правильно, можно круто изменить ход войны и истории в целом. Усилить Московское царство так, что ни одна тварь не посмеет пикнуть без разрешения царя, и внутри страны, и за её пределами.

Опричники строились во дворе, не слишком расторопно и умело, привычки к построениям они ещё не приобрели. Люди толкались, занимая свои места, протискивались вперёд, выстраивались в две шеренги. Линий на земле, разумеется, не было, и выстроились они какой-то странной синусоидой. Как бык поссал, что говорится. Ничего, это поправимо. Пара недель усердных тренировок, и шагистика станет их любимым занятием, но я задумывал тренировать опричников совершенно иначе. Натаскивать их на штурмы зданий, слаженные и чёткие, ведь если всё пойдёт как я задумывал, то именно штурмы станут основным нашим занятием. Вытаскивать проворовавшихся бояр и изменников-князей из их тёплых постелек.

— Равняйсь! — гаркнул я.

Головы повернули. Выровняться забыли.

— По команде «равняйсь» все выравниваются по носкам! В одну линию! — напомнил я.

Зашевелились, затоптались на месте.

Смотрели на меня настороженно, не вполне зная, как себя вести. Так всегда бывает с новым командиром, да и с новым человеком в коллективе вообще. А мне в этот коллектив всё же придётся вливаться.

— Смир-на! — гаркнул я.

Замерли.

— Здорово, орлы! — во всю мощь тренированных лёгких произнёс я. Так, чтобы даже глухие услышали.

Две шеренги опричников нестройно прогудели ответное приветствие. По привычке захотелось поздороваться ещё раз, чтобы ответили нормально, как полагается, но я этот рефлекс в себе подавил.

Прошёлся вдоль строя, разглядывая опричников, Скуратов семенил следом. Все равны, как на подбор. Первое впечатление складывалось вполне себе положительное.

— Звать меня Никита Степанов сын Злобин, — представился я для тех, кто видел меня впервые. — И вас тут собрали не просто так!

Опричники внимали каждому моему слову.

— Вас выбрали, чтобы вы служили лично государю нашему Иоанну Васильевичу! — объявил я.

Это и так все знали, но будет не лишним напомнить.

— И враг не дремлет! Наш враг таится внутри государства, не снаружи! — продолжил я. — Он улыбается в лицо, сжимая нож за пазухой!

Лица опричников посерьёзнели, все понимали, что я не шучу. И что именно я имею в виду.

— Поэтому забудьте про строй, про конную лаву, про рубку на саблях, наш враг предпочитает яд и кинжал, — сказал я. — И драться с ним нам придётся не в чистом поле, а в тесных коридорах и подворьях.

Пищалями и бердышами в тесноте много не навоюешь. Пистоли и шпаги, вот выбор чемпионов. Ну или короткие фальшионы. Каждой задаче — свой инструмент, и для наших задач требовалась конкретная экипировка.

— Врагом государства может оказаться каждый. И если вы не готовы с ними сражаться, то лучше уйти прямо сейчас, — сказал я. — Но если останетесь, это позволит каждому из вас возвыситься так, как вы и не мечтали.

Никто даже не шелохнулся. Другого я и не ожидал, замотивированы были все без исключения. Практически все из нас были мелкими помещиками, и максимум, на который мы могли рассчитывать — место сотника в одном из полков или в городском гарнизоне. Всё, что выше, уровень воеводы и далее, занимали более родовитые. Капля княжеской крови, ноль воинского умения, но воеводой всё равно поставят молодого княжича, а не умелого воина, прошедшего сотни битв. И это неравенство не устраивало никого из нас.

— Славно, — сказал я. — Сегодня отдыхайте. А завтра начнём учиться. По-новому. Разойтись.

Вопросов ни у кого не оказалось, опричники разошлись, а я вернулся в сотницкую избу. Нужно было где-то срочно родить сотню пистолей, по два пистолета на человека. Снова переплачивать за срочный заказ, который нужен был ещё вчера, мне не хотелось. Обрезать пищали — тоже, хотя на первое время такой вариант мог сгодиться. Царь, конечно, наверняка выделит необходимую сумму на наши нужды, но я всегда был сторонником разумного и экономного потребления.

В избе я достал перо с чернилами, бумагу, чтобы написать царю челобитную с просьбой, но начать не успел. Вошёл Малюта Скуратов. Я поднял на него взгляд.

— Никто там не убежал хоть? — усмехнулся я.

— Нет, ты чего! — ответил опричник. — Все в бой рвутся!

— Рано ещё в бой, — проворчал я.

Ко мне вдруг пришло понимание того, почему благое намерение с введением опричнины впоследствии привело к зверствам и разорению. Опричников никто не сдерживал в их желании отомстить родовитым князьям и боярам, отнять их имущество, и так далее, и эта безнаказанность вылилась в откровенный разбой. Здесь же я буду держать опричников на коротком поводке, не позволяя никому злоупотреблять полномочиями.

— Может, государь приказы какие передавал? — спросил меня Скуратов.

— Нет, — сказал я, обмакивая перо в чернила. — Скорее всего, через гонца передаст. Если будет что передавать. Мы же тут для особых случаев.

— Думаешь, и впрямь будем с князьями да княжатами воевать? — спросил он.

— Придётся, — сказал я. — Не то изведут государя, да разорвут страну на клочки.

— Да уж… — вздохнул опричник.

— Вот только трубить об этом на каждом шагу не надо, так всем и скажи, — добавил я. — Пусть думают, что царь себе потешное войско готовит.

— Понятное дело, — фыркнул Скуратов.

Потешные полки это лучший способ вырастить лояльную лично тебе армию. Царь, конечно, уже не так юн, чтобы баловаться подобным, но все воспримут это как должное. Главное, что в действующем войске он таких реформ не вводит и обид никому не чинит.

А то внезапная отмена местничества могла бы стоить царю жизни. Тем более, что зваться царём Иоанн начал сравнительно недавно, а до этого был всего лишь великим князем. Одним из многих князей, первым среди равных. И многие по старой памяти считали себя равными ему.

— Так, я чего… В Москву там скататься хотят, я же пока не пущал никого… Разрешишь? — спросил он.

— Отчего не разрешить, — пожал я плечами. — Только пусть чёрное скинут, в обычную одежду оденутся, больно приметная одёжка… Чья идея, кстати?

— Государь повелел, — сказал Скуратов. — Единообразно чтоб.

— Это он правильно… — пробормотал я.

Насмотрелся, наверное, на моих стрельцов.

— Пойду тогда, обрадую, — сказал опричник.

Я молча кивнул, склонившись над челобитной. Искусством их составления я пока так и не овладел в полной мере. О себе писать только в уничижительной манере, мол, холоп твой Микитка Злобин челом бьёт, ещё и в этой мудрёной грамматике. Впрочем, ничего предосудительного или унизительного я в таких формах обращения не видел, в конце концов, это мало чем отличается от «ваш покорный слуга». Просто устоявшаяся норма.

У царя я хотел попросить пистолей кремневых и табун лошадей для нужд опричников. Причём лошадей просил не абы каких, а породистых, тяжёлых. Как говорится, проси вдвое больше, чтобы получить то, что нужно, и я рассчитывал на то, что пистоли он закажет, а лошадей не даст. Идти и просить всё лично — не лучший вариант, царь по-прежнему относится ко мне не очень-то хорошо, поэтому я решил отправить письменный запрос. Чтобы лишний раз не мозолить ему глаза.

Я даже в Кремль не поеду с этой челобитной, отправлю с нарочным. Я, конечно, полагал, что царь за эти пару месяцев подостынет, забудет, но нет. Память у него оказалась хорошая.

Готовую челобитную я посыпал песочком, подул на чернила, чтобы высохли поскорее, подточил перо маленьким ножичком. Теперь нужно было вспомнить и расписать тактику малых штурмовых групп, адаптируя её под нынешние реалии и вооружение. Граната в дверь и две очереди крест-накрест тут не сработают. Мало того, что гранат тут нет, так ещё и очередями не пострелять. Придётся немного поломать голову.

Собственно, опричников я видел именно как штурмовиков. Группа спецназа «Альфа» или что-то вроде того, хирургически точный инструмент, который нужно будет использовать ювелирно, а не бросать в бой против татар или ляхов, затыкая ими дыры. Да, это гвардия, но всё же не самая обычная, это именно полицейский спецназ.

Осталось только выбить из набранных с миру по нитке опричников с детства вколоченную манеру боя, а это непросто. Все уже люди взрослые, тёртые, многие прошли не один десяток сражений. Переучивать всегда сложнее. И пусть они признавали моё главенство, хотя я по возрасту был младше почти всех их, все они знали обо мне только по разного рода слухам, и мне ещё только предстояло делом доказать, чего я на самом деле стою и почему государь меня возвысил.

Но вообще, я чувствовал удовлетворение. Начало положено. Очень скоро по всей стране появятся люди в чёрном, и тогда все наши враги содрогнутся от ужаса, забьются в самые глубокие норы, не смея даже пикнуть в сторону царя и его семьи. Главное, обойтись без лишнего кровопролития и жестокости, чтобы не вышло всё наоборот, что мы своими действиями только спровоцируем новую волну покушений и насилия в судорожных попытках избежать грядущего наказания.

Загнанные в угол крысы иногда очень больно кусаются.

Глава 13

Тренировки начались довольно скоро. Вместо десятков я поделил опричников на тройки, вооружил просто, самому здоровому в тройке выдал по большому щиту-павезе и топору, двум другим выдал по два пистоля, и мы изо дня в день теперь отрабатывали штурмы.

В слободе выстроили учебный штурмовой городок, целый лабиринт из деревянных срубов и щитов, с большими окнами и запутанными коридорами, и опричники теперь тренировались его проходить. Делились на команды и противостояли друг другу в этом городке, щитовики учились зажимать и брать живьём нужные цели, стрелки учились быстро и метко стрелять.

Пистоли нам прислали быстро, мастер как знал, что мне они понадобятся, и сделал заранее небольшую партию. Хватило не на всех, но для обучения оказалось достаточно, стреляли из общественных, ждали свои собственные. Лошадей, как я и предполагал, не дали, мол, лишних лошадей нет, поэтому драгунской тактике учились на собственных конях.

Принцип «удар-отход» был знаком всем без исключения, всё же на татарской границе бывал каждый из опричников. Подъехать поближе, выстрелить, умчаться прочь для перезарядки, повторить, пока не кончится порох или противник. В эту эпоху, пока враг в массе своей не обзавёлся линейной пехотой и предпочитал драться белым оружием, тактика почти безотказная.

Но основной упор я делал всё-таки на штурмы. Вряд ли опричникам доведётся поучаствовать в полномасштабной войне, а вот драться с сопротивляющимися изменниками — наверняка.

Учил методам полевого допроса, человеческой анатомии, показывал болевые точки, иногда даже на живом примере, чем изрядно напугал некоторых особо впечатлительных. По их мнению, такое должен был знать только профессиональный палач, кат, но никак не молодой помещик. Но в моей компетентности больше никто и не думал сомневаться.

Ну и, само собой, политинформация. Это для местных тоже оказалось в новинку, ведь до этого вся политинформация заключалась в еженедельном посещении церкви и выслушивании проповеди, часто оторванной от реальности. Я же рассказывал всё в доступной форме, подробно разжёвывая ситуацию в стране и в мире, чтобы ни у кого не осталось сомнений, что мы делаем правое дело.

Особенно напирал на вред раздробленности и шляхетской вольности, ставя в пример феодальную раздробленность на Руси, из-за которой татары так и не получили достойного отпора. И отсюда уже выводил необходимость в сильной центральной власти, под мудрым руководством которой мы сможем дать отпор любому врагу.

Соглашались, однако, не все. Поначалу.

— Никит Степаныч, так ведь польское войско тоже сильное! — возразил мне один из опричников, Дмитрий.

— Храбрецов там полно, — согласился я. — Только там каждый магнат и простой шляхтич не за страну и короля воюет, а за себя. Таких и купить можно, и запугать, и на свою сторону переманить невозбранно.

— А всё равно ведь противник грозный, — не успокоился Дмитрий.

— Конечно, — согласился я. — Да только шляхта слабого короля сожрёт и не подавится. Слабый король — слабое государство, а слабое государство… Сами понимаете. В моменте ляхи, может, и сильны, да ещё если и в союзе с кем-то. Но супротив других держав не выстоят.

По глазам видел, не верили. Как же, сейчас из всех соседей Москвы именно ляхи считались самыми сильными. И многие ориентировались именно на них. До разделов Речи Посполитой ещё очень и очень далеко.

Рассказывал притчи про веник, про единый кулак. Короче говоря, пропагандировал как мог, и даже моих невеликих способностей хватало. Тут народ ещё избалован не был. К тому же я говорил чистейшую правду, то, во что верил сам, и сумел сделать так, чтобы и другие поверили.

Всё шло своим чередом. Пришли известия из Ливонии, князь Мстиславский взял крепость Мариенбург, где посадил своих воевод, причём взял ещё зимой, и теперь русские отряды бесчинствовали по всей Прибалтике, уводя полон и разграбляя орденские земли. Генерального сражения, однако, пока не получалось, рыцари трусливо прятались за высокими рижскими стенами.

Из Литвы прибыло посольство, заявившее царю, что, дескать, Ифлянская земля испокон веку подданная Великого княжества Литовского, и что Иоанн должен бы войско своё из Ливонии отослать и подданным Сигизмунда дать покой, не то Сигизмунд будет вынужден начать оборону, а Господь накажет того, кто развязал войну между христианскими народами. То есть, Иоанна.

Само собой, уступать Иоанн не собирался. Наоборот нужно было скорее добивать орден, пока Сигизмунд не исполнил свою угрозу. Воевать на два фронта, с Крымом и Литвой, не хотелось никому, но и убираться из Ливонии, поджав хвост, тоже. Во-первых, Сигизмунд свою угрозу может и не осуществить, во-вторых, ордену осталось нанести всего один мощный удар, не больше, а в-третьих, это будет сильнейший удар по престижу самого царя и Московского царства в целом.

И царь повелел князю Мстиславскому снова вести полки на немцев. Прославленный воин, опытнейший полководец, он должен был довершить начатое, разбить рыцарей и взять остальные крепости ордена. В чём ему снова помогал боярин Морозов со своей артиллерией. В этот раз Иоанн решился на мощный удар, а не на прощупывание обороны противника.

Я пытался разузнать, как показали себя в бою мои стрельцы, но подробностей никто мне дать не сумел. Воевали, по-новому, успешно, больше ничего. Однако и это радовало.

Единороги, которых отлили уже несколько штук, тоже поступали в действующую армию. Даже больше, Пушечный двор полностью переключился на них, и других полевых пушек больше не лил. Осадные и крепостные орудия пока делали по старинке, но рано или поздно дойдёт и до них.

А после того, как посольство уехало, наконец-то нашлась работа и для нашего ведомства.

Гонец прискакал уже после заката, по темноте, словно царь намекал на то, что дела наши — тёмные и тайные. Я ещё не спал, возился с новым проектом — самогонным аппаратом, и гонца принял в сотницкой избе, не отрываясь от процесса.

— Никита Степанович? — удостоверился он.

— Он самый, — кивнул я, даже не глядя на него.

— Весточка тебе, от государя, — сказал он, протягивая запечатанное письмо.

Пришлось оставить недоделанный аппарат в покое и взять письмо. Печать сломал при нём же, развернул, вчитался. Письмо, видимо, было с уведомлением о вручении, то есть, гонец должен был отчитаться за доставку.

В письме этом царь просто и бесхитростно приказывал доставить к нему князя Ростовского, Семёна Василича, по прозвищу Звяга, который сидел сейчас вторым воеводой в Нижнем Новгороде. Причину объяснил кратко и ёмко. За измену.

Письмо я аккуратно свернул в трубочку, убрал в стол. Документ, всё-таки. С учётом и ведением документации у нас пока было не очень хорошо, банально не хватало грамотных людей, но письма я сохранял. До журнала учёта журналов ещё не дошло, к счастью.

— Государю скажи, на рассвете завтра выдвинемся, — сказал я гонцу, и тот ушёл в ночную весеннюю мглу.

Начиналась весна, снег оставался лежать только под плетнями и за избами с северной стороны, земля превратилась в жирную грязь, которая за ночь покрывалась тонкой корочкой льда, чтобы к полудню опять раскиснуть. Скоро начнёт пробиваться первая трава, и очередная смена пограничной стражи отправится на службу, прикрывать южные рубежи от татарских набегов.

Так что никто не обратит внимания на полсотни вооружённых всадников, уезжающих из Москвы. Да и это, по сути, первое наше крупное дело, так что сорваться и убежать князь Ростовский вряд ли додумается. Он ещё не знает, что его ждёт, да и доложить ему попросту никто не успеет. Мы доберёмся до Нижнего раньше, чем его возможные союзники.

Я даже бросил затею с самогонным аппаратом, начав собираться уже в тот же вечер, мне не сиделось на месте. Мы и так провели слишком много времени в слободе, и хоть времени зря не теряли, тренируясь и обучаясь, реальные операции всегда приносят больше полезного опыта, чем любые тренировки.

И на рассвете я огорошил всех новостью о том, что мы выезжаем в Нижний Новгород. Выехать сразу, естественно, не получилось. Собраться в дальнюю поездку — и для одного человека не самое простое и быстрое дело, а для полусотни конных воинов и подавно. Обоз, правда, брать не стали, обошлись заводными конями, чтобы не замедлять себя до скорости скрипучих громоздких телег. Мы всё-таки ехали не на войну, а за одним человеком. Туда-обратно, без лишней суеты.

Выехать удалось только после обеда, и процессия всадников в чёрном неизбежно привлекала внимание. Прохожие глазели, шептались, строили самые невероятные предположения, мол, это чернецы, монахи-воины, как легендарные Пересвет и Ослябя, поехали бить татар. Другие шипели, что это государевы псы, помчались на охоту за христианскими душами. Третьи вовсе болтали, что это посольство в Персию. Никто ещё не догадывался, кто мы на самом деле такие, зловещий ореол вокруг нас ещё не появился.

И мы, стараясь не растягиваться чересчур сильно, ехали на рысях к Нижнему, занимая всю дорогу от одной обочины до другой. Из-под лошадиных копыт летели комья мокрой холодной грязи, несмотря на то, что на полях и в лесах ещё лежал снег.

Я ехал первым, рядом молча скакал дядька, с другой стороны ехал Скуратов. Остальные ехали позади. В день делали вёрст по пятьдесят, пуская лошадей то рысью, то шагом, чтобы не загнать утомлённых животных. Добираться до Нижнего в итоге пришлось полторы недели, вместе с двумя днёвками, то есть, полноценным суточным отдыхом. Никогда не думал, что стану кавалеристом, но жизнь заставила.

Путь к Нижнему нам преградила Ока.

Город виднелся на той стороне, стены кремля зигзагом поднимались и спускались вдоль берега. Вот он уже, рукой подать.

Ледоход ещё не начался, но проталины уже виднелись тёмными пятнами, особенно на стремнине, и переправиться пока возможности не было. Ни на пароме, ни на лодке. Первый мост здесь появится только при советской власти. Переходить реку по льду я всё же опасался, хотя местные пока ещё продолжали бегать туда-сюда, опасливо стараясь миновать стремнину как можно быстрее. Пешком, естественно, без лошадей.

И поэтому вместо всей полусотни опричников к нагорной стороне отправились всего десять человек, а остальные ждали в Кунавино, приглядывая за лошадьми. Разумеется, отправился я сам, как руководитель. Дядька Леонтий тоже вызвался меня сопровождать, и отказывать ему я не стал. Малюта Скуратов первым записался в добровольцы, а вместе с ним ещё семеро опричников.

А затем мы вышли на окский лёд, проседающий под нашим весом. Пришлось растянуться, чтобы не сосредотачиваться всем вместе. Плотно утрамбованный снег похрустывал под сапогами, порой через него просачивалась тёмная вода, неприятно холодившая ноги. Верхом мы бы точно не прошли, да и с конями в поводу тоже.

Я шёл последним, замыкающим. Все остальные были тяжелее меня, и если уж лёд выдержит их, то и меня точно должен выдержать.

Здесь, у самого устья реки, ширина её навскидку была чуть меньше километра, так что шагать пришлось довольно долго. К середине пути даже расслабились, начали перекидываться шуточками.

— Что, никто искупаться не хочет что ли? — громко хохотнул мой тёзка Никита по прозвищу Овчина.

— Типун те на язык! — фыркнул его дружок, Максим Шевляга, лицом похожий на вечно усталую клячу.

— Да тише вы ступайте, — проворчал ещё один опричник. — Тут знаете, какие сомы? Услышит, вынырнет да целиком заглотит!

— Бреши больше, — засмеялся другой.

К Нижнему Новгороду шли, как на прогулку, на экскурсию. С шутками и прибаутками, будто и не арестовывать князя, а в гости. Я вдруг вспомнил, как мы в далёком детстве тайком от родителей катались на льдинах, как на плотах. Дурные были, бесстрашные. Надеюсь, сейчас прыгать по льдинам не придётся, потому что ощущение было такое, что ледоход начнётся вот-вот, с минуты на минуту.

А ведь нам ещё тащить князя обратно с собой, и далеко не факт, что он отправится с нами добровольно. Я успел немного навести справки. Семён Ростовский уже был в опале за попытку бегства в Литву, приговорён к казни, но был прощён милосердным царём, который сперва заменил смертную казнь на ссылку, а потом и вовсе вернул князя на службу, не самую почётную, но всё-таки. Теперь же, видимо, вскрылись какие-то новые факты.

Ещё и прозвище князя, Звяга, означало пустобреха и болтуна. Будет всеми силами увиливать от наказания, готов поставить что угодно.

Возле стремнины лёд начал трещать под ногами ещё громче, проседать, нам пришлось ускориться.

— Не бежать! — крикнул я. — Тихонько идём, как на лыжах!

Нагорная сторона понемногу приближалась, крутые склоны, ещё не поросшие травой, но уже освободившиеся от снега, виднелись всё отчётливее. Да, моста здесь явно не хватает. Хотя бы понтонного.

До противоположного берега, однако, мы добрались без потерь, если не считать мокрых сапог. Теперь нужно было подняться в кремль по крутобокому склону, и, глядя на стены снизу вверх, я поневоле задумывался, как тяжело было бы их штурмовать. Чкаловской лестницы тут ещё не было, никакой лестницы не было, и к кремлю вело некое подобие серпантина.

Нижний Новгород был богатым городом, торговым, и здесь хватало роскошных усадеб и подворий, вид на которые открывался с каждым новым шагом наверх. Златоверхие маковки церквей возвышались над слободами и посадами, над кремлёвскими стенами и башнями, торговые ряды тянулись вдоль длинной мощёной улицы. К кремлю мы поднялись со стороны Дмитриевской башни, обойдя его по кругу, и остановились у ворот.

Скучающие городовые стрельцы уставились на нас, как на что-то диковинное. Одеты они были, в отличие от моей бывшей сотни, кто во что горазд, и от обычных горожан их отличало только наличие бердышей и фитильных пищалей. Я с удивлением узнал в одном из стрельцов моего бывшего оппонента по кулачному бою, рыжего длинноусого мужика.

— По указу государеву мы, — сказал я.

Останавливать нас даже и не думали, пропустили вообще без вопросов. Внутренняя территория кремля разительно отличалась от того, что я помнил. Вместо парков и аллей здесь стояли подворья, казармы и конюшни, разве что церквей было больше, чем я ожидал.

Нужно было теперь отыскать князя Ростовского, и мы направились к подворью первого воеводы. Разумнее будет, если начальник вызовет своего подчинённого, а мы примем его прямо там, в кабинете, а не будем рыскать по всему кремлю в поисках нашего клиента.

Воеводствовал в Нижнем князь Дмитрий Иванович Хворостинин, и его имя казалось мне смутно знакомым, но я никак не мог вспомнить, откуда я его слышал. Князь оказался достаточно молодым человеком с умным и проницательным взглядом.

Мы нашли его на кремлёвской стене, где он осматривал состояние Тайницкой башни, с которой открывался вид на Волгу и на пороховой заводик, расположенный внизу, под стенами кремля.

— От государя? — спросил Хворостинин. — Как в Москве дела? Из Ливонии какие известия?

Князь пользовался любой возможностью для получения свежих новостей. Я пересказал всё, что знал, и воевода жадно слушал сводки с фронта, явно желая находиться там, а не в глубоком тылу.

— Нам нужен Ростовский, — сказал я. — Государь велел к нему доставить.

— Вызовем, — кивнул воевода. — Только и вы за меня словечко тогда замолвите. Сил нет уже здесь сидеть, когда немца воевать надо.

— Замолвим, княже, — пообещал я. — Главное, Ростовского выдай нам.

— Может, погостите? — предложил он. — В Арземасе он, место для крепостицы выбирал. Скоро возвернуться должен.

Пришлось погостить.

Глава 14

С Хворостининым мы быстро нашли общий язык. Я рассказывал ему про свои методы обучения, про устав, о котором он, между прочим, уже слышал и даже читал, про новое вооружение, которым я хотел наполнить действующую армию. Во время разговоров о войне и армии у него натурально горели глаза, он рвался в бой, и перспектива войны не просто с Ливонией, а со всей Литвой и Польшей, его не пугала, а наоборот, будоражила.

Я вспомнил наконец, кто это. Князь Хворостинин, один из лучших полководцев Грозного. Правда, пик его славы ещё далеко впереди, но талант, как говорится, не пропьёшь. Правда, по местничеству Хворостинин, хоть и был природным князем, стоял далеко позади других удельных князей из старших ветвей Рюриковичей, и на важные и ответственные должности претендовать не мог. Вот и сидел воеводой в глубоком тылу, когда на западных рубежах его таланты пригодились бы гораздо лучше. За него я точно замолвлю словечко перед царём.

Подчинённым своим, князем Ростовским, молодой воевода был недоволен, и когда узнал об истинной причине нашего появления, только усмехнулся.

— Изменил, значит… Не удивлён, — сказал Дмитрий Иванович. — И ведь раз уже простили его! А всё равно… Он и хулу на государя возводил. Звяга он и есть Звяга, брехун.

— Хулу? А чего тогда… — начал было спрашивать я, но Хворостинин ответил даже раньше, поняв мой вопрос с полуслова.

— Так мало ли кто что сболтнёт по пьяни? Звягу всерьёз-то никто и не воспринимал уже, — сказал он.

Ждать возвращения князя Ростовского пришлось целых три дня, и я уже временами думал, что мы пропустили вспышку и он банально сбежал, узнав каким-то образом о нашем появлении, хотя я строго запретил всем рассказывать о цели нашей поездки, а сам доверился только воеводе Хворостинину, в верности которого не сомневался.

Хворостинина я бы и вовсе забрал с собой в опричники, если бы мог. Человек это был умелый и ловкий, местническую систему презирающий, и мне бы такой очень сильно пригодился, но в качестве полководца он пригодится стране гораздо больше.

А такие как Звяга… Пусть лучше сидят и не отсвечивают, а если так неймётся перейти под руку литовского царя, то пусть делают это по одиночке, не агитируя никого ехать с ними вместе, а потом пусть не тявкают из-за границы, как всё плохо на Руси. У нас у всех относительно равные возможности сделать мир вокруг себя лучше, но кто-то лезет из кожи вон и делает, а кто-то предпочитает просто морщить нос и ждать, когда всё сделается само, а когда само не делается, то убежать за границу, чтобы там тосковать об утерянной Родине, «страдающей под гнетом тирании».

Князь Семён Васильевич Ростовский прибыл в нижегородский кремль с небольшой свитой, весь из себя важный, в шубе, с золотыми гайками на пальцах, с плетью-нагайкой в руке. Человеком он оказался тучным, со следами злоупотребления алкоголем на лице. Он даже ничего и не заподозрил, даже когда десяток опричников вышел к нему навстречу вместе с князем Хворостининым.

— Здрав будь, воевода, — снисходительным, даже надменным тоном произнёс Ростовский. Прямо из седла.

Пусть даже после опалы он находился на младшей должности, очевидно, Хворостинина он не считал ни старшим, ни даже равным себе. А на остальных он даже внимания не обратил, будто мы были челядью или холопами, а не царскими опричниками.

— И ты здравствуй, Семён Васильевич, — загадочно улыбнувшись, произнёс князь Хворостинин. — Всё ли ладно в Арземасе? В земле нижегородской?

Ростовский скривился, фыркнул, грузно спустился с коня, сунул нагайку за пояс. Его люди тоже начали спешиваться. Было с ним десять человек, но, по большей части, кошевые слуги, обеспечивающие комфорт и быт князя в дороге. Реальных бойцов в его свите было человека четыре, не больше.

— Ладно ли? Ха! Где же оно ладно? Разор сплошной! — выпалил Ростовский.

Я так и чувствовал скрытый за его словами подтекст, мол, во всём виноват царь. Ростовский, похоже, был из той породы людей, которые везде чувствуют только запах дерьма. А как говорится, если от всех вокруг воняет дерьмом, следует проверить собственные портки.

— Ну пойдём внутрь, расскажешь сказку свою, — сказал Хворостинин.

— А это кто такие, что за чернецы? Прежде не видал, — обратил наконец своё внимание Ростовский.

Мы молча ждали, когда он зайдёт в палаты и окажется один, вдали от своих людей, которые могли бы броситься ему на помощь, а то и вовсе были замешаны в его делах.

— Гости столичные, — ответил я.

Ростовский нахмурился, но больше ничего не сказал, пошёл следом за воеводой. Я, если честно, думал, что он заподозрит что-либо, особенно после моих слов, но Звяге, похоже, на это не хватило ума.

Люди Ростовского принялись уводить лошадей к конюшне. Я жестом приказал четверым опричникам остаться на улице, караулить, а сам, вместе с оставшимися, пошёл следом за воеводами.

Мы вошли в терем Хворостинина, поднялись на второй этаж, в просторную светлицу, служившую князю рабочим кабинетом. Я на всякий случай закрыл дверь.

— А эти… Тоже с нами будут? — нахмурился Ростовский.

Сам он оставил охрану внизу.

— Эти… Здесь по приказу государя Иоанна Васильевича, — равнодушно произнёс я. — Ты арестован, княже. Оружие сдай.

Ростовский замер. Оглянулся на князя Хворостинина в поисках хоть какой-то поддержки, но воевода даже глазом не моргнул.

— З-за что? — проблеял он.

— За измену, — сухо произнёс я. — Оружие сдай.

Семён Васильевич принялся дрожащими руками развязывать пояс, и я затылком почувствовал, как напряглись опричники за моей спиной, когда князь Ростовский дотронулся до рукояти своей сабли. К счастью, у князя хватило благоразумия не кидаться на нас с саблей, он всего лишь распустил пояс, отцепил саблю и ножи, а потом протянул мне. Я не глядя отдал их назад, кому-то из опричников.

— Поедешь с нами в Москву, — сообщил я. — И без глупостей.

— А как же… — пробормотал он.

— Ступай, Семён Васильевич, — усмехнулся Хворостинин. — В Арземас я кого другого отправлю, за тобой перепроверят.

Опричники окружили перепуганного князя, кто-то даже подтолкнул его к выходу, достаточно грубо, безо всякого уважения к титулу и чину.

— Благодарствую, Дмитрий Иванович, — сказал я. — Просьбу твою не забуду.

— Бог в помощь вам, — напутствовал воевода.

Во дворе кремля на нас уставились люди Ростовского. Настороженно, опасливо, глядя на князя и его реакцию на происходящее. Все видели, что мы ведём его под конвоем, безоружного. И я морально был готов дать отпор в случае необходимости.

— Князь арестован! По указу государя нашего Иоанна Васильевича! — объявил я.

По-хорошему, всех этих людей тоже следовало бы арестовать и допросить по поводу измены Ростовского. И будь вся опричная полусотня на этом берегу, я бы так и сделал, но силами одного десятка тут не справиться. И даже если городовые стрельцы и здешние ярыги Разбойного приказа придут на помощь. А поднимать переполох в Нижнем Новгороде, когда основная цель уже в наших руках, попросту глупо.

Люди князя молча расступились, пропуская нас. Отбивать своего хозяина от десятка государевых людей — поступок храбрый, но в высшей степени дурацкий. Будь мы где-нибудь в Пскове или Смоленске, рядом с западной границей, они, может, и попробовали бы. Но здесь, в Нижнем, глубоко в тылу русских земель, таких храбрецов не нашлось.

— Куда же?.. А как же?.. — проблеял арестованный князь, когда мы пешком прошли мимо конюшен и направились к воротам.

— Иди давай! Пшёл! — толкнул его в спину Шевляга.

После моей пропаганды опричники уже не видели в нём человека благородных кровей, природного князя, родовитого и знатного человека. Для всех нас он был не более, чем изменником, нарушителем присяги. Иудой. И отношение к нему было соответствующим. На милосердие и снисхождение он мог даже не рассчитывать.

Ростовский пыхтел и тоскливо вздыхал, стараясь успевать за впереди идущим опричником, чтобы снова не получить тычок в спину, болезненный и унизительный. Идти пешком ему было тяжело, он явно отвык от физической нагрузки. Он и путешествовать-то, наверное, предпочитал в карете или на ушкуе, чтобы не трястись в седле.

— Ох, что ж вы, братцы… — забормотал князь, когда после небольшого спуска нам пришлось одолевать подъём. — Пожалейте убогого! Тяжко мне идти!

— Какой же ты нам братец, не бывало князей в избе батькиной, — пробормотал Васька Космач, худородный опричник, сын пекаря.

Все засмеялись. Только князь Ростовский нервно сглотнул.

Мы не замедлились ни на шаг, так что князю пришлось напрячь остатки мускулов. Он ещё не подозревал, что нам придётся одолевать Оку и шагать на другой берег. Мы спустились к кромке льда.

— Никита Степаныч, не пройдём мы тута, — покачал головой Никита Овчина.

Сразу за зарослями высохшего жёлтого камыша виднелись большие тёмные проталины. Дальше, к середине реки, проталин становилось больше, а стремнина и вовсе виднелась тёмным ручьём, бегущим через белый снег. Погостили, называется. За три дня река стала непроходимым препятствием.

— Тропинка-то вон, есть, местные ещё бегают, похоже, — сказал Леонтий. — Но я б не рискнул.

— Да под этим боровом и январский лёд сломается, — фыркнул Космач.

Мы все ещё раз глянули на князя, убеждаясь, что Космач прав. Но на тот берег всё равно как-то надо добираться.

Паромная переправа ещё не работала.

— Ищите лодку. Пахом, давай туда, Никита, ты туда, — приказал я. — Лодку, любую, с лодочником или без него, большую, малую, всё едино.

— Может, брод какой есть? — предположил Шевляга.

— Сдурел? До ближайшего брода вёрст этак… Пёс его знает, сколько! Так ещё и вода-то подымается, нету сейчас никаких бродов, — ответил ему Никита.

— Дуйте за лодкой, — проворчал я. — Тут ждать будем.

Двое опричников быстрым шагом отправились вдоль реки, вверх и вниз по течению. Тут, правда, нужен ледокол, а не рыбацкая плоскодонка, да и перевозить одиннадцать взрослых мужиков придётся в несколько рейсов, как в задачке про волка, козу и капусту.

Встали у самой кромки льда. Тут и там можно было заметить ручейки, вливающиеся в Оку с нагорной стороны, грязная талая вода выносила из города мелкий мусор и сажу из печных труб. Я тронул сапогом мокрый лёд у самого берега, след тотчас же наполнился водой. Нет, мы бы тут точно не прошли.

— Я место знаю, где перейти можно, — сказал вдруг князь Ростовский. — Я тут давно ведь, в Нижнем, тут выше по течению…

— Заткнись, — перебил его я.

Верить арестованному изменнику — себя не уважать. Даже если он говорит чистейшую правду, я лучше помучаюсь с лодками и вёслами. Мне так спокойнее.

— Ты как с князем разговариваешь, щенок⁈ — внезапно осмелел Ростовский.

— Ты не князь, ты мразь, — сказал я, поворачиваясь к нему и пристально глядя в глаза. — И просто… Чтоб ты знал. Нам не обязательно доставлять тебя целым и невредимым. Так что не советую меня злить.

Ростовский замялся, отвернулся, опричники заухмылялись. Думаю, большинство из них было бы совсем не прочь вразумить опального князя.

Подождали минут пятнадцать. С одной стороны вернулся Пахом, без особых результатов.

— Есть там одна… В лёд вмёрзшая, ещё с осени, наверное, — сказал он.

— Ну нет, это не пойдёт, — проворчал я.

Решили дождаться Овчину. Тот вернулся ещё спустя пятнадцать минут, сияющий, как золотой рубль.

— Есть лодка! И лодочник есть! — объявил он. — Идём!

Отправились вдоль берега следом за ним, погнали вмиг погрустневшего князя перед собой. Я же дивился, как в этом времени самая обычная река может стать неодолимым препятствием, из-за которого мы вынуждены были изобретать способы переправиться. Для меня было непривычно, что мосты — большая редкость, особенно через крупные реки. Я-то жил во время, когда природа была усмирена, и даже через самые широкие реки были переброшены десятки мостов.

Мы наконец вышли к нужному месту, прямо напротив стрелки невзрачный мужичок в овчинном тулупе вытаскивал к берегу плоскодонную рыбацкую лодочку.

— Ох, много вас! — воскликнул он шепеляво. — По трое токмо уместитесь!

— Да нам хоть как-нибудь, — сказал я. — Никита, ты по оплате договорился уже?

— Какой оплате? Дело государево! — сказал Овчина.

Ясно, заставил силой.

— На том берегу заплачу, когда всех переправишь, — пообещал я лодочнику, и тот начал подтаскивать лодку вдвое усерднее.

— Оглоблю вон берите, лёд ломать надо! — сказал он.

Я оглядел своих подчинённых, взглянул на князя, на лодку, выглядевшую довольно хлипкой и ненадёжной.

— Ты, ты и ты! — я ткнул пальцем в троицу опричников. — Грузитесь первыми, хватайте оглобли, ломайте лёд. Потом вы трое. Затем вы. Остальных к берегу там зовите, пусть лошадей ведут, времени терять не будем. Мы с князем последними грузимся, он за двоих сойдёт.

— Никитка… Может, не будешь с князем наедине оставаться? А вдруг учудить чего задумает? — тихо спросил меня Леонтий.

— Чего он мне сделает, дядька? Совсем-то уж не придумывай, — сказал я.

Князь Ростовский казался потерянным и измученным. Я сильно сомневался, что он решится на сопротивление, тем более в лодке посреди реки.

Первая партия опричников отправилась на тот берег. Медленно, проламывая лёд перед лодкой, разгребая мелкую ледяную и снежную кашицу. На то они и первые. Следующим будет уже легче.

Мы стояли и глядели им вслед, ёжась от сырого весеннего ветра. Солнце хоть и пригревало немного, заставляя всех расстёгивать верхние пуговицы, ветер всё равно забирался под одежду и выдувал всё тепло.

Очень скоро лодка добралась до середины, течение понесло её вниз, к Волге. Скорость тут была не такая большая, лодочник справлялся без особых усилий. Дождались возвращения лодки, новая троица опричников забралась внутрь, уселась на тесные банки. На берегу мы остались впятером, считая князя.

Я прошёлся в ожидании вдоль берега, выглянул на дорогу. Мы тут были одни, и это немного успокаивало, я бы начал нервничать, будь здесь кто-то ещё. Проверил на всякий случай свои пистоли, поправил саблю на поясе. Ждать возвращения лодки мне придётся наедине с князем, а его люди могут быть где-то поблизости. Пожалуй, стоило отправить его первым рейсом.

Решил немного поменять порядок, и когда лодка вернулась снова, ткнул Ростовского в бок.

— Полезай в лодку, княже, — сказал я.

— Я? — удивился он. — А как же…

— Ты тут один князь, — сказал я.

Пахому, Леонтию и Шевляге придётся немного подождать.

Семён Васильевич грузно перевалился через борт рыбачьей плоскодонки, которая опасно закачалась на воде, так, что лодочник даже схватился за борта. Да, двух таких, как Ростовский, эта лодка бы не выдержала. Я опасливо забрался вслед за князем, сел напротив него с пистолем в руке.

Лодочник оттолкнулся веслом от берега, лодку тут же закачало. Князь позеленел, то ли от страха, то ли от качки, держась обеими руками за борта. Из-под вёсел летели холодные брызги, над водой ветер казался ещё сильнее, мелкая морось повисла в воздухе. Лодка пробиралась мимо льдин, больших и малых.

Я пристально наблюдал за Ростовским, изредка поглядывая на оставленный берег нагорной стороны. Там как раз к троим оставшимся подъехал десяток всадников, беря их в полукольцо. Я напрягся, ожидая худшего, но ничего не произошло, по всей видимости, они перекинулись парой слов, и всадники умчались куда-то вверх по течению.

— Твои? — спросил я у князя.

— Кто? — не понял Ростовский.

— Вон там, — показал я рукой.

Князь обернулся, лодка снова закачалась на волнах, как дурная. Лодочник даже забормотал что-то похожее на молитву. На лице Ростовского вдруг зажглась надежда, он быстро посмотрел на меня, на приближающийся берег, на всадников. Они никак не могли добраться до заречной стороны раньше нас, но князь отчего-то всё равно повеселел.

— Это за мной! — воскликнул он. — Ну, Господи, помилуй!

И он вскочил на банку, заставляя плоскодонку клюнуть в воде и начать набирать воду, а сам сиганул за борт. Мы начали тонуть.

Глава 15

Купальный сезон в этом году я открыл раньше обычного. Что странно. Местные обычно воды боялись, плавать толком не умели, опасаясь русалок, водяных и прочей нечисти, но князь, видимо, боялся царя куда больше, чем водяного. Совсем, видимо, отчаялся.

Плавал он скверно. Ростовский пытался плыть по-собачьи, загребая руками перед собой и глядя на оставленный берег, и доплыть до цели прежде, чем он получит переохлаждение в ледяной воде, у него вряд ли получится. Да и я не позволю.

Я доплыл до него в три широких гребка, схватил за бороду, притопил, двинул в ухо. Драться в ледяной воде — занятие не из приятных.

Лодочник отчаянно хватался за перевернувшуюся лодку, пока я глушил Ростовского. Тот лишь попытался навалиться на меня сверху, чтобы утопить, но я оказался быстрее, вывернулся, снова дал ему в морду, чтобы он потерял ориентацию в пространстве, ухватил за шиворот, потащил за собой.

До берега плыть было слишком далеко, хоть до того, хоть до другого, и я решил попытаться выбраться на лёд. Поближе к своим опричникам, разумеется, которые, увидев происходящее, осторожно выбегали на лёд с верёвками в руках.

Ледяная вода пробиралась под исподнее, тяжёлый пояс с саблей тянул меня на дно, один сапог слетел с ноги, устремившись на дно реки, шапка отправилась туда же. Плыть в зимней одежде тяжело. Но я не просто плыл, а ещё и тянул за собой оглушённого князя.

Мы подобрались к ближайшей льдине, я попытался, подобно тюленю, выползти на неё, но лёд обламывался и крошился под моим весом. Внутри меня стало нарастать отчаяние, вместе с усталостью. Холод быстро вытягивал силы, но я знал, что сдаваться и останавливаться нельзя. И упускать Ростовского тоже нельзя.

Я сумел только ухватиться за льдину, наполовину оставаясь в воде, словно Джек из «Титаника». Князя Ростовского приходилось держать над водой, чтобы не захлебнулся, хотя я бы с большим удовольствием утопил его прямо здесь и сейчас.

— Никита Степаныч! Держись! — кричали мне опричники, подбегающие по льду с верёвками в руках.

Я впервые добрым словом помянул ориентализацию войск, вооружение на татарский манер. Многие возили с собой арканы.

Первым, как ни странно, подбежал Космач, не самый быстрый бегун из нас всех, осторожными скользящими движениями, бросил мне верёвку. Конец верёвки со скользящей петлёй упал в полутора метрах от меня, не достать. Васька начал быстро наматывать верёвку на локоть, чтобы бросить снова.

Я почувствовал, как ноги у меня свело судорогой, стиснул зубы от острой боли. Большинство провалившихся под лёд именно так и тонули.

— Д-давай, В-васька, — просипел я.

Остальные, хоть и тоже выбрались на лёд, держались чуть поодаль. Лёд под ними и без того трещал и проседал, а оказаться в воде всей бандой не хотелось никому. Васька Космач снова кинул верёвку, на этот раз удачно, петля проехалась по мокрой льдине и ухнула в воду рядом с нами. Я тут же подхватил её, накинул петлю на голову князю, просунул одну его руку, чтобы затянулась петля не на глотке, а под мышкой.

— Тяни! — приказал я.

— А ты? — выкрикнул Космач.

— Тяни, говорю! — прорычал я.

Ослушаться он не посмел, начал вытягивать князя на лёд. Я принялся подталкивать его сзади. К счастью, у Ростовского включился инстинкт самосохранения, и он сам тоже начал выбираться из холодной воды. Я же, как только князя вытянули, немного переместился вниз по течению и попробовал снова заскочить на льдину. Это потребовало приложить максимум усилий, задействовать последние резервы, но я всё же заполз на тонкий подтаявший лёд, неуклюже, как морж, с великим трудом. В тот же момент силы кончились, и я остался лежать на кромке льда, пытаясь хоть немного перевести дух.

Глянул на Ваську и князя, Ростовского тянули по мокрому льду, как мешок с дерьмом. Васька делал это медленно, осторожно, в любой момент рискуя провалиться сам. Ко мне тоже осторожно подбирался один из опричников, Гришка Обух, один из тех, кто оставался на заречной стороне. Он даже не шёл шагом, а лёг на мокрый снег и пополз ко мне по-пластунски. Я понимал, что должен бы поползти навстречу, но не мог даже пошевелиться. Сил попросту не осталось.

Однако я быстро вспомнил, что после купания в ледяной воде нельзя оставаться без движения, иначе тебя ждёт переохлаждение и смерть, пусть даже на улице ноль градусов, а не минус сорок. Так что пришлось себя заставить. Каждое движение давалось с трудом, вытягивая остатки энергии, но как только я немного прополз вперёд, рядом со мной упала верёвка.

— Никита Степаныч, хватай! — крикнул мне Обух.

Окоченевшими пальцами это оказалось сделать очень непросто, но я всё же просунул руку и голову в петлю, и Гришка потащил меня по льду, а я помогал, слабо перебирая руками и ногами.

Я даже и не заметил, в какой момент мы оказались на берегу. Меня просто подхватили чьи-то руки, куда-то потащили, начали снимать с меня мокрую насквозь одежду. Завели в какую-то избу, посадили у печки, закутали. Я понемногу приходил в себя. Что там с князем — хрен его знает. С несчастным лодочником — тоже. Что с дядькой и опричниками, оставшимися на другом берегу — непонятно. Все эти вопросы ответа не имели, а спросить пока было не у кого, в избе я остался один. Отогревался.

Мысли приходили сплошь мрачные, неприятные. Хуже всего было осознавать, что я сейчас мог просто и бесславно погибнуть. Даже не в бою, а просто упав за борт и не сумев выплыть.

Холод пробирал до костей, я никак не мог согреться, даже при том, что сидел практически у самого огня. Сейчас бы в баньку, жарко натопленную, на верхнюю полку, да поддать пару… Хотя мне казалось, я и там не согреюсь, этот холод будет преследовать меня вечно.

В избу зашёл Никита Овчина, прикрыл дверь за собой, снял шапку. Я поднял на него тяжёлый взгляд.

— Там это… Остальные переправились… — доложил он.

— С князем что? — хрипло спросил я.

Он замялся, начал теребить шапку в руках.

— Помяли его малость… В сердцах… А то чего он? — сказал мой тёзка.

И правда. Чего это он.

— Не убили хоть? — спросил я.

— Не… — сказал Никита. — Хотя и хотелось.

Мне тоже. Но нельзя. Раз уж государь велел доставить его к нему, надо доставить. Главное, чтобы он дорогой не помер от воспаления лёгких. В эти времена можно было проще простого отъехать в мир иной от банальной простуды. Антибиотиков нет, противовирусных нет, даже банального парацетамола нет, сплошные народные средства.

Заболеть я действительно опасался. Боялся и раньше, а теперь, после этого купания, боялся вдвойне. А ведь тут, между прочим, не только простуда могла убить. При особом везении подцепить можно было что угодно, от банальной оспы, которой Никита Злобин, кстати, не болел, и до самой натуральной чумы. Я хоть и мыл руки, и ел-пил только из собственной посуды, и всячески старался себя обезопасить, всё равно на сто процентов застрахован не был.

— Я тебе сухое вот принёс, — сказал Никита.

— Спаси Христос, — поблагодарил я. — Если сапоги с шапкой мне отыщете, вообще хорошо будет. Тут, кажись, торг неподалёку, на этом берегу.

— Всё тут есть, — сказал он.

Чтобы скинуть с плеч толстое одеяло, понадобилось недюжинное волевое усилие. Но я встал, развязал принесённый узелок и оделся в сухое, простые тёмные штаны, чёрный подрясник с узкими рукавами и суконный кафтан. Шапка досталась вытертая, поношенная, чужая, но зато сапоги подошли идеально, как на меня сшиты.

Я подобрал свой пояс с саблей, всё ещё влажный, достал саблю из ножен, вытер тряпицей. Всё нужно будет чистить, и саблю, и пистолеты. Занятие на целый вечер. Когда опоясался, вновь посмотрел на Овчину.

— Лодочника-то достали? — спросил я.

Опричник вновь замялся.

— Да он вроде к той стороне уплыл…

— Ладно, — проворчал я. — Пошли, не будем время терять.

Я вышел на улицу, снова ощущая, как холод забирается под одежду, увидел опричников, ждущих только меня. Ко мне тут же бросился дядька.

— Никитка! Слава те, Христе! — выдохнул он.

Не представляю, что он чувствовал, видя, как на его глазах опрокидывается лодка со мной внутри. Да он бы сам первым в воду кинулся, чтобы меня спасти.

— Всё в порядке, дядька, — тихо сказал я, хлопая его по широкой спине. — Жив-здоров, подумаешь, искупался малость, ты же вот сам на Крещение в прорубь окунался…

Опричники все уже были готовы ехать, а вот наш арестованный князь сидел на земле с разбитым носом и заплывшей мордой. Отпинали его со всем усердием. Сушить его тоже никто не думал, так что он крупно дрожал, обняв себя за коленки, как малый ребёнок, и истекал водой. Под ним набралась уже порядочная такая лужа.

— Тоже его высушить надо, — сказал я. — Не то помрёт до того, как к государю доставим. Рубище хоть какое дайте ему.

Пара опричников брезгливо, будто купался князь не в Оке, а в выгребной яме, потащили его к избе. Окоченевший Ростовский не сопротивлялся.

— Думаю, лучше об этом не болтать лишний раз, — сказал я.

Опричники закивали, хотя я знал, что всё равно история разлетится по всей Москве, по дороге обрастая небывалыми подробностями, что Ростовского пытались вызволить вятские ушкуйники или речные пираты, а мы отбивались, стреляя из пушек.

Команда поддержки князя Ростовского, впрочем, не показывалась. Нас тут было в разы больше, и никакой лихой налёт не помог бы им вызволить своего патрона, хотя что-то мне подсказывало, что они держатся где-то поблизости, наблюдая из укрытия.

Постоялый двор мы покинули только через час, выехали большой кавалькадой, устремляясь на запад, к Москве. Опального князя, одетого в дырявое рубище из мешковины, привязали к седлу спиной вперёд, чтобы ему опять не взбрела в голову какая-нибудь глупость. А ведь мог ехать спокойно, со всем почётом, и даже пояс ему бы вернули.

И без того немаленькое лицо Семёна Васильевича распухло, как будто он сунул харю в пчелиный улей, глазки заплыли, разбитые губы напоминали лепёшки. Душу опричники отвели знатно, иначе и не скажешь. Ладно хоть не убили ненароком.

С лодочником расплатиться так и не удалось. Он, вроде как, выплыл к родному берегу, и возвращаться отказался, так что поставлю за его здравие свечку в церкви, да и всё.

Ехали всё больше шагом, на рысях князя Ростовского начинало мотать в седле, как тряпичную куклу. Его держали в плотной коробочке, закрывая со всех сторон своими телами, а развязывали только по большой нужде. Доверия к нему уже не было. Караул несли круглосуточно, подступы к нашим лагерям надёжно охранялись тремя линиями охраны. Возможно, это вновь паранойя, но в этом деле лучше перебдеть, тем более что попытка к бегству уже была.

С каждым днём Ростовский выглядел всё мрачнее и печальнее. Его уже один раз приговорили к казни за измену, и в тот раз церковники уговорили Иоанна заменить казнь ссылкой, но в этот раз у него такого шанса не будет. Отправится на плаху, как миленький, главное, довезти его до Москвы.

Будь нас раза в четыре меньше, князя наверняка попытались бы отбить во время одного из переходов по здешним лесам. Да и на почтовых станциях он то и дело пытался выразительно глядеть на тамошних ямщиков и конюхов, моля о помощи. А когда мы на одной из таких станций столкнулись с отрядом помещика, едущего на службу, князь осмелел и снова сделал свой ход. Вернее, попытался сделать.

— Люди добрые! Помогите! Выкрали меня тати, князь я, князь Ростовский! — громко выкрикнул он из седла, привлекая всеобщее внимание.

Позор? Несомненно. Но Семён Васильевич цеплялся за каждую соломинку. То, что он одет был в рубище, ничуть не скрывало его тучной фигуры. А здесь далеко не каждый мог позволить себе быть тучным, так что в его княжеский титул верили безоговорочно и сразу.

— А ну, объяснитесь! — громко воскликнул молодой помещик.

Не новик, но близко к тому, в железной шапке и стёганом кафтане, он вышел в центр двора, требуя объяснений.

— Дело государево, — ответил ему один из опричников. — Ступай своей дорогой.

Но у паренька, похоже, в одном месте свербила жажда погеройствовать.

— Отпустите его немедленно! — потребовал он.

— Сказано тебе, дело государево, не лезь куда не просят, — произнёс другой опричник.

Нам тут вообще нужно было только напоить и накормить лошадей. Ночевать мы предпочитали в чистом поле. Не знаю почему, но так мне было спокойнее.

— Опричники мы, люди государевы, — сказал я. — Изменника везём. Коли ты этому Иуде помогать надумал, то, считай, сам присяге изменишь.

Помещик замолчал, глядя то на нас, то на Ростовского. Мы ещё не были так известны по всей стране. Опричников знали в Москве и поблизости от неё, а в остальных землях про нас и слыхом не слыхивали.

— Врут они всё! Выкрали меня! Воевода я нижегородск… — запричитал князь, но его прервали ударом в зубы.

— Сам подумай, воеводу выкрасть, — сказал я. — Ступай отсюда, воин.

Помещик окинул нас недовольным неприязненным взглядом, но силы оценил трезво. Со своими холопами нашу полусотню он не заборет даже в самом сладком сне.

— Государево, говорите… — пробормотал он, отходя в сторону.

Выражение отчаяния на лице Ростовского было достойно картины Босха. Его надежда на чудесное спасение вмиг оказалась растоптана и уничтожена. На это даже как-то смешно было смотреть.

Ничего, скоро вся страна узнает об опричной службе. Сначала Москва, а потом и всё царство.

Больше князь Ростовский не пытался выкинуть какую-нибудь шалость, ведь ехал он теперь с кляпом во рту. Так что до самой Москвы мы добрались без происшествий, довезли князя в целости, хоть и не в сохранности.

По обочинам уже пробивалась первая травка и жёлтые одуванчики, хотя выезжали мы, когда ещё лежал снежок. Слободу мы объехали стороной, устремляясь прямо к Кремлю, мне хотелось поскорее сдать арестованного и заняться уже своими делами. Например, вооружением опричников.

В Кремль нас пропустили всех без исключения, похоже, по опричной службе у Иоанна имелись отдельные указания для своих рынд. На Ростовского глядели с насмешливым интересом, как на очередную потеху, как на медведя на привязи у скоморохов. Он, похоже, уже смирился со своей участью, больше не пытаясь ни сбежать, ни позвать на помощь.

— Никита Степаныч, разве можно его такого в палаты царские? — спросил меня Космач, и я критически оглядел нашего арестанта.

Он и впрямь запаршивел за время путешествия. А государь, хоть и нормально относился к разного рода убогим, явно не оценил бы появление князя в таком виде.

— Тащите его в Беклемишевскую, — произнёс я. — Пусть там под стражу определят.

Именно в Беклемишевской башне Кремля находились знаменитые подземелья, тюремные камеры. Семёна Васильевича, даже не пытающегося больше доказать свою невиновность, повели туда, а я отправился к государю, немного приведя себя в порядок. Негоже представать перед царём в грязных сапогах.

Иоанна Васильевича в его излюбленном кабинете не оказалось, он, к моему удивлению, занимался пением. В церковном хоре, на клиросе. Любил он это дело, оказывается, но, услышав о нашем возвращении, поспешил меня принять. В маленькой каморке, напоминающей монашескую келью.

— Здравствуй, опричник, — сказал он. — Чем порадуешь?

— Здрав будь, государь, — поклонился я. — Князя Ростовского привезли тебе. В Беклемишевскую башню проводили его.

Царь подёргал себя за бородку, разглядывая мой скромный наряд. Подрясник ему нравился куда больше боярской шубы, и, пожалуй, будь его воля, он бы с удовольствием постригся в монахи. Если бы на нём не лежало бремя управления огромной страной, тяжёлый крест монарха.

— Привезли? Славно, — похвалил он. — Смерть его для других уроком послужит. Верно ведь я говорю?

— Верно, государь, — сказал я.

Глава 16

Когда князя Ростовского, в его ветхом рубище, вывели на Болотную площадь, он перетрусил настолько сильно, что ноги его не слушались. Идти он не мог, и помощникам палача пришлось тащить его силком. Заводить по лестнице на помост, подтаскивать к плахе.

Говорят, по тому, как человек ведёт себя перед лицом неминуемой смерти, можно понять, что это за человек в целом. Князь Ростовский оказался трусливым и довольно мерзким типом. Наблюдать за тем, как он рыдает, вымаливая пощаду даже не у государя, а у его палачей, оказалось удивительно омерзительным зрелищем.

— Государь! Великий князь! Прости мя, грешнаго! — взмолился Ростовский при всём честном народе.

Москвичей на казнь собралось немало, пропускать такое зрелище не хотел никто. Всё-таки природного князя казнят, не татя безродного.

— По недомыслию своему, по скудоумию бежать хотел! Не ведал я, что творил, государь! — чуть не плакал Ростовский. — Каюсь, как есть, каюсь!

Один раз его уже помиловали, но второй такой ошибки царь делать не собирался. Взгляд у Иоанна оставался холодным и равнодушным. Прежде он прощал своих врагов, абсолютно по-христиански, подставляя другую щеку, но теперь, похоже, наконец-то понял, что не имеет на это права. Ростовский пошёл на клятвопреступление, и чисто по человечески царь мог его за это простить, но как правитель — нет.

Мне это нравилось гораздо больше, чем всепрощающий христианский государь, осыпающий милостями своих врагов в надежде их задобрить и скупой на награду для своих верных слуг. Когда выгоднее быть предателем, а не верным слугой, большинство всё-таки решится на клятвопреступление, особенно если знать, что наказания не последует.

Я наблюдал издалека, высокую честь находиться рядом с государем я, видимо, ещё не заслужил. Или местничеством не вышел. Но даже так можно было разглядеть выражение лица Иоанна. Митрополит, присутствующий на казни, что-то горячо шептал ему на ухо, но царь оставался равнодушен к его призывам и уговорам.

— Начинайте, — приказал он.

Толпа на всё это глядела, как на грандиозное развлечение. Я даже замечал снующих туда-сюда лоточников, торгующих калачами, пирожками и семечками. Была бы тут кукуруза — торговали бы поп-корном. В этот раз симпатии толпы пребывали на стороне царя, целиком и полностью. В предательстве Ростовского ни у кого сомнений не возникало. Тем более, что он сам во всём признался.

Глашатай начал громко зачитывать список прегрешений князя Ростовского и приговор боярского суда. Князь, в тщетных попытках выторговать себе жизнь, сдал абсолютно всех своих сообщников, так что у нас на руках теперь был целый реестр предателей, купленных Жигимонтом. С гнильцой орешек оказался, треснул даже не на дыбе, а когда его просто завели в тёмный и мрачный каземат, и царский кат показал ему арсенал своих инструментов.

Его, это, впрочем, не спасло. Разве что способ казни выбрали менее мучительный.

Протокол допроса мне, кстати, дали прочитать, как и список сообщников Ростовского. Имя князя Старицкого, к моему сожалению, в нём не фигурировало, хотя этот мерзавец наверняка тоже сносился с Сигизмундом, царём польским и литовским. Правда, в отличие от Ростовского, ему не нужно было сбегать, ему нужно было занять русский престол. Скорее всего, общались они совсем по другим каналам и на другом уровне.

Зато в списке упоминались родичи Ростовского. Катыревы, Хохолковы, Лобановы, Приимковы. Все как один князья, Рюриковичи, И я готов был поставить любые деньги на то, что вскоре нам придётся снова отправляться в путь, ловить упомянутых князей.

— … к смертной казни через отсечение головы! — громко продекламировал глашатай.

Князь мелко затрясся около плахи, смотреть на это было противно. Всё-таки потомок Рюрика, служилый человек, воеводой из года в год назначался, в походы военные ходил. К смерти должен испытывать презрение, смотреть ей в лицо смело и открыто, а не дрожать от ужаса. Тем более, что перед казнью ему дали причаститься и исповедаться. Сильвестр на казни вёл себя гораздо достойнее.

Помощники палача толкнули его на плаху, придержали. Царский кат, настоящий профи, голову отрубил с одного удара, попал точно между позвонков. Мгновенная смерть, даже без мучений. Не удивлюсь, если Ростовский или его родичи дали ему взятку, чтобы палач не промахнулся.

Голова упала в корзину, тело почти сразу же обмякло. Палач достал голову из корзины, продемонстрировал царю, толпе, положил обратно. Я взглянул на Иоанна Васильевича, он оставался спокоен.

Я же глядел на то, как уносят обезглавленного князя, с удовлетворением. Так будет с каждым. Но потом.

На сегодня это была единственная казнь, царь ещё не дорос до массовых расстрелов. Но даже так москвичам хватило зрелища, обсуждать его будут ещё очень долго, и это, пожалуй, многих заставит задуматься, прежде чем принимать приглашения от литовских послов.

Народ начал расходиться, обсуждая, как покатилась голова Ростовского и как далеко брызнула кровь ровно с той же интонацией, с какой в будущем обсуждали платье выступившей певицы или какой ловкий гол забил нападающий. Царь со своей свитой отправился на церковную службу, отмаливать грех, и я в этот раз решил последовать за ним, встроившись в хвост длинной процессии.

Пошёл он в Успенский собор, где долго общался со священником наедине, а потом молился перед иконой. Я ждал, когда он закончит. Поставил за это время свечку, сам постоял и поразглядывал иконостас и роспись. Потом просто стоял и ждал у выхода.

Там меня царь и заметил.

— Никита! — сказал он. — Я как раз посылать за тобой думал. Давай за мной.

Я молча кивнул, снова присоединившись к свите.

После посещения церкви царь был не так мрачен, видимо, совесть его не глодала, как в прошлый раз. Оно и понятно, одно дело — священник, божий человек, твой бывший духовник и наставник, и совсем другое — опальный князь, прежде уже осужденный за измену.

Он прошёл в царский терем, свита по мере продвижения уменьшалась, пока не остался только я. Мы вошли в уже знакомый мне кабинет, маленький и тесный, где царь начал снимать шитую золотом ферязь.

— Сам уже, наверное, знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал Иоанн.

— Догадываюсь, государь, — сказал я.

— В народе уже слух пошёл, о царских опричниках, — усмехнулся он. — Мол, жалости не знают.

— Клятвопреступники жалости и не заслуживают, — сказал я.

— Тоже верно, — кивнул царь. — Иудин грех, самый тяжкий… Но не о том я сказать тебе хотел.

Я промолчал, смиренно дожидаясь, когда царь изволит наконец посвятить меня в свои планы.

— Будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа, царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников, — процитировал Иоанн.

Он помолчал, задумчиво оглаживая бородку.

— И прочие услышат, и убоятся, и не станут впредь делать такое зло среди тебя, — процитировал он Ветхий Завет. — Так ведь, Никита?

— Так, государь, — сказал я.

— Как думаешь, убоятся теперь враги мои? — спросил он.

— На какое-то время да, — сказал я. — Но и то, не все. Однако же если знать будут, что всякого преступника наказание ждёт неизбежное, и кара не небесная, а земная, то дважды подумают, прежде чем умысел свой в жизнь претворять.

Иоанн хмыкнул задумчиво, отвернулся.

— Работать нужно беспрестанно над этим, день и ночь, — добавил я. — Ни жалости, ни усталости не зная.

— Вот и работайте, — сказал он. — Список же есть у вас?

— Да, государь, — сказал я.

— Кстати… Сказывали мне, будто хочешь ты, Никита, меня с царевичами потравить, а на царствие брата моего Юрия посадить, — лукаво ухмыльнувшись, произнёс царь.

Я похолодел. Ничем хорошим такие обвинения обычно не кончались.

— Навет это, государь, — сказал я.

— Знаю, — сказал он. — На дыбе клеветника поспрашивали уже.

У меня отлегло от сердца, но сам факт, что меня уже пытались выставить в дурном свете перед царём, напрягал и настораживал. На пустом месте такие обвинения не возникают, и я пытался вспомнить всех, кому мог насолить настолько сильно.

— Князь Хохолков это подначивал. Иван Юрьевич, — доверительно сообщил мне государь.

Его имя и без того имелось в списке. Но теперь приоритет поменялся.

— Я же знаю, что ты бы не отравил, а зарезал, и не Юрия бы на престол посадил, а Старицкого, — мрачно пошутил государь.

— Государь! — взвился я.

— Шучу, — усмехнулся он. — Но сперва, надо признаться, я даже поверил. Мол, несколько видоков тому было. В Казани, да в Свияжске. Но как на дыбу привели тех видоков, так всё и рассказали без утайки.

Ощущение крайне неприятное. Крайне. Иоанн, однако, надо мной просто потешался.

— Мы в Свияжск и не заезжали почти, — буркнул я.

— Ну, не оправдывайся, — хохотнул царь. — Хохолкова сам спросишь, он это выдумал, али подсказал кто.

— Обязательно спрошу, — сквозь зубы процедил я.

Первым делом выясню. Возможно, даже с помощью методов полевого допроса.

— Даже ехать далеко не придётся. Он в Москве сейчас, — сообщил государь. — Ступай. Мне с ним тоже потолковать интересно будет.

Я на мгновение замешкался, задержался. Вспомнил просьбу Хворостинина, взглянул на царя, угадывая его расположение духа и уместно ли сейчас просить за кого-то. Вроде бы можно.

— Просьба есть, государь, — сказал я.

Иоанн поднял на меня взгляд, вопросительно приподнял брови.

— Сказывай, — сказал он.

— Воевода нижегородский, князь Хворостинин… — начал было я.

— Опять не за себя просишь, — усмехнулся он.

— Нет. Князь Хворостинин, Дмитрий Иваныч, воевода толковый, хитрый, а в тылу сидеть вынужден, — сказал я. — На войну хочет, немца бить.

— Знаю, он мне в каждом письме о том говорит, — хмыкнул царь.

— Мыслю, лучшим воеводой твоим будет, — сказал я. — Дай только возможность себя проявить.

Иоанн Васильевич задумался, помолчал.

— Молод зело… Худороден к тому же, — возразил он. — Бояре не стерпят.

— Дай не бояр, стрельцов дай ему, — пожал я плечами. — Он тебе с сотней стрельцов всю Ливонию пройдёт. По новому биться готов, храбр, смышлён.

— Токмо если так… — произнёс царь. — Да только с воеводства и простых стрельцов водить, понижение, считай. Обида выйдет. Полк ему давать — другим обида выйдет.

— Тут уж выбрать придётся, — сказал я. — Да и вообще, кто царству нужнее, воеводы толковые, но худородные, или бестолковые, но родовитые?

— Это кто бестолковые? — прищурился он.

— Просто, к слову, — развёл я руками. — Разрешишь идти?

— Ступай, — хмуро сказал он.

Выпад про бестолковых воевод ему точно не понравился. В какой-то степени он задевал и его самого, потому что великий князь и сам периодически выходил на войну как верховный главнокомандующий, а Иоанну хватало ума, чтобы понимать свои слабые стороны на войне.

Из царского кабинета я вышел с тяжёлым сердцем. Да, он дал мне понять, что клевета его не волнует, но если долго капать в одно и то же место, подсознательно всё равно начнёшь верить. А при дворе у меня хватало недоброжелателей. Я затылком, спиной чувствовал эти неприязненные взгляды, слышал шипение и шепотки за спиной. Мой резкий карьерный взлёт многих раздражал, они не понимали, как это произошло, за какие такие качества Иоанн меня приблизил. И это раздражало их ещё больше.

А значит, эти наветы продолжатся. И от них вообще никак не уберечься, даже если я начну физически уничтожать всех клеветников. И чем дальше, тем больше будет недоброжелателей и наветов.

Однако устранять самых болтливых всё равно придётся. Тем более, что на князя Хохолкова государь указал сам. Пусть он не отдавал прямого приказа, но иначе трактовать его слова я не мог. Найти, арестовать, доставить к царю. Всё просто и понятно, как дважды два. Государь даже местонахождение князя подсказал, здесь, в Москве, а это значит, мне не придётся снова отбивать задницу, сутками не вылезая из седла. Туда-обратно, приключение на двадцать минут.

Но прежде, чем отправиться на подворье Хохолковых, я решил вернуться к опричникам и немного подготовиться к будущей операции. Чтобы не соваться на чужой двор в одиночестве. В гости к князю нужна соответствующая свита. С саблями и пистолетами.

Я вышел за пределы Кремля, прошёлся до конюшен. Москвичи гуляли по торгу, обсуждая казнь князя Ростовского, эта тема будет ещё пару месяцев самой обсуждаемой в городе, обрастая небывалыми подробностями и пикантными деталями.

Ничего, скоро появятся новые темы для обсуждения. А потом народ привыкнет к регулярным казням, и перестанет видеть в них что-то особенное и небывалое. Главное, чтобы этот маховик репрессий не развернулся слишком широко. Бить нужно точечно, хирургически, а не грести всех подряд. Массовые расстрелы Родину не спасут, а даже наоборот.

Я ехал верхом на лошади в чёрном подряснике и шапке, и люди украдкой показывали на меня пальцем. Было как-то даже немного не по себе, но я напустил на себя важный непроницаемый вид, укутавшись в него, как в толстое одеяло, и чужие взгляды игнорировал. Тем более, что простой народ, вроде как, действия опричников одобрял. Простой люд всегда радуется, когда высокие чины наконец получают по заслугам, справедливое возмездие всегда находит отклик в сердцах. Главное, правильно его подать.

И над этим неустанно трудились городские глашатаи, вслух зачитывая приговоры суда и царские указы. А для грамотных по городам рассылались информационные листки, предтеча газет и журналов. На ниве пропаганды пока что делались только первые робкие шаги, но даже это лучше, чем полное отсутствие работы в этом направлении. Как говорится, не будешь делать ты, это будут делать солдаты НАТО.

И особый упор на донесение линии партии до народа делался на западных рубежах, в Смоленске, Пскове, Луках, Новгороде. В городах пограничных, тесно связанных с иностранными купцами. А уж они, как сороки, разнесут всё по свету, и даже бесплатно. Двух зайцев одним ударом.

В слободе снова было шумно. Тренировки и занятия мы возобновили на следующий же день после возвращения из поездки, и теперь над зеленеющим полем целыми днями гремели выстрелы. Освежить знания никому не помешает, хоть я и надеялся, что они никому не пригодятся в нашей работе.

Штурмовые тройки слаженно и чётко проходили выстроенные в слободе лабиринты, вламывались в окна и двери, забирались на второй этаж и перелезали через высокие ограды. Мои опричники сейчас, пожалуй, были лучшими в мире штурмовиками, без прикрас. Единственными, кто специально натаскивался на бои в тесных коридорах и драку не в чистом поле, а в домах и дворах. Замки и крепости им, конечно, не взять, но в этом не было надобности. Для крепостей есть артиллерия.

Моё появление не осталось незамеченным, тут же все засуетились, Харитон подбежал ко мне, чтобы взять поводья и отвести лошадь в конюшню, дежурные, переминаясь с ноги на ногу, ждали возможности доложиться. Ничего нового или особенного за время моего отсутствия произойти не могло, тем более, что большая часть опричников присутствовала на казни, наблюдая за порядком, а в слободе остались только суточный наряд и провинившиеся в чём-то штрафники.

— Местные есть? Москвичи? — громко спросил я, не спеша вылезать из седла. — Подворье князя Хохолкова знает кто?

— Я! Я знаю! — воскликнул Харитон.

Я сделал вид, что не замечаю его поднятой руки. Пожалуй, стоило дождаться вечера, когда вернутся все остальные, но я решил не тянуть с этим делом.

— Ну? Мишка, ты же здешний! — сказал я.

— Не знаю такого, Никита Степаныч, — ответил опричник.

— Я! Я знаю, боярин! — нетерпеливо, чуть не подпрыгивая на месте, воскликнул Харитон.

Доверять ярыге не хотелось, но других желающих не было.

— Объяснить сможешь? — спросил я. — Как добраться туда.

— Не-а. Показывать надо, — ответил ярыга.

Я скривился так, будто прожевал неспелый лимон целиком. Ладно, если нет другого выбора… Придётся идти с ним.

Глава 17

С собой на это дело я взял не только Харитона. Ярыга годился только на то, чтобы указывать путь, и когда мы доберёмся до места, я планировал отправить его восвояси, обратно в слободу, заниматься делами насущными. Помогать же мне должны были три тройки штурмовиков. Я счёл это число достаточным. Московские подворья не столь велики, чтобы брать с собой полсотни людей.

Хотя можно было бы, конечно, поднять всех в ружьё. Обложить подворье Хохолкова со всех сторон, чтобы не ушёл ни огородами, ни через забор, навалиться со всех сторон одновременно, поднять суматоху, начать пальбу и погром.

Вот только это простейший, но не лучший вариант. Учитывая склонность служилого сословия к сопротивлению и побегу. Поэтому я хотел сперва попытаться решить дело мирно, вызвать Хохолкова, так сказать, с вещами на выход. Дескать, царь желает видеть. Не уверен, что князь мне поверит, учитывая, что он и выступал заказчиком распускаемых слухов обо мне, но попытаться стоило. Скорее всего, меня даже не пустят на порог.

Мы ехали верхом по московским улочкам, горожане провожали нас настороженными взглядами. К нам ещё не успели привыкнуть, но уже понимали, что процессия всадников в чёрном — это не иноки, едущие к монастырю, а царёвы опричники. И едут они для того, чтобы арестовать ещё одного изменника и предателя.

Ярыга тоже ехал верхом на меринке, впереди нашей процессии. Формально он тоже состоял на опричной службе, но я не считал его одним из нас. Харитон указывал дорогу к подворью князя Хохолкова, из всех нас он единственный знал Москву настолько хорошо. Уверен, её злачные места Харитон знал ещё лучше.

— Далеко ли до него ещё? — спросил я.

— Неблизко, — сказал ярыга.

Мы и так добрались уже до самого Китай-города. Похоже, княжеское подворье находилось с другой стороны, на западе Москвы, хотя в моё время это всё могло считаться центром. В любом случае, повезём мы его не в слободу, а в Кремль, всё в ту же Беклемишевскую башню, вновь подкидывая работы царским заплечных дел мастерам. Царь, впрочем, велел мне самому поспрашивать князя, и я допрошу его со всей изобретательностью. ТА-57 ещё не изобрели, другу позвонить не получится, но помощь зала и другие подсказки позволят князю ответить на любые мои вопросы.

Подворье Хохолковых находилось под защитой стен Китай-города, довольно близко к Кремлю, по соседству ещё с несколькими похожими подворьями. Князья и бояре, приезжая в Москву, останавливались не на постоялых дворах и не в гостях у кого-то, а предпочитали иметь собственное жильё, пусть даже большую часть года оно пустовало. И недвижимость в центре Москвы показывала высокий статус ничуть не хуже, чем в моём времени. Стоила она тоже баснословных денег.

Высокий тын из ошкуренных жердей, аккуратно подогнанных друг к другу, не позволял заглянуть внутрь, ворота с надвратной иконой оказались затворены. Мы дважды проехали мимо, разглядывая подворье со всех сторон.

— Оно? Уверен? — спросил я у Харитона.

— Вот те крест, боярин, — размашисто перекрестился он.

— Может, сбежать успел?.. — предположил я. — А ну, Харитон, иди у местных разузнай тихонько. Тут князь или нет. Государь говорил, что в Москве он.

Ярыга кивнул, спешился, поправил мятую шапку на голове, трусцой отправился к соседнему двору. Я, сидя в седле, разглядывал забор и ворота, поправлял пистоли, пытался заглянуть в окна двухэтажного дома, хотя заглядывать в них было бесполезно. Через маленькие слюдяные пластинки, вставленные в решётчатую раму, даже изнутри что-то разглядеть было сложно. Хохолков был не настолько богат, чтобы позволить себе стекло. На Руси стекольных заводов пока не было, а закупать импортное не мог себе позволить даже князь. Вот и ещё одна идея для внедрения. Научиться выдувать стекло, и можно озолотиться.

Остальные опричники напряжённо ёрзали в сёдлах, с подозрением глядя на прохожих и местных жителей. Мимо нас величаво прошла дородная женщина с вёдрами на коромысле. С полными, к счастью.

Вскоре вернулся Харитон.

— Говорят, у себя, не видели, чтоб отъезжал куда, — торопливо сказал он. — Оно ведь, этсамое, свиту княжескую вся улица видит, тайком не уйти.

Я бы с этим поспорил. Было бы желание, а уж сбежать можно хоть под личиной нищего, хоть в женском платье, как Керенский.

— Ну, зовите, — сказал я.

Один из опричников подошёл к воротам, постучал рукоятью плети. Никто не ответил. Мы все переглянулись. Я жестом приказал постучать снова. Постучали громче.

— Уходите! Лихоманка у нас! — хрипло прокричал кто-то из-за ворот.

Мы переглянулись снова. Болезнь — это серьёзно. А про самоизоляцию тут знали и без ковидных сертификатов. Но скорее всего это просто уловка.

— Открывайте, — потребовал я.

— Не велено открывать! — крикнули оттуда. — Лихоманка! Больные все!

— Никит Степаныч, может, не будем? — робко спросил у меня Харитон.

— Надо, — проворчал я, понимая, что и так, и этак получается какое-нибудь дерьмо.

Либо контакт с заболевшими, либо Хохолков благополучно сбежит. Я всё-таки не верил в лихоманку, очень кстати посетившую княжеское подворье.

— Открывайте, не то ломать будем! — крикнул я.

Угроза сработала, калитка чуть приоткрылась, оттуда, прикрывая лицо, высунулся седобородый холоп в сером вытертом зипуне.

— Богом клянусь, лихоманка у нас, — шмыгнув носом, сказал он.

— Прочь с дороги, — проворчал опричник.

— Князь где? — спросил я.

— Лежит он, с постели не встаёт! Смилуйся, боярин! — заканючил холоп, сорвав шапку с головы.

Опричники въехали на подворье верхом, как к себе домой. Явное неуважение к хозяевам, но мы и не скрывали цели своего визита. Тем более, встречать нас не хотели. Три тройки обученных штурмовиков спешились, первая тройка взяла под контроль ворота, вторая пошла к конюшне, третья — к крыльцу. Я спешился последним, внимательно оглядывая внутреннее убранство двора.

На первый взгляд, двор казался покинутым, пустым, безжизненным. Большая лужа посередине, брошенное ведро, одиноко бродящая курица, кучка мелко наколотых дров и топор, воткнутый в чурбак. Совсем недавно здесь кипела жизнь. Скорее всего, до самого нашего прибытия.

— Веди к нему, значит, — приказал я.

— Никак нельзя, боярин… — чуть ли не затрясся старик. — Немочный он, слабый, болезный, лихоманка душит!

Я пристально посмотрел ему в глаза, пытаясь понять, лжёт холоп, выгораживая своего хозяина, или же говорит правду. То, что он изрядно нервничал, было и так понятно. Снятую шапку он теребил в руках, глаза заискивающе бегали в поисках хоть кого-нибудь, кого можно разжалобить и убедить, дыхание неглубокое, прерывистое, а постоянно бегущие сопли он утирал рукавом, ничуть не смущаясь.

— Значит, сами найдём, — сказал я. — Начинайте.

Тройка опричников взбежала по крыльцу, громыхая тяжёлыми сапогами по ступенькам, отработанным движением распахнули дверь. На пороге их встретил холоп в тегиляе и с рогатиной, тут же пытаясь пырнуть кого-нибудь, но ему это не удалось, всё же навыки штурма вколачивались в моих людей крепко. Штурмовик, стоявший напротив двери, просто сделал шаг назад и спустил курок уже готового к бою пистоля.

Гавкнул пистолет, крыльцо заволокло серым дымом, а я бросился на седобородого холопа, рукоятью пистоля ударяя его по голове, чтобы он не схватился за топор и не подкараулил кого-нибудь из нас.

Первая кровь пролилась, и не мы это начали, так что я со спокойной душой отправил ещё троих на подмогу в дом, и сам пошёл следом. Харитон и ещё трое опричников остались снаружи, на случай, если кто-то сиганёт в окно или ещё как-то покинет дом.

Прогремело ещё несколько выстрелов, я ускорил шаг. Через убитого холопа в дверях пришлось перешагнуть, пуля разворотила ему грудь, а потом кто-то из штурмовиков добил его уколом в шею, проявив милосердие.

Немочный, как же, болезный. Лихоманка душит, ага. Князь думал меня перехитрить, или что? Главное теперь, чтобы опричники в горячке боя не прирезали и не пристрелили нашего клиента. Помять разрешалось, даже поломать что-нибудь, но не убивать. Не будем отнимать работу у царских палачей, они тоже не зря свой хлеб едят.

Обученные штурмовики вихрем проносились по коридорам и светлицам, я неторопливо шёл следом. Простую челядь выволакивали во двор, под охрану, сопротивляющихся вырубали или убивали, кому как повезёт. Холопы князя Хохолкова ничего не могли противопоставить моим церберам. Даже на своей территории.

Из глубины дома периодически доносились крики, сдавленный мат, новые выстрелы, лязг железа и другие звуки боя. Надо поспешать, пока князя не прибили вместе с остальными, и я ускорил шаг, догоняя штурмовую группу. Вскоре первый этаж был зачищен полностью, и мы подошли к лестнице на второй. Как только первый из опричников сунулся к ступенькам, рядом с его шеей прошелестела стрела, втыкаясь в дубовую ступеньку.

— Назад, назад! — приказал я.

Стреляли сверху, из-за перил. Неизвестный лучник выжидал, пытаясь подкараулить хоть кого-нибудь, и будь он хоть на пять сантиметров точнее, мой человек лежал бы сейчас на этих ступеньках, истекая кровью.

— Брось оружие! — крикнул я. — Даю тебе шанс! Неповиновение царским опричникам карается смертью!

— Придите и заберите! — отозвался лучник.

Значит, выбор сделан. Видит Бог, я пытался обойтись без лишнего кровопролития.

— Дуй за щитами, пару принеси, — хлопнул я по плечу ближайшего штурмовика.

Тот кивнул, лёгким бегом отправился во двор. У каждого из них с собой имелся щит, который использовался только в таких вот ситуациях.

Второй лестницы в доме не имелось, это был единственный путь наверх, так что нам в любом случае придётся идти здесь, под огнём. Вот только у нас огневой мощи побольше будет.

— Перезарядитесь пока, — приказал я. — Ждём.

Опричники начали быстро и ловко заряжать пистоли, пользуясь моментом. Вскоре со двора вернулся ещё один, взвалив на плечи два крепких тополиных щита. Опричники забрали у него щиты, подняли над головами, сомкнув края, чтобы полностью перекрыть сектор обстрела, попятились к лестнице короткими шажками. Я наблюдал за их слаженной работой с небывалым удовлетворением. Приятно было посмотреть на результаты своих трудов.

Стрела ударила в щит, прошив его насквозь, но это был максимум, на что хватило лучника. Сверху послышался топот, он поспешил отступить куда-то вглубь второго этажа, и опричники заухмылялись.

— Пошли, пошли! — раздражённо бросил я.

Мы быстро взбежали по лестнице в пустой коридор второго этажа, и штурм продолжился. Щитовики шли впереди, гулко бахая сапогами по деревянному полу, позади них с пистолями наготове шли остальные. Заглядывали в одну светёлку за другой, разыскивая князя, осмелившегося напасть на царских людей, а значит, почти что на самого царя.

Теперь ни у кого не было сомнений, что никакой лихоманки тут нет, Хохолков просто пытался выиграть немного времени.

Наконец, в одной из светлиц обнаружился сам князь. С луком в руках, он стоял у распахнутого окна. Был это худой и болезненный человек, с клочковатой светло-рыжей бородой, впалыми глазами и морщинистым лицом, но лук он держал крепко, на нас глядя с неприкрытой ненавистью.

— В щиты берите его! — крикнул я.

Щитовики побежали к нему, прикрываясь от выстрелов, но князь всё равно умудрился всадить одному из них стрелу в ногу. Вот только это его не спасло. Окованный железом край щита ударил его в лицо, разбивая хрупкую мягкую плоть и выламывая зубы, Хохолков отшатнулся к окну.

Выпасть ему не позволили, схватили за руки, скрутили. Лук вывернули из ослабевших рук, пояс с саблей расстегнули, забрали. Связали его в локтях, поволокли наружу.

— Никит Степаныч… — с жадным блеском в глазах обратился ко мне один из опричников. — Это самое… Дозвольте обыск провести? Вдруг у него ухоронки какие тут? Али письма подмётные, или ещё чего…

Я окинул светлицу пристальным взглядом. Богатое убранство московского княжеского жилья могло впечатлить кого угодно. Даже меня, повидавшего за свою жизнь немало, что уж говорить о худородных опричниках, далёких от княжьих палат.

Будь это военное время, боевые действия против внешних врагов, а не внутренних, всё подворье стало бы законной добычей захватчиков. Но мы находились не в Варшаве и не в Стамбуле, а в Москве.

— Никакого обыска. Не сейчас, — отрезал я. — Всё опечатать, закрыть. Выходим.

Разочарование на лицах опричников разглядеть было нетрудно, никто и не скрывал своих эмоций. Нашему раненому помогли подняться, ему повезло, стрела не задела ни кость, ни крупные сосуды, пройдя насквозь через мясо, а мясо зарастёт. Хотя приятного всё равно мало.

Обыскать всё можно и потом. А вот допросить князя желательно прямо сейчас, пока он ошеломлён ударом по морде и захватом его подворья.

Дом опечатали, а самого Ивана Юрьевича завели в конюшню, вернее затолкнули внутрь. Со связанными руками он равновесия не удержал, повалился на пол, пачкая бархатный кафтан соломой и конским навозом. Я вошёл следом в сопровождении ещё пары опричников.

— Иван Юрьевич Хохолков-Ростовский, князь… — произнёс я задумчиво, глядя на него.

С выбитыми зубами и разбитым лицом он напоминал упыря после трапезы. С запекшейся кровью на бороде, бледный, дрожащий.

— Профались ты к фёрту, сволофь, — прошепелявил он.

Я посмотрел на него с жалостью и презрением. Выглядел князь Хохолков откровенно жалко, и его ругань воспринималась только как жест бессилия. Я поднял взгляд к балке под потолком конюшни, взял с гвоздика на стене верёвку, перекинул через балку. Князь испуганно наблюдал за моими действиями, но остатки былой гордости не позволяли ему просить пощады.

— Подымайте, — приказал я, закончив вязать узлы на его запястьях. — Медленно.

— Будь ты проклят, — процедил Хохолков.

— Это ты уже проклят, за своё клятвопреступление, — фыркнул я. — Иудин грех самый тяжкий, так что гореть тебе в аду, князь. Но если душу облегчишь, расскажешь всё без утайки… Царь милостив. Авось позволит в монастырь уйти, грех отмолить.

Князь только дёрнул щекой. Двое дюжих опричников потянули за конец верёвки, перекинутой через балку, заставляя побитого и униженного князя подняться на ноги, поднять руки за спиной, а потом встать на цыпочки. Я жестом приказал остановиться. Пока что. Выворачивать суставы пока ещё рано.

— Государь поспрашивать тебя велел, — сказал я. — Знаешь ведь, кто я?

— Фёрт рогатый в облифье людском, безбожник, посак, холоп безродный, — прошипел он беззубым ртом.

— Значит, знаешь, — сделал выводы я, пропуская всю эту ругань мимо ушей. — Пошто клевету возводил на меня?

— Фто говорил, на том крест целовать готов, — прошепелявил Хохолков.

— Значит, не желаешь во грехе каяться, — вздохнул я. — Печально.

Опричники по моему знаку потянули дальше, выворачивая плечевые суставы несчастного князя. Он зашипел от боли, потом завопил. Я махнул рукой, и верёвку немного выбрали, позволяя ему снова встать на цыпки.

— А брехал ты изрядно, князь. Дескать, я государя с царевичами потравить хотел, да брата его Юрия на престол посадить, — фыркнул я. — В своём ли ты уме, князь?

Хохолков злобно пыхтел, не желая отвечать.

— Родич твой, Ростовский, на тебя указал, — сказал я. — Жигимонту продаться затеяли вы, всем семейством.

— Навет, — выдохнул он.

— Он сие на дыбе повторил, и не раз, — сказал я, достав нож из-за пояса и демонстративно принимаясь чистить ногти. — А ты повторишь?

Хохолков вздрогнул, шумно втянул пахнущий конским потом и сеном воздух. Пытка могла затянуться очень надолго, а умелый палач всё равно вытянет всю правду. Отпираться смысла не было. И князь заговорил. Словно прорвало плотину, сдерживающую бурные воды. Я даже пожалел, что не взял с собой писаря, чтобы вести протокол допроса. Запоминал так.

Глава 18

Князь Хохолков заложил всех, кого только мог, выдал всё без утайки, покаявшись в своём преступлении. И даже не в одном. В том, как воровал, находясь на должности васильсурского воеводы, в клевете на меня и других верных слуг Иоанна, в попытке сбежать в Литву, в блуде и других проступках. Рассказывал всё подряд, понимая, что допрыгался, и просто так выкрутиться не получится, но попытаться сохранить жизнь он всё-таки мог. Лучше быть живым иноком, нежели мёртвым князем.

После его чистосердечного признания список пополнился ещё на несколько имён. Улов небогатый, по большей части Хохолков повторил то, что уже рассказал нам его родич, Ростовский. Но в любом случае, это лучше, чем ничего.

Князя повезли в Кремль, его дворню тоже начали допрашивать, надеясь узнать какие-нибудь новые факты. Без применения дыбы, обычный перекрёстный допрос, принципам которого я учил опричников.

Я сопровождал Хохолкова в нашей недолгой поездке, всё-таки я обещался доставить его царю. Побитый и истерзанный князь сидел на лошади с руками, привязанными к седлу, во избежание неприятных эксцессов, по бокам и сзади от него ехали опричники, контролируя каждое его движение. Чёрных воронков или автозаков у нас в распоряжении не имелось, хотя поставить клетку на телегу много ума не надо. Пока что возили так.

В Кремль въехали верхом, несмотря на то, что он считался личным владением царя и верхом туда въезжать могли очень немногие. Например, мы, как личные царёвы слуги, опричники. Да и конвоировать изрядно побитого Хохолкова пешком через весь Кремль было бы очень хлопотно.

Проезжая мимо царицыного терема, я увидел Евдокию. Она меня тоже заметила, вспыхнула, и тут же скрылась за воротами, чуть ли не хлопнув дверью. Твою мать.

— Ведите его к царским палатам! — приказал я остальным опричникам. — Я сейчас! Я быстро!

Я соскочил с лошади, бегом отправился вслед за Евдокией. Мы не виделись уже давно, чуть ли не несколько месяцев. Забегался, замотался. Путь мне преградил рында, загородив калитку бердышом.

— Нельзя, — сказал он.

Я остановился, пристально глядя на него и чувствуя неодолимую волну возмущения и гнева внутри, хотя знал, что царицын терем — территория особая.

— На минуту. Парой слов перекинуться, — сказал я. — Евдокию знаешь? Постельницей служит.

— Знаю. Нельзя, — отрезал рында.

Я шумно втянул воздух ноздрями, пытаясь успокоиться. Умом я понимал, что этот рында выполняет свой долг и всё делает правильно, но сердцем принять этого не мог.

— Тогда… Тогда передай ей, что я видеть её хотел… — севшим голосом произнёс я. — Никита Степанов сын, из опричной службы.

— Знаю. Передам, — сказал рында.

От сердца немного отлегло, но я всё равно не мог успокоить бушующие внутри эмоции. Сам, впрочем, виноват. Евдокия слишком долго ждала, а я пролюбил все возможности с ней повидаться, которых было немало. В Москве я уже давно, и мог бы с ней повидаться, или хотя бы передать весточку, но… Замотался. То одно, то другое, то Казань, то Нижний Новгород.

— Спаси Христос! — поблагодарил я рынду и побежал догонять опричников.

Князя Хохолкова уже заводили в царские палаты, испросив, разумеется, разрешения. Иоанн Васильевич был готов его принять, ну а мы должны были обеспечить охрану на время их встречи, а затем проводить князя в Беклемишевскую башню, в его новое место обитания, если, конечно, царь не повелит иначе.

Разговаривали они за закрытыми дверями, один на один, и содержимое из беседы осталось для меня загадкой. Мы ждали у дверей, как верные сторожевые псы, а когда царь позвал нас, чтобы мы забрали Хохолкова, тот стоял перед государем на коленях. Видимо, пытался вымолить прощение. Не получилось.

Я вопросительно посмотрел на царя.

— Уводите, — с презрением глядя на Хохолкова, сказал он.

Не «отпустите», а «уводите». Всё ясно.

— Идём, князь, — сказал я. — Не заставляй тебя силком тащить.

Иван Юрьевич нехотя поднялся, захромал к выходу. Лицо его, распухшее от побоев, застыло в выражении глубокой скорби и отчаяния. Всё же он до последнего надеялся разжалобить государя, вымолить у него жизнь или даже свободу. Царь остался непреклонен, приобретая наконец ту жёсткость, необходимую всякому самодержцу. В нынешнем варианте истории для этого не пришлось ждать, пока враги отравят его супругу.

Мы вывели совершенно раздавленного князя наружу, поволокли к месту его заключения, где он будет ожидать решения суда, который, скорее всего, приговорит его к казни. Хотя царь, по своему обыкновению, может проявить милосердие в самый последний момент, особенно, если митрополит хорошенько подсядет ему на уши перед казнью или во время неё.

Сдали Хохолкова на руки царским дознавателям, вышли на кремлёвский двор. Новых указаний государь пока не давал, развлекайтесь как хотите, так что я отпустил опричников, наказав к вечеру явиться в слободу, а сам отправился на торг возле Красной площади. Немного проветриться, подышать свежим весенним воздухом и подумать, как мне вернуть расположение Евдокии.

На торге от меня, к счастью, не шарахались, как от чумного, но пару-тройку косых взглядов я всё же заметил. Не всем по душе была новая опричная служба, некоторым она была как серпом по яйцам, особенно тем, кто крепко связывал свои дела и чаяния со старой аристократией. Все, однако, хорошо понимали, куда дует ветер и чего хочет государь.

Некоторые, наоборот, завидев моё чёрное одеяние и саблю на поясе, широко мне улыбались. Пара торговцев даже попыталась меня угостить с разницей буквально в пару минут, калачом и яблоком, но я отказался и от того, и от другого. Не потому что был сыт, а из-за банальной подозрительности и паранойи. Принимать пищу из рук незнакомцев мне теперь строго запрещено, иначе жить я буду очень и очень недолго, потому что одной только клеветой мои противники не ограничатся.

Я прошёл несколько рядов, лениво разглядывая товары на прилавках, вышел к персидским купцам, которые могли теперь свободно торговать в Москве, поднимаясь вверх по Волге и обходя стороной османские владения. Кроме ковров и причудливых ваз на их прилавках лежали украшения из золота, и я остановился напротив, разглядывая кольца и серьги, поблескивающие в свете высоко стоящего солнца.

Да, пожалуй, можно и развязать мошну. У меня как раз скопилось немного свободных денег, так что я приобрёл у смуглокожего торговца золотую подвеску с камнем. На кольцо я так и не решился, полагая, что торопиться не стоит.

Не то чтоб я боялся женитьбы. Я понимал, что здесь мне придётся провести остаток жизни, до самого конца, и лучше провести это время с верной супругой, но меня останавливало то, что мои враги сразу же нацелятся и на неё. А надёжно защитить молодую жену я не всегда буду способен. Я не всегда буду рядом.

На другом прилавке я купил чудесный цветастый платок, завернул подарок в него, вновь отправился к Кремлю. К царицыному терему. Хоть я и понимал, что Евдокия сейчас не желает со мной разговаривать, я надеялся, что смогу её хотя бы увидеть.

Всё тот же рында, завидев меня, подходящего к калитке, усмехнулся, но путь всё равно перегородил.

— Нельзя. Сам понимаешь, — сказал он.

— Понимаю, — сказал я, поправляя саблю на поясе. — Я и не вхожу. Вот здесь постою, рядышком.

— Это можно, — понимающе улыбнулся охранник.

В конце концов, все мы люди. Даже дворцовые рынды. Возможно, для дворянина и служилого человека было позором стоять вот так, дожидаясь хоть малого шанса увидеться с девушкой, но пусть попробуют сказать мне это в лицо. Буду, как хитроумный идальго дон Кихот Ламанчский, мочить каждого, кто усомнится в красоте и изяществе моей Дульсинеи. То есть, Евдокии.

Так что я встал неподалёку от калитки, приняв полную достоинства позу и положив руку на саблю. Даже если она сама меня не увидит, другие царицыны слуги наверняка ей скажут. На благосклонность её я даже и не надеялся, но передавать подарок через третьи руки не хотел. Уж лучше сделать всё самому.

Вскоре стоять так стало жарко, но я взглянул на рынду, который, как ни в чём не бывало, нёс службу в железной шапке и бахтерце, и мысленно поставил себя на его место. Я, бездоспешный, явно не так сильно жарился, как он в своей броне, так что это придало мне сил.

Мимо нас то и дело проходили слуги. Истопники, водоносы, конюхи и прочие обитатели терема, поддерживающие повседневное его существование. Мелькали знакомые лица, кто-то даже почтительно со мной здоровался. Значит, и Евдокия скоро обо мне услышит. Сплетни разносятся моментально, на сверхзвуковой скорости.

Ждать пришлось даже не так долго, как я рассчитывал. Евдокия вышла за ворота, налетев на меня разъярённой фурией.

— Ты зачем меня позоришь? — прошипела она.

— Разве? Вроде просто стою, — с наигранным недоумением сказал я.

— И зачем ты тут стоишь? — фыркнула она.

Я покосился на рынду. Тот ухмылялся в бороду, но в целом делал вид, что его это не касается.

— Погода сегодня хорошая. Красота вокруг. Почему бы и не постоять? — сказал я.

— Дурак! — фыркнула Евдокия, резко поворачиваясь, чтобы уйти.

— Постой! — попросил я.

— Чего ещё⁈ — скривилась она, но всё же остановилась и развернулась ко мне.

— Поговорить я хотел. Прощения попросить, — тихо сказал я.

Слова эти дались мне нелегко, и я бы с куда большей охотой поскакал с саблей в руке на превосходящие силы противника. Мне вспомнилось вдруг, как средневековые поэты и авторы рыцарских романов сравнивали общение с прекрасной дамой с осадой крепости. Вранье, осада крепости занятие крайне унылое и однообразное.

Евдокия вздохнула, посмотрела по сторонам. Вести такие беседы у самых ворот — идея не самая лучшая. Мы неторопливо пошли прочь. Подальше от любопытных взглядов разного рода сплетниц, наверняка глядевших на нас из окон царицыного терема. Уж они-то с большим удовольствием послушали бы.

— Ну, говори, — холодно произнесла она, когда мы немного прошлись в тишине.

Я немного помолчал, подбирая слова.

— Прости, Евдокия, — сказал я, не найдя ничего лучше.

— За что? Ты ничего не сделал, — фыркнула она.

— Вот за это и прости, — сказал я. — Служба не отпускала никак.

Она молча дёрнула плечами, поправила выбившийся из-под платка локон.

— Я уж думала, сгинул ты где-то… Хоть бы весточку какую послал, записку, — пробормотала она.

— Посылал, — сказал я.

Не поверила, похоже. Мы ещё немного прошлись в тишине. Разговор не клеился.

— Каждый день о тебе думал, — решился я на небольшую ложь.

— Кабы думал, так зашёл бы, — нахмурилась Евдокия. — Сколько ты в Москву приезжал? И только сейчас сподобился.

— Служба, Евдокия, служба… Порой вздохнуть времени нет, — сказал я.

— Да, сказывали мне… Больше так не пропадай, ладно? — попросила она.

— Не буду, — пообещал я, доставая из-за пазухи свёрток с подарком. — Держи. Это тебе.

Она недоверчиво приняла подарок, развернула, удивлённо вскинула брови, залилась румянцем.

— Ой, красота какая… Это мне? — не поверила она.

— Тебе, душа моя, — улыбнулся я.

Она, никого не смущаясь, вдруг порывисто обняла меня, тут же вспыхнула, отстранилась. Соскучилась, хоть и не хотела этого сама признавать. Я понял, что тоже по ней соскучился. По её румянцу, смущённой улыбке, блеску в глазах, живой мимике, ярким эмоциям. Мне этого не хватало. Последние несколько месяцев я был окружён сплошь бородатыми суровыми мужиками.

— Соскучился я по тебе, Евдокия, — признался я.

— И я… — тихо выдохнула она.

Будь мы наедине, в интимном полумраке тесной комнатки или в просторной прохладе дворцовой светлицы, возможно, что-то бы и получилось. Что-то большее, чем просто подержаться за руки. Но мы находились посреди оживлённой улицы, и я не мог рассчитывать даже на поцелуй. Срамно.

Да и вообще, до свадьбы от честной девушки, какой, без сомнения, и являлась Евдокия, ждать ничего не стоит. Блудить — грешно, и себе это позволяли, в основном, вдовы. Хотя, само собой, бывало всякое. Особенно если помнить, что в бане парились все вместе, мужчины и женщины.

Я снова задумался о свадьбе, снова отогнал эти мысли прочь. Может быть, позже. Когда мне не придётся постоянно думать о том, что мне нужно быть рядом с супругой, чтобы защитить её от моих врагов. Убрать самых могущественных, и тогда уже можно думать о тихой семейной жизни.

Вот только это могло затянуться очень и очень надолго.

Мы прогулялись по городу. Весеннее солнце ласково пригревало, общество Евдокии заставляло забыть о проблемах и невзгодах, я отдыхал душой, болтая с ней о всякой всячине, точно как в прежние времена.

Когда мы подошли уже к стенам Китай-города, она вдруг спохватилась.

— Ох, я ведь ненадолго выскочила-то! Заболтал меня! — воскликнула она.

— Значит, обратно идём, — усмехнулся я.

Развернулись, спешно отправились назад, быстрым шагом, почти бегом. Я проводил её до ворот Кремля, чтобы лишний раз не давать повода для слухов и сплетен.

— Скоро увидимся, обещаю, — сказал я на прощание.

Она в шутку погрозила мне пальчиком, мол, больше так не делай.

В слободу я отправился с глуповатой улыбкой на лице. Разумом я понимал, что я — старый пенёк, несколько раз женатый, но почему-то всё равно радовался, как сопливый юнец, впервые подержавшийся за ручку с красивой девицей.

О службе я пока решил не думать. Раз в полгода можно сделать себе выходной, тем более, что мобильных телефонов нет, никто не позвонит с криками и матом, срочно вызывая на ковёр. Потеряться и загаситься проще простого. Всё равно новых задач пока не поступало, иначе государь не отпустил бы нас просто так. Нет, можно было бы просто идти дальше по списку Ростовского, пока фигуранты дела не забились в глубокие норы, спасаясь от царского гнева, но мне требовалась небольшая передышка.

К тому же ловля изменников занятие, несомненно, полезное, но я бы предпочёл сосредоточить свои силы на другом. Например, на тех, кто желал царю и его семье смерти. Бегунки… Бог с ними, пусть убегают, пусть даже гавкают из-за кордона, пусть служат литовскому королю и тоскуют по русским просторам. А вот заговорщики, метящие на место царя, совсем другое дело. Этих надо выжигать под корень. Пока они не добились успеха в своём деле.

И первыми в моём списке были Старицкие, о которых я тоже как-то успел позабыть за время дальних поездок. Там они меня достать не могли, зато теперь, когда я вернулся в Москву, обо мне наверняка вспомнят. Гораздо лучше будет, если я вспомню о них первым. В моём деле ловить противника на контратаках — дело рискованное. Можно и не поймать.

А князь Владимир Старицкий как раз сейчас находится здесь, в Москве, вместе со своим семейством. И его матушка, княгиня Ефросинья, сейчас тоже тут, так что мне лучше бы быть настороже. Надо заняться ими вплотную, пока они сами не занялись мной.

В голове сам собой рождался план действий, хоть я и обещал себе не думать о службе. С другой стороны, это не совсем служба, а вопрос моей собственной безопасности, и поэтому приоритет у этого дела был высочайший. Одному, впрочем, тут не справиться, придётся привлекать опричников и не только. Тут пригодится и админресурс, и знакомства в приказах, и среди кремлёвской прислуги. А то и надавить на кого-нибудь придётся.

С одной стороны, внутри меня всё прямо-таки вопило, не лезь, не суйся, оно тебя сожрёт, где удельный князь, брат царя, и где ты, мелкая сошка, худородный выскочка. С другой стороны, большие шкафы громче падают. И этот шкаф мне просто жизненно необходимо было повалить и уничтожить. Пока он сам не уничтожил меня.

Глава 19

Через несколько дней я ввалился в избу Разрядного приказа в сопровождении дядьки и ещё троих опричников. Нагло и бесцеремонно, как к себе домой. Пришли мы туда не просто так.

Среди царских дьяков и думных бояр снова шли перестановки. Иоанн тасовал назначения, снимая одних и назначая других, и даже своего бывшего ближника Адашева, главу Челобитного приказа, без зазрения совести отправил на войну третьим воеводой. Боярин Вылузга пока на своём месте держался, хоть и кресло под ним изрядно шаталось.

Мы же пришли не за ним.

— Сидите, не вставайте, — приказал я, окидывая взглядом присутствующих дьяков и подьячих, которые нашего визита не ожидали вовсе.

Всем оставаться на местах, работает ОМОН.

Подчинились, но глядели обеспокоенно, испуганно. Большинство из них я так или иначе знал, по прошлым своим визитам в Разрядный приказ или косвенно, через третьих лиц. И у всех без исключения было рыльце в пушку, каждый из них так или иначе брал взятки, деньгами ли, конями, борзыми щенками, шубами или другими ценными подарками. Это можно было понять. Все хотят получить назначение получше, сидеть воеводой не в какой-нибудь глухомани за полярным кругом, а в Подмосковье. Но кое-кто из дьяков сливал информацию о русских войсках за кордон, а вот этого оставлять без внимания уже нельзя.

— Боярин Зубов, — сказал я. — Ступай за нами.

— Чего? — не понял он, поднимаясь со своего места. — Это почему вдруг?

— Потому что я так сказал, — процедил я.

За ним следили. По моему приказу, естественно, и опричникам удалось выявить его регулярные контакты с иноземцами, не только с англичанами. От всех он получал деньги, в обмен на сведения о численности русских войск. Торговал Родиной налево и направо, ничуть не стесняясь, жил не по средствам, регулярно закатывая роскошные пиры. Короче говоря, виновен по всем пунктам.

Все остальные дьяки замерли, прекрасно понимая, что это может означать, слухи об опричниках гуляли по городу, особенно после ареста князя Хохолкова и штурма его подворья. А раз уж каждый из них чуял за собой вину, то и страх пригвоздил их к месту. Они почти не дышали, чтобы не привлечь моего внимания ненароком.

Зубов оглянулся по сторонам, оценивая обстановку и свои силы. Опричники, рассредоточившись по залу, контролировали каждый метр помещения, положив руки на пистолеты, и боярин это прекрасно видел. Как и то, что никто из его сослуживцев за него не заступится.

— В чём меня обвиняют? — спросил он.

— А кто-то говорил про обвинение или арест? Или ты уже хочешь в чём-то признаться? — с наигранным удивлением произнёс я.

Он скрежетнул зубами, поправил пояс, одёрнул шитую золотом ферязь, выпрямился. Пошёл к выходу на негнущихся ногах, стараясь держаться прямо, с достоинством. Уверен, большинство из присутствующих дьяков сейчас мысленно поклялись себе больше не брать взяток. По крайней мере, в ближайшие пару недель.

Изначально, конечно, у меня была мысль гнать через Зубова дезинформацию. От реальных сведений отстранить, самого его держать на карандаше, подкидывая ложные данные, которые бы он сливал иностранцам. Такой кадр порой может быть ценнее, чем разведчик в стане врага. Но для подобных шпионских игр банально не было ресурса, ни людей, ни времени, и с учётом того, что к таким мероприятиям здесь не привыкли, дело становилось слишком рискованным. Да и всё пришлось бы делать самому, лично.

Поэтому Зубова просто и бесхитростно повязали среди бела дня. Вернее, пригласили прогуляться. Саблю у него никто не отбирал и по почкам не бил. Его повели наружу, а я зашёл в кабинет к Даниле Фёдоровичу Вылузге.

Тот хмуро царапал пером по бумаге, стоя за пюпитром. Поднял на меня взгляд, настороженный, опасливый.

— Здрав будь, Данила Фёдорович, — закрыв за собой дверь, сказал я.

Раньше я не стал бы входить вот так, без приглашения. Теперь же… Кто-то скажет, что я обнаглел, но я считал, что дьяков Разрядного приказа было бы неплохо самую малость припугнуть. И Вылузгу тоже.

— Давно не виделись, Никита Степанович, — сказал он.

Между строк ощущалось, что он с великой радостью не виделся бы ещё столько же. Нисколько бы не расстроился. Опричников начинали побаиваться, и меня тоже.

— Чем обязан? — спросил он, пытаясь скрыть пошаливающие нервы с помощью усердной работы, делая вид, будто он сосредоточенно что-то пишет.

— Да так я, заглянул просто, почтение выказать, — сказал я, оглядывая его кабинет, заваленный бумагами и документами.

— Польщён зело, — буркнул дьяк.

— Зубов твой… Немцам за серебро списки разрядные продавал, — как бы между делом сообщил я. — Ты к остальным своим дьячкам приглядись. Может, тоже кто приторговывает.

— Присмотрюсь, — осторожно сказал Вылузга. — Токмо… Чего же тут такого страшного?

Я посмотрел на него, как на идиота. Похоже, Вылузгу с этой должности тоже надо убирать.

— Коли немец знать будет, сколько у нас кого на границах, то и знать будет, сколько против нас войска выставить, — словно малому ребёнку, объяснил я. — А врага обманутым держать надо день и ночь. Обманул, считай, победил.

Мне вдруг вспомнилась известная история про то, как американцы по фотографии из «Огонька» вычислили потребляемую мощность секретных советских объектов. Тут, конечно, аналитики ЦРУ ещё не завелись, но и Зубов предоставлял уже готовую информацию, которую даже не надо как-то обрабатывать и дешифровать.

— Понял, — сказал дьяк.

— Хорошо, что понял, — хмыкнул я. — Сам тоже… Аккуратнее будь. Не ровен час, государь осерчает…

Вылузга побелел, нервно сглотнул. Если раньше царский гнев ограничивался недолгой опалой и возвращением к службе, порой даже на должность повыше прежней, то сейчас все достоверно убедились, что можно запросто лишиться головы, а не только доходного места у кормушки.

Я ещё раз посмотрел на него, улыбнулся участливо и вышел, не прощаясь. Оставляя дьяка Вылузгу трястись от неопределённости. Рано или поздно, похоже, придём и за ним.

Работа кипела. Даже без моего участия. Штат опричников рос не по дням, а по часам, учёба не прерывалась ни на день, маховик репрессий мало-помалу раскручивался всё сильнее. Опричники выметали измену. И в отличие от несбывшегося варианта истории, пока обходились без перегибов. Царский гнев сдерживала царица Анастасия, поправившаяся после болезни, излишне ретивых опричников сдерживал я, переводя на внутреннюю службу.

Короче говоря, пока русское войско отважно сражалось в Ливонии, мы воевали на внутреннем фронте против изменников и предателей. То и дело нам попадались литовские агенты наподобие Курбского, присягнувшие Сигизмунду и планировавшие бежать в удобный момент, иногда, в основном, среди татар, попадались любители крымцев, продававшие информацию им.

Сигизмунд, между тем, в войну пока так и не вступил, медлил, а русские полки под началом Мстиславского осадили ещё один орденский замок, Вильян. Ощущение было такое, что ещё чуть-чуть, и Ливония падёт целиком, как перезревшее яблоко, но немцы пока держались надеждой, что Сигизмунд не предаст и придёт к ним на помощь.

Беклемишевская башня больше не могла вместить всех желающих пожить в её подвале, и под тюремные камеры пришлось освободить место в Константино-Еленинской и Троицкой башнях. Впрочем, долго в камерах не засиживались. Одни отправлялись прямиком на плаху, другие — в отдалённые монастыри типа Соловецкого, третьи — на свободу, под надзор или домашний арест.

По каждому арестованному велось дознание и суд рассматривал все стороны, нередко отпуская схваченных по ложным доносам прямо из зала суда. У нас не было планов на поимку и палочки в журнал учёта мы не ставили, так что цели посадить как можно больше у нас не стояло. Наоборот, я ратовал за то, чтобы сажать и казнить только тех, чья вина железобетонно доказана. Например, чистосердечным признанием или вещественными доказательствами. Письмами, к примеру, как это было с Курбским.

Но даже так палача загрузили работой по уши. К нам приходили с повинной, каялись, падали в ноги, прося пощады. Таких, в большинстве своём, отправляли на покаяние в монастыри, изолируя от мира и политической жизни. Да и царь, когда видел искреннее раскаяние на лицах своих бояр и дьяков, неизменно смягчался, не желая брать ещё один грех на душу.

Далеко не все из этих помилований я одобрял, но и не мне решать, кого казнить, а кого миловать. Всё это царские дела, не мои.

Пока что волна арестов ограничивалась только Москвой и ближним Подмосковьем, на всю остальную страну пока не хватало сил и времени, хотя я достоверно знал, что там изменников ничуть не меньше, а порой даже больше. До погромов, подобных новгородскому, дело пока не дошло.

Однако и за это нас уже начали недолюбливать. Не в народе, простой народ горячо радовался, когда летели боярские головы. Среди власть имущих.

На очередной исповеди перед причастием, например, я выложил всё, в чём хотел покаяться, но отпущения грехов не получил.

— Во всём ли покаялся ты, сын мой? — строго спросил меня священник.

Я задумался, вспомнил перечисленное. Греховные мысли о бабах, чревоугодие, лень, сквернословие, непочитание церковных праздников. Вроде бы всё.

— Во всём, отче, — сказал я.

— А как же невинно убиенные? — нахмурился поп.

Лично я никого не убивал. А палач в том наверняка уже покаялся.

— Это какие? — не понял я. — Я никого и пальцем не тронул.

Короче говоря, вышел из церкви без причастия, священник меня не допустил. Для местных — наказание суровое. Для меня… Ну, остался без ложки кагора. Иван Висковатый, который руководил Посольским приказом, вообще на три года был отлучён от причастия, и ничего.

Малюту отлучили тоже. Церковь нас боялась, хоть мы пока и не трогали епископов и митрополита, чуяли за собой вину. Каяться перед царём не спешили. Церковники пока просто выжидали.

Вообще, с церковью складывалась странная ситуация, когда она владела огромным количеством земель, собирала милостыню и собственные налоги, владела собственными ремёслами и промыслами, самочинно общалась с греческими церковниками, плясавшими под дудку османского султана. Государство в государстве, фактически, и рано или поздно их тоже придётся стричь и раскулачивать, но против церкви Иоанн пока выступать не осмеливался.

А ещё очень скоро опричная служба понесла первые потери. Не во время штурмов или арестов. Васька Космач возвращался в слободу поздним вечером, в сумерках, и не доехал. Неизвестные ссадили его с лошади и зарезали, а потом сбросили в придорожную канаву, не взяв с мёртвого тела ни саблю, ни кошелёк, ни сафьяновые сапоги. Даже лошадь не увели, и она прискакала в слободу без всадника, переполошив караульных.

Ваську немедленно отправились искать, но нашли только следующим утром. Следов, естественно, никаких не осталось.

— Зарезали Ваську… — пробормотал хмуро Скуратов, глядя на бледное обескровленное лицо опричника, которого выволокли из канавы на дорогу.

Я задумчиво поиграл желваками, тоже глядя на Космача.

— Больше по одиночке не ездим и не ходим, — произнёс я. — Даже на полчасика. Даже по важным делам. Минимум двое.

— Это всё бояре… Стервецы… — прошипели в рядах опричников.

Этого можно было ожидать. Если честно, я даже думал, что это случится раньше, гораздо раньше.

— Может, бояре, может, не бояре, — хмуро сказал я. — Но не тати ночные… Вон, и мошна с собой, даже не взяли ничего.

Все до единого переглянулись, понимая, что на месте Космача мог оказаться любой из нас. Убийцам не было дела до того, кто именно едет в слободу, они увидели чёрный подрясник и сделали своё дело.

Тут даже и свидетелей не опросить, подловили Ваську на дороге, где не было ни одной избы или даже просто постройки. Остановили, зарезали, бросили и скрылись в ночи.

Сомневаюсь, что это кто-то просто вымещал свой гнев. Нет, это явный сигнал, попытка запугать нас. Чтобы мы не так рьяно относились к службе, чтобы отступили. Но судя по выражениям лиц моих подчинённых, сработал этот акт террора с точностью до наоборот. Опричники только озлобились, рассвирепели. Будь здесь хоть один подозреваемый, его порвали бы прямо тут, на месте, над трупом несчастного Васьки Космача.

— Упокой, Господи, его душу, — пробормотал вдруг дядька, размашисто крестясь, и все остальные тоже начали креститься.

В слободу отправили гонца за телегой, грузить Ваську на лошадиный круп не стали. Лошади мертвеца побаивались.

Я дважды осмотрел место преступления, но не нашёл ничего, за что мог бы зацепиться. Следы давно затоптали, бурое пятно крови впиталось в сырую весеннюю землю. Да даже оставь убийца здесь пучок волос и орудие убийства, заляпанное жирными пальцами так, что отпечатки было бы видно невооружённым взглядом, это не сильно бы помогло расследованию. Так что мы могли только ждать новой атаки, надеясь отомстить во время неё.

У меня, конечно, были подозрения. Многие желали нам смерти, но впереди планеты всей, несомненно, были Старицкие. И хотя Владимир Старицкий сейчас в числе верных государевых сподвижников, заседает в боярской Думе и всячески показывает свою лояльность, я всё равно не верил в это показное смирение.

По нему уже работали, вынюхивали всё, что могло вызвать подозрения, но Старицкий был достаточно опытным интриганом, чтобы не оставлять улик. И его матушка тоже. Пока ощутимого результата добиться не удалось. Да, какие-то малозначительные слухи удавалось собрать, но ничего крамольного в них не было. Старицкий даже супруге не изменял, наоборот, был примерным семьянином и богобоязненным человеком, посещая вместе с царём все церковные службы.

Вот только я знал точно, что он причастен не только к нападению на моего человека, но и замышляет против царя. И новое нападение не заставило себя ждать.

Я, хоть и запретил опричникам передвигаться по одиночке, сам этим запретом часто пренебрегал, хоть и понимал, что являюсь приоритетной целью. Служба требовала от меня то находиться в слободе, то мчаться в Кремль, то рыскать по Москве, то гнать ещё куда-то, и всякий раз брать с собой сопровождение попросту не получалось.

На меня уже нападали вот так, исподтишка, пытаясь подкараулить в сумерках, и я старался не казать носа из слободы после того, как стемнело, но в тот раз мне срочно надо было появиться в Кремле, и я мчался на рысях к городу.

Выстрел раздался внезапно, громыхнул так, словно где-то поблизости доской ударили по доске. В меня не попали, но лошадь перепугалась, встала на дыбы. Я с силой сжал её бока коленями, чтобы не вылететь из седла, натянул поводья одной рукой, другой выхватывая пистоль, который всегда носил заряженным. Громыхнул второй выстрел, моя лошадь с жалобным ржанием начала падать набок, и я выстрелил на дым, почти не целясь. Одну ногу мне удалось вытащить из стремян, вторую — нет, и лошадь рухнула, придавив меня. Я успел только выхватить второй пистолет.

Повисла гнетущая тишина, неизвестные враги не осмеливались выйти к дороге, справедливо опасаясь, что я пристрелю кого-нибудь из них, но и я, укрывшись за убитой лошадью, не мог высунуться без риска, что пристрелят уже меня. Улица этим вечером была пустынной и безлюдной, московские окраины с наступлением вечера становились не самым приятным местом для прогулок.

— Эй, опричник! Живой⁈ — раздался хриплый голос со стороны придорожной канавы.

Разглядеть, кто это там гавкает, я не мог. Отвечать я не стал, слишком был занят тем, что высвобождал застрявшую под павшей лошадью ногу. Слава Богу, не сломана.

— Слышишь, пыхтит, небось пораненый, — сказал другой голос.

— Ну раз пораненый, надо милосердие оказать, — насмешливо произнёс первый. — На свидание с хозяином его Сатаной отправить.

Сатаной? Ну только покажись, паскуда. Курок на другом пистоле уже взведён.

Глава 20

Я лежал за трупом своего верного скакуна, выжидая удобного момента. Неизвестные убийцы подстрелили мою лошадь, и церемониться я не буду, но хотелось взять живьём хоть кого-нибудь из них. Если, конечно, получится.

— Поди глянь, — послышалось сдавленное шипение.

— А чего? Сам иди! — прошипели в ответ.

Похоже, я успел заиметь достаточно грозную репутацию, раз уж эти мерзавцы так боятся пойти и проверить, не помер ли я. С одной стороны, это даже как-то льстило. С другой… В следующий раз будут нападать всемером, чтобы наверняка.

Я крепче стиснул рукоять пистоля, мокрую и скользкую от крови, то ли моей, то ли лошадиной, замер, затихарился. Вскоре со стороны канавы послышались осторожные тихие шаги. Сердце гулко стучало в ушах барабанной дробью, в глотке пересохло, адреналин в крови вызывал довольно неприятное ощущение. Но я вынужден был терпеливо ждать, пока хоть кто-то из этих ублюдков покажется на линии огня.

Павшая лошадь надёжно укрывала меня от их взглядов, но если меня обойдут с двух сторон одновременно, то мне несдобровать. Но нападавшие оказались слишком ленивы или самоуверенны, чтобы пойти вдвоём.

Бородатая рожа татя в меховой шапке показалась в прицеле, но я не стал стрелять до тех пор, пока не увидел его корпус, чтобы не промахнуться. Чтобы выстрелить наверняка. Я взял на мушку середину его груди, и только потом нажал на спуск. Тать шёл с пищалью в руках, и вскинуть её попросту не успел.

Пистоль оглушительно бахнул рядом с моим ухом, с полки брызнули остатки раскалённого пороха мне прямо в лицо, всё затянуло серым дымом. Я подскочил, сунул разряженный пистоль за пояс, достал другой, последний.

— Он Михайлу подстрелил, падлый! — выкрикнул кто-то из-за дымовой завесы.

Противники мои все с пищалями, к гадалке не ходи. В этом их преимущество, но в этом же и их слабость. Знать бы только точно, сколько их там. Одного я точно пришил, но это ещё не всё.

— Сбоку обходи! — приказал хриплый голос.

Значит, осталось не меньше двух. Я, пользуясь прикрытием порохового дыма, ушёл чуть в сторону и залёг на обочине, внимательно вглядываясь в полумрак. Было бы неплохо взять кого-то из них живьём и допросить со всем тщанием, с пристрастием, но я понимал, что шансы на это невелики.

Я ждал, лёжа на земле и чувствуя, как холодная весенняя грязь вытягивает тепло из моего брюха, а влага просачивается сквозь одежду к коже. Второй негодяй осторожно крался к убитой лошади с пищалью наперевес, по широкой дуге, и не заметил меня, лежащего чуть в стороне. У меня даже получилось хорошенько прицелиться.

Ещё один выстрел прогремел во тьме. Голова моего несостоявшегося убийцы разлетелась на клочки, он рухнул прямо на дороге, в тот же момент зазвучала другая пищаль, и пуля прожужжала аккурат надо мной. Неизвестный стрелок бил на вспышку, не иначе.

У меня заряженных пистолей не осталось, а вот у моих противников вполне могли иметься, да и перезарядить им никто не помешает. Это я тут ползаю в грязи, на дороге, на виду. А они сидят в придорожных кустиках, в укрытии. Я, размешивая холодную жидкую грязь локтями и коленками, пополз к убитому, чтобы забрать его пищаль. Вот тебе и попаданец, вот тебе и высокие чины, что, хотел советы раздавать и в потолок поплёвывать? На-ка, выкуси.

Пищаль мертвеца оказалась фитильной, старой, и фитиль, естественно, после падения в грязь погас и насквозь промок, так что я лишь выругался сквозь зубы и потянул из ножен саблю. Придётся кинуться в рукопашную. Главное, добраться до противника прежде, чем он успеет вскинуть свою пищаль.

Но то, что нападавшие пользовались не новыми кремневыми, а старыми фитильными, давало мне надежду. Возможно, получится успеть, потому что фитильные пищали совсем не так скорострельны, а я по привычке считал секунды так, будто против меня стояли мои собственные стрельцы.

— Ну, с Богом, — шёпотом выдохнул я, подскочил, крепко сжимая саблю, и рванул к противоположной стороне дороги, к кустам, в которых засел противник.

Или я, или они. Уйти мне отсюда всё равно не дадут. Не после того, как я застрелил двоих, да и вообще, не для того они меня подстерегали на дороге, чтобы просто так отпустить, поэтому иного выхода я не видел.

В кусты я вломился, словно лось во время гона. Сабля моя рассекла воздух, вспышка пороха ярким пятном ослепила меня на мгновение, но это была судорожная попытка неопытного стрелка защититься от моего удара. Шомпол тёмным росчерком просвистел над нами, я полоснул незадачливого татя саблей по груди, тут же отскочил назад, защищаясь от вражеского выпада. В кустах их оказалось двое.

Сапоги разъехались в жидкой грязи, я чудом удержал равновесие, неловко взмахнув саблей. Цели мой удар не достиг. Оставшийся в живых тать прорычал что-то невнятно, попытался садануть меня прикладом. Я вскинул саблю, ударил наотмашь, клинок звякнул о железный ствол пищали.

— Шайзе! — прокряхтел мой соперник.

Вот это новости. Немец, что ли?

Он вдруг с силой толкнул меня назад, пользуясь превосходством в весовой категории, я отлетел, теряя равновесие. Думал, он ринется вдогонку, но нет. Он вскинул пищаль и наставил на меня, вот только выстрелить я ему не позволил, рванул в сторону, а затем чиркнул носком сапога по грязи, окатывая его целым облаком мелкой жидкой дроби, чтобы сбить с толку. Грязь облепила его лицо, а я подскочил и с силой треснул его саблей плашмя прямо по темечку.

Всё было кончено.

Я тяжело вздохнул, осматривая в темноте место нашей схватки. Всё заняло считанные минуты, хотя мне казалось, будто я провёл здесь уже весь вечер. В этих кустах меня поджидали, и в этих же кустах встретили свою смерть. Впрочем, двое из нападавших были ещё живы, один — тяжело ранен, другой валялся в отключке после удара по голове.

Раненый лежал на спине и глядел в небо, шлёпая пересохшими губами в попытках прошептать молитву. Сабельный удар раскроил ему грудную клетку. Не жилец. Кто там хотел проявить ко мне милосердие? Я достал нож из-за пояса и без зазрения совести добил подранка. Второму я раскроил голову, но удар саблей плашмя только разбил кожу, черепушка его сохранила своё содержимое.

Я доковылял до второго, посмотрел в лицо, пытаясь узнать. Нет, раньше нигде не видел. Ткнул его сапогом в бок. Тот слабо застонал. Сотрясение мозга ему обеспечено, это точно.

Их лошадей поблизости видно не было, разве что в кустах я нашёл их лёжку и остатки вечерней трапезы. Придётся тащить этого ублюдка на собственном горбу до слободы. Или допросить здесь, не отходя от кассы. Выстрелы в темноте могли переполошить караульных в слободе, но это не точно, потому что к постоянным выстрелам все привыкли. Пальба тут шла ежедневно, разве что по выходным и праздникам затихала, но сегодня был обычный будний день.

Идти к слободе пешком было далековато. Единственную лошадь подстрелили эти молодцы, так что придётся либо останавливать кого-то проезжего, либо использовать старое народное средство передвижения, то есть, на пешкарусе. Надеяться на то, что найдётся ещё один такой же дурак, который отправится по темноте, не стоило.

Пленный снова застонал, начал ворочаться на земле, я подошёл к нему, снова заглянул в лицо.

— А, шайзе… — хватаясь за голову, протянул он.

Вот так удача.

— Вставай, швайнехунд, хенде хох, — проворчал я, снова ткнув его сапогом под рёбра.

Он не отреагировал. Видно, удар вышел чересчур сильным. Доверни я кисть хоть немного, развалил бы его от макушки и до середины груди, как пить дать.

— Ишь ты, недобиток… — буркнул я.

Что с ним делать, я так и не мог решить. То ли допросить здесь, то ли волочь на себе в слободу. А если это не последний, и где-то поблизости шастают его сообщники?

— Сколько вас было? — угрюмо спросил я.

Пленный меня проигнорировал, и мне пришлось повторить вопрос, кольнув его ножом в бедро, до опасного близко к его причиндалам.

— Фир… Четыре… — ответил он.

— И чьих будете? — спросил я.

Он нервно сглотнул, понимая, что может сейчас стать первым человеком, которому сделают обрезание в полевых условиях.

— Не понимай, — сдавленно произнёс он.

— Кому служите? — перефразировал я. — Кто платит вам?

Немец, выглядевший, впрочем, как самый обычный русский, устало прикрыл глаза, вздохнул.

— Их… Не знаю, вон главный… Он дела вёл… — кивнул он в сторону мёртвого товарища, который ещё даже не успел остыть.

Конечно, вали всё на мертвеца. Вернейшее средство, но я в подобную чушь не верил. О чём сразу дал понять ещё одним тычком ножа.

— Вспоминай, — сказал я. — Или тебе память освежить надо?

— Нет, нет! — забормотал пленник.

— Назовись, — приказал я.

Всегда лучше развязать язык, начав с самых простых вопросов, вывести на диалог. Имя, звание, номер воинской части.

— Яков Иванов сын, — сказал немец.

— Из тебя такой же Иванов сын, как из английской королевы, — буркнул я. — Как есть, назовись.

— Якоб… Шефер, — сказал он.

— Откуда взялся такой? — спросил я.

Немцев на русской службе было ещё не так много, как при Петре, но иногда встречались. В основном, из бывших пленных, взятых в Ливонии.

— Из Дерпта, — сказал немец.

— Кто велел на слуг государевых нападать? — спросил я.

— О майн готт… — вздохнул он.

Я немного пощекотал его острием ножа, напоминая о том, что ему лучше бы отвечать на мои вопросы без долгих раздумий, иначе я в его ответы не поверю.

— Сказали нам… Душегуб тут поедет, убийца известный, — сказал он. — Серебром заплатить обещали.

— Кто? — хмуро спросил я.

— Не знаю, — нервно сглотнув, ответил Шефер.

Я резко схватил его за правую руку, рубанул ножом по указательному пальцу. Больше ему из пищали не стрелять. К чести немца, он не завопил и даже не зашипел, дёрнулся только.

— Кто, — сказал я ровным тоном.

Чтобы немец понимал, что может лишиться ещё пары пальцев.

— Боярин какой-то… — скривившись от боли, сказал он.

— Какой? — вздохнул я.

— Не знаю имени… Захар с ним рядился, мы поодаль стояли, — баюкая повреждённую руку, сказал немец.

— Лошади ваши где? — спросил я, чувствуя, что уже устал от этого допроса и немного озяб в мокрой одежде.

Пусть лучше им займутся профессионалы. Я никогда мастером допросов не был, а вот среди опричников уже имелись способные люди.

— Да тут вон… За огородами… — процедил немец.

— А дружков твоих там за огородами нет? — усмехнулся я, начиная перезаряжать пистолеты один за другим. — Смотри, я ведь тебя быстрее прирежу.

— Нет, — сказал он.

— И даже лошадей не сторожит никто? — фыркнул я.

На окраине-то Москвы, вечером, где тебя натурально могут оставить без сапог, если вдруг потеряешься и начнёшь щёлкать клювом.

— Мальчишка там, — скривился мой пленник. — Один.

— Не люблю, когда мне врут, — покачал я головой.

Бить или ещё как-то наказывать, однако, не стал. Немец и без того глядел на меня волком. Я связал его руки за спиной, ткнул пистолем в спину.

— Веди.

Шагать по темноте, конвоируя пленного, удовольствие так себе. Ладно хоть идти оказалось не так далеко, и за огородом на самом деле обнаружилась стоянка, где под присмотром мальчишки-подростка топтались на месте осёдланные лошади.

— А ну, стоять, — приказал я, целясь в него из пистоля. — Руки вверх.

Мальчишка подчинился.

Вскоре я уже сидел в седле, а двое пленных шагали позади со связанными руками. Мы вернулись к дороге, на место побоища, погрузили мёртвых на остальных лошадей, а я собрал их оружие в свёрток и приторочил к своему седлу. На дороге осталась лежать только убитая лошадь, Гюльчатай, прошедшая со мной полстраны, и я тоскливо взглянул на неё в последний раз.

А затем мы отправились к слободе.

— Никита Степаныч! Что случилось⁈ — вместо доклада воскликнул караульный, завидев меня, грязного с головы до пят.

Хотя больше он удивился, наверное, двум связанным пленникам.

— Этих в поруб, — распорядился я. — Допросить, прямо сейчас. Меньшого не трогать, большего дозволяю с пристрастием допросить. Потом доложите.

— Есть!

В слободе тут же поднялся переполох, но я в нём не участвовал, я отправился в баню, отмываться и греться. А моих пленников потащили на допрос, и я знал, что опричники вытянут из них куда больше информации, чем сумел вызнать я. Если не из немца, то из мальчишки тоже наверняка удастся что-нибудь вытащить.

И ко мне прямо в баню заявился дядька, чтобы наброситься на меня с руганью.

— Ты совсем ошалел? Опять один ездил⁈ — воскликнул он. — Всем говорил, а сам-то?

— Дядька, ну ты хоть выйди, — смутился я.

Леонтий тоже смутился, но не вышел, просто отвернулся.

— Ты смерти моей хочешь, Никитка? — спросил он. — Куда вот ты один опять гонял?

— В Москву, — сказал я.

— В Москву… — сварливо передразнил он. — Меня чуть удар не хватил сейчас, когда про тебя сказали!

— А чего сказали-то? — не понял я.

— Что с пленными приехал, в крови весь, в грязи!

— Так приехал же, — пожал я плечами.

Но я его понимал. Я для него был почти как родной сын, с самого малолетства.

— Смотри у меня, допрыгаешься! — напоследок погрозил мне кулаком дядька.

Я помылся, переоделся в чистое, утёрся полотенцем, вышел на двор. Давно уже стемнело, опричники отправились спать, и только караульные с факелами прохаживались по периметру, следя за порядком в слободе.

С одной стороны, нужно было пойти и проведать наших новых гостей. С другой, мне хотелось лечь на лавку и уснуть, внезапная схватка меня изрядно так потрепала, и всякий раз, когда я закрывал глаза, мне мерещилось, что первый выстрел из засады попадает не в лошадь и не мимо, а в меня, и от этого становилось не по себе.

Как говорится, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, так что я пошёл к допросной. В слободе давно уже выстроили всю необходимую инфраструктуру и собственную небольшую тюрьму тоже. В допросной как раз заканчивали обрабатывать немца. Один опричник, писарь, царапал пером на бумаге стенограмму допроса, второй раз за разом повторял одни и те же вопросы в разных вариациях.

— Чем порадуете? — спросил я, глядя на Якоба Шефера, устало смотрящего в никуда.

— Вот, гляньте, — писарь протянул мне листок.

Я взял его осторожно, чтобы не смазать чернила, вчитался в сплошные строчки без пробелов и знаков препинания. В принципе, всё то же самое, что он и говорил мне там, на дороге. Разве что здесь немец вспомнил побольше разных подробностей. Назвал имена всех своих павших товарищей, сумму, которую им обещали, и так далее. Запел соловьём, короче говоря.

— Второго допрашивали? — спросил я, возвращая листок писарю.

— Маленько, — сказал другой опричник. — Припугнуть немного пришлось, но тоже заговорил как миленький.

— Говорил же, меньшого не трогать, — нахмурился я.

В конце концов, мальчишка только сторожил коней. Стрелял в меня Шефер со своими дружками.

— Так никто и не трогал, Никита Степаныч! — возмутился опричник. — Только инструмент показали!

— Ладно, — проворчал я. — Давайте сказку его сюда.

Писарь подал мне другой листок, исписанный мелким убористым почерком. Пришлось немного поломать глаза, чтобы прочесть, особенно при недостатке освещения, но я справился.

Мальчишка оказался куда более ценным источником информации, заложив абсолютно всех, и своих нанимателей, и своих товарищей, оставивших его стоять на стрёме. Похоже, Шефер не имел никакого представления об опричниках. А вот парнишка успел наслушаться всякого, и теперь выслуживался как только мог, пытаясь спасти свою жизнь.

И, что самое ценное, он раскрыл имя того, кто платил им за устранение опричников. Это оказался один из бояр, а если точнее, то боярин Хлызнев из рода Колычевых. Богдан Никитич Хлызнев-Колычев. И пусть это имя я слышал впервые, а мальчишка вполне мог назвать первого попавшегося боярина в попытке выгородить себя, всё равно стоит эту наводку проверить.

Глава 21

На следующий же день я почти с рассветом прискакал в Кремль. Бояр в Москве много, и Колычевых немало, но Хлызнев был только один, и я знал, где мне подскажут, кто это такой, и где можно его найти.

Я снова приехал в Разрядный приказ. Дьяки при моём появлении затихли, испугались, будто я снова пришёл за одним из них, но я поспешил их успокоить.

— Здравы будьте, уважаемые, — произнёс я, широко улыбаясь и почтительно снимая шапку. — Я по делу.

— Какому такому делу? — настороженно спросил один из них, Иван Клобуков, мой старый знакомец.

— Узнать хотел кое-что. А вы, вестимо, о каждом служилом ведаете, — сказал я.

Дьяки заметно расслабились, но мой визит наверняка ещё на пару недель выбил из них желание брать взятки или ещё как-то нарушать закон.

— Конечно, спрашивай, Никита Степанович, — закивал Клобуков, всем видом демонстрируя готовность к сотрудничеству.

— Хлызнев-Колычев меня интересует, — сказал я.

— Который? — спросил дьяк.

— Э-э-э… А их много? — спросил я.

— Ну… У Бориски Хлызня старшой сын Иван, у того сын тоже Иван, новиком записан, Никита Борисыч под Казанью сгинул, у того сын Богдан… — начал расплывчато перечислять Клобуков.

Способности местных так ловко разбираться в хитросплетениях родственных отношений, в общем-то, абсолютно чужих людей, я откровенно завидовал. Я пока так и не научился. А ведь это только о живых, о текущем поколении. Местные умудрялись ещё и помнить родословные на несколько поколений назад.

— Богдан, — сказал я.

— Ну этот в Звенигороде служит, у князя Старицкого, — сказал Клобуков, обращаясь к огромной толстой книге. — Дай-ка гляну… Вроде бы как сотником…

— Этого достаточно, спаси Христос, — кивнул я.

Стоило бы догадаться, чья тень режиссирует весь этот спектакль. Кто стоит за нападениями. Опричники нынче всем этим мразям стоят поперёк горла, и нечистые на руку бояре всеми способами будут пытаться нас устранить. Либо интригами отодвинуть от государя, либо уничтожить физически. Когда эти варианты не сработают, то будут пытаться проникнуть в наши ряды и развалить изнутри, но пока я жив — я этого не позволю.

— Ну ты это, заходи, если что, спрашивай, всегда поможем, подскажем, — затараторил Клобуков.

— Конечно, конечно, — улыбнулся я.

Звенигород, значит. Ближнее Подмосковье, хотя по нынешним меркам, не совсем ближнее. Но рядом. За день обернуться можно.

Сразу я туда не поехал. Нужно было всё обдумать, поразмыслить, как сделать так, чтобы не спугнуть ни Хлызнева, ни его хозяев. Вместо этого я отправился к царю. Иоанна стоило поставить в известность, прежде чем ехать за людьми Старицких, иначе может получиться такая неловкая ситуация, что Старицкие, по требованию царя живущие в Москве, сделают свой ход, пока мы ездим в Звенигород. В Москве у них тоже есть свои люди, и при царском дворе тоже.

Государя удалось застать в Кремле, и он принял меня незамедлительно, в последнее время я нечасто беспокоил его своими визитами. И раз уж я напросился на приём, то ситуация должна быть как минимум незаурядной.

Он принял меня в присутствии своего лекаря, который мазал Иоанну колени какой-то жирной мазью.

— Здрав будь, государь, — чуть поклонился я и покосился на совершенно лишнего здесь врачевателя.

— Вишь, над тем и работаем… — мрачно пошутил царь. — И тебе не хворать, Никитка. С чем пожаловал?

— По делу… Особому, — сказал я.

— Говори, он по нашему не разумеет всё равно, — махнул рукой царь.

Лекарь и впрямь даже ухом не повёл, с каменным лицом продолжая втирать мазь.

— Do you speak English? — обратился я к лекарю. — Sprechen Sie Deutsch?

— Ja! — улыбнулся вдруг лекарь и разразился быстрой тирадой на немецком.

Ни слова не понял.

— Мы же с немцами воюем, — удивился я, наблюдая за реакцией лекаря.

Тот быстро покосился на царя, видимо, чтобы проследить за его реакцией.

— С Ливонией, — исправил меня Иоанн.

— Врёт твой лекарь, всё он разумеет, — кисло произнёс я.

Царь нахмурился, оттолкнул немца от себя, заглядывая ему в лицо. Немец заметно испугался.

— Nein! Nein! — зачастил он.

— Нет, говорит, не разумеет, — перевёл я.

— Вот ведь… — проворчал Иоанн, явно жалея о том, что успел при этом лекаре сболтнуть. — А ну, пошёл прочь, собака!

Это он тоже понял без всякого перевода. Спешно засобирался, сгребая свои склянки и микстуры.

— Василий! — царь кликнул рынду, в покои вбежал охранник, готовый к любому приказу. — Дохтура уведите. Под стражу взять его.

— Слушаюсь! — гаркнул рында, крепко схватил врача за локоть, потащил прочь.

Тот почти не сопротивлялся.

— Всё-то переполох вокруг тебя, Злобин… — недовольно произнёс Иоанн.

— То не моя вина, государь, — пожал я плечами.

— Знаю, — сказал он. — Ну, с чем пришёл?

Я помолчал секунду, подбирая слова и думая, с чего начать. Старицкого царь уважал, в конце концов, это был его двоюродный брат, с которым они вместе прошли через многое. Владимир Старицкий и в походы с ним ходил, и на богомолья, и в Думе неизменно занимал сторону Иоанна, и в Москве вместо царя оставался во время его отлучек. И во время болезни царя беспрекословно присягнул малолетнему царевичу, хотя большинство приближённых отказались целовать крест на верность маленькому Дмитрию. Короче говоря, прилежно играл роль верного союзника и сподвижника.

— Хлызнев-Колычев супротив нас, опричников, татей нанял, — сказал я. — Одного убили. Меня убить пытались.

— Хлызнев? Сын? Или внук? — насторожился царь.

— Богдан Никитич, — сказал я. — Владимира Старицкого человек.

Иоанн Васильевич откинулся назад в кресле, вздохнул, провёл рукой по лицу. Услышать такое известие должно быть неприятно.

— Точно ли он? Может, Ивашка Хлызнев? — уточнил царь.

— Как нам тать поведал, так я тебе и говорю, государь. С его слов, — сказал я.

Жаль, не догадался прихватить с собой протокол допроса, Иоанн наверняка почитал бы с большим интересом.

— Может, навет? — не оставлял надежды Иоанн.

— Может и навет, — кивнул я. — Вот я и хотел у тебя дозволения спросить. В Звенигород съездить, Хлызнева поспрашивать. Князя Старицкого, знаю, не позволишь тревожить.

— Ох, грехи мои тяжкие… — вздохнул государь.

Он задумался, замолчал. Детство, проведённое среди боярских интриг, в этой банке с пауками, отравившими его мать, Елену Глинскую, научило его не доверять никому. Он и мне сейчас не доверял, это было заметно, однако и игнорировать мои слова он тоже не мог. А двоюродному брату он хотел верить, всё же, родная кровь. Даже жаль стало его разочаровывать.

— Что ж… — пробормотал Иоанн. — Ежели надо… Поезжайте в Звенигород, берите Хлызнева. Татей своих ему покажете. Признает или нет.

Не совсем то, чего я ожидал. Но тоже неплохо, лучше, чем ничего.

— Слушаюсь, государь, — снова поклонился я.

Способ, предложенный царём, не слишком-то хорошо подходил для нашего дела. Нет ничего проще, чем на очной ставке просто сделать каменное лицо и сказать, что впервые видишь этих людей. А что хуже всего, двоих наших пленных Богдан Никитич Хлызнев мог и не видеть вовсе, потому что, по словам немца, договаривался обо всём другой человек. Трупы, конечно, тоже можно показать, похоронить их пока не успели. Но мёртвые, как известно, не рассказывают сказок.

Я помчался к слободе. Дядька, теперь сопровождающий меня везде без исключений, молча ехал следом, а я думал, кого взять с собой в Звенигород, чтобы это не выглядело так, будто опричники собрались на войну с целым городом. Для того, чтобы взять сотника, нужно немного больше людей, чем трое штурмовиков, хотя я очень надеялся в этот раз обойтись без кровопролития. Всё должно быть добровольно, по обоюдному согласию. Думаю, двух десятков хватит.

Утром следующего дня мы поехали напрямик через Москву, и процессия из двух десятков всадников в чёрном внушала страх врагам государства. Все почтительно расступались перед нами, долго глядели вслед, гадая, за кем в этот раз выехали опричники. Высказывали самые безумные варианты, но не угадал никто. Звенигород находился почти в полусотне вёрст от Москвы, и никому даже в голову не пришло, что мы выехали туда.

Будь я один, можно было бы проскакать весь этот путь на почтовых лошадях и к вечеру уже снова быть в Москве. С отбитой задницей и гудящими ногами. Но мы ехали целой толпой, и поэтому Звенигород показался на горизонте лишь к вечеру.

Сразу въезжать в город не стали, остановились в посаде. Всё-таки двигались не на автобусе и не на электричке, и после долгой дороги стоило немного передохнуть. Решили переночевать за городом, на постоялом дворе, а уже утром отправиться за Богданом Хлызневым. С одной стороны, правильное решение. За ним нужно отправляться на свежую голову, с полными силами, с другой стороны, он непременно узнает о нашем прибытии в Звенигород.

Но пока мы не окружили подворье с ним внутри, беспокоиться Хлызневу не о чем. Мало ли куда могут ехать царские опричники, впереди ещё полстраны, и нет ничего удивительного в том, что кто-то остановился возле Звенигорода. Говорить о цели нашего путешествия было строго запрещено, её и знали-то не все из опричников. Просто чтобы кто-то не проболтался ненароком.

А уже наутро мы въехали в город. Хотя по моим ощущениям Звенигород больше напоминал село, пусть даже с укреплённым кремлём и монастырём неподалёку.

Поехали сразу к кремлю, который представлял собой сравнительно небольшое деревянное укрепление. Если где-то и искать сотника, то только там. На всякий случай спросили у какой-то местной старухи, где Хлызнева найти, удостоверились в том, что сразу всё верно предположили.

Впустили нас в кремль без лишних расспросов, слухи о верных псах государевых давно уже достигли и Звенигорода тоже. Я назвался, спросил у городового стрельца, где искать сотника Хлызнева, и всё. Препятствовать нам никто даже и не думал.

Опричники быстро рассредоточились по двору, незаметно беря под контроль всё свободное пространство, проходы и ворота, я, в сопровождении дядьки, Малюты и ещё троих опричников, пошёл за сотником.

Ему, видимо, о нашем приезде доложили. Либо увидел нас из окна, потому что застали мы его не в самом лучшем виде. Пришлось снять дверь с подпятников, чтобы до него добраться, он забаррикадировался в одной из светлиц и спешно собирал вещи в тщетной попытке от нас убежать.

— Стой на месте, — приказал я, когда двое опричников ворвались к нему и взяли его на мушку.

Хлызнев-Колычев, оказавшийся довольно молодым парнем с короткой клочковатой бородой, замер недвижно, переводя испуганный взгляд то на меня, то на пистолеты в руках моих бойцов.

— Богдан Никитич? — спросил я на всякий случай.

Тот медленно моргнул.

— Я это, да, — сдавленно произнёс Хлызнев.

— Вину за собой почуял? — хмыкнул Скуратов.

— Я ничего не делал! — воскликнул он.

Значит, точно почуял.

— А чего так всполошился тогда? Как на пожаре, — сказал я. — Поедешь с нами, в Москву.

— З-зачем? — спросил он, наверняка уже рисуя в своём воображении эшафот, толпу людей и топор палача над его шеей.

— По делу государеву, — сказал Малюта.

Хлызнев не то всхлипнул, не то вздохнул. Выбора у него не было, поедет с нами, главное, чтобы не наделал глупостей сейчас или в дороге. Глядя на него, у меня возникало странное ощущение жалости и омерзения одновременно, с виду он не был похож на человека, способного отдать приказ на убийство опричников. Готов руку дать на отсечение, что Хлызнев служил этакой прокладкой, проводником чужой воли, не больше. Может быть, нашёл исполнителей, договаривался обо всём. Но идея убивать опричников точно принадлежала не ему.

Однако всю ответственность за содеянное придётся нести именно Богдану Хлызневу-Колычеву. Сомневаюсь, что боярский суд его оправдает.

Сотник Хлызнев покорно дал себя увести. Вероятно, понял, что глупостей делать не стоит, иначе можно серьёзно огрести, причём даже ногами. Я окинул взглядом его светёлку, по которой словно прошёл Мамай.

— Степан! Кирилл! Обыщите здесь всё, — приказал я. — Потом спускайтесь.

Опричники начали профессионально шмонать сундуки и шкафчики, а я пошёл во двор кремля, вслед за нашим клиентом. Тот растерянно озирался по сторонам, везде натыкаясь взглядом на фигуры в чёрных подрясниках. Звенигородские стрельцы к аресту сотника отнеслись, можно сказать, равнодушно. Поглядывали издалека, но не вмешивались, да шептали друг другу на ухо самые невероятные небылицы про опричников.

Воевода Звенигорода к нам так и не вышел.

Обратно в Москву мы отправились незамедлительно, на этот раз не жалея лошадей. В слободе их ждёт отдых, а нас — опять работа. Хлызнев ехал с нами практически добровольно, даже не пришлось его вязать его. Мы только забрали у него саблю и ножи, просто на всякий случай. Поначалу он пытался расспрашивать опричников, узнать хоть что-нибудь, но вскоре перестал, когда понял, что отвечать ему никто не собирается.

В Москву приехали уже затемно. Вернее, в слободу, потому что саму Москву мы проехали насквозь. Сразу проводить очную ставку не стали, разместили Хлызнева в одной из избушек, приставили к нему охрану. Ночью Хлызнев попытался выбраться через дымоход, но не преуспел.

Очную ставку с нанятыми татями устроили следующим же утром. Богдан Никитич старательно делал вид, что не знает этих людей. Он и в самом деле мог их не знать. Договаривался он с покойным уже татем, но мальчишка уверенно показал на Хлызнева, мол, видел его. Он, дескать, обещал им аж по рублю за каждого убитого опричника, и они вышли на охоту.

Показали и покойников, начавших уже пованивать. Я внимательно наблюдал за реакцией молодого боярина, и тут он тоже невольно выдал себя. Дёрнулся, завидев труп того, с кем заключал сделку, хотя на всех остальных смотрел равнодушно. Этого оказалось достаточно.

Хлызнева тотчас же взяли под стражу, посадив уже не в избу, а в холодную, ну а я вновь отправился в Кремль. Придётся Иоанна Васильевича немного расстроить.

Допрашивать сотника пока не стали, на это ещё будет время. Я уже и так знал, что он скажет, когда расколется. Что на всё это дело его подбил князь Владимир Старицкий, двоюродный брат царя, третий в очереди на престол Московского царства. Или его матушка, княгиня Ефросинья Старицкая, опытнейшая интриганка.

Царь принял меня в своём рабочем кабинете, крохотном закутке Кремля, от которого у кого-нибудь мог бы случиться приступ клаустрофобии.

— Здрав будь, государь, — поприветствовал я его. — Взяли мы Хлызнева, поспрошали. Виниться не винился пока, но чую, есть на нём грех. Только чужой.

— Чужой? — не понял Иоанн.

Он снова стоял у пюпитра и лично, собственной рукой, писал какое-то очередное письмо.

— Чужой, государь, — кивнул я. — Самому бы ему смелости не хватило чужую смерть покупать.

— Вот как? — хмыкнул царь. — И чей же грех на нём?

Он и сам прекрасно знал ответ. Знал, но не желал произносить это имя вслух, не хотел признавать, что его двоюродный брат пошёл на такое преступление, пусть и чужими руками. Хотел, чтобы я назвал имя. Чтобы всегда можно было пойти на попятную и сказать, что это я ошибся, а не он.

Вот только я не ошибался.

— Владимира Старицкого, государь, — сказал я.

Иоанн тяжело вздохнул, перекрестился, пробормотал короткую молитву. Я видел, как идёт борьба в его душе, как он не хочет признавать очевидное, как он устал от постоянных интриг и заговоров, опутывающих его с самого детства. Желание пресечь все эти заговоры всё-таки победило.

— Владимира, говоришь… — прикрыл он глаза, стискивая пальцами край пюпитра. — Будет тебе Владимир.

Глава 22

Обещанного, как говорится, три года ждут. Я рассчитывал, что царь даст мне приказ брать Старицкого немедленно, пока он находится в Москве, здесь, под боком, но Иоанн почему-то медлил, осторожничал. Это было полностью в его характере, царь семь раз отмерял, прежде чем отрезать, но лично меня это несколько раздражало.

Хлызнева-Колычева, однако, взяли под стражу по приказу царя, и на этом дело пока заглохло, а мы снова погрязли в рутине. Я негласно установил за Старицким наблюдение, насколько это было возможно с нашими ограниченными ресурсами. Всё же внедрить в его окружение своих людей было нереально, князь принципиально не набирал новых слуг в Москве, а привозил из своей вотчины. Так, в принципе, делали почти все.

Я каждый день мотался из слободы в Москву по делам и не только, регулярно встречался с Евдокией, несколько раз заехал к мастеру Рыбину и на Пушечный двор к мастеру Ганусову. Всё шло своим чередом.

Ездить приходилось в сопровождении, хоть оно мне и не нравилось, тяготило, как привязанная к лодыжке гиря. Привыкнуть к тому, что я теперь важная персона, которой требуется постоянный эскорт, я пока так и не мог.

К царю пока не ездил и не заходил, даже если по делам оказывался в Кремле, предпочитая лишний раз не мозолить ему глаза и не напоминать о себе, хотя, наверное, стоило бы. Как минимум стоило напомнить о его обещании выдать разрешение на арест Старицкого.

Время близилось уже к лету, вовсю зеленела листва на деревьях. Я с ужасом осознал, что уже почти год нахожусь здесь, а толком ничего так и не сделано. Ну, разве что патрон внедрил, да то бумажный, а не промежуточный. Самогонный аппарат, который я всё-таки смастерил, в промышленных масштабах я пока внедрять опасался. Споить русский народ, познакомив его с дистилляцией, так себе достижение для попаданца. Да, стрельцы применяли мой устав, единороги потихоньку поступали в войска, но этого мало.

Но сколько бы я ни думал о новых свершениях и прорывных изобретениях, ничего толкового в голову так и не приходило. Все мои мысли были заняты службой, и на этом поприще я добился гораздо больших успехов. Изменники и предатели лишались постов, чаще всего вместе с жизнью, а те, кто ещё не успел предать, получали шанс передумать, опасаясь за свои жизни. И одно только это, на мой взгляд, укрепляло государство.

В Ливонии война тоже шла ни шатко, ни валко, армия Мстиславского громила орденцев в поле, вела осады с переменным успехом и без громких побед. Все ждали, когда в войну вступит Сигизмунд со своими ратями. Но Сигизмунд осторожничал. Или ждал, когда русская рать ослабит Ливонию настолько, что её можно будет забрать самому.

Короче говоря, ни у меня, ни в Московском царстве ничего особенного не происходило. До тех пор, пока в мою избу не ворвался вдруг Леонтий, взъерошенный и перепуганный.

— Никитка! Пожар! — воскликнул он.

Я подскочил на месте. Пожар это серьёзно, учитывая, что абсолютно все здания тут, кроме Московского Кремля и церквей, строились из дерева. Москва горела регулярно. Её и строили-то, заканчивая улицы тупиками, «концами», чтобы огонь не пролетал сквозь весь город, а сам собой гас, после того, как выгорит тот или иной конец. Это даже за крупные пожары не считали.

— Где пожар? — спросил я.

Погода в последние дни стояла сухая и ветреная. Идеальная для дикого огня.

— Москва горит! — ответил дядька.

Я выбежал на двор. На западе виднелось красное зарево. Опричники, занимавшиеся во дворе боевой подготовкой, стояли и глазели на это зарево, как бараны.

— Твою мать… — выдохнул я. — Боевая тревога!

Тут же поднялась суматоха, опричники, заслышав команду, забегали по двору, закричали, повторяя команду для тех, кто не услышал с первого раза. Я и сам кинулся обратно в избу, чтобы взять всё необходимое. Москва горела, горела серьёзно, и там наверняка требовалась наша помощь.

Да, мы не пожарные. Но пожарной службы, как таковой, тут и не было, пожары тушили всем миром. Да городовые стрельцы, как и мы же, приходили на помощь в критической ситуации. Никаких пожарных машин, длинных рукавов и брезентовых курток, только топоры, багры и крючья, чтобы растаскивать и ломать горящие постройки.

Но судя по зареву на горизонте, топоры нам не понадобятся. Всё выгорит само.

С другой стороны, наша помощь всё равно пригодится, например, в борьбе с мародёрами, неизменно появляющимися в подобных ситуациях. Наше присутствие будет создавать хотя бы видимость порядка.

Опричники вскочили в сёдла, в слободе остались только несколько караульных, все остальные, даже больные и готовящиеся к дежурству, отправились со мной.

Кавалькада помчалась к Москве, на всех парах, не жалея лошадей. Зарево становилось всё ярче, с той стороны слышался какой-то нескончаемый гул, рокот. Стихия бушевала, пламя вырвалось на свободу. Никогда не видел, как горит целый город, и не думал, что доведётся увидеть, но зрелище одновременно пугало до чёртиков и восхищало до глубины души. Надеюсь, это первый и последний раз.

Навстречу нам ошалело бежали люди, спасаясь от огня. Простоволосые бабы, чумазые дети. Тащили с собой то, что могли спасти, скарб, мешки, домашних питомцев. Какая-то баба зачем-то волокла с собой здоровенную прялку. Громко брехали собаки, надрывный лай смешивался с бабьим плачем, гулко бил набат. Атмосфера царила жуткая.

И всё-таки мы ехали вперёд, чтобы хоть как-то бороться с огнём, который распространялся всё дальше и дальше. Вскоре мы достигли стены огня, перед которой мужики растаскивали по брёвнам ещё нетронутые дома, чтобы огонь не перекинулся дальше.

Наше появление восприняли с энтузиазмом. Опричники немедленно кинулись на помощь, и я тоже, не разбирая ни чинов, ни имён. На пожаре, точно как и в окопе, все равны. Мне достался багор, и я орудовал им с ловкостью черта над адским котлом. Собственно, для того на пожарных щитах и вешают багры с топорами, просто по старой привычке, даже если все здания из кирпича или бетона.

Жаркое дыхание пламени накатывало горячими волнами, ревущий огонь обжигал кожу даже на расстоянии. От жара скручивались волоски на коже, дым, хоть и быстро разносился ветром, всё равно проникал в лёгкие, даже если дышать через мокрую тряпку, щипал глаза, заставлял кашлять. Но мы стоически переносили эти страдания, помогая москвичам ломать и разбирать деревянные заборы, сараи и избы. Ломали, чтобы сохранить хотя бы часть домов.

Дым и смог, висящий в воздухе, превратил день если не в ночь, то как минимум в сумерки. Мне почему-то в голову настойчиво лезли строки Лермонтова про Москву, сожжённую пожаром, пусть даже никакому французу её в этот раз не отдавали.

— Кто-то сказывал, баба дурная свечку оставила! — крикнул один из мужиков неподалёку.

— Вот курва! — прошипел другой.

Я в эти россказни не верил, слухи бродили один другого краше, но загореться в такую погоду пожар мог и от выпавшего уголька, и от оставленной свечки, и от чего угодно. И поджечь нарочно тоже могли. Такого варианта я тоже не исключал.

— А в аду в тыщщу раз сильнее жарить будет! — сказал вдруг кто-то из москвичей.

Нам хватало и этого. Даже не заходя в огонь, почти все уже получили лёгкие ожоги, не говоря уже об опалённых волосах и бородах. Больше всего страдали руки, даже в рукавицах, и открытые участки тела. Шея, лицо.

Работали всем миром, в стороне никто не отсиживался, и даже бояре и служилые люди не считали зазорным помочь городу, особенно когда дело касалось их подворья. Я порадовался, что так и не успел купить себе недвижимость в Москве. Пожалуй, после пожара можно будет купить землю, а на ней уже выстроить себе дом. Главное, чтобы он потом не сгорел ещё в одном таком же пожаре. Они тут случались если не ежегодно, то очень часто, несмотря на все усилия по их предотвращению.

Уличённых в поджоге казнили, открытый огонь в городе разводить запрещалось, свечи и лампады в тёмное время суток для освещения использовать было нельзя, во дворах и на крышах у всех обязательно стояли наполненные бочки. Спасались как могли, но этого всё равно было недостаточно. Пожары случались регулярно.

Со стороны горящей Москвы летели клочья сажи и горячие искры, молодые пацаны, которые не могли растаскивать брёвна вместе с нами, бегали и затаптывали их, когда они прилетали и приземлялись. Жутко хотелось пить, от дыма и сажи першило в горле.

Москва выгорала. К счастью, не целиком, всего лишь несколько кварталов, остальное получилось отстоять, но даже так ситуация была чрезвычайной. Наверняка с множеством жертв и колоссальными убытками.

Я устало вздохнул и опёрся на свой багор. Оглянулся по сторонам, заглядывая в чумазые и красные лица опричников и местных жителей. Все были грязные как черти, и я тоже, от жары и ожогов почему-то начало знобить, тяжёлая давящая усталость растекалась по жилам. Теперь оставалось только ждать, когда всё погаснет само. Слава Богу, это не горящие торфяники и не туркменские врата в ад.

А потом, когда всё погаснет, нужно будет идти на пепелище и наводить порядок. Мы, к счастью, будем избавлены от необходимости собирать обгоревшие мёртвые тела, мы будем ловить мародёров и прочую нечисть, неизбежно возникающую в таких ситуациях. Как говорится, кому война, а кому мать родна.

Я подумал вдруг, мог бы я этот пожар предотвратить? Организовать пожарные команды, патрули, систему оповещения, и так далее. Скорее всего, вряд ли. Местные уже делали всё, чтобы предотвращать пожары, но в почти полностью деревянном городе из любой искры может возгореться пламя. Вот переход на новые печи, на классические русские печки и отопление по-белому, мог бы помочь, но для этого нужно налаживать массовое производство кирпича. А пока большая часть домов топилась по-чёрному, с дымниками вместо кирпичных труб, всегда существовала опасность.

Тушением пожара царь руководил сам. Вместе со своим двоюродным братом, Владимиром Старицким, разве что семью государя спешно вывезли из города. Царицу Анастасию вместе с царевичами, Иваном и Фёдором. Анастасия Романовна всё порывалась остаться в Москве, но царь был непреклонен, желая уберечь любимую жену от опасности.

Хворь от неё отступила, симптомы отравления прошли, царица чувствовала себя прекрасно, и поэтому хотела участвовать в тушении пожара, хоть как-то помочь пострадавшим, но в этот раз Иоанн настоял на своём.

Погорельцев размещали при церквях и в монастырях, пострадавших оказалось довольно много. И не только с ожогами и отравлением дымом. Кого-то придавило падающим бревном, кому-то прилетело багром, переломы, ушибы. Работы привалило всем. И надолго.

Прогорело и погасло всё только на третий день. Мы с опричниками теперь объезжали пострадавшие районы, наблюдая за порядком вместе с городовыми стрельцами. Ездили снова тройками, гоняя всякую шелупонь, решившую, подобно стервятникам, поживиться на чужом горе. Таких было немного, но всё равно находились.

Многие, правда, со слезами на глазах копались на месте своих бывших домов, выискивая хоть что-нибудь уцелевшее, и таких мы не трогали. Уцелело в пожаре немногое. Остовы печей, керамика. Даже металл местами поплавился, а про какие-то бытовые вещи, тоже отнюдь не жаростойкие, и говорить нечего.

В церквях не утихали молитвы, отпевали погибших. Настроение в целом у всего города было подавленное и угнетённое, что не удивительно. Столь масштабное бедствие кого угодно выбьет из колеи, даже при том, что в нынешние времена к смерти относились куда спокойнее. Кто-то видел в этом наказание Господне, кто-то — знак свыше, кто-то просто пользовался моментом и скупал подешевевшую землю, но в целом отношение к пожару у всех было одинаковым.

Когда всё более-менее устаканилось и наша помощь уже не требовалась, меня вызвал к себе государь.

Иоанн Васильевич, бледный от недосыпа, с огромными мешками под глазами, уставший, принял меня в Кремле, который от пожара не пострадал. Вокруг Кремля специально оставляли пустое пространство, чтобы огонь банально не мог перекинуться по ним за высокие кирпичные стены.

— Здрав будь, государь, — сказал я, как обычно, кланяясь царю.

Тот просто устало махнул рукой. Москва была его личным владением, княжеской вотчиной, и этот пожар изрядно помотал ему нервы.

— Будешь тут здравым… — проворчал он. — Порой думаешь, Господи, за что мне это всё? За что такой крест тяжкий? А потом, думаю, пустое это всё в сравнении с Его крестом…

— Непосильных испытаний Господь не даёт, — сказал я. — Ты же не для богословских споров призвал меня, государь?

— Для того у меня духовник есть, — криво усмехнулся царь. — Ты же мне другими делами служишь, вовсе не богоугодными.

— Как же? Разве преступников карать не богоугодное дело? Того хочет Господь, — сказал я.

— Не богохульствуй! — рявкнул царь.

Я смиренно замолчал и склонил голову. Спорить с ним на эти темы не стоит.

Царь тоже замолчал, огладил бороду, глядя на меня.

— Как мыслишь, могли город нарочно поджечь? — спросил он, меняя тему.

В теории пожар мог начаться от чего угодно. По любой причине. Но государь, кажется, хотел знать, почему пожар начался в этот раз.

— Могли, государь, — честно сказал я. — Расследовать надо, видоков искать, допрашивать. Тем Разбойный приказ обычно занимается, не мы. Наше дело — врагов государства…

— Ты мне, Никита, не перечь! Опрично мне служите, значит, дело ваше — мои приказы исполнять! — раздражённо выкрикнул Иоанн, перебивая меня.

Стресс и недосып сделали его капризным и желчным, даже неприятным. Но спорить с ним тоже не было никакого смысла. Так недолго и с должности слететь, и в опалу попасть. Заканчивать свои дни в каком-нибудь монастыре Русского Севера мне не очень хотелось.

— Как повелишь, государь, — снова склонил я голову.

На самом деле, мне без разницы, какую именно работу делать на царской службе, пока у меня есть доступ к царской персоне и я могу оказывать определённое влияние. Это дорогого стоило, гораздо больше, чем любые деньги.

— Так и повелю, — проворчал Иоанн. — Найди. Откуда пожар этот начался, кто повинен. Отыщи, найди.

— Слушаюсь, государь, — с тяжёлым сердцем произнёс я.

Одно дело — хватать уже известных предателей и изменников, и совсем другое — подобные поиски иголки в стоге сена. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.

— Сколько времени на поиски есть у меня? — вздохнул я.

— Чем скорее, тем лучше, — сказал царь. — Справишься — награжу. Не справишься…

Вряд ли он станет меня серьёзно наказывать за провал, но лучше не искушать судьбу. Особенно теперь, когда он гораздо проще стал относиться к казням и репрессиям. Не уверен, что он считает меня настолько ценным кадром. Голову отрубать, конечно, не станут, но сослать в какой-нибудь дальний острог старшим помощником младшего дворника может запросто. Или на войну, в Ливонию, как Алексея Адашева.

— Всё, ступай, Никита, — устало произнёс он. — Ищите, хоть землю ройте.

От царя я вышел подавленным и расстроенным. Всегда, конечно, можно было «найти» виновных, назначить их, выбить нужные показания, даже расправиться с врагами таким способом. Или обвинить кого-то из мёртвых, из тех, кто погиб на пожаре. Но это не путь самурая. Значит, придётся искать.

Бродить по пепелищу, выискивая самые малые зацепки, будет попросту глупо, всё сгорело в огне, все доказательства и улики. Единственный вариант, который приходил мне в голову — опрашивать погорельцев и их соседей. Никто, само собой, не признается. Но если кто-то располагает нужными мне сведениями, то я это увижу.

Глава 23

Своё расследование я начал с опросов, как и планировал. Опричников пришлось оторвать от учёбы и службы и отправить в пункты временного размещения пострадавших, которые развернули при церквях и монастырях, и там уже они опрашивали население. Всех подряд, от мала до велика, от малых детей до глубоких стариков, в попытке узнать, что произошло на самом деле.

Сколько было людей — столько было и версий. Естественно, нашлись и те, кто слышал от одной бабки, чьей соседке говорила знакомая, что видела поджигателей, но размотать эту цепочку не удавалось. Обычно выяснялось, что эта бабка попросту выдумывает, то есть, врёт.

В основном, конечно, пересказывали слухи. Уже знакомый мне слух про оставленную свечку, парочку новых про взрыв пороха, несколько совсем диких, мол, Богородицу плачущую в небесах перед пожаром видели.

Рыскать по пепелищу я не стал, и отправлять своих людей бесцельно топтать сапогами жирную сажу тоже. Всё равно уже не найти никаких зацепок, разве что среди опричников вдруг найдутся экстрасенсы и некроманты, способные поговорить с мёртвыми. Таких, насколько мне известно, у меня в распоряжении не имелось.

После пары дней интенсивных опросов версий осталось всего две. Та самая свечка, причём нашлось несколько очевидцев того, как пожар начинался. И поджог. Причём в Москве едва не случился погром, потому что кто-то пустил слух, будто город подожгли немцы, а раз мы с ними воевали, то и народ отправился вымещать праведный гнев в немецкую слободу, которая в пожаре не пострадала.

Народный гнев, правда, удалось быстро остудить, и я при этом присутствовал лично. Вызвали, оторвали от дел, так что я примчался к немецкой слободе злой и сердитый. Толпу вёл какой-то невзрачный мужичок в драном балахоне, не то юродивый, не то расстрига, шёл он в первых рядах, и я сразу же выцепил его взглядом.

— Христом-богом клянусь вам, немцы Москву нашу спалили! Нехристи! — тряхнув спутанными длинными волосами, громко воскликнул этот самый мужичок.

Опричники и городовые стрельцы успели перекрыть дорогу к слободе, где жили англичане, германцы, итальянцы и прочие иностранные мастера, доктора, толмачи и тому подобные люди. На вооружённых опричников толпа не осмелилась кинуться, но численный перевес явно был за сердитыми горожанами, а этот придурковатый только и делал, что распалял народный гнев.

— А вы, вы-то кого защищаете, братцы? — обратился он к выстроившимся цепочкой стрельцам. — Нехристей защищаете?

— Тихо! — зычно гаркнул я, подъехав на лошади и дёрнув поводья.

Толпа меня увидела, зашушукалась. Меня уже знали в лицо многие москвичи, и хоть моим именем детей пока не пугали, отношение было двояким.

— Расходитесь по домам! — крикнул я. — Опричная служба следствие уже ведёт, виновные в пожаре будут наказаны!

— Нет у нас больше домов! — пронзительно заголосила какая-то баба.

С надрывом, с плачем, вслед за ней заголосили другие. Я поморщился. Никогда терпеть не мог таких вот женских слёз.

— Тихо! — снова крикнул я. — Расходитесь!

— Немцы город сожгли! Гнать их надо с Москвы! — крикнул мужичок.

— Кто тебе сказал, что немцы? — прищурился я.

Такую версию я тоже слышал, но не чаще других. Да и в слободе всё равно жили не латыши и не пруссаки, немцами называли абсолютно всех иностранцев. Вряд ли тем же англичанам, делавшим огромные барыши на эксклюзивной торговле с Московским царством, нужно было сжигать Москву. Англичанка если и гадила, то совсем по-другому.

— Видение мне было! — брызгая слюной себе на неопрятную бороду, воскликнул мужичок.

Ну, точно. Юродивый. Блаженный. Отношение к ним было снисходительно-уважительное, и для среднестатистического москвича такой аргумент был вполне рабочим. Блаженный, значит, к Богу ближе, а если видение было про немцев, то непременно так и есть. Я же на ситуацию смотрел более трезво и рационально. Видение к делу не подошьёшь.

Меня посетило стойкое и острое желание треснуть этого юродивого по голове чем-нибудь тяжёлым, чтобы не зажигал толпу, но это, наоборот, послужит триггером, спусковым крючком для народного гнева, и целью станут уже не немцы, а мы. Блаженных трогать нельзя. Грешно.

— И что ты видел? — спросил я.

— Перст Божий! Геенну огненную! — взвизгнул мужичок.

Многие начали креститься. И в толпе, и даже некоторые стрельцы с опричниками. Всё-таки этот юродивый обладал какой-то необычайной харизмой, заражая всех вокруг непоколебимой верой в собственные слова. Ещё немного, и на немцев пойдут уже все, и опричники тоже, дружным строем, бить окна и громить дома.

— А может, дьявол тебя науськивает? Чтобы ты людей на бунт поднял, — пытливо произнёс я.

Бунт это серьёзно. Никому не хочется стать соучастником бунта, потому что наказание за него весьма и весьма строгое. И обвинение в связях с нечистым тоже не шутки.

— Дьявол? — расхохотался юродивый. — Дьяволовы слуги там, за вашей спиной! Чёрного козла дети! Нехристи, бесовские прихвостни! Сапог не носят, копытами цокают!

Некоторые голландцы и датчане и впрямь носили деревянные башмаки, звук которых можно было принять за цоканье копыт.

— Ну и с кем ты тогда драться собрался? Кого воевать пошли, православные? — спросил я. — Расходитесь, то наше дело, нехристей воевать! И я вам обещаю, те, кто Москву поджёг, наказаны будут! То мне лично царь поручил, найти и наказать!

Юродивый буравил меня неприязненным взглядом. Я хмуро смотрел на него в ответ. Погром в городе мне был совсем ни к чему. А вот ему зачем-то был нужен, иначе он не науськивал бы толпу так рьяно. И можно было предположить, зачем. Кто-то под шумок пограбит немецкую слободу, несомненно, манящее своим богатством место, а потом поделится награбленным с ним. В бредни про огненных гиен я не верил.

Толпа, однако, понемногу остывала, видя, что я отступать не намерен. Задние ряды даже начали медленно рассасываться.

— Как звать тебя? — спросил я этого юродивого.

— Прокопием крещён! А тебя я и так знаю, Никитой тебя окрестили! И так окрестили, и сяк окрестили! — ответил он, сверкая глазами, в которых плескалось натуральное безумие.

По коже у меня пробежал холодок. Толковать его слова можно было только одним образом. Всё-таки что-то правдивое он, похоже, видел.

— Ну, не блажи! — прикрикнул я. — Расходитесь, православные! А немцев мы сами проверим, вот вам крест! Коли кто и впрямь в пожаре повинен, суд того к смерти приговорит! А не вы!

Я демонстративно скинул шапку и перекрестился. Проверим обязательно, хотя версия со свечкой вызывала у меня больше доверия. Не дошло ещё до того, чтобы вражеские шпионы и агенты устраивали в тылу акты терроризма, времена ещё не те.

Толпу всё-таки получилось успокоить, угомонить, хоть это и потребовало заметных усилий, и сразу снимать охрану со слободы я не стал. Не ровен час, вернутся погромщики. Это ладно ещё в Москве не было евреев, а то пришлось бы защищать и их тоже. Царь иудейского присутствия не терпел и даже всяческое пребывание на русской земле евреям запрещал, не говоря уже о том, чтобы позволять им жить в столице. Поэтому погромщикам пришлось идти на немцев. На протестантов и католиков, которых считали нехристями и схизматиками, безбожниками. Чуть лучше еретика, но не намного.

Я же, прихватив с собой пару опричников для статуса, поехал внутрь немецкой слободы, где густо разлитые в воздухе напряжение и тревогу можно было резать ножом на ломтики. Обитатели слободы небезосновательно опасались за своё имущество и жизни, и моё появление восприняли настороженно.

— Кто вы есть? — окликнул меня какой-то иностранец в войлочной шляпе.

— Слуги государевы! — ответил я. — Староста где ваш? Кто главный здесь?

Ко мне навстречу довольно резво выбежал какой-то старик, гладко выбритый, в шерстяных чулках и кожаных башмаках. Наблюдать голое, босое, как тут выражались, лицо, даже мне уже было странновато. Привык уже видеть бороды у каждого мужчины, начиная от молодых юношей и заканчивая глубокими старцами. За бороду апостол в рай втащит, а брить её — значит, портить образ Христов, данный нам Богом.

— Я, милостивый государь! — воскликнул старик без малейшего акцента.

Старик заметно нервничал, знал уже, что визит опричников чаще всего ничем хорошим не заканчивается. Даже если не арестуют и не утащат в застенки Кремля, то нервы попортят изрядно.

— Звать как? — требовательно спросил я.

— По-вашему ежели, то Иваном, — ответил он.

А если по-ихнему, то каким-нибудь Юханом, Яном, Джованни или Джоном. Национальность этого старика определить вот так сходу не получалось. Пусть будет Иваном, мне не жалко.

— Скажи, Иван, знаешь, зачем толпа за слободой собиралась? — спросил я.

— Знаю, благодетель, знаю! — испуганно воскликнул он.

Он сделал едва заметный знак рукой, к нам выбежал молодой юноша, лицом похожий на этого старосту, протянул мне увесистый кошель.

— Прими, не побрезгуй, спаситель наш! — воскликнул старик.

Он что, думает, что я сюда явился ради взятки?

Я даже не шелохнулся. С одной стороны, можно было бы взять этот кошель, меня никто не осудил бы, наоборот, такое поведение всем было бы предельно понятно. С другой стороны, я не хотел брать деньги у немцев. Чтобы никто потом не мог меня этим серебром попрекнуть.

— На милостыню раздай, сирым и убогим, — мрачно сказал я, и паренёк спешно убрал кошель, отступая назад.

Староста испуганно захлопал глазами, такого поведения он не понимал, а всё непонятное обычно пугает. Я видел, как начинает дрожать его выбритая дряблая шея.

— Как же, милостивый государь… Мы же… — забормотал он.

— Слух прошёл, будто из немцев… Ваши будто город сожгли, — сказал я.

— Да как можно⁈ Мы бы никогда! — воскликнул староста, едва ли не оскорблённо.

Может, даже и не врёт. Но ведь город зажечь могли и без его ведома, в слободе постоянно мелькали новые лица. Купцы приезжали и уезжали, гости столицы никак не учитывались, миграционных служб ещё не существовало. Визы были не нужны, да и границы тут были весьма условными.

— Ты никогда, а вот люди твои… За всех до единого поручиться можешь? — спросил я.

Тот сразу же поник. Даже я за всех своих опричников, которых набирали отнюдь не по объявлению, поручиться не мог, а тут целая слобода самого разного люда. Староста здесь отвечал за порядок да выражал общее мнение, не более.

Впрочем, хватать всех без разбора я не собирался.

— Ежели знаешь чего, догадываешься или подозреваешь кого, сразу говори, — хмыкнул я. — Не то придётся дознание учинять, дольше выйдет, а времени у меня немного.

Старик замотал головой почти как припадочный, будто это могло меня убедить. Нет, мол, никаких подозрений. Если бы он задумался хоть на секунду перед этим, я бы поверил, но он пошёл в отказ сразу же, без раздумий, и это, на мой взгляд, было само по себе подозрительно.

— Стало быть, долгим путём пойдём… — вздохнул я.

Не хотелось. Ей Богу, не хотелось, я бы предпочёл сделать всё быстро, коротким путём, взять тех, на кого покажет староста, расспросить о пожаре и поджоге, провести следственные мероприятия и, в зависимости от ответов, арестовать или отпустить тех несчастных иноземцев, но нет. Придётся работать.

— Взять его, — приказал я.

Мои опричники спрыгнули с коней, посмотрели грозно на собравшуюся вокруг нас небольшую толпу местных жителей. Никто на защиту старосты не вышел.

— Найн! Я скажу, скажу! — завопил старик.

Его нежно взяли под локотки с двух сторон, он растерянно смотрел то на опричников, то на меня. Я сделал знак остановиться, посмотрел на этого Ивана, ожидая подробностей.

— Я слышал… Слух, не более… — торопливо забормотал он. — Якобы город загорелся от свечки, это всё, что я знаю, милостивый государь!

Взгляд у него был перепуганный, но скользкий, будто он всё-таки знал что-то ещё, что лучше скрывать от властей. Или каким-то образом сам был замешан. Или его хорошенько припугнули, зная, что первым спрашивать будут именно старосту. И он этих неизвестных боится больше, чем царских опричников.

— А если с пристрастием тебя допросить? — хмыкнул я, глядя ему в глаза. — Опыт у моих ребят большой, всё вмиг вызнают. Лучше сразу скажи, пока тебе память силком возвращать не начали.

Пытать старика я не собирался, но припугнуть никогда не помешает. Он должен осознать, что его недруги где-то там, далеко-далеко, а мы, наоборот, здесь, и он уже в наших руках. Что ещё немного, и мы начнём выворачивать ему суставы или жечь огнём, и гораздо проще во всём признаться, нежели хранить чью-то противозаконную тайну.

— Если запугал тебя кто, мы к тебе охрану приставим, — добавил я. — А негодяев накажем. Ты только имя назови, кого нам искать.

Старик чуть не плакал, повиснув на руках у опричников.

— О… Майн готт… — выдохнул он. — Я скажу, скажу!

Я кисло улыбнулся. Если это очередная его шутка, и он мне сейчас скажет не то, что я желаю услышать, то придётся припугнуть его ещё… Чего мне не хотелось. Он и так едва на ногах стоит от ужаса.

— Мне говорили… Ох, седая моя голова… Кто-то из заезжих будто бы… — всхлипнул он.

С трудом, будто эти слова драли ему глотку.

Я окинул взглядом собравшуюся вокруг нас толпу иностранных специалистов. Агрессии видно не было, но смотрели настороженно, понимая, что кто-то из них может стать следующим. И наверняка среди них есть кто-то, из-за кого староста опасается говорить.

— Вот видишь, как память прочищается, — хмыкнул я. — Пошли-ка в дом, там побеседуем.

— Нет! Не надо! — взмолился он.

— Ладно… Кто из заезжих? — спросил я. — Вспоминай!

— Фрязин! — всхлипнул старик. — Имени не знаю!

— И что, фрязин город подпалил? — спросил я.

Итальянец, значит. Тут их было немало, с давних лет, традиция приглашать фряжских архитекторов для постройки каменных палат тянулась уже веками. Чего далеко ходить, тот же Московский Кремль строили итальянцы, сделав зубцы на стенах ласточкиным хвостом, как у итальянских гибеллинов, противников Папы.

— Так сказывали! — сказал он.

— Кто? — спросил я. — Кто сказывал?

Хоть что-то новенькое в череде нелепых слухов про Богородицу над городом или черта, ударившего вилами по чьей-то крыше.

— Я! — воскликнул вдруг юноша, предлагавший мне кошель с деньгами. — Я сказывал! Я фрязина с факелом в городе видал! Посреди дня!

— Не надо! — крикнул старик. — Помолчи, дурак!

— Сын твой? — спросил я у старосты.

Тот кивнул.

— Вреда не причиним, не бойся, — пообещал я. — А ты… Поедешь с нами. Разговор долгий выйдет, похоже.

Юноша всем видом показывал готовность к сотрудничеству. Молодец, не оставил папаню в беде. И старик тоже молодец, держался.

Я едва заметным жестом приказал опричникам его отпустить, и они бережно разжали свою стальную хватку. Один из них стрельнул глазами на паренька, мол, брать его, но я покачал головой. Парень и сам готов ехать с нами.

Ему привели лошадь, он забрался в седло, попрощался с отцом. Я твёрдо заверил старосту, что верну ему сына целым и невредимым, и что мы едем для простой беседы, а не для допроса третьей степени. Староста, кажется, не поверил, слишком уж сильно нервничал.

Парнишку тоже звали Иваном, если на наш манер. Просто и бесхитростно.

— Ну и где ты того фрязина видел? — спросил я.

Не удержался, начал разговор прямо на улице, в седле.

— На Дмитровке, — сказал он. — Посреди бела дня, с горящим факелом.

— И что же он, тот факел в крышу сунул кому? — хмыкнул я. — И с чего ты взял, что это фрязин, а не лях или ижорец какой?

— Так я окликнул его, — сказал парень. — Он по-фряжски выругался и убежал. С факелом. А я ругаться на восьми языках умею, понял его.

— Ладно… Опознать сможешь? — вздохнул я.

— Попробую, — пожал он плечами. — Только где ж его найти-то теперь?

— Вот и будем искать, — проворчал я.

Раз уж государь приказал, то из-под земли достанем гада. Потому что если это и в самом деле поджог, то виновные должны быть наказаны по всей строгости. Я бы даже сказал, что это не просто поджог, это настоящий теракт. И мы просто обязаны найти виноватых.

Глава 24

Я долго раздумывал над словами этого мальчишки, и так, и этак обкатывая озвученную версию про итальянца. Фрязин — понятие широкое, и на Аппенинском полуострове никакого единства нет. Единой Италии попросту не существует, а вместо неё там отдельные города-государства, Венеция, Милан, Флоренция, Папская область, Генуя, и так далее. Но для нас что генуэзец, что венецианец, всё фряги, и пусть они друг друга терпеть не могут хуже горькой редьки.

Но все остальные опрошенные, кто говорил про поджог, тоже упоминали человека с факелом. Без подробностей или указания его национальности. Правда, сам момент поджога никто не видел, но на это я даже не надеялся.

Так что версию с итальянцем точно стоило рассмотреть.

Мы добрались до нашей слободы, где с парнишкой сразу же начали работать наши дознаватели, разумеется, в формате простой беседы под запись. Пытать его незачем. Это наоборот, нашему делу только навредит.

Я при допросе присутствовать не стал, отправился немного отдохнуть. Целыми днями я только и делал, что гонял по Москве в поисках неведомого поджигателя, и как-то успел утомиться от службы. Я опять с головой погрузился в работу, позабыв обо всём остальном.

На обед в слободе сегодня была гречневая каша со свининой, дежурный повар положил мне двойную порцию из общего котла. Питался я вместе со всеми, справедливо полагая, что если меня захотят отравить, то так это будет сложнее сделать. Хотя если бы кто-то очень сильно захотел, он отравил бы всех без исключения, лишь бы добраться до меня. Пока, слава Богу, обходилось без этого.

Можно было бы, конечно, сделать как все, вызвать из родных земель нескольких слуг, чтобы они организовывали быт, но я предпочёл не выделяться, наоборот, бравируя тем, что мы тут, в опричнине, все равны.

А после обеда ушёл к себе, чтобы посидеть и подумать в тишине. Со мной был только дядька, незримой тенью всё время маячивший поблизости.

— Итальянец-итальянец… Из города Тольятти… — пробормотал я, лёжа на лавке и глядя в потолок.

— Откуда? — хмыкнул Леонтий.

— А, неважно… Фрязин он везде фрязин… Свидетель из Фрязино… — задумчиво ответил я.

— Схизматики они, — фыркнул набожный дядька. — Всё у них не как у людей. Даже крестятся неправильно.

— Им как Папа велит, так они и крестятся, — пробормотал я.

Дядька невольно толкнул меня на мысль. Война у нас идёт с кем? С католическим и вполне себе крестоносным Ливонским орденом. С Братством Рыцарей Христовых. Несомненно, Святому Престолу это нравиться никак не могло. Не настолько, конечно, чтобы поджигать город, но всё же. Пусть орденские магистры и отказались от распространения католичества огнём и мечом, предпочитая сидеть и жиреть на торговых путях Балтики, они всё равно оставались верными католиками, папскими слугами.

А ещё я достоверно знал, что Папа и его кардиналы не брезгуют тайными операциями по всему миру, используя для этого обширную агентурную сеть. На Руси она, конечно, не так широко представлена, потому что католических церквей тут попросту не было, совсем, но агенты были всё равно. И просто сопоставление двух этих фактов давало и мотив, и возможность совершить это преступление. Третий факт, не совсем достоверный, но всё же, национальность поджигателя, заставлял меня теперь рассматривать эту версию в качестве основной.

— Дядька, а есть они в Москве? — спросил я.

— Кто? — не понял он.

— Схизматики, — сказал я.

— Ну как не быть, мы ж только что от них приехали, — не понял моего вопроса Леонтий.

— Да это другие, это же немцы, — сказал я.

Хотя среди них были и фламандцы, и бельгийцы, и многие другие выходцы из Западной Европы. И многие из них католиками не были. По Европе широкими шагами двигалась Реформация.

— Да кто их, нехристей, разберёт, — буркнул дядька.

Понял, спрошу у кого-нибудь ещё. Неожиданная догадка словно прибавила мне энергии, будто этот небольшой мозговой штурм наполовину приблизил меня к отгадке. Словно я бродил в темноте, и тут вдруг где-то вдалеке зажёгся лучик света.

Я поднялся с лавки. Комната вдруг закружилась, я почувствовал резкую слабость, на спине вдруг выступил холодный пот, и я рухнул обратно на лавку. Твою мать.

— Никитка! Ты чего? — всполошился дядька.

Ответить я не смог. Сердце бешено стучало, как будто троящий мотор, слюни бежали, как у бешеного пса. Я сумел только сунуть два пальца в рот, чтобы очистить желудок.

— Уголь тащи… — прохрипел я, сплёвывая прямо на пол.

Дядька знал о моей привычке жрать уголь после обильных возлияний. И приказание выполнил немедленно, поняв, что это не блажь. Это моя попытка побороть отраву.

Когда блевать уже стало нечем, я наелся угля и запил его колодезной водой, отчаянно пересиливая желание просто лечь и умереть. Не для того я попадал из своего пожилого тела в молодое, чтобы вот так всё взять и вмиг потерять, но мне теперь оставалось только надеяться, что яд не успел всосаться в достаточном количестве. Спустя несколько минут я снова вызвал рвоту, чувствуя себя девчонкой-булимичкой после зажора.

— Дядька… Кто с того котла ещё ел… — просипел я.

Меня не покидало ощущение слабости, даже для того, чтобы сказать хоть слово, приходилось прилагать максимум усилий, не говоря уже о том, чтоб как-то двигаться. Обидно. Чертовски обидно.

Леонтий выбежал наружу, и я жадно глотнул свежего воздуха из распахнутой двери. Очень сильно хотелось жить. Дышать. Радоваться. Но я чувствовал, что могу и не дожить до следующего дня, что яд может оказаться сильнее меня. Зависит от того, что подсыпали в котёл. Скорее всего, какой-то растительный яд, чтобы подействовал достаточно быстро и наверняка.

Я сумел ещё несколько раз промыть желудок, с огромными мучениями, а потом отключился.

Опричники в тот день потеряли двенадцать человек. Все, кто ели с того котла, перестали дышать. Кто-то продержался дольше, кто-то меньше, но симптомы у всех были одни и те же, слабость, обильное слюнотечение, рвота, судороги, паралич. Повезло только мне, если это можно назвать везением. И то лишь потому, что я вовремя начал промывать желудок и закидываться углём. Даже не активированный, он всосал в себя всё ненужное, тем самым спасая мою жизнь.

Поваров, естественно, схватили. Даже без моих приказов и распоряжений, опричнина функционировала и без меня, Григорий Скуратов прекрасно знал, что делать, заменив меня, пока я валялся без сознания. Никто и не думал, что я выкарабкаюсь, и ко мне даже прислали священника, чтобы тот меня соборовал.

Собственно, в момент, когда священник коснулся меня елеем, я и проснулся. Ни о каком чудесном исцелении и речи быть не могло, я по-прежнему ощущал чудовищную слабость, но для всех окружающих оно выглядело именно так. Особенно в свете того, что все остальные умерли.

Обряд, само собой, провели до конца, и хоть никакой благодати я в себе не ощущал, а только последствия отравления, ни у кого не было сомнений, что исцелила меня именно снизошедшая благодать. Спорить я не стал, пусть так. Пусть лучше верят, что Господь на моей стороне, и что мы делаем богоугодное дело, потому что грешника и прислужника Сатаны, как меня иногда величали, миропомазание бы не исцелило.

Я проснулся, но в работу включиться пока не мог. Да что там, я даже до уборной сходить не мог, и мне помогал дядька. Подобной слабости у меня даже после ранения не было.

Искать фрязина опричники тоже отправились без меня. Смерть целого десятка всех изрядно взбодрила, озлобила. Тех же поваров, после дыбы и кнута сознавшихся в преступлении и показавших серебро, которое им заплатили, повесили немедленно. Жаль, я при этом не присутствовал, мне это пересказал Малюта, каждый день заходивший с докладом и для того, чтобы проведать меня лично.

Он вообще старался держать меня в курсе событий. Не только по делам опричнины, но и в целом по происходящему в городе. Москву, вернее, пострадавшие районы, уже потихоньку начали отстраивать заново, тут с этим не тянули. В город стекались подводы с лесом и другими стройматериалами, крестьяне тянулись на заработки, на месте пепелища вновь вырастали дома и лавки. Виновные в пожаре пока так и не были найдены.

Приходил ко мне не только Малюта. Навещали и знакомые дворяне, и дьяки из царских приказов, и священники. В один из дней моего невольного заточения прибыла даже Евдокия.

Она принесла целую корзину гостинцев, к которым я даже не притронулся. Не то чтоб я ей не доверял, в меня попросту не лезла никакая пища. Спасался только куриным бульончиком, который каждый день варил для меня дядька.

— Ой, исхудал-то как, Никита! — невольно всплеснула руками Евдокия, увидев меня после очередной долгой разлуки.

И если я не мог с ней встретиться из-за постоянной службы, то она сопровождала государыню до Коломенского и обратно.

— Не беда, мясо нарастёт, — сказал я.

— Ох… Я как узнала… День и ночь молилась! — воскликнула девушка.

— Только твоими молитвами и жив остался, — слабо улыбнулся я. — Соборовали уже.

— Господи помилуй… — прошептала она.

— Государыня как? Сказывали, из-за пожара сильно переживала, — сказал я.

Кажется, в прошлом варианте истории именно это и добило её окончательно после хронического отравления. Здесь же Анастасия Романовна переждала опасность в Коломенском и благополучно вернулась обратно в Москву. Значит, историю я уже изменил, и, скорее всего, в хорошую сторону.

Евдокии, похоже, не понравилось, что я спросил про царицу, а не про неё саму.

— Государыня-то? — буркнула она. — Даст Бог, к зиме ещё наследника родит. Ой!

— Не бойся, я не проболтаюсь, — усмехнулся я.

Если родится здоровый и сильный малыш, можно вообще будет рассчитывать, что царство унаследует он, а не туговатый разумом Иван Иванович и не тихий и покорный Фёдор Иванович.

— Не проболтайся, не то худо мне будет, — испуганно сказала она.

— А знаешь, какой самый лучший способ заставить кого-то замолчать? — с усмешкой спросил я.

— Какой? — нахмурилась она.

— Поближе наклонись, — попросил я.

Она послушно придвинулась ближе, ожидая, что я шепну ей секрет на ушко. Но я вместо этого взял и поцеловал её в губы.

Губы у неё оказались мягкие, податливые. Сладкие, как вино.

Евдокия ответила на поцелуй, но через пару секунд опомнилась, отскочила от меня, как ошпаренная.

— Никита! — возмутилась она. — Сдурел⁈

— Как только тебя увидел в первый раз, так и всё, ни о чём думать больше не могу, — сказал я.

Ложь, но красивая. Ей понравилось. Вон как раскраснелась.

Про свадьбу, однако, заговаривать не хотелось. Хоть я и понимал, что без женитьбы мне тут ничего не светит. Максимум — поцелуй, да и тот получен обманным манёвром. Но заговорить про свадьбу всё равно пришлось, пообещав, что как только окрепну и выполню царское задание, то тогда и буду присылать сватов.

Тут нельзя было убежать посреди рабочего дня в ЗАГС и расписаться, как это было у меня с первой женой. Нет, можно было бы найти сговорчивого попика, который обвенчал бы нас по ускоренной схеме, но это осуждалось и обществом, и церковью. Не поймут. Здешние свадьбы — это масштабнейшие, прямо-таки многодневные обряды и ритуалы со множеством нюансов и тонкостей. И молодые обычно во всём этом принимали минимум участия, просто присутствовали. Всё организовывали свахи.

После этого обещания Евдокия от меня ушла сияющая, как медный самовар. И даже позволила себя поцеловать на прощание, чем я с удовольствием воспользовался.

Мне даже стало легче после её визита. От пищи меня всё ещё воротило, но общее самочувствие заметно улучшилось, я даже стал выходить на завалинку и сидеть там, подставляя лицо солнечным лучам и наблюдая за тренировками опричников. К службе я пока не был готов. Максимум — консультировать по каким-то вопросам.

Иоанн ко мне, естественно, не приезжал, не по чину. Но через одного из своих приближённых дал понять, что знает о моей ситуации. Тут и ежу понятно, что отравить меня пытались не потому, что я сам по себе такой вредный тип, а из-за моей службы царю. Или потому что в своём расследовании добрался куда-то не туда.

Вытянуть из поваров имена заказчиков, однако, тоже не удалось. Слишком быстро с ними расправились обозлённые опричники, и это было не заметание следов, а именно народный гнев.

У меня, впрочем, на этот счёт уже имелись соображения. И связаны они были отнюдь не с иезуитами-католиками-итальянцами, а с нашими московскими посконными князьями и боярами. Большую часть мозолей я отдавил именно им.

Зато теперь вопрос безопасности в слободе был на первом месте, и подразумевалась не только вооружённая охрана, но и питание, и безопасность колодцев, и всё остальное. Новые повара теперь демонстративно пробовали собственную стряпню перед тем, как начать раздачу, причём начали они это делать по собственной инициативе.

Сесть в седло я смог только через четыре дня, выйти поупражняться с саблей — через неделю. Тяжёлая, неприятная слабость всё ещё оставалась со мной, и я выдохся едва ли не через полминуты махания саблей. Так, что мне даже потребовалось присесть, чтобы перевести дух.

Все остальные опричники глядели с нескрываемым сочувствием. Никто надо мной не потешался, не тыкал пальцем, наоборот, все переживали за моё состояние, и от этого становилось ещё горше. Собственная слабость меня бесила и подстёгивала, но преодолеть последствия отравления пока не получалось. Уж лучше бы на меня напали в подворотне и просто порезали, это было бы не так обидно. Так я мог бы хотя бы отмахаться или отомстить обидчикам, а с этой отравой… Оставалось только надеяться, что эта предательская слабость в руках и коленках пройдёт, а сердце перестанет срываться в галоп от малейшей нагрузки.

Поиски я не прекращал. Опричники по моему приказу продолжали шерстить Москву, разыскивая и допрашивая всех католиков, которых только могли найти, а их тут было немало, несмотря на то, что ни одной католической церкви в городе не было. В основном, конечно, выходцы из Польши, купцы и прочие гости столицы. Но были и фряги.

И если простые купчишки меня не интересовали, то всякие мутные личности вроде корчмарей, безработных авантюристов и просто путешественников интересовали очень даже. Вот только с каждым днём шансы отыскать поджигателя таяли, как дым на ветру, если фрязин не идиот, он давным-давно сбежал из Москвы. Вместе с первой волной беженцев, во всяком случае, я бы на его месте именно так и поступил.

Однако в один из дней опричники вдруг привезли к нам арестованного человека, а потом для очной ставки приехал Иван из немецкой слободы. Держать его насильно тут никто не собирался, после первого же допроса отпустили, наказав явиться по первому требованию, и вот это требование наконец к нему пришло.

— Я требую немедленно меня отпустить! — обратился ко мне арестованный. — Я есть купец из Венеция, всего лишь!

Глазки у этого венецианского купца, однако, испуганно бегали по сторонам.

— И чем ты торгуешь, купец? — хмыкнул я, сидя на завалинке.

Гостей, конечно, принято было встречать с достоинством, стоя. Но у меня не было ни сил, ни желания.

— Э-э-э… Тканями, драгоценными камнями, произведениями искусства… — неуверенно начал перечислять он.

Я взмахнул рукой, не желая слушать его сказки.

— Где вы его нашли? — спросил я.

— Полячка одна показала, — сказал Скуратов. — На купца не похож, кстати. Лавки у него тут нет, товаров мы как-то тоже не заметили.

Опричники засмеялись, венецианец, наоборот, как-то весь сжался.

— Ну, Ивана зовите, — сказал я.

Мальчишку привели к нам.

— Это он! — без тени сомнения воскликнул парень, указывая пальцем на арестованного.

Я устало прикрыл глаза. Одной проблемой меньше, но что-то мне подсказывало, что за ней потянутся такие ниточки, за которые бы мне не хотелось тянуть.

Глава 25

Пришлось взять себя в руки, собрать все силы в кулак. Такое дело требовало моего личного присутствия, и отлынивать было нельзя.

Фрязина тут же поволокли в допросную. Хрена с два он расколется, я это видел по его лицу, на котором только нарисован был испуг. Актёром он был неплохим, но не гениальным. Я ему не поверил.

Ивашка-немец стоял с широко распахнутыми глазами и глядел ему вслед.

— Уверен, что он это? — спросил я.

— Да, господин, — сказал он.

— За ложный донос знаешь, что бывает? — спросил я.

— Да, господин, — голос его чуть дрогнул, но уверенности он не растерял.

Я похлопал себя по поясу, отыскивая кошель. Кошель остался в избе. Мой порыв подняться и сходить за ним, остановил дядька.

— Я принесу, — понял Леонтий меня без лишних слов.

Понял верно. Дождались, когда вернётся, я выудил из кошеля серебряный иоахимсталер, протянул немцу.

— Спасибо, господин! — удивлённо воскликнул он.

Он даже и помыслить не мог о том, что мы ему заплатим за помощь, и был теперь приятно удивлён. За такие сведения, впрочем, можно было заплатить и больше. Царь наградит меня за поимку фрязина гораздо щедрее. На порядок щедрее.

— Никому об этом не рассказывай, даже отцу, — напутствовал я парнишку. — Понял?

— Да, господин! — воскликнул он.

— Всё, можешь ехать, — махнул я рукой.

Ивашка-немец не то кивнул, не то поклонился, и поспешил убраться из слободы подальше, сунув монету за щеку. Я же поднялся и заковылял к допросной.

Там фрязина уже успели немного обработать. В допросной у нас царил полумрак, разве что писарь, ведущий протокол, пользовался свечкой, чтобы можно было видеть, что писать. Фрязин сидел на колченогом табурете за столом. С разбитым носом и связанными за спиной руками.

— Не поверишь, Никита Степаныч! — возбуждённо воскликнул Скуратов. — Убиться хотел, паскудник!

— Чего это не поверю? Охотно верю, — проворчал я.

Что только доказывало виновность нашего заморского гостя. Ему, конечно, всё равно не жить. Но я бы предпочёл сперва вытянуть из него максимум информации, пусть даже самыми неприятными методами. Я и в этот раз не возражал против пыток, это самый настоящий террорист, угробивший кучу народа и спаливший половину Москвы, и он точно заслуживал страданий. Как и его хозяева.

— Не заговорил? — спросил я, усаживаясь в уголке.

— Заговорит, — ухмыльнулся Малюта. — Ну, Никита Степаныч, командуй, а я пошёл.

Венецианец молча глядел в стол перед собой, на котором виднелись бурые потёки засохшей крови. Он тут не первый.

— Вам всем конец, — попытался угрожать он.

Это мы тоже слышали уже много-много раз. Чуть ли не каждый высокопоставленный чиновник, родовитый князь или богатый купец пытался нам угрожать. Своими связями, положением, родственниками. Всегда всё заканчивалось одинаково.

— Еремей… Приступай, — сказал я.

Ерёма, наш штатный дознаватель, закатал рукава. Фрязин быстро глянул на него, сверкнув глазами. Он, похоже, считал себя готовым ко всему, верил в свою способность выдерживать любое воздействие.

— Имя, — равнодушно потребовал Еремей.

— Vaffanculo, pezzo di merda… — вздохнул фрязин.

— Пиши, Игнат, — сказал Еремей.

— Не пиши, он тебя куском говна назвал, — сказал я из своего уголка.

Писарь, впрочем, протоколировал всё, без исключения, прямо как я учил. Иногда даже среди потока оскорблений можно выцепить что-то полезное.

На должность нашего дознавателя я специально подбирал человека неэмоционального, холодного, не реагирующего на оскорбления и угрозы. Поэтому Ерёма на слова нашего гостя не обратил внимания. Тем более, что итальянского он не знал.

Ерёма начал медленно и методично раскладывать перед фрягом свой обширный арсенал инструментов, способный внушить ужас любому разбойнику и даже служилому воину, бесстрашно глядящему в лицо смерти. Итальянец, впрочем, старался сохранять ледяное спокойствие, медленно дыша через разбитый нос.

— Имя, — спокойно произнёс Ерёма.

Вид железных крюков, щипцов, пилок, тисков и прочих помощников плотника итальянца, похоже, пронял. Он поиграл желваками, разглядывая уже бывшие в употреблении инструменты, подумал молча.

— Козимо, — сказал он.

— Кузьма, значит, — хмыкнул дознаватель.

Писарь скрипел пером, бегло записывая всё произнесённое.

— А батюшку твоего, Кузьма, как звали? — спросил Еремей.

— Пьетро, — сказал он.

— Кузьма Петрович, получается. Фрязин. Родом откуда? — спокойно спрашивал Ерёма, даже не притрагиваясь к разложенным на столе инструментам.

— Верона, — сказал итальянец.

Ромео, милый мой Ромео… Хотелось взять и самому позадавать вопросы этому макароннику, но я помнил, что лучше во время допроса не влезать, чтобы всё не испортить. Да и Ерёма куда лучше меня справлялся с этой задачей. Он сейчас занимался тем, что налаживал контакт с подследственным, задавая простые и ничего не значащие вопросы, на которые тот мог ответить со спокойной душой. Так будет проще ответить на действительно важные вопросы. А если я влезу и спрошу что-то, то этот настрой можно легко сбить. Так что я сидел и не отсвечивал.

Наш лучший опричный дознаватель сыпал вопросами как из пулемёта, писарь с трудом успевал записывать. Поначалу этот Козимо отвечал неохотно, с трудом подбирая слова, но потом заметно расслабился.

А вот когда Еремей постепенно начал переходить к делу, фрязин стал запираться. Отмалчиваться, юлить. И тогда Ерёме пришлось применить немного физического воздействия. Самую чуточку.

Допросная заполнилась криком. Стены здесь, впрочем, были обиты войлоком, и за пределы здания этот крик не вырвался.

— Это только малая часть, Кузьма Петрович, — добродушно сказал Ерёма.

Он не шутил и не преувеличивал. Он мог сделать так, что для Козимо не останется больше ничего, кроме всеобъемлющей боли, когда нет сил даже кричать. Он даже не притронулся к своим инструментам. Пока что.

Я вдруг вспомнил, как не хотел использовать подобные методы, хотел, чтобы всё было цивилизованно. Вздор. С террористами и прочими врагами государства только так и надо. Теперь, когда я сам побывал на пороге смерти, жалости к ним у меня не осталось. Выблевал её всю, вместе с ядом.

Козимо тяжело дышал, глядя в пустоту прямо перед собой, Еремей давал ему немного времени на передышку, чтобы тот хорошенько подумал, прежде, чем отвечать на следующий вопрос. Мы все понимали, что рано или поздно Козимо расколется. Он тоже это понимал, и только от него зависело, с какими трудностями это будет сопряжено. Потому что Еремей мог сделать так, что макаронник станет молить о смерти, лишь бы это всё прекратилось.

— Господь… Не оставит меня… — выдохнул итальянец.

Фанатик. С таким будет тяжеловато.

— Господь на нашей стороне, — сказал я из своего уголка. — Господь исцелил меня от яда, чтобы я мог огнём и мечом выжигать измену и крамолу.

История о моём чудесном исцелении широко разошлась по Москве, и я эти слухи не гнушался подстёгивать. Пусть все знают. Пусть враги боятся, а друзья уважают ещё больше. И этот макаронник, похоже, тоже слышал об этой истории. Вздрогнул, заслышав мой голос из тёмного угла.

— Продолжайте, — сказал я, и Ерёма молча кивнул.

Снова продолжился допрос. Еремей спрашивал теперь только по делу, желая знать всё о поджоге, а писарь внимательно фиксировал каждый ответ Козимо. Наконец, Козимо раскололся. Даже не пришлось жарить ему пятки и вбивать иголки под ногти. Можно сворачивать лавочку и срочно скакать к царю, но… Мне хотелось узнать побольше. Кто заказчик. Какие мотивы. Имена, пароли, явки.

Главное, что макаронник раскололся, как гнилой орешек, полностью, желая облегчить свою участь. Писарь едва успевал за ним записывать, положив болт на аккуратность и порхая пером по листу, быстрым врачебным почерком фиксируя каждое слово. Потом придётся переписывать начисто, но это была только его проблема.

Теперь можно было поспрашивать и мне. Козимо уже наговорил на смертную казнь, и он сам это понимал, но способ казни мог различаться. Одно дело — умирать на колу несколько дней, и совсем другое — быстро и безболезненно лишиться головы. И мы могли походатайствовать за него. Или пообещать, что походатайствуем.

— Кто отдал приказ? — Еремей и сам задавал правильные вопросы, мне даже не пришлось вмешиваться.

Козимо снова замялся, уставился прямо перед собой, собираясь с мыслями.

— Общество Иисуса? — спросил я из своего угла.

Макаронник дёрнулся, как от пощёчины, испуганно начал всматриваться в тёмный угол, пытаясь меня разглядеть.

— Si, signore, — выдохнул он.

Странно, орден иезуитов себя пока никак не проявлял до этого момента. Он вообще сосредоточен был на борьбе с ересями протестантов, пока не вмешиваясь в дела на севере.

Ерёма принялся раскручивать эту ниточку дальше, выспрашивая все подробности. А я, понимая, что всё это тянется далеко за границу, в Рим, думал, как можно будет этому противостоять. С большим трудом. Иезуиты мало того, что обласканы Папой Римским, так ещё и не гнушаются самых подлых методов борьбы, больше подходящихMI-6 или ЦРУ, а не католическому ордену.

А мы, хоть и не были протестантами, но всё равно считались врагами католичества. Я горько усмехнулся. Неважно, какой в России строй, вера, флаг, правительство, нас никогда и ни за что не примут на западе как равных. Они нутром ощущают нашу инаковость, при том, что внешне мы ничуть не отличаемся от других европейцев, и это пугает их больше всего. А если пугает, то вслед за страхом возникает и агрессия, враждебность. Даже если мы вдруг начинаем играть в демократию, протягивать им раскрытую ладонь для рукопожатия, помогать во время катастроф и бедствий, у них всё равно трясутся поджилки. Они могут этого не показывать, но внутри у них клокочет страх и ненависть, точно как у тех карликовых собачек.

Так что лучше не врать ни себе, ни людям.

— И зачем это было нужно обществу Иисуса? — хмыкнул я.

— Вы… Ведёте войну с католиками… — тяжело дыша, произнёс итальянец.

— Ливония для вас потеряна. И для католичества тоже. Учение Лютера привлекает даже магистров ордена, — сказал я. — Никто не хочет платить папские налоги и покупать индульгенции.

Козимо скривился, устало сгорбился. Даже фанатик не мог не признать мою правоту. Несмотря на сопротивление со стороны Папы, религиозные войны и всё остальное, протестанты только множились, и вчерашние верные католики, бывало, резко переобувались в полёте, принимая лютеранство и прочие ереси.

— Так что Москву ты поджигал зря, — сказал я.

Думаю, он и сам это уже понял.

— И если вы рассчитывали, что после этого народ взбунтуется против государя, то вы ошибались, — добавил я. — Вы не знаете наш народ, не понимаете, как он мыслит. Впрочем, как и всегда…

— С кем из бояр или князей ты связь держал? — продолжил допрос Еремей, и я замолчал, пристыженный.

Увлёкся немного, бывает.

— Ни с кем, — дрожащим голосом ответил Козимо.

— Врёшь, собака, — вздохнул Еремей.

Ему снова пришлось применить силу. Итальянец завопил что-то, но я в его воплях разобрал только отчаянную молитву на латыни.

— Князь Борис! Бори-ис! — взвыл макаронник.

Я оглянулся на писаря. Тот строчил, не пропуская ни единого слова. Я попытался вспомнить всех князей и княжат с этим именем, весьма распространённым. Да и князей в целом у нас было, как грязи, куда ни плюнь.

— Со святым, что ли? Богохульник! — ударил итальянца Ерёма.

— Ковански! Князь Ковански! — торопливо добавил Козимо.

— Хованский, — поправил я из своего уголка.

Борис Хованский у нас имелся только один. Но что интереснее, был этот князь Хованский родичем Ефросиньи Старицкой и боярином князя Владимира Андреевича. У меня тут же возникала стройная и логичная версия, в которой Владимир при помощи западных партнёров садился на престол и разбазаривал царство в стиле будущего Горбачёва. Этому дала, этому дала… Зубы заскрипели от злости.

— Продолжайте, — сказал я, поднимаясь со своего места.

Еремей кивнул. Допрос длился уже несколько часов, и это только начало. Он вытянет из итальянца всё, а потом макаронника казнят. Другого исхода для этого иезуита быть попросту не могло. А если царь в своей милости и богобоязненности решит оставить католического священника в живых, я сделаю так, что Козимо всё равно не покинет Москву живым.

Я вышел на улицу, где уже потихоньку начинало смеркаться, в допросной я пробыл весь день. Ерёма пробудет ещё дольше. Надбавку нам надо, за вредность и тяжёлые условия работы. В первую очередь, психологически тяжёлые, потому что будь у меня сейчас табак и сигареты, непременно бы закурил.

Дядька, похоже, ждал меня снаружи. Появился словно из ниоткуда, как чёрт из табакерки.

— Ну, что там? — спросил он.

Я вместо ответа вздохнул и махнул рукой. Красноречивее любых слов. Тяжелый вышел разговор, неприятный, и ещё неприятнее оказался его результат. Опять работать.

— Малюта где? — спросил я.

— По делам куда-то ускакал, — пожал плечами Леонтий.

— Плохо… Ладно, Шевлягу кликните. Пусть берёт десяток… Нет, два десятка. Два десятка людей, и князя Хованского в гости к нам приведут, — распорядился я. — Бориску Хованского, не другого какого.

— А в Москве он, этот Хованский? — хмыкнул дядька.

Вокруг нас уже собирались опричники, готовые мчаться по служебным делам, вынюхивать измену, карать за предательство. Все внимательно слушали мои приказы, пусть даже я был моложе почти каждого из них. Авторитет у меня имелся непререкаемый.

— Должен быть в Москве, — сказал я. — Так… Пахом, Леонтий… И ты, Андрейка. Со мной, к государю. Коня мне приготовьте. Сидор, возьми десяток людей, наблюдайте за Старицким, чтобы ни он, ни матушка его из Москвы не улизнули.

— Слаб ты ещё, Никита Степаныч, — возразил мне дядька. — Тебе бы ещё отлежаться.

Я нервно дёрнул щекой, усмехнулся. Некогда бока отлёживать, когда вокруг такое творится.

— Успеется, — сказал я. — Коня мне.

В своём намерении я был твёрд, хотя внутренне склонен был согласиться с дядькой Леонтием, восстановился я ещё не до конца. Даже в седло мне пришлось забираться с приступочки, словно маленькому ребёнку или худосочной барышне. Остальные смотрели сочувственно, и их взгляды заставляли меня держаться прямо, пересиливать себя. Я даже ехать рысью не мог, пришлось пускать коней шагом. Брать Хованского опричники умчались галопом.

По-хорошему, на арест князя стоило бы получить дозволение от царя, и только потом отдавать приказы, но я справедливо рассудил, что в нынешней ситуации немного самодеятельности не повредит. Можно упустить момент, потерять преимущество во внезапности. Сомнений в вине всех этих людей у меня не оставалось совсем, разве что государь вдруг решит оставить их на свободе для исполнения каких-то собственных планов. Но я бы предпочёл видеть их за решёткой, за толстыми дубовыми дверями, на голодном пайке. А ещё лучше — на виселице.

А ведь Старицкий вместе с Иоанном руководил тушением этого пожара. Чудовищное лицемерие. Но я подобным трюкам нисколько не удивлялся, все политики так делают. Владимир Старицкий наверняка ощущал себя большим политиком, важной фигурой. Посмотрим, как он запоёт, когда ему прижмут хвост.

В Москву мы добрались лишь к вечеру, практически в темноте, и в Кремль нас даже сначала не хотели впускать. На воротах стоял какой-то новенький, но быстро нашлись знакомые лица, и мы вошли внутрь. К царским палатам я отправился один, несмотря на протесты дядьки.

Царь уже собирался отходить ко сну, постельничий готовил ему покои, но Иоанн всё же принял меня, пусть даже я явился в неурочный час. Это только демонстрировало важность моего сообщения.

— Измена, государь, — вместо положенного приветствия сказал я.

Иоанн вскочил, позабыв про больные суставы. Что ж, мне удалось его напугать. Значит, со всем остальным он наверняка согласится.

Глава 26

— Кто? — хрипло спросил государь, сверля меня взбудораженным диким взглядом.

— Князь Хованский, Владимира Старицкого боярин, Ефросиньи родич, — сказал я.

Иоанн поджал губы, прищурился.

— Опять на Владимира? То брат мой, кровь моя, — холодно произнёс он. — Со мною вместе пожар тушил, голову чуть не сложил там.

— Каин Авелю тоже братом был, — сказал я.

Царь провёл рукой по лицу, потянул себя за бороду, вздохнул. Несмотря на целый ворох доказательств, свидетельствующих против его кузена, верить в его виновность он всё равно не хотел.

— Как прознал сие? — спросил он.

— Поймали фрязина, который в городе пожар устроил, — сказал я. — Он имя Хованского назвал.

— На дыбе? — спросил царь.

— Без неё нынче обошлось, — сказал я.

— Хованских много… Который? — спросил Иоанн.

— Борис Петрович, — назвал я имя.

— Этот сызмальства у Старицких служил… — хмыкнул царь, поимённо знавший всех князей и княжат.

Если бы не знал — не выжил бы в этой атмосфере боярских интриг.

Государь прошёлся по комнате туда-сюда, задумчиво щурясь, отчего он становился похож на какого-то азиатского деспота. В тусклом мерцающем свете нескольких свечей это выглядело даже отчасти живописно.

— Судьба, стало быть… — пробормотал он. — Фрязина поймали, говоришь?

— Да, государь. Сознался фрязин, всё рассказал, — кивнул я. — Москву поджёг нарочно. С князем Хованским связь держал. Завтра список допросный привезут тебе.

— Бес с ним, с этим списком! — рыкнул царь. — Ох, прости, Господи…

Я смиренно ждал его приказаний, ожидая вообще чего угодно. Начиная от приказа хватать Старицкого и заканчивая роспуском опричнины и уходом в монастырь. Иоанна порой нелегко было понять и предугадать. Особенно в такие моменты.

— Так… Хованского взять… Допросить, — приказал Иоанн. — Владимир… Владимира не трогать. Коли побежит из Москвы, тогда задержать.

Я кивнул, понимая, что верно предугадал всё. Что мои опричники делают сейчас именно то, что приказал государь. От этого даже стало чуть-чуть спокойнее.

— А если не побежит? — спросил я.

— Если не побежит, я сам его призову, — сказал царь. — Если побежит… Значит, виновен.

— Слушаюсь, государь, — кивнул я снова. — Разреши идти?

— Ступай, — вздохнул Иоанн.

Я поклонился, вышел из его покоев. В ближайшее время всё решится.

Чудовищная, тягучая слабость прокатывалась по телу, я чувствовал, как мне хочется только упасть и не вставать больше никогда, но всё же продолжал идти, потому что других вариантов у меня попросту не было. Или сейчас, или никогда. Если всё получится, Московское царство очистится от доброй половины заговорщиков и предателей, если нет… То и мне, скорее всего, не жить.

Дядька встретил меня на выходе, поддержал под локоть, участливо заглянул в лицо.

— Ну, что? — спросил он.

— Дал добро, — сказал я. — Берём Хованского.

— Слава Богу, — вздохнул Леонтий.

Мы отправились на помощь остальным опричникам. Шевляга со своими людьми справился бы и сам, но я ощущал внутри острую необходимость присутствовать лично, просто на всякий случай.

Среди опричников хватало и москвичей, и знатоков города, прекрасно знающих, кто где обитает, где чьё подворье в Москве, и двор Бориса Хованского не был исключением, хотя сам князь Хованский отнюдь не славился гостеприимством или пышными пирами, как многие прочие князья.

В седле я держался из последних сил. Если бы не стремена и высокие луки седла, давно бы свалился с лошади, но благодаря им мне всё-таки удавалось держаться. Главное, чтобы Хованский не вздумал начать сопротивляться. Иначе это может вылиться в натуральную бойню, опричники, мягко говоря, озлоблены, и мне их попросту не удержать.

На улице уже стемнело, ехать пришлось с факелами в руках, словно мы были не государевыми слугами, а рыцарями ку-клукс-клана. Подворье Хованского было уже оцеплено моими подчинёнными, и мы проследовали к самым воротам. Максим Шевляга как раз намеревался стучать и вызывать хозяев.

— Никита Степаныч! Ты как раз! — воскликнул он.

— Вызывай, — выдохнул я, утомившись скачкой.

Шевляга ударил по воротам рукоятью плети.

— Отворяйте! — крикнул он.

Ответа не последовало. Только трещали факелы да лаяли соседские собаки. Я скрипнул зубами. Если придётся вытаскивать Хованского по-плохому, то всё может пойти наперекосяк.

— Опричники государевы приказывают! Отворяйте ворота! — повторил свой приказ Шевляга.

За высоким забором московского подворья Хованских таились сокрытые во тьме секреты, которые не спешили нам открываться. Свет в окнах не горел, поместье казалось брошенным, покинутым, но предчувствие ясно говорило мне, что это только видимость. Предчувствие свербило в затылке неприятным неуёмным зудом. Предчувствие чего-то плохого.

— Ломайте, — сдавленным голосом произнёс я.

Топоры с громким хрустом вонзились в сухие деревянные засовы, застучали один за другим. Опричники, сдавленно хекая, наносили размашистые удары, только щепки успевали лететь. Даже если Хованского нет на месте, его подворье стоило проверить. Да и в любом случае при отсутствии хозяина всегда на месте остаётся приказчик, следящий за порядком и сохранностью имущества. Приказчик бы наверняка вышел на зов. Даже ночью.

Я, ёрзая в седле, наблюдал за тем, как мои люди выламывают калитку. Было немного нервно.

Наконец, топоры одолели деревянный засов, покосившуюся воротину оттащили в сторону, штурмовики гурьбой начали забегать внутрь. Каждый из них знал, что делать, все движения и манёвры многократно были отточены и отрепетированы на тренировках и во время других штурмов, но почему-то именно сейчас я нервничал так, как никогда прежде. Наверное, потому, что от князя Хованского зависел успех всей операции. Если его не удастся взять живым и допросить, Старицкий вновь сумеет выкрутиться, и он мне этого не простит. И его матушка тоже.

Вскоре зазвучали первые выстрелы.

— Началось… — проворчал я.

— Никитка! Сам не ходи! — предостерёг меня Леонтий.

Я всё ещё сидел в седле, поминутно хватаясь за рукоять сабли, хоть и сомневался, что сумею дать отпор хоть кому-то. Сабля придавала мне уверенности. Пистолеты за поясом тоже. Вот выхватить пистолет и пальнуть я точно сумею, даже при всей этой слабости. Я выскользнул из седла, спустился на землю, держась за стремя.

— Никита! — прикрикнул на меня дядька.

Выстрелы в поместье прозвучали снова. Послышались сдавленные крики, снова выстрелы, лязг железа.

— Надо идти, дядька, — сказал я.

Все остальные опричники были уже там. На улице оставались только мы и те немногие, кто караулил пути отхода.

— Я с тобой! — проворчал он.

Возражать я не стал, всё равно Леонтий настоит на своём. Не отстанет.

— Тогда идём, — сказал я.

Пистолет будто сам скользнул в руку, я взвёл курок. Порох на полке был свежим, сухим, готовым к выстрелу. Зато я чувствовал себя как выжатый лимон.

Князя Хованского я в лицо не знал. Но почему-то не сомневался, что узнаю, и смело шагнул внутрь подворья. Дядька грузно шагал позади меня с обнажённой саблей в руке.

Пожалуй, стоило отправить сюда побольше народа. В слободе ещё остались незанятые опричники, и можно было бы поручить им штурм, но уже поздно. Всё уже началось.

Выбитая дверь, покосившись, висела на одном подпятнике, мы с Леонтием скользнули внутрь, в темноту княжеского дома, внутри которого слышались крики, звуки сражения и периодические выстрелы.

Пистолет в руке казался неимоверно тяжёлым. Таким он и был, не сравнить с ПМом или каким другим ручным оружием, держать его мне приходилось двумя руками, иначе я рисковал попросту не успеть его вскинуть и нажать на спуск. Вот только в отличие от пистолета Макарова в нём было не восемь патронов, а всего одна пуля, пусть и в разы более убойная.

Глаза привыкли к темноте. Стало можно различать очертания дверных проёмов, окон, дверей, мебели. И людей, лежащих замертво. Не только людей Хованского, но и наших, зарубленных, застреленных и заколотых. Стонали раненые, кто-то тихонько скулил, прося его добить.

Мы с Леонтием перешагивали через них, понемногу двигаясь дальше. Нас здесь явно ждали, и совсем не с распростёртыми объятиями.

Пришлось немного ускориться. Распахнутая дверь в просторную светлицу оказалась забаррикадирована мебелью, на баррикаде висел убитый опричник, где-то дальше по коридору слышались звуки боя.

— Сюда, — ткнул я в сторону баррикады.

Просто так загромождать всё мебелью никто не станет, значит, хозяева не желают, чтобы мы проникли туда, внутрь.

Леонтий оттащил мёртвое тело в сторону, начал продираться сквозь этот завал, пока я прикрывал его с пистолем в руках.

— Ох, Никитка, неужто ждали нас, — пробормотал Леонтий, отпихивая опрокинутый шкаф.

— Наверняка, — хмыкнул я.

У него получилось немного разобрать эту баррикаду, так, чтобы можно было протиснуться внутрь светёлки.

— Ох, ети его мать… — выдохнул он.

Дядька был уже немолод, чтобы с лёгкостью тягать тяжёлые шкафы и ящики. Но я сейчас не подвинул бы даже складной рыбацкий стульчик. Леонтий скользнул внутрь светлицы, я последовал за ним, и в этот момент из темноты на нас кинулась какая-то девица с длинным кинжалом в руках.

Вытащить саблю из ножен дядька не успел, но среагировал вовремя, перехватывая руки девицы и выбивая кинжал из её хрупких ладошек. Лёгкого толчка хватило, чтобы она отлетела и упала на задницу.

— Ишь, курва… — буркнул дядька.

Я подобрал кинжал, наставил на девицу пистолет, она замерла, словно кролик перед удавом.

— Борис Хованский здесь? — спросил я.

— Идите к чёрту, — прошипела девица с едва заметным акцентом. — Кромешники, убийцы, мерзавцы…

Незаслуженные, ничем не обоснованные оскорбления.

— А ты кто такая? — спросил дядька.

— Не разговаривай, вяжи, — приказал я. — Некогда болтать.

Девка попятилась в угол, пыталась царапаться и кусаться, но лёгкая оплеуха привела её к покорности. Леонтий быстро и споро связал её по-татарски, как делали заезжающие пограбить крымцы. В искусстве вязать пленников им не было равных.

Мы помчались дальше через дом, обшаривая каждый чулан, каждую комнату и каждый закуток. Опричники впереди занимались тем же самым, хоромы у князей Хованских были по-настоящему огромными.

— Стой, князь! Хуже будет! — раздался зычный крик где-то в глубине дома.

Нашёлся. Мы с дядькой переглянулись, ускорились. Не хотелось опаздывать к основному действию.

Князя Хованского, который успел облачиться в бахтерец, зажимали щитами, стараясь обезоружить и опрокинуть. Нашли его в дальней светёлке, и на полу уже валялись убитые и раненые, как с нашей стороны, так и со стороны Хованских. Потери сегодня… Неприемлемо большие. Сердце обливалось кровью, когда я видел ещё одно тело в чёрном, распростёртое на полу. Неподготовленный штурм, суматоха, ошибки командования. Мои ошибки.

— Не дамся, сволочи! — выкрикнул Хованский, бешено размахивая саблей.

Я мог бы в мгновение ока вышибить ему мозги, но мне он был нужен живым. Слишком уж много знал этот человек, и он мог поведать немало секретов, если хорошенько поспрашивать. А если содержимое его башки расплескается по стенке, то можно сказать, весь этот штурм со всеми потерями прошёл зря.

Но я знаю рецепт, как можно Хованского унять.

— Разойтись! — гаркнул я.

Опричники бросились врассыпную, князь Хованский оказался у меня на прицеле.

Сделать ничего он не успел, я поймал в прицел его колено и нажал на спуск. Яркая вспышка пороха ослепила и меня, и всех остальных, громыхнул выстрел, едкий пороховой дым наполнил светлицу. Хованский закричал.

Опричники могли бы сделать это и сами. Но не смели ранить князя без моего разрешения.

— Хватайте его, — приказал я, закашлявшись от того, что хапнул дыма полной грудью.

С раздробленным коленом князь большой угрозы не представлял, опричники накинулись на него, выбивая у него саблю и выкручивая ему руки. Ногу после такого ранения придётся отнять, но Хованский до этого не доживёт. Отрубят голову ему ещё раньше.

Я перезарядил пистолет, пока мои люди волокли князя к выходу.

— В слободу его? — спросил кто-то из опричников.

— В Кремль, — сказал я.

До Кремля ближе, и если у Хованского есть сообщники (а они есть), им попросту сложнее будет нас перехватить.

Мы начали выбираться обратно на улицу. Как только я вышел за ворота, к нам на взмыленном коне подъехал опричник из тех, что отправлялся вместе с Сидором, наблюдать за подворьем Старицких.

— Никита Степаныч где⁈ — крикнул он сходу.

— Тут я! Что стряслось?

— Сидор меня отправил! Старицкий сбегает! — крикнул он.

— Твою мать… — прошипел я.

Хоть разрывайся пополам, чтобы быть в нескольких местах сразу.

— Шевляга! — позвал я.

— Убит! — откликнулись со двора.

— Да чтоб тебя! Дмитрий, здесь сторожишь! Вы четверо! Хованского в Кремль, в башню, остальные за мной! — приказал я.

На этот раз в седло я вскочил сам, без посторонней помощи. Откуда только силы взялись, непонятно. Сразу же дал шенкелей лошади, перешёл с быстрого шага на рысь. От этой тряски всё нутро переворачивалось и кувыркалось, к горлу снова подкатила тошнота, но я держал поводья и сжимал лошадиные бока бёдрами, стараясь удержаться в седле. Сзади скакали опричники.

Москва, к счастью, пока ещё была не так велика, всю её можно было объехать за считанные минуты. Ну и княжеские подворья все находились недалеко друг от друга.

Возле подворья Старицких тоже шёл бой. Выстрелы хлопали один за другим, вспышки мерцали в темноте жёлтыми огнями и оранжевыми искрами.

— Уходят! — завопил кто-то во тьме.

Да уж, ночка сегодня у меня весёлая. Врагу не пожелаешь.

— За ними! — проорал я.

Лошадь даже пришлось хлестнуть по крупу, заставляя переходить на галоп. В темноте на тесных московских улочках это было непросто, но я видел, как пытаются сбежать князь Владимир Старицкий и его подручные, и должен был их остановить. Любой ценой.

Если бежит, если напал на моих людей, то он сам подписал себе приговор. Никаких сомнений в его виновности теперь быть не могло, даже у милостивого и великодушного Иоанна.

Я трясся в седле, низко склонившись к самой гриве, практически обхватив лошадиную шею руками и предоставляя ей самой выбирать путь. Лошадь тоже чувствовала азарт погони, моё нетерпеливое яростное возбуждение словно передалось и ей. Цель одновременно была и так близка, и неимоверно далека. Старицкий и его люди мчались на свежих, отдохнувших лошадях, мы же своих практически загнали.

Князь пытался вырваться из Москвы, поскакал к западу. Я различал порой его ярко-жёлтую епанчу, в которой он несколько раз показывался при дворе. Упускать его было нельзя. Если этот ублюдок от нас ускользнёт, перебежит к литовскому королю, упадёт в ноги Жигимонту, то это будет настоящее фиаско. Вернётся он уже на польских штыках, вместе с интервентами, и не как Лжедмитрий, а как один из законных наследников. После того, как от Иоанна избавятся тем или иным способом. Политика, мать её.

По московским улочкам неслась целая кавалькада, и я упрямо нахлёстывал свою лошадь, понемногу догоняя Старицкого, сумевшего прорвать оцепление. Скорее всего, эту возможность он купил жизнями своих воинов, своих бояр.

— Давай, родимая, — шептал я на ухо лошади, вспоминая, как татарская кобыла выносила меня из плена.

Это была уже другая лошадь, но ощущение было похожим.

Нас с князем разделяло примерно тридцать шагов, и это расстояние сокращалось недопустимо медленно. Моя лошадь уже задыхалась от долгой скачки, хрипела, пена летела клочьями из-под уздечки и потника. Я рванул из-за пояса пистолет, один из трёх.

— Стой, князь! — рявкнул я во всю мощь своих лёгких. — Стой, стрелять буду!

Он услышал, обернулся украдкой, но не подчинился, наоборот, пришпорил своего скакуна. Значит, он свой выбор уже сделал.

Я тщательно прицелился, пытаясь поймать фигуру князя на мушку. На полном скаку попасть в него можно было только чудом.

— Господи, помоги, не оставь, только на Тебя надеюсь, — прошептал я и нажал на спуск.

Порох на полке вспыхнул моментально, отдача чуть не вывернула пистолет из руки. На жёлтой епанче князя Старицкого расцвёл кроваво-красный цветок. Он начал валиться набок из седла.

Его люди обернулись, увидели меня, начали тянуть за поводья, разворачивая коней. Их было четверо, князь уже рухнул наземь и его я за противника не считал. Сейчас ударят в сабли, и мне конец. Пусть даже они не смогли защитить своего хозяина, так хоть отомстят за него. Я обернулся тоже, опричники мчались сюда, но слишком далеко. Не успеют.

Зато я успею забрать с собой ещё парочку негодяев.

— Гойда! — заревел я, выхватывая саблю.

Рука наливалась свинцовой тяжестью, но я вскинул оружие и пришпорил лошадь, бросаясь навстречу смерти. Теперь, когда враг ликвидирован, можно было не беспокоиться за судьбу страны. Бояре и князья притихнут надолго, а в остальном Иоанн Васильевич справится и без меня.

Мы сшиблись посреди улицы, громко звякнули сабли, столкнувшись меж собой с лязгом и искрами.

Я гарцевал на коне, размахивая саблей так, как никогда прежде, люди князя пытались меня окружить, подобраться сзади, но я не давался. Продержаться бы до прибытия остальных, а там будь, что будет.

Одного я полоснул саблей по руке, сам почувствовал, как незащищённый бок обожгло, словно пламенем, другой сбил шапку с моей головы. Будь он чуть точнее, срезал бы скальп и часть черепа.

— Бей! — послышался голос Леонтия. Приглушённо, будто сквозь толстое ватное одеяло.

Я ударил снова, мой противник принял клинок на клинок, и в этот же момент десяток опричников конной лавой обрушился на оставшихся негодяев. Я почувствовал, что падаю из седла. Удар о землю вышиб из меня последние силы.

Очнулся я уже совсем в другом месте, раздетый, перевязанный, укрытый тяжёлой овчиной. Самочувствие у меня, откровенно говоря, было паршивым, но чувство выполненного долга грело душу. Всё это было не зря.

Никто ко мне не входил, не интересовался моим состоянием, не пичкал лекарствами. Кусочек неба и каменная стена за крохотным окном, которые я мог разглядеть со своего места, говорили мне, что я в Кремле. И судя по тому, что я не в подземных камерах Беклемишевской башни, государь не слишком-то расстроился, что я убил его двоюродного брата.

Через какое-то время ко мне заглянул дядька.

— Слава те, Господи, живой! Очнулся! — воскликнул он, и тут же умчался прочь.

Я даже не успел попросить его принести воды. Через несколько минут он вернулся. Вместе с царём. Иоанн был бледен от недосыпа, смотрел на меня хмуро и даже сердито.

— Здрав будь, Никита, — хрипло сказал он.

— И ты здрав будь, государь, — тихо сказал я.

— Ослушался ты меня, — с укоризной произнёс царь. — Зачем Владимира убил?

— Ушёл бы иначе… — сказал я.

— И пусть бы уходил, — проворчал Иоанн.

— А потом бы с польским царём вернулся, кровь нашу проливать, — сказал я.

Царь не нашёлся с ответом, промолчал.

— Теперь не вернётся… — добавил я. — Теперь спокойно царствовать можешь…

Иоанн вздохнул. Такую цену он платить был не готов, но я решил всё за него. Так получилось.

— Стало быть, и я тебе не нужен уже, — продолжил я. — Дозволь со службы твоей уйти. Жениться хочу. Поместье строить поеду.

— Куда собрался? — фыркнул царь. — Жениться? На Евдокии? Женись. А служба твоя… Пригодишься ты мне ещё, не пущу.

Другого ответа я и не ожидал. Хотя в глубине души надеялся. Слишком уж мало верных людей у него осталось.

— Опричников Григорий Скуратов возглавить может, человек умелый, сноровистый, — сказал я. — Я же… Здоровьем стал слаб.

Царь покачал головой. Моё упрямство его заметно раздражало.

— Не по плечу тебе, значит, служба опричная… — хмыкнул он.

Его тон мне не понравился. Такой, будто он раздумывал над подходящим наказанием. Таким же тоном говорил Еремей, когда выбирал инструмент, прежде, чем пустить его в дело.

— Тогда, может, шуба боярская по плечу будет? — прищурившись, спросил Иоанн Васильевич.

Я слабо улыбнулся. Совсем не то, чего я ожидал. Но то, чего я заслуживал.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Опричник

Content

Опричник

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Nota bene